Александр Яковлев

Путь истины. Очерки о людях Церкви XIX–XX веков

Рекомендовано к публикации Издательским Советом Русской Православной Церкви ИС 13-312-1982

Предисловие

Книга, представленная вашему вниманию, состоит из полутора десятков биографических очерков о разных людях. Они жили в разное время, занимались различными делами, однако есть одно, что всех их объединяет: все они принадлежали к Православной Церкви и служили ей, каждый по-своему, на протяжении всей жизни.

Книга эта сложилась сама собой. В нее вошли биографические очерки, опубликованные в журналах Российской Академии наук «Вопросы истории» и Московской Духовной Академии «Встреча», несколько докладов, произнесенных на конференциях Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, вступительные статьи к составленным автором антологиям в сериях «Русь Православная» и «Русская богословская библиотека». Конечно, собранные материалы были пересмотрены, исправлены и дополнены.

Тем не менее автор не считает это издание собранием случайных очерков о священниках и архиереях, чиновниках и писателях. Неожиданно проявилось определенное единство моих героев, нечто общее не по формальным признакам, а по самой их личностной сути.

Все они, и эмигрантский митрополит Антоний, и мятущийся интеллигент Сергей Дурылин, и благополучный протопресвитер Александр Шмеман, – все они искали свой путь к Богу, следуя заповеди апостола Павла: не сообразуйтесь с веком сим, но преобразуйтесь обновлением ума вашего, чтобы вам познавать, что есть воля Божия, благая, угодная и совершенная (Рим. 12, 2).

Открылось, что мои герои – люди беспокойные, деятельные, глубоко переживающие антиномию отвержения и принятия мира, мира падшего, отверженного и мира принимаемого, благословляемого. При жизни они нередко спорили друг с другом, каждый отыскивая свой путь. Теперь же проявилось их глубокое внутреннее родство.

Оказалось, что в большинстве своем они, и святители, и миряне, крайне одиноки, хотя бы и пребывали в публичной сфере, будучи широко известными деятелями. Это переживание одиночества в мире, невозможности с достаточной полнотой выразить и донести свою мысль и свое чувство, переживание непонимания и нередко снисходительного пренебрежения происходило даже с московским митрополитом Филаретом, могущественным обер-прокурором Святейшего Синода К. П. Победоносцевым, Святейшим Патриархом Московским и всея Руси Пименом.

Новомученики Российские, отдавшие жизнь за верность Христу, занимают особое место в церковной истории. Там они стоят рядом с другими православными людьми, которым довелось жить в иную историческую эпоху. Однако и те и другие в своем пути по беспокойному морю житейскому равно стремились к желанной гавани – Царству Небесному.

И для всех ковчегом спасения была Церковь.

В наши дни, когда суетный и шумный мир стремится покорить себе вся и всех, стоит вспомнить, что такое было и ранее. «Все заплыло пошлостью, слава Богу, кроме Церкви, которая стоит еще ковчегом спасения, вдохновения, поэзии, – писал К. П. Победоносцев 31 октября 1874 года Е. Ф. Тютчевой. – Это цветущий оазис посреди здешней пустыни; это чистый и прохладный приют посреди знойной и пыльной площади и шумного рынка; это песня, уносящая вдаль и вглубь из быта…»

Опыт жизни самых разных людей дает нам примеры различного пути, учитывая своеобразие эпох, в которые они жили и совершали дела, к которым были призваны. Великие Оптинские старцы, из которых старец Нектарий десятилетиями не покидал обители, предлагают образец духовной сосредоточенности. Андрей Николаевич Муравьев, напротив, часто и подолгу путешествовал и занимался самыми разными делами. Сергей Николаевич

Дурылин избрал для себя глубоко затаенную верность Богу…

«Кто я был? Кто я теперь? И чем буду по прошествии долгого времени? – размышлял в IV веке великий святитель Григорий Богослов. – Куда приведешь и где поставишь, Бессмертный, великую тварь, ежели есть великое между тварями? А по моему мнению, мы, ничего не значащие однодневные твари, и напрасно поднимаем высоко брови, ежели в нас то одно и есть, что видят люди, и ничего не имеем мы, кроме гибнущей жизни». Над теми же вопросами думали на нашей земле и герои этой книги и предлагали ответы не только словом, но и всей своей жизнью.

Они искали и находили свой путь к Истине.

А. И. Яковлев

Митрополит Филарет

Святитель Филарет (Дроздов)

Роль и значение святителя Филарета (Дроздова, 1782–1867), митрополита Московского и Коломенского, велики не только в истории Русской Православной Церкви, но также в государственной и культурной жизни России в первой половине XIX века. Его личность уже современниками воспринималась намного шире рамок церковной ограды, в которых он жил и действовал. Гениальный проповедник, великий богослов, опытный церковный администратор, мудрый духовный наставник, митрополит Филарет был причастен к нескольким важным государственным актам, оказал влияние на процесс формирования русской национальной культуры, тем самым, пытаясь усилить влияние Церкви в русском обществе и воцерковить русскую культуру[1]1.

Святитель Филарет (Дроздов)

Стоит заметить, что оценки личности святителя Филарета оказались весьма разными, подчас полярными, даже оставляя в стороне обязательный некогда «советский взгляд» на видного церковного иерарха как на «реакционера». В наши дни его изображали то твердым и неколебимым защитником всех существовавших в его время устоев – церковных, государственных, общественных, бытовых (Д.В. Поспеловский); то высокомерным и жестоким архиереем, напрочь отдаленным от окружающего мира (С. М. Соловьев); то премудрым и благостным старцем (Н.В. Сушков). И имеются основания для всех названных характеристик, но в них не вся правда, это скорее сложившиеся мифологемы о святителе. Тем не менее уже первые его биографы И.Н. Корсунский и протоиерей А. А. Смирнов на основании многочисленных документов использовали подлинно исторический подход к осмыслению такого большого и неоднозначного явления в русской жизни, как святитель Филарет.

Посмертная судьба святителя в церковной жизни также оказалась непростой. Он был причислен к лику святых в 1994 году, после многих своих выдающихся современников – святителей Иннокентия (Вениаминова) – 1977 год, Игнатия (Брянчанинова) и Феофана (Говорова) – 1988 год, которые при жизни признавали его авторитет как первого среди равных. Можно предположить, что церковное решение замедлялось не только опасением негативной реакции Советской власти, прочно закрепившей за митрополитом Филаретом ярлык «реакционера» и «монархиста», но также неоднозначным (до настоящего времени) отношением к его личности в церковной среде, где одни считают его жестким консерватором, а иные – мистиком и либералом.

Век Филарета оказался не только сложен, но и долог. Он жил в царствования Екатерины II, Павла I, Александра I, Николая I и Александра II, причем в последние три царствования был активным деятелем. Авторитет Филарета был настолько велик, что его называли «патриархом в отсутствие патриаршества»; в одной из современных публикаций его назвали «митрополитом всея Руси», и, по сути, это справедливо.

Стоит еще учесть, что на век Филарета выпало несколько рубежных событий в российской истории, и митрополит московский не оставался безучастным свидетелем попыток реформ Александра I, нарастания имперской мощи государства при Николае I и «революции сверху» Александра II. Твердо и неизменно он отстаивал интересы Русской Церкви в утомительном и тяжелом подчас противоборстве с мощной бюрократической машиной империи. И его голос был голосом Церкви.

1

Все начиналось обыкновенно. Будущий святитель родился 26 декабря 1782 года (8 января 1783 года по и. ст.) в городе Коломне, в семье диакона Михаила Федоровича Дроздова и Евдокии Никитичны Дроздовой (Филипповой), и при крещении получил имя Василий.

Формирование личности Василия Дроздова началось в среде провинциального духовенства, под сильным влиянием русской православной традиции. Начальное и среднее образование он получил в Коломне, в декабре 1791 года поступив в Коломенскую семинарию, а продолжил с февраля 1800 года в Московской семинарии, находившейся тогда в Свято-Троицкой Сергиевой Лавре.

В стремлении понять истоки формирования личности и формирования мировоззрения святителя Филарета необходимо обратиться к источникам влияния. Первый из них очевиден – это священнические семьи Дроздовых и Филипповых, во многом типичные для того времени по размеренному, патриархальному укладу жизни, верности обычаям и нравам провинциального духовенства. Но вот дед по отцу – вдовый протоиерей Федор Игнатьевич Дроздов оставил внуку иной пример: сам передав сыну приход, он отказался от мира, вел уединенный, почти аскетический образ жизни, погруженный в молитвенное стояние пред Богом.

Нельзя не упомянуть провинциальную атмосферу православной Коломны с ее десятком церквей и несколькими монастырями, с ее почти деревенскими радостями и забавами для мальчишек (купанием, лазанием по садам за яблоками).

Открытием для Василия стало пребывание в большой и шумной Москве, первопрестольной столице империи, куда уже докатились ветры перемен. Преобразования по западному образцу затрагивали все сферы жизни тогдашнего российского общества, ставя под сомнение привычные устои жизни, порождая новые вопросы и подчас вызывая острые конфликты.

В тот, по выражению протоиерея Г. Флоровского, «пышный, мечтательный и смутный век» в русских семинариях царил «школьный латинизм». В учебных программах духовных семинарий явственно проявилось воздействие западной культуры, проникшей в виде учебных пособий и иных переводных книг. Василий Дроздов мог читать их сам, зная латинский, древнегреческий и древнееврейский языки, а позднее выучив французский. Обладая острым и пытливым умом, он жадно впитывал знания.

Рубеж XVIII–XIX веков стал временем экспансии западной культуры. Вестернизация в духовных семинариях проявлялась даже внешне. В царствование Павла I, «несмотря на затрапез и крашенину, в которую облачены были студенты, они обязаны были, подстригая перед и брея бороду, отпускать и заплетать косы по форме, высочайше установленной. На головах обязательно шляпы» (39, т. 1, с. 30).

Не стоит недооценивать западное влияние даже в стенах Лавры, ибо в XVIII веке, по выражению протоиерея Василия Зеньковского, «русская душа попала в “плен” к Западу» (58, с. 13). И великий митрополит Московский Платон (Левшин) в своих взглядах не был свободен от влияния протестантизма. Не сразу, а путем долгих размышлений Василий Дроздов научался за «шелухою времени» различать вечные истины, использовать то доброе, что содержалось в книгах западных авторов, согласуя это с творениями отцов Церкви. Видимо, в те ранние годы он обретает прочнейшую основу своей духовной жизни и служения – Священное Писание, чтением и осмыслением которого он был поглощен всю жизнь. В будущем святитель сумел гармонично синтезировать отеческие, национальные и весьма разнородные западные начала русской мысли, создав основу нового русского богословствования.

В Троицкой семинарии по прохождении обучения Василий Дроздов был признан одним из лучших «и по прилежанию, и по остроте ума», и по «особенной скромности». В ноябре 1803 года митрополит Московский Платон (Левшин) назначает его в семинарию «учителем греческого и еврейского языков с получением жалованья в год по 160 рублей». В январе 1806 года Василий Дроздов произносит церковную проповедь, встретившую восторг слушателей и полное одобрение митрополита Платона, считавшегося тогда «первым российским витией», проповеди которого были известны и в Западной Европе. Вскоре Дроздов становится любимцем митрополита, который побуждает его к принятию монашеского звания, но молодой учитель не спешит принимать решение. Лишь в июле 1808 года Дроздов подает прошение. 16 ноября он был пострижен в монашество с именем Филарет, 21 ноября рукоположен в сан иеродиакона.

Казалось, что молодому монаху предстоит обычный путь ученого инока под покровительством митрополита Платона. Но Провидение решило иначе. В декабре 1808 года Комиссия духовных училищ, созданная М. М. Сперанским с целью преобразования всей системы духовного образования в России, вызывает из разных епархий молодых выпускников семинарий для служения в столице империи. 29 декабря иеродиакон Филарет выезжает в Санкт-Петербург, несмотря на предложение митрополита Платона похлопотать об оставлении своего любимца в родных стенах Свято-Троицкой Лавры. Он подчиняется воле начальства, но также, видимо, сознает, что открываются более широкие возможности для проявления его талантов и раскрытия способностей.

2

Стремительность его продвижения по ступеням «карьерного роста» поразила современников: 1809 год – рукоположение в сан иеромонаха и назначение ректором духовного училища, 1810 год – назначение бакалавром в Духовную Академию,

1811 год – возведен в сан архимандрита и пожалован наперсным крестом с драгоценными камнями «за отличие в проповедовании Слова Божия»,

1812 год – назначен ректором Духовной Академии и настоятелем Новгородского Юрьева монастыря,

1813 год – награжден орденом святого князя Владимира 2-й степени «за неусыпные труды по званию ректора и профессора богословских наук в Санкт-Петербургской Духовной Академии», 1814 год – удостоен высочайшего рескрипта и звания доктора православного богословия, 1816 год – пожалован панагией «за ревностное служение по части образования духовного юношества» и определен настоятелем московского Новоспасского монастыря с оставлением при Духовной Академии… За несколько лет никому не известный провинциальный монах стал одним из видных и авторитетных церковных деятелей. Основанием для его взлета стали не только очевидные таланты, но и неустанный, самозабвенный труд. В те годы, сложные для молодого провинциального инока, в непривычной и чуждой ему петербургской столичной атмосфере формировался характер будущего святителя, девизом которого могли бы стать слова «вера и стойкость».

В создаваемой Духовной Академии Филарету было поручено чтение курсов, по которым не имелось учебных пособий. Ему пришлось составлять их на основе сочинений западных авторов и трудов православных отцов Церкви. Он сознавал необходимость использования западной богословской мысли и в своем «Обозрении богословских наук» рекомендовал по каждой части богословия католические и протестантские сочинения. А в то время в русском дворянском обществе получили еще большее распространение идеи масонства, мистического «внутреннего христианства», доходившие до отрицания всего строя церковной жизни. Все это требовало осмысления, поисков путей выхода из духовной смуты и выработки для ожидающих верных слов верующих мирян православного понимания – в условиях Нового времени – самой Церкви Христовой и ее учения.

Выходят в свет подготовленные им труды богословские – «Записки на Книгу Бытия», апологетические – «Разговоры между испытующим и уверенным о православии Восточной Греко-Российской Церкви» и исторические – «Начертания Церковно-Библейской истории». Автора обвиняли в сильном влиянии на его «Начертание истории» церковно-исторического сочинения лютеранского богослова Буддея, но сам он и не скрывал этого. Заслугой Филарета стало, однако, не просто введение в учебный курс полезного сочинения, но творческое переосмысление идей западного автора. Труды западноевропейских богословов становились для святителя Филарета побудительным толчком для развития собственных идей на основе святоотеческой мысли, на основе наследия святителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого.

В 1823 году выходит составленный Филаретом Катехизис, изложение основ православной веры, в работе над которым автор использовал не только давно известные в России Катехизисы митрополита Петра (Могилы) и митрополита Платона (Левшина), но и опыт католического катехизиса, изданного по указанию католического епископа Монпелье Шарля-Иоахима Кольбера.

Обращение к европейским авторам в этом и иных случаях было вызвано тем обстоятельством, что в Новое время, в условиях вестернизированной культуры ответ на духовные запросы русского дворянского общества уже не мог быть дан только по святым отцам «Добротолюбия». Обращение к западному опыту началось в петровскую эпоху с Духовного регламента архиепископа Феофана Прокоповича и трудов митрополита Стефана Яворского, испытавших влияние один – протестантизма, другой – католицизма. Но и ранее влияние западного схоластического богословия испытал митрополит Петр (Могила), а позднее и святитель Тихон Задонский использовал в своих трудах сочинение лютеранского пастора Иоганна Арндта «Об истинном христианстве». Однако в России западный ответ не просто предлагался верующим, а поверялся и очищался опытом православной церковности, сохранявшей конфессиональную и национальную самобытность. Христианская система ценностей оставалась основой и для формирующейся русской культуры.

Заслугой святителя Филарета в развитии «школьного богословия» стала разработка новой, глубоко продуманной системы богословских дисциплин, основанной на истории: «История первее системы. Откровение дано в живой истории…». Он первый стал поощрять самостоятельное творчество преподавателей духовных учебных заведений, предлагая им не довольствоваться повторением учебника. Правда, его требовательность к составляемым преподавателями «запискам» подчас вызывала у тех недовольство.

Не менее примечательно его внимание к языку преподавания, которым долгое время была латынь. Лишь в 1819 году Комиссия духовных училищ по докладу архиепископа Филарета разрешила преподавание богословия «и на российском языке по усмотрению ректора». Церковные консерваторы этому воспротивились, и в 1825 году Святейший Синод принял решение о возврате к латыни; по выражению святителя Филарета, «начался обратный ход, от общевразумительного учения к схоластицизму» (180, т. 2, с. 210). Тем не менее святитель не отказался от своей принципиальной позиции. В своем отчете о ревизии Московской духовной академии архиепископ Филарет написал, что «богословие догматическое и преподано и в конспекте означено, и на испытании представлено, сначала на русском языке, а далее на латинском. Предложенное на русском преимуществует порядком и ясностию изложения. Предложенное на латинском, вероятно по действию классической книги, более ознаменовано сухим и маловразумительным языком школы, нежели силою истины общевразумительной и полезной» (180, т. 2, с. 141–142).

Духовному образованию святитель Филарет уделял внимание постоянно. По его благословению, данному ректору МДА архимандриту Филарету (Гумилевскому) после продолжительного обдумывания, в 1841 году в Московской Духовной Академии было начато издание непрерывной серии «Творения святых отцов в русском переводе»; немалая часть переводов не устарела до настоящего времени. За счет средств Московской епархии митрополит Филарет повысил жалованье преподавателям и профессорам МДА, что побудило к аналогичной мере и другие церковные власти. Но все же духовные школы были лишь одной из многих сфер интересов и деятельности святителя Филарета.

3

В те же первые свои годы в Петербурге он проявил себя не только как ученый универсальных интересов, но и как духовный деятель, открытый духовным запросам времени и готовый дать на них ответ. Конечно же, способности и таланты молодого инока были велики, но очевидно, что их раскрытию сильно способствовала сама атмосфера тогдашнего Петербурга, где еще не полностью выветрился дух «дней Александровых прекрасного начала». Инок Филарет не успел узнать деспотизма Павловского царствования, напротив, господствовал дух либерализма и терпимости, и все большее значение в столичном обществе приобретали ученость, образование и способности.

Обер-прокурор Святейшего Синода князь А. Н. Голицын, влиятельный благодаря дружбе с императором Александром I, 25 марта 1810 года услышал проповедь молодого монаха в Троицком соборе Александро-Невской Лавры и поразился. Князь постепенно отходил от легкого вольнодумства екатерининской эпохи, глубины православной веры все больше притягивали его. В филаретовской проповеди на праздник Благовещения Пресвятой Богородицы он оценил не только блеск и красоту церковного красноречия, но также глубину раскрытия темы и искреннее чувство. Проповедник строго осудил «лукавствующий мир сей», который «не царствует, но рабствует. Если исключить из него тех, которые всем его званиям предпочитают звание христианина, то в нем останутся одни рабы – рабы честолюбия, рабы злата, рабы чрева, рабы сладострастия, и все вместе – рабы самолюбия… Отврати, верующая душа, очи твои, еже не видети суеты, обратися в покой твой и в тайне ищи тихого, безмятежного Царствия Божия в себе самой…» (179, т. 1, с. 138).

Благоволение царедворца скоро проявилось открыто. Весной 1812 года архимандрит Филарет был впервые приглашен в Зимний дворец, произнес проповедь в Большой церкви в присутствии всей царской семьи (179, т. 1, с. 169). 1 октября он освятил домовую церковь в доме князя А. Н. Голицына и также произнес проповедь (179, т. 1, с. 175). Известно, что 30 ноября в домовой церкви князя А. Н. Голицына состоялась встреча Филарета и императора. Учитывая потерянность Александра I в дни тяжелейших поражений русской армии в войне с Наполеоном, а также внезапный поворот императора от легкомысленного религиозного равнодушия к вере в Бога, можно предположить, что венценосец не только просил советов, но и исповедовался.

На новую высоту славы архимандрит Филарет поднялся благодаря произнесению 13 июня 1813 года в Казанском соборе слова на погребение тела фельдмаршала М. И. Кутузова: «…Се ум, в котором и высокие звания и приятные искусства, не стесняя друг друга, находили свое место; ум, способный в одно время составлять чертеж брани, соображать к единой цели разнообразные отношения союзных и враждебных держав и легкою ногою измерять зыблющиеся стези Дворов… Сия твердость, непоколебимая ни страхом, ни скорбию, и благодушная покорность своей участи были предуготовлены для таких подвигов, среди которых поколебались бы тысячи тысяч… Сия глубокая проницательность и неутомимая осторожность… против возрастающего исполина, который на развалинах престола, превращенных в лобное место, созидая новый престол, желал утвердить и украсить его разрушением древних…». Однако то был не только привычный образец церковного красноречия с архаичными уже тогда оборотами: «…тлетворное дыхание Запада отовсюду воздувает на нас бурю». Проповедник отозвался на важные явления российской жизни, сказав, что «избранный сын отечества предохранен от суеверного уничижения пред идолом иноземного просвещения и образованности» (179, т. 1, с. 46–47, 50). Отношение к Западу и западной культуре в то время пересматривалось в русском обществе, которое отказывалось от крайностей слепой вестернизации ради заимствования реальных достижений западноевропейской культуры. И ректор Духовной Академии указывал на необходимость отличать идолов от идеалов. «Слово пред погребением тела светлейшего князя М. И. Голенищева-Кутузова-Смоленского» было признано классическим и вышло несколькими отдельными изданиями, сделав имя Филарета известным всей России. 23 декабря Святейший Синод утвердил составленный архимандритом Филаретом особый чин молебствия «за избавление Церкви и державы Российской от нашествия галлов и с ними двунадесяти язык».

Тем не менее архимандрит Филарет не обольщался милостями властей предержащих. В письме к другу, священнику Григорию Пономареву, от 5 января 1811 года он писал: «К здешней жизни я не довольно привык и вряд ли когда привыкну более. Вообрази себе место, где более языков, нежели душ; где надежда по большей части в передних, а опасение повсюду; где множество покорных слуг, а быть доброжелателем считается неучтивым; где роскошь слишком много требует, а природа почти во всем отказывает. Ты согласишься, что в такой стихии свободно дышать могут только те, которые в ней или для нее родились. Впрочем, есть люди, которых расположением я сердечно утешаюсь» (184).

Можно предположить, что архимандрита Филарета поддерживало в его трудах не только сочувственное отношение нескольких близких людей и сознание долга, но также сама атмосфера имперской столицы, в которой началось проведение серьезных перемен в России. Было положено начало различным преобразованиям в административной и хозяйственной жизни, в образовании и военном деле, что в совокупности означало проведение реформы внутри системы, начало модернизации государства и общества. Церковь была и оставалась важной и неотъемлемой частью и государства, и общества, поэтому Александр I начал перемены и в Церкви.

4

Разработанные М. М. Сперанским и архиепископом Феофилактом (Русановым) в 1808 году мероприятия по реформе системы духовного образования стали не просто своевременными, но даже запоздавшими, настолько низок оказался уровень подготовки русского духовенства, которое с петровских времен было «мерами власти превращено в замкнутое сословие и оттеснено в социальные низы» (192, с. 266). Между тем два бывших семинариста планировали не только дать духовенству лучшее образование, но также повысить его социальный статус, дабы никакой помещик не посмел притеснять сельского священника.

Несомненно, что такого рода намерения воодушевляли и молодого монаха, видевшего свое служение в столице не простым исполнением послушания, но участием в осуществлении масштабных перемен во всей Русской Церкви. До поры до времени он не сознавал глубины и прочности власти государства над Церковью, не ощущал стесненности Святейшего Синода, полномочия которого возводились к самодержавному монарху. Между тем масштабные преобразования, как это обычно и бывает, порождали новые конфликты.

6 декабря 1812 года император утвердил доклад князя А. Н. Голицына об учреждении в Санкт-Петербурге Библейского общества, в дальнейшем ставшего всероссийским. Библейское общество было создано в Великобритании в 1804 году с целью распространения книг Священного писания на разных языках; оно имело свои отделения в германских государствах, Швейцарии, Америке, Индии. В марте 1812 года Общество прислало в Россию пастора Джона Паттерсона, после бесед с которым князь Голицын и подал свой доклад императору (202, с. 16). Председателем Общества стал обер-прокурор, а одним из двенадцати директоров – архимандрит Филарет. Он не просто числился в Обществе, как иные иерархи, а трудился. Ему было поручено наблюдение за подготовкой стереотипного издания Библии на церковно-славянском языке.

Вдохновленный этой высокой миссией, глубоко и искренне верующий Филарет задумывает перевод Библии на русский язык, дабы облегчить всем образованным людям познание Слова Божия, ибо церковно-славянский, остававшийся языком богослужения, вышел из бытового употребления. Трудно предположить, что без его участия родилось намерение Александра I, изложенное Святейшему Синоду 28 февраля 1816 года, перевести Библию на русский язык. Стоит заметить, что решение о переводе принималось не крайне боязливыми и консервативно настроенными членами Святейшего Синода, а Комиссией духовных училищ и плавно перетекло в ведение Библейского общества. Там было решено «поручить дело сие ректору Санкт-Петербургской Духовной Академии о. архимандриту Филарету с прочими членами академии» (202, с. 26).

Сам Филарет, ставший «душою переводного комитета», взялся за перевод Евангелия от Иоанна, самого сложного и богословски значимого. Он составил правила для переводчиков, требуя пословного перевода Евангелия с греческого оригинала с сохранением по возможности порядка слов, а славянскую лексику употреблять лишь при отсутствии русского эквивалента или явной вульгарности выражений. Работа была завершена в конце 1817 года, Четвероевангелие на русском языке вышло в свет, а в 1823 году и весь Новый Завет на русском.

Этому предшествовала хиротония Филарета в сан епископа, совершенная 5 августа 1817 года в Троицком соборе Александро-Невской Лавры. В августе

1818 года за новые труды, за заслуги перед Церковью и Отечеством епископ Ревельский Филарет был награжден орденом святой Анны 1-й степени.

В те первые петербургские годы будущему святителю довелось узнать не только зависть и вражду в своем окружении, но и недоброжелательство венценосцев. 26 декабря 1814 года в Большой церкви Зимнего дворца он произносит слово на праздник

Рождества Христова, в котором говорит: «Бедственное ослепление людей, прельщенных миром, увеличивается тем, что слепые слепых же избирают вождями себе или дают влещи себя множеству, на которое опираясь десницею и шуйцею, мнят быть безопасны от падения… Итак, вотще стараются некоторые утончать любовь к миру, вместо того чтобы отсекать ее, и, вместо того чтобы побеждать оную любовию к Богу, надеются примирить одну с другою…» (179, т. 1, с. 84, 87). Проповедь вызвала неудовольствие вдовствующей императрицы Марии Федоровны, и с тех пор Филарета никогда не приглашали проповедовать в дворцовой церкви.

Но в те же годы ректор Духовной Академии входит в круг петербургской аристократии. У него завязываются дружеские связи с графом С. Б. Потемкиным, дочерью М. И. Кутузова Е. М. Хитрово и другими. Он выступает в роли посредника между Г. Р. Державиным и духовной цензурой, запретившей публикацию стихотворения «Христос». Он открыт для контактов, встречается с американскими квакерами, разъясняет Стефану Грелье де Мобилье значение святой Евхаристии для христианина (135, с. 142). Однако активность и открытость епископа Филарета вдруг оборачиваются против него.

Духовная увлеченность императора и обер-прокурора христианскими идеями, не подкрепленная богословским образованием и церковной традицией, обернулась пришедшей на Россию тучей «духовного мистицизма». Беседы Александра I в европейских странах с квакерами Алленом и Грие, известным мистиком Юнгом-Штилингом, долгие разговоры с баронессой Ю.Крюденер, с Р. А. Кошелевым и А. Ф. Лабзиным на темы вечных истин, понимания глубин Апокалипсиса привели его к идее мистической «внутренней церкви», в которой он увидел залог людского счастья на земле и прообраз Церкви Небесной. Этим настроением Александра I было порождено создание 26 сентября 1815 года Священного союза трех, а затем и всех остальных европейских монархов. В основу Союза был положен принцип охранительства, незыблемости государственных принципов в Европе исходя из высоких идеалов христианства. Такого же рода мистическая настроенность, хотя и с национальной окраской, ощутима и в закладке в Москве 12 сентября 1817 года храма Христа Спасителя по своеобразному проекту А. Л. Витберга, далекому от канонов русской церковной архитектуры. Те же принципы «безбрежного мистицизма» положены в основу учрежденного 24 октября 1817 года нового министерства духовных дел и народного просвещения во главе с князем А. Н. Голицыным, причем Святейший Синод оказался подчиненным уже одному из четырех отделений Департамента духовных дел. Даже государственный историограф Н. М. Карамзин отнесся к этому критически, назвав новое учреждение «министерством затмения», а А. С. Пушкин в июле 1824 года с удовлетворением отозвался на уничтожение «двойного министерства».

Молодой епископ сознавал вредность сектантских и еретических увлечений иных дворянских мистиков, но видел в этом неизбежные искания Истины в условиях, когда в ходе петровской секуляризации была разорвана преемственность с отечественной православной традицией, а противоядие от западного вольнодумства и неверия стали искать также на Западе. Именно в ответ на жажду религиозного наставления и просвещения и намеревался епископ Филарет предложить просвещенным россиянам Слово Божие. Но дело Русской Библии, главный жизненный подвиг святителя Филарета, оказалось с самого начала отягченным для него великими испытаниями и скорбью. В то время перевод Библии на русский язык виделся актом почти революционным, едва ли не новой Реформацией, ранее потрясшей Европу. Между тем «либеральные стремления императора», как справедливо заметил С. В. Мироненко, «никоим образом не затрагивали основ…» (92, с. 208), а его личные благие намерения легко забывались, едва только он усматривал угрозу (реальную или мнимую) для существующего строя.

В политической жизни за теми или иными идейными течениями стоят определенные люди, стремящиеся к достижению своих целей. Так и в дворцовой жизни 1820-х годов генерал А. А. Аракчеев, стремясь усилить свое положение у трона и оттеснить князя А. Н. Голицына, воспользовался все возрастающим недовольством политикой князя в отношении Церкви. Действуя через ревностного не по разуму защитника православной веры архимандрита Фотия (Спасского) и шаткого в убеждениях митрополита Петербургского Серафима (Глаголевского) и опираясь на поддержку вождя охранительного течения адмирала А. С. Шишкова, Аракчеев сумел породить у императора недовольство и недоверие к князю Голицыну и деятельности Библейского общества. «Начинавшееся богословское обновление, – отмечал протоиерей Георгий Флоровский, – было встречено в правящих кругах с недоверием и беспокойством», которые питались не религиозными мотивами, а потому и привели к «мрачной политико-полицейской интриге» (192, с. 272).

Всего этого не сознавал владыка Филарет, поставленный 3 июля 1821 года архиепископом Московским и Свято-Троицкой Лавры архимандритом. В мае 1822 года он сообщает в Святейший Синод о продаже в Москве Нового Завета и Псалтири на русском языке: «Появление сих священных книг произвело здесь между людьми всякого звания особенную радость. Требования на оные душеспасительные книги столь много, что в три дня по отпечатании Нового Завета продано до 350 экземпляров и Псалтири 300 экземпляров. Сотоварищества и корреспонденты [Библейского общества] требуют их во множестве» (цит. по: 202, с. 38). В конце того года в Петербург был отправлен отчет Московского отделения Библейского общества, подписанный не только архиепископом Филаретом, но и московским генерал-губернатором князем Д. В. Голицыным и московским предводителем дворянства П. X. Обольяниновым. В нем говорится: «Перевод сей есть величайшее благодеяние для народа Российского, издревле наклонного к благочестию и всегда жаждущего просвещения духовного. Многие тысячи соотечественников наших с нетерпением ожидали издания сих книг, дабы с тем большим уразумением питать себя божественными истинами, в них заключающимися» (цит. по: 135, с. 88).

Но заговорщики, движимые обскурантизмом и честолюбием, действуют. Адмирал Шишков называет успехи Библейского общества «злом, которое распространяется по-прежнему», рассуждает, что «перекладка Священного Писания с высокого и важного языка на простонародное наречие» есть «сильнейшее орудие революционных замыслов». Митрополит Серафим открыто заявляет, что «раздача Библии есть самое верное средство к введению Реформации» (135, с. 260). 20 апреля 1824 года в Зимнем дворце происходит тайная встреча архимандрита Фотия с императором. В ходе трехчасовой беседы Фотий раскрывает Александру I «план революции» или «тайну беззакония, делаемую тайным обществом в России везде» при поддержке Библейского общества и насаждаемой лично князем Голицыным «новой религии», которая есть «вера в грядущего антихриста, двигающая революцией, жаждущая кровопролития…» (см. 194, с. 374–385). Усталый и напуганный революционным брожением в европейских странах, император уступил давлению: 15 мая было упразднено «двойное министерство», князь А. Н. Голицын освобожден от должности министра и обязанностей председателя Библейского общества.

Крушение князя тут же отозвалось на положении владыки Филарета. 8 июня митрополит Петербургский Серафим сообщил на заседании Святейшего Синода о запрете Александром I распространения отпечатанного на русском языке Пятикнижия (первых пяти книг Библии). Несколько тысяч экземпляров книги были сожжены на кирпичном заводе Александро-Невской Лавры (202, с. 41, 117). Позднее было запрещено и само Библейское общество, Четвероевангелие на русском языке изъято из книжных лавок, запрещен филаретовский Катехизис (названный архимандритом Фотием «канавною водою»), а некоторые его проповеди признаны «неправославными». Противники в полной мере использовали методы запретительные, хотя сам святитель предпочитал бороться с мистическими уклонениями пастырским словом, основанным на знании и проникнутым духом любви.

Потрясение владыки Филарета оказалось велико. В проповеди, произнесенной 12 июня 1824 года в Волоколамске, он позволил себе высказаться: «… какой бы ты ни предпринял благочестивый подвиг, в какой бы ни начал упражняться добродетели, не изменяй принятому однажды благому намерению; и хотя бы предстояли тебе препятствия, хотя бы казалось тебе, что успех не соответствует ожиданию твоему, не отчаивайся, не малодушествуй; и напротив того, хотя бы показалось тебе, что ты довольно успел в добром деле и подвиге, не обленяйся, не будь беспечен… в трудности подвига уповай на Господа и паки терпи о Господе» (179, т. 2, с. 168).

Для него столь резкий поворот императора был тем более неожиданным, что всего год назад, в июле 1823 года, он был допущен к сокровенным делам царской семьи. По распоряжению императора архиепископу Филарету было поручено составление в глубокой тайне манифеста о переходе прав на российский престол от цесаревича Константина Павловича (женившегося на польке Иоанне Грудзинской) к великому князю Николаю Павловичу. В Каменноостровском дворце владыка представил свой проект Александру I и предложил помимо основного текста составить три заверенные копии этого важнейшего государственного акта для хранения в Государственном Совете, Сенате и Святейшем Синоде. Основной текст, подписанный императором, 29 августа владыка Филарет сам положил в ковчег с государственными актами в алтаре Успенского собора Московского Кремля.

Прямо и открыто защищая Библейское дело, он недоумевал перед лукавством и слабостью царя. Не менее огорчительным виделось и поведение митрополита Серафима. Печальная ирония ощутима в письме владыки Филарета от 8 декабря 1824 года к митрополиту: «Если сомнительно православие Катехизиса, столь торжественно утвержденного Святейшим Синодом, то не сомнительно ли будет православие самого Святейшего Синода?» (цит. по: 202, с. 86). Спустя несколько лет снимут запрет на филаретовский Катехизис, который более чем на столетие станет общедоступной системой православного богословия, но дело Русской Библии остановится на сорок лет.

Святитель Филарет отступает, но не отказывается от своих целей, более того, гласно осуждает своих гонителей. 12 февраля 1825 года в проповеди, произнесенной в кафедральном Пудовом монастыре, он сказал: «… если ты чтишь достоинство учителя, установленное в Церкви Христовой, то не должен ты своевольно вторгаться на место учительское или легкомысленно бегать за учителями, которых никто не поставил… но должен в кротости и послушании проходить звание ученика евангельского под руководством поставленных от Бога и Церкви учителей, страшась быть учителем и сам для себя, а тем более, без высшего призвания, руководствовать других или переучивать учителей, от Бога и Церкви поставленных» (179, т. 2, с. 362).

5

Царствование Николая I стало для Русской Церкви временем усиления государственного гнета, когда обер-прокуратура из органа надзирающего превращается в орган, управляющий церковной жизнью. Личные отношения святителя Филарета с императором были лишены какого бы то ни было доверительного характера и основывались на взаимном уважении. Впрочем, это уважение не препятствовало возникновению конфликтов, недоверия и подозрений со стороны Николая I.

Началось все с тревожных дней «междуцарствия» в ноябре – декабре 1825 года, когда митрополит Московский оказался в положении «хранителя светильника под спудом»: в дни, когда вся Россия начала присягать императору Константину I, он один в Москве знал о неверности этой присяги. Побуждаемый генерал-губернатором Москвы князем Д. В. Голицыным вскрыть запечатанные акты и объявить истинную волю покойного Александра I, владыка Филарет устоял, заявив, что «не может быть двух императоров, одного в Петербурге, другого в Москве». Фактически владыка Филарет тогда руководил действиями светской власти; высокую степень его самостоятельности и активности позднее с неудовольствием отметил самолюбивый Николай I. А когда из допросов декабристов император узнал, что считавшегося оппозиционным Филарета предполагалось ввести в состав «революционной Директории» наряду с Н. С. Мордвиновым и М. М. Сперанским, то настороженность в отношении слишком яркого архиерея переросла в стойкую подозрительность. Пожалование бриллиантового креста на клобук и возведение Филарета в 1826 году в сан митрополита не изменили ничего. Примечательно, что позднее на совет князя А. Н. Голицына: «Государь, посадите Филарета в Государственный Совет. Он там сделает за десятерых» – император ответил: «Что это ты вздумал мне давать советы, князь? Я знаю, что Филарет настраивает против меня Москву». На митрополита шли доносы. В отчете III Отделения за 1830 год, в частности, говорилось: «Партия мистиков усиленно старалась воздействовать на легковерных. Знаменитая речь митрополита Филарета по поводу появления холеры в Москве возмутила всех, а сектанты ей втайне радовались» (145, с. 73).

Конечно же, Николай I не мог забыть отказа владыки Филарета освятить в 1829 году Триумфальные ворота с аллегорическими изображениями, его сопротивления незаконным с точки зрения церковного права бракам царских любимцев, отказа признать право наследника престола заседать в Святейшем Синоде и, наконец, знаменитой «холерной истории».

Осенью 1830 года до Москвы дошла холера. Страшная болезнь пугала, способов ее лечения не знали, уповали на устройство карантинов. Митрополит Филарет отказался от царского приглашения срочно уехать в Петербург, написав наместнику Свято-Троицкой Лавры архимандриту Афанасию: «Я отложил путь в Петербург, чтобы умирать со своими» (79, с. 351). Он распорядился принять необходимые меры предосторожности по монастырям московской епархии, организовал общемосковский крестный ход для избавления от бедствия. В проповеди, произнесенной 18 сентября, митрополит вспомнил царя Давида, который «впал в искушение тщеславия», вследствие чего «явился Пророк и по повелению Божию предложил Давиду на выбор одно из трех наказаний: войну, голод, мор… Открылось наказание греха, и совершилось покаяние Давида… Покаемся, братья, и принесем плод, достойный покаяния, то есть исправление жития. Отложим гордость, тщеславие и самонадеяние. Возбудим веру нашу… Исторгнем из сердец наших корень зол, сребролюбие. Возрастим милостыню, правду, человеколюбие. Прекратим роскошь. Откажем чувственным желаниям, требующим ненужного. Возлюбим воздержание и пост. Облечемся если не во вретище, то в простоту… Презрим забавы суетные, убивающие время, данное для делания добра» (179, т. 3, с. 149–151).

За Филаретом следили внимательно. О проповеди тут же сообщили в Зимний дворец, истолковав ее как критику императора, одержавшего к тому времени важные военные и дипломатические победы над Османской империей и Персией. Самолюбивый и обидчивый Николай I усмотрел и в отказе митрополита бежать из холерной Москвы, и в нравоучительной проповеди явный упрек себе. Вероятно, этим вызван его внезапный приезд в первопрестольную 29 сентября. Неизвестно, произошло ли какое-нибудь объяснение, но 5 октября в Успенском соборе Московского Кремля митрополит Филарет произносит проповедь, в которой говорит: «Много должно утешать и ободрять нас, братия, и то, что творит среди нас помазанник Божий, благочестивейший государь наш. Он не причиною нашего бедствия, как некогда был первою причиною бедствия Иерусалима и Израиля Давид…» (179, т. 3, с. 155).

Порывистый и в гневе, и в делании добра, Николай I не увидел злого умысла в «холерной проповеди». Спустя полгода, 19 апреля 1831 года, «за ревностное и многодеятельное служение в архипастырском сане, достойно носимом, и притом многие похвальные подвиги и труды, на пользу Церкви и Государства постоянно оказываемые», митрополит Московский Филарет был награжден высшим в империи орденом святого Андрея Первозванного. И все же Филарет не стал и не мог стать своим в это «глухое и немое» николаевское царствование.

Да, он утверждает авторитетом Церкви справедливость и благодетельность существующей самодержавной власти в России, дав ее чеканную формулу: «…Бог по образу Своего небесного единоначалия устроил на земле Царя; по образу Своего вседержительства – Царя Самодержавного; по образу Своего царства непреходящего, продолжающегося от века и до века, – Царя наследственного» (179, т. 5, с. 126–127). Но он же последовательно утверждает принцип: Церковь выше Царства. В проповеди на день коронации Николая I 20 ноября 1847 года митрополит Филарет сказал: «Благоговение и любовь к Царю нашему природны нам; но мысль о Царе царствующих вернее всего дает сим чувствованиям полную силу, совершенную чистоту, незыблемую твердость и прямоту действия» (179, т. 4, с. 531)2.

В царствование Александра I святитель Филарет предпринимает несколько попыток серьезных изменений в церковной жизни (помимо перевода Библии и подъема уровня духовных училищ, стоит назвать проект учреждения митрополичьих округов), но в николаевское царствование как будто примиряется с подчиненной ролью Церкви, с жестким приглядом государства. Но только как будто… Постоянное и упорное противоборство московского митрополита и «гусарского» обер-прокурора Н.А. Протасова свидетельствует об этом. Такого же рода пример 1838 года. Николай I вознамерился назначить наследника-цесаревича к присутствию в Синоде – подобно тому, как великий князь Александр Николаевич был введен в Сенат и другие высшие государственные учреждения. Но Филарет воспротивился. Всевластному императору пришлось отказаться от своего намерения, но едва ли он простил московскому митрополиту это «удивительно неделикатное» напоминание о внутренней независимости Церкви.

Позднее эмигрант А. И. Герцен писал: «Филарет умел хитро и ловко унижать временную власть», «играя в оппозицию». Но то была, конечно, не игра, а иное, нежели официальное, понимание природы государственности. Протоиерей Г. Флоровский точно констатировал: «Филаретовский образ мыслей был вполне далек и чужд государственным деятелям николаевского времени. Филарет им казался опасным либералом» (191, с. 203).

В сущности, митрополит Филарет открыто не возражал против подчиненного положения Церкви в государственной системе империи, убежденный в то же время, что Церковь помазует государя, а не государство, что органы государственной власти не имеют никакой юрисдикции в делах церковных. Он лишь желал для Церкви большей степени самостоятельности. Поэтому не возражал он против института Святейшего Синода, назвав его однажды «духовной коллегией, которую у протестантов перенял Петр, но которую Провидение Божие и церковный дух обратили в Святейший Синод» (цит. по: 158, т. 1, с. 220).

Однако в николаевское царствование даже государственные законы, касавшиеся церковных вопросов, принимались без участия Святейшего Синода. Обер-прокурор Н.А. Протасов, будучи сам бюрократом-деспотом, грубо сокрушал всякое реальное и мнимое самовластие со стороны епархиальных архиереев. Независимость Филарета он терпел с трудом. После одного инцидента святитель в 1842 году покинул Синод и больше никогда не бывал на его заседаниях, хотя оставался членом Синода и продолжал принимать активное участие в рассмотрении всех дел церковного управления.

Стоит заметить, что некогда скромный провинциал обрел качества светского человека, оставшись монахом. По воспоминаниям великой княжны Ольги Николаевны, митрополит Филарет на слова фрейлин императрицы, что де Александра Федоровна «вместо того, чтобы думать о спасении души, только и делает, что танцует и гоняется за развлечениями», ответил: «Возможно. Но я думаю, что она, танцуя, попадет в рай, в то время как вы еще будете стучаться в дверь». Об отношении царской семьи к московскому митрополиту великая княжна вспоминала, что в Москве «всегда на первом месте был митрополит… Здесь, в Москве, он молился перед тем, как садились к столу, и сесть было можно только после его благословения. Филарет считался светочем Церкви…» (99, с. 202, 238).

В отличие от многих своих предшественников и современников, митрополит Филарет никогда не угождал власти, не льстил ей, он всегда держался независимо, не роняя достоинства иерарха. Любопытно, что в своих проповедях Филарет никогда не говорил государю «вы», но всегда в традициях церковной риторики «ты». Не раз он поучал и наставлял государей в проповедях. В царствование Александра II был поднят вопрос о поминовении за богослужением всех членов императорской семьи, число которых сильно увеличилось, что удлиняло службу. Святитель Филарет в своем мнении выразил не верноподданническую, а церковную позицию: «Мне кажется, – писал он 22 марта 1862 года наместнику Свято-Троицкой Лавры архимандриту Антонию (Медведеву), – Вы напрасно так строго смотрите на сокращение воспоминаний в молитвах царствующего дома и на облегчение в праздновании Царских дней. В древних изданиях греческих в великой ектении сказано только: “О благочестивейших и Богохранимых царех наших”. Не предписано даже имя царя произносить. А о царском семействе и намека нет» (182, ч. 4, с. 448).

В церковном сообществе митрополит Филарет неизменно почитался первым среди равных. Его мнение, его заключение почитались решающими во всех церковных делах. Отношения с собратьями складывались у него подчас непросто, хотя и по разным причинам. Митрополит Филарет привечал архимандрита Игнатия (Брянчанинова), будущего святителя, писал ему 12 ноября 1833 года: «Преподобный отец Игумен. Судьба Божия, поставив меня с Вами в сношение по службе, в то же время открывает случай, чтобы мы друг друга узнали в лице. Я сему рад…» (цит. по: 84, т. 3, с. 120).

Современники говорили о московском митрополите: «Он был епископом с утра и до вечера и от вечера до утра». Их поражало в нем неусыпное чувство ответственности. Старец митрополит входил во все подробности московской церковной жизни, вплоть до просмотра проповедей чередных иереев в Чудовом монастыре и утверждения эскизов поновляемых иконостасов; он внимательно просматривал резолюции епархиальной консистории, частью отвергая их, частью исправляя; сожалел, когда не хватало сил на совершение богослужения или освящения храмов. Посещение светских учебных заведений не входило в обязанности митрополита, но он нередко бывал на вступительных и выпускных экзаменах в Московском университете, а то и 1-й московской гимназии. На всю жизнь запомнил Т. И. Филиппов, видный государственный деятель, одобрительное слово митрополита Филарета по поводу произнесенной им, тогда учителем гимназии, речи 3 октября 1854 года. Он пожелал ему, тогда еще юноше: «Чтобы ваши мысли проникали более и более область общественного воспитания» (цит. по: 132, с. 9). Неудивительной поэтому стала растерянность москвичей десятилетие спустя, после кончины святителя, как писал 21 ноября 1867 года филаретовский ученик и оппонент Н. П. Гиляров-Платонов своему другу К. П. Победоносцеву: «Монумент свалился; как-то жутко чувствует себя Москва. Образовалась пустота, в которой неловко. Москва без Филарета, это как-то неловко, непривычно. Любопытно, как теперь пойдут церковные дела, когда рассуждениям и различным мерам уже не предшествует обычный вопрос: а как на это смотрит Филарет?» (136, с. 67).

6

Богословие Филарета не вылилось в целостную систему, на это у него в московский период уже недоставало времени, однако богословствование было его второй натурой, оно прорывалось и изливалось в проповедях, административных документах и письмах. В них, по выражению И. В. Киреевского, «много бриллиантовых камушков, которые должны лежать в основании Сионской крепости». Главным источником богословия святителя было Священное Писание. В то же время то не была экзегетика в чистом виде, а ответы на искания русского духа, попытка синтезировать различные движения просвещенной русской мысли, стихийную православную веру народа и духовное богатство святоотеческого наследия. Не раз святителю Филарету приписывали уклонение то в католичество, то в протестантизм, но он умел соблюсти цельность православного учения Церкви. По точной оценке протоиерея Г. Флоровского, он не создал формальной богословской школы, но «он создал нечто большее – духовное движение…».

В одной из проповедей святитель Филарет говорит о двух ведущих к Богу путях – пути волхвов и пути пастырей: «Путь волхвов есть путь света и ведения, управляемый ясным знамением звезды… Путь пастырей есть путь сени и тайны, путь веры, а не видения» (179, т. 1, с. 184). Думается, что оба пути – и ведения и веры – были равно открыты для него^3.

Богословие Филарета светло и трагично. Светло, ибо основано на глубоком опыте личной веры и сердечном ведении Бога. Трагично, ибо имеет своим материалом не только Священное Писание, но и повседневную, обыденную жизнь, вольно или невольно отрывавшуюся от евангельских заветов. Соединение, никак не противопоставление, этих двух сторон жизни – небесной и земной – оставалось главным делом святителя.

Показательно, что в августе 1862 года, будучи уже преклонным годами старцем, он живо поддержал намерение своего ученика протоиерея Александра Горского о создании и издании Богословского словаря, ассигновал из сумм Московской кафедры специальные средства на эти цели (40, с. 156).

В то же время не менее показательно, что резиденция митрополита, подворье Свято-Троицкой Лавры, находилась на Самотеке, вблизи шумного московского торжища. И воспарив мыслью в горние высоты, он принужден был опускаться до самого дольнего. Почти всякий день на подворье приходили просители, странники, священнослужители, официальные лица со своими делами и заботами, и митрополит Филарет погружался на самое дно обыденности с ее мелочами и нечистотой. Изданные после его кончины в семи томах Резолюции по различным делам епархии, а также тома Мнений и Писем свидетельствуют о прямой вовлеченности святителя в самые разные дела церковной и светской жизни, в них видны и мудрость, и опыт, и остроумие.

В резолюции от 6 января 1833 года по делу о диаконе, не говорившем проповедей в течение года, он пишет: «Болезнь, которая не мешала диакону год служить, а мешала целый год говорить проповеди, называется леность. Способ лечения на первый раз употребить следующий: запретить диакону священнослужение на две недели и дать ему в сие время дьячковский доход, с тем, чтобы в сие время сочинил проповедь». Вот другие резолюции: «Села Архангельского дьячка, 65 лет, смирного, но не совсем трезвого, послать в Можайский монастырь на три дня, чтобы ему растолковали, что к будущей жизни готовиться надобно воздержанием, а не пьянством»; «Поелику недовольных священником не мало и неудовольствия значительны, то, для прекращения оных, ныне же перевесть его»; «Знание церковного пения не большое знание, но незнание онаго есть большое незнание». Его нередко упрекали в жестокости в отношении духовенства, но вот его резолюция на деле о проступке дьякона, ходившего в питейный дом за вином: «Дурно поступил дьякон, но надобно на суде принимать в соображение немощи человеческие: жена разрешилась, гостей принять надобно, денег нет. Очень естественно обратиться к винопродавцу, который верит в долг… Положить диакону в Клинском соборе сто поклонов и внушить ему, что гораздо лучше праздновать рождение детища без вина, нежели с незаконно купленным вином быть задержану в питейном доме». А то должен был разбирать дело об избиении пастуха сыном дьячка за потраву священнического луга коровами… (181, т. 3, ч. 1, с. 168; ч. 3, с. 14, 17,30, 168, 182).

Он занимался всем. В письме архимандриту Антонию (Медведеву) вечером 28 февраля 1849 года владыка, которому минуло 66 лет, сетовал: «Больше дают дела, нежели хочет и может сделать моя леность. Один архиерей затрудняется, носить ли двоеженцу стихарь: мне присылают указ, чтобы я отвечал ему на сие затруднение. Один губернатор заметил, что в метель замерзают люди, не находя пути в село; я должен сказать, не звонить ли в колокол. В обеих столицах хотят отдать откупщику погребения; мне приходится разбирать дело и объяснять, что будет ропот на откупщика и на начальство. Один архиерей написал историю Русской Церкви; меня спрашивают, не надобно ли ее исправить, и, дабы я не ленился отвечать, прибавляют, что о сем знает Государь император. А я все не умею спешить. Простите празднословие» (182, ч. 2, с. 98).

В письме собрату, архиепископу Кириллу (Богословскому-Платонову), жаловавшемуся на активность католицизма в его епархии, отвечал: «Говорят: ксендзы совращают православных, хорошо. Если ксендзы совращают хитростию, пусть священники утверждают православных и приобретают инославных истиною. Истина должна быть сильнее хитрости. Внешнею властию не сделаешь всего для Церкви. Благодарение Богу, государство оказывает покровительство Православию; нельзя требовать, чтобы оно отказалось от терпимости, которая, если умеренна, имеет свою справедливость» (цит. по: 84, т. 3, с. 22).

Стоит заметить, что митрополит Филарет был открыт для контактов с западным миром. Он не раз встречался с протестантскими и католическими священнослужителями при посещении ими России: это американский квакер Стивен (Этьен) Греллет, посетивший Россию в 1818–1819 годах и в беседах с епископом Филаретом обсуждавший вопросы понимания Священного Писания; англиканский диакон Уильям Палмер, побывавший в России в 1840–1841 и 1844 годах с искренней попыткой воссоединения Церквей; французский бенедиктинец и будущий кардинал Жан-Батист-Франсуа Питра, в 1859–1860 годах приехавший в Москву для изучения славянских рукописей; пастор Юнг в 1864 году обсуждал вопрос о воссоединении Американской епископальной Церкви.

«Как вожделенно соединение церквей! – размышлял святитель. – Но как сложно, чтобы движение к нему парило чистым стремлением к Истине, совершенно свободным от пристрастия к предвзятым мнениям… Господи, пошли истинный дух единения и мира» (цит. по: 69, с. 357). Свое понимание возможности воссоединения былого единства Церкви святитель изложил еще в 1815 году в известном трактате «Разговоры между испытующим и уверенным о православии Восточной Греко-Российской Церкви». В нем он писал: «… вера и любовь возбуждают меня к ревности по святой Восточной Церкви; любовь, смирение и надежда научают терпимости к разномыслящим» (186, с. 450).

Филарет следил за событиями церковной жизни в Европе. 21 октября 1842 года он пишет записку московскому почт-директору А. Я. Булгакову: «С благодарностью за удовлетворение любопытству возвращаю Вашему Превосходительству два письма [номера] французского журнала. Кто хотя несколько знает историю начала унии в России, тот легче увидит в манифесте папы, что непогрешительный грешник против истины, как сказка; и потому незнающий может догадаться о клевете на современные события. Жаль, что Европа охотно доверяла клеветам на Россию: так ныне потерявшие добродетель охотно верят клевете на добрых. Благословение Вам призываю. Вашего Превосходительства покорнейший слуга Филарет, м. Московский» (187, с. 67). Из этой записки видно и стремление святителя к знанию современной ему жизни Западной Европы, и ясная позиция в отношении противоречивой политики папы Григория XVI, который в 1830 и 1832 годах осудил польских повстанцев как «нарушителей государственного порядка», а в 1839 году осудил воссоединение униатов; в 1840 года пошел на переговоры с Россией, а в июле 1842 года обвинил российское правительство во «враждебных действиях» против польских католиков (129, т. 12, с. 659).

Митрополит подчас тяготился этим разнообразием дел и забот, желая аскетического уединения. Своему духовнику, наместнику Свято-Троицкой Лавры архимандриту Антонию (Медведеву), писал, что «пыль земных сует и пристрастий засыпает око ума; и, не отвращая очей от суеты, мы сами себе заграждаем созерцание истины» (182, ч. 1, с. 130). Но как знать, не эта ли мелочная суета сует теребила его беспокойную мысль?

В проповеди 27 сентября 1842 года, посвященной памяти преподобного Сергия Радонежского, у него вырвалось: «…желал бы я узреть пустыню, которая обрела и стяжала сокровище, наследованное потом Лаврою. Кто покажет мне малый деревянный храм, на котором в первый раз наречено здесь имя Пресвятой Троицы? Вошел бы в него на всенощное бдение, когда в нем с треском и дымом горящая лучина светит чтению и пению, но сердца молящихся горят тише и яснее свещи…». «Кто даст мне криле, яко голубине, и полещу и почию…» (179, т. 4, с. 193–195), – мечтательно сказал он однажды словами псалма. Но, верный завету монашеского послушания, нес ту службу, на которую был поставлен.

Однако глубокий разрыв между высотой христианского идеала жизни и современной ему обыденностью побуждал его как к вразумлению своей паствы, так и к осмыслению этого разрыва. «Богословие рассуждает», – частенько повторял митрополит, и главной темой его богословствования было развенчание земной жизни и призыв к жизни вечной, к жизни с Богом. Не мягкое утешение, а резкий, ослепительный свет истины, который жжет глаза, предлагал современникам Филарет, «свет, ранящий очи, – разрушительный динамит христианства, не терпящий прикосновения мирского, превращающий мир в обломки» (59, с. 124); не умилительное «розовое христианство», удобное и приятное для «сынов мира сего», а более глубокие страх Божий и любовь Божию открывал своей пастве святитель Филарет, памятуя слова апостола, что совершенная любовь изгоняет страх (1 Ии. 4, 18). Для него не было вопроса, можно ли богословствовать после Отцов Церкви: «Что после ев. Златоуста можно толковать послания [Апостольские], сие неоспоримо потому, что есть вопросы, сделанные на них после того, которые надобно разрешить; ложные толкования, сделанные после него, которые надобно отвергнуть» (цит. по: 84, т. 3, с. 413). Его беспокойная мысль часто тревожила современников, подчас раздражала покорных и робких, но он утверждал свое: «Нет! Христианство не есть юродство или невежество, но премудрость Божия…» (179, т. 2, с. 373).

Обычным упреком в отношении филаретовских проповедей (вплоть до сегодняшнего дня) стала их сложность. Конечно, они не рассчитаны на простецов, они адресованы образованным и подготовленным людям, потому что святитель Филарет стремился поднять своих слушателей до высот богословской мысли, а не опускался до их уровня. Впрочем, он был реалист и писал А. Н. Муравьеву: «Любомудрствование Григория Богослова о древе познания добра и зла есть также плод, которым я бы не советовал кормить всякого, ибо он не всякому по зубам» (183, с. 32).

«Он не создал школы, но он создал нечто большее – духовное движение, – писал протоиерей Георгий Флоровский. – Филарет был всегда внутренно очень сдержан в своих богословских рассуждениях и к такой же ответственной сдержанности призывал других. В нем поражает, прежде всего, это неусыпающее чувство ответственности, – именно эта черта делала его облик таким строгим» (191, с. 182).

Тем не менее определение «гениальный» чаще применяется к проповедничеству Филарета. Его проповеди были и остаются непревзойденными образцами церковного красноречия и богословской мысли, они, по определению В. П. Зубова, «чеканны»: «…ни одного слова нет лишнего и ни одного неточного» (59, с. 136). В то же время характерной чертой филаретовского проповедничества была опора на разум, а не на эмоции, в отличие от его современника архиепископа Иннокентия (Борисова), считавшегося в XIX веке «первым русским проповедником».

Темы филаретовских проповедей часто повторяются: это церковные праздники, из которых святитель чаще произносил слово на дни Богородичных праздников, дни памяти преподобного Сергия и святителя Алексия, митрополита Московского; это царские дни, дни тезоименитства и коронации; освящение храмов в Москве, что особенно почитал митрополит; наконец, слова на различные случаи – принесение присяги судьями, отправление сестер милосердия на театр боевых действий, при хиротонии своих викарных епископов; иногда он затрагивает события политической жизни Европы и т. д. Но содержание его проповедей всегда ново, в них неизменно находим как новые повороты мысли в понимании вечных истин Писания и тайн Божественного домостроительства, так и горячее чувство сострадания к людям, пламенную ревность в нравственном наставлении, тонкое знание человеческой натуры.

Приведем еще несколько примеров филаретовского слова. В проповеди при вступлении в управление московской епархией 14 августа 1821 года святитель Филарет сказал: «Человек! Самое близкое к тебе и самое опасное для тебя поле брани есть собственная твоя жизнь и деятельность в мире… Если тебе неизвестна сия брань, то, конечно, ты никогда не пробуждался от дремоты чувственной жизни к бодрствованию высшей жизни человеческой, никогда и главы не возносил из плена и рабства духовного… Иногда, например, нам кажется, что мы победили корыстолюбие или сластолюбие, совершив подвиг благотворения или воздержания; но, в то же самое время, входя в глубину сердца, усматриваем, что мы там побеждены тщеславием или гордостию, и там, где мы думали стоять под защитою совести сверх опасения, уязвляемся ее палящими стрелами» (179, т. 2, с. 5–6).

Митрополит Филарет неизменно писал свои проповеди и читал с амвона. В старости его тихого голоса было почти не слышно, но проповеди переписывались от руки и становились известными всей церковной Москве. В проповеди, произнесенной в июле 1831 года, он избрал темой отношение человека к собственности, указав на то, что страсть к богатству «может довести тебя до измены учению Христову и удалить от Христа. Что же делать, скажет кто-либо, неужели всем бросать имение и сделаться нищими? Нет, опять не о том дело. Ибо и Христос не от всякого требовал добровольной нищеты… Напоминай себе часто, что скорее или медленнее, но во всяком случае чрез не долгое время или богатство тебя оставит, или ты оставишь богатство; и потому обходись с ним, как с гостем, которого надобно честно принять и честно проводить» (179, т. 3, с. 179–180).

25 марта 1843 года в Чудовом монастыре Московского Кремля он произносит проповедь на день благовещения Пресвятой Богородицы: «Дивны дела Твоя, Господи! Дивны Твои тайны, Богородице! Кто слышит твой тихий глагол в Твоей затворенной молитвенной храмине? Кто провидит, какие огромные дела ведет за собою Твое малое слово? Мир ощущает ли сию минуту, в которую делается перелом всецелой судьбы его, в которую изменяются отношения между небом и землею? Знает ли мечтающий о всемирном владычестве Рим, что в одной из дальних областей его некая дщерь царей, называющая себя рабою Господнею, изрекла приговор, который готовит миру нового, лучшего, высочайшего Владыку, а Риму разрушение гордого и своенравного владычества?» (179, т. 4, с. 237).

Митрополит Филарет был нередким гостем в Московском университете. В день столетия университета, 12 января 1855 года, в храме мученицы Татианы он произнес свое слово: «Обитель высших учений празднует ныне день своего рождения… Чего ищет наука в неизмеримом пространстве вселенной и в тайных хранилищах природы человеческой? Истины. Утвердите, что нельзя найти ее, вы поразите науку смертельным ударом… После сего извольте усмотреть, ревнители истины, в каком положении находится человечество в отношении к истине. Истина так необходима ему, как пища; истина доступна его познанию; и между тем целый мир в продолжении веков и тысячелетий не умел найти и привести в действие первую, коренную, преимущественно необходимую, явь поставленную истину… Не скажет ли мне кто-нибудь: это истина Божия, предоставляем ее богословам; нам придлежит подвиг о истине естественной, полезной для человека и для общества человеческого?.. Для чего хотят рассекать истину? Рассекать – значит убивать. Нет жизни без единства. Неужели думают, что истина Божия и Христова есть нечто постороннее для истины естественной?.. Исторгните солнце из мира, что будет с миром? Исторгните сердце из тела, что будет с телом?.. Исторгните истину Божию и Христову из человечества: с ним будет то же, что с телом без сердца, что с миром без солнца» (179, т. 5, с. 293, 295–298).

И вновь забегая далеко вперед, стоит отметить, что полтора столетия спустя те процессы, начало которых прозревал святитель Филарет, стали очевидностью. В 2004 году известный американский социолог И. Валлерстайн констатировал: «Никогда прежде в истории мира не было такой непреодолимой пропасти между поисками истины и поисками добра и красоты. Ныне эта пропасть вписана в сами структуры знания и в мировую университетскую систему» (26, с. 42).

В связи с проповедничеством святителя Филарета стоит особо сказать о его вкладе в развитие русского литературного языка, что позволяет сопоставлять его усилия с усилиями его старшего современника Н. М. Карамзина. Но если писатель осовременивал русский язык, заменяя книжный стиль разговорной речью, смело вводил европеизмы, то митрополит оберегал его первоначальную, церковно-славянскую чистоту и высоту. В филаретовских проповедях, отмечал В. П. Зубов, славянизмы не архаичны (как, например, у адмирала А. С. Шишкова), а высоки, «это – чистый русский язык, кристально-классический…» (59, с. 141). Примерами сказанного являются не только проповеди, но также тысячи писем и резолюций митрополита Московского, в которых каждое слово сжато и точно выражает мысль. Вот он отвечает на письмо своего викарного епископа Николая (Соколова): «Простите, что долго не пишу: не достает сил написать все необходимое, и не доходит очередь до желаемого» (цит. по: 84, т. 3, с. 491).

Святитель Филарет оберегал чистоту языка церковной проповеди от «вторжения Вавилона» – смешения слов высоких и низких; его проповедь никогда не превращалась в политическую речь, отражая злобу дня, а всегда была пронизана ощущением святыни Церкви. Он не принимал упреков в «сложности» своих проповедей, будучи «человеком, погруженным в культуру», не терпел опрощения высоких истин и предлагал свои слова людям зрелой культуры, не стремясь к широкой доступности.

7

Рассмотрение деятельности митрополита Филарета в контексте русской культуры первой половины XIX века некоторым сейчас кажется странным, но в то время это было естественным. И формально, и фактически Церковь была неотъемлемой частью жизни русского общества.

Уже в первые годы своего пребывания в Петербурге Филарет смог войти в круг высокопросвещенных дворян. Круг общения молодого архимандрита, затем архиерея составляли там не только монашествующие и чиновники Святейшего Синода, но и Г. Р. Державин, Н. М. Карамзин, адмирал А. С. Шишков, А. Н. Оленин, граф А. К. Разумовский, граф С. Б. Потемкин, графиня А. А. Орлова-Чесменская, С. С. Мещерская и менее известные представители дворянской интеллигенции.

В январе 1814 года архимандрит Филарет по просьбе президента Академии художеств А. Н. Оленина выступил с речью на торжестве открытия Публичной библиотеки; в июле 1815 года и 1817 года присутствует на выпускных экзаменах в Царскосельском лицее; он был избран членом Российской академии и Общества любителей русской словесности, ординарным академиком Императорской Академии наук и почетным членом Московского университета, почетным председателем Общества любителей духовного просвещения, почетным членом Общества истории и древностей российских, Археологического, Географического и других обществ.

Показательно, что своим его считали члены литературного кружка «Арзамас». В. А. Жуковский полушутливо писал А. Ф. Воейкову 20 февраля 1814 года: «Не заводя партий, мы должны быть стеснены в маленький кружок: Вяземский, Батюшков, я, ты, Уваров, Тургенев должны быть под одним знаменем: простоты и здравого вкуса… Министрами просвещения в нашей республике пусть будут Карамзин и Дмитриев, а папою нашим Филарет» (16, т. 1, с. 220).

В московский период служения святитель Филарет естественно вошел в круг дворянской интеллигенции старой столицы. Н. П. Барсуков так писал о Москве 1830-1840-х годов: «Московский университет, славянофилы и западники, и московский [Малый] театр – служители науки и служители искусства – составляли одно нераздельное целое. А над всеми ними царило Троицкое подворье, в котором пребывал Филарет» (цит. по: 134, с. 29). К нему тянулись и сами деятели культуры, находившие радушный прием на Троицком подворье на Самотеке: профессора университета М. П. Погодин и С. П. Шевырев, «басманный затворник» П.Я. Чаадаев и светский апологет Православия А. С. Хомяков, в 1840 году приведший англиканского диакона Уильяма Пальмера, искавшего единства веры с Православной Церковью.

То не были официальные обязательные посещения, напротив, возникло обоюдно интересное общение. Так, П.Я. Чаадаев, летом 1844 года перевел одну из проповедей митрополита и опубликовал во французском журнале. Он писал в письме А. И. Тургеневу 15 февраля 1845 года: «Митрополит тебе кланяется. Он так же мил, свят и интересен, как и прежде. Ваши об нем бестолковые толки оставили его совершенно равнодушным и не нарушили ни на минуту его прекрасного спокойствия» (199, с. 449). Другой близкий к святителю представитель столбового дворянства И. В. Киреевский записал 7 октября 1853 года в дневник: «Ездил к митрополиту с Жуковскими… Ни разу, кажется, не бывал я у митрополита, не чувствуя себя проникнутым благоговением. Особенное чувство близости святыни, чувство и трепетное, и радостное» (73, с. 441).

Стоит особо сказать о влиянии святителя Филарета на А. С. Пушкина. Литературоведы давно отметили, что стихотворение «Перед гробницею святой…» навеяно филаретовским словом пред погребением фельдмаршала М. И. Кутузова в 1813 году, а «Герой» – прямо созвучно речи митрополита 29 сентября 1830 года. Их общая знакомая Е. М. Хитрово зимой 1829 года сообщила митрополиту стансы поэта «Дар напрасный, дар случайный…», а вскоре передала Пушкину поэтический ответ святителя:

Не напрасно, не случайно

Жизнь от Бога нам дана;

Не без воли Бога тайной

И на казнь осуждена.

Сам я своенравной властью

Зло из темных бездн воззвал;

Сам наполнил душу страстью,

Ум сомненьем взволновал.

Вспомнись мне, Забвенный мною!

Просияй сквозь сумрак дум,

И созиждется Тобою

Сердце чисто, светел ум.

Пушкин продолжил поэтический диалог, написав 19 января 1830 года новые стансы, прямо обращенные к митрополиту Филарету:

В часы забав иль праздной скуки,

Бывало, лире я моей

Вверял изнеженные звуки

Безумства, лени и страстей.

Но и тогда струны лукавой

Невольно звон я прерывал,

Когда твой голос величавый

Меня внезапно поражал.

Я лил потоки слез нежданных,

И ранам совести моей

Твоих речей благоуханных

Отраден чистый был елей.

И ныне с высоты духовной

Мне руку простираешь ты

И силой кроткой и любовной

Смиряешь буйные мечты.

Твоим огнем душа согрета

Отвергла мрак земных сует,

И внемлет гласу Филарета

В священном ужасе поэт.

Данный эпизод, уникальный в истории русской культуры, имеет не только биографическое значение. Протянутая рука Русской Церкви в лице ее видного представителя была принята первым русским поэтом, олицетворением Русской Культуры. К сожалению, эта тенденция не получила продолжения с обеих сторон. В дальнейшем русла развития русской культуры и Церкви то идут параллельно, то и вовсе расходятся.

Позднее к авторитету московского митрополита обратился и Н. В. Гоголь, поручивший графу А. П. Толстому показать святителю второй том «Мертвых душ», дабы узнать его мнение, но граф не выполнил просьбы. Стоит отметить, что имевший на Гоголя в последние годы его жизни большое влияние ржевский священник Матфей Константиновский прямо побуждал писателя отказаться от искусства, отречься от своих художественных идеалов. Святитель Филарет, также отводя искусству подчиненное положение в жизни человека, все же не так прямолинейно доктринален, признавая важность художественного творчества как дара Божия.

Конечно же, святитель был человеком своего времени, скорее даже – человеком ушедшего XVIII века по серьезности и искренности следования высоким идеалам и принципам. Подчас эти принципы оказывались устаревшими. Так, в 1848 году митрополит Филарет резко одернул своего ученика, архимандрита Феодора (Бухарева), пытавшегося в серии статей «О Православии в отношении к современности» искать «мерцания Божия света» и во внешне нехристианских явлениях современности.

Но в то же время поражает верность старца митрополита высоким идеалам Церкви. Несколько десятилетий митрополит по своей должности входил в состав Комитета по строительству в Москве храма Христа Спасителя, а по своей деятельной натуре принимал активное участие во всех этапах создания храма – от проектов и строительства до эскизов росписей и настенных барельефов (он же и разработал сюжеты для них). 23 октября 1853 года он направляет генерал-губернатору графу А. А. Закревскому, председателю Комитета, записку о внутреннем устройстве храма, в которой пишет: «По древнему чину олтарь в церквах, особенно в соборах, как можно видеть в Успенском соборе, разделяем был на три части. Из них средняя, в которой престол есть собственно олтарь или Святая святых, боковая северная – жертвенник и боковая южная – диаконник, место приготовления утвари и облачений. Разделение сие важно и нужно, дабы в точности могло быть исполнено 69-е правило 6-го Вселенского Собора, которое говорит: токмо царь един и ин никто же от мирских человек во очистилище внидет. В церквах, в которых олтарь не разделен, мирские люди, имея нужду приходить к жертвеннику для принесения и принятия просфор, привыкают неосмотрительно приближаться и к престолу. В новосозданном храме олтарь в архитектурном устроении не разделен, но его пространству есть возможность дать ему внутреннее разделение так, чтобы оно далее может способствовать его благолепию. Для сего можно было бы от восточной стены до иконостаса провести линию резной преграды высотою несколько более роста человеческого…» (189, с. 247–250). Очевидно, что святитель ни много ни мало стремится создать идеальный храм, отвечающий его высокому представлению о святости Церкви, церковного храма и алтаря. Николай I отверг его предложение.

Едва ли можно подумать о наивности семидесятилетнего митрополита, предложившего нарушить привычный для поколений православных порядок, но он так понимал свой долг. Он мог промолчать, таить в душе и лишь временами переносить в проповеди свое трепетное отношение к Божию храму, но тут воспользовался царским повелением об «устроении храма сообразно с древним церковным обычаем», отнесся к формальному обороту документа серьезно – так, как может и должен относиться к жизни христианин. Это лишь один пример.

Митрополит стал духовным наставником для всей московской паствы, но за десятилетия сложился круг близких к нему людей, почитавших его как старца, духовного отца. Среди них были и известный вельможа князь С. М. Голицын, и простой чиновник М. М. Евреинов. К скромному Михаилу Михайловичу были обращены такие духовные наставления 11 июня 1827 года: «Молитва друг о друге есть лучшее из общений. Несовершенства же молитвы должно по возможности исправлять, но не должно унывать от них. Надобно различать дело молитвы от услаждения в ней. Дело делает человек, и должен делать постоянно и неослабно по правилу и порядку; а утешение дарует Бог по благодати, когда то нужно для привлечения или подкрепления человека и когда человек принять оное может». А князя святитель утешал 21 июня 1855 года после кончины его сестры Елены Михайловны: «Прейти от видимого в невидимое нам надобно; и верен и благ Господь, чтобы определить, кому когда лучше, кому ранее, кому позже» (187, с. 90, 85).

Он был строг к другим, но был строг и к себе. Одно его письмо к духовной дочери графине Е. В. Новосильцевой от 12 августа 1822 года заканчивается словами: «Простите, если я сказал много и ненужное». После преждевременной гибели ее сына Владимира святитель Филарет пишет безутешной матери: «Если не время желать Вам спокойствия, желаю Вам кротких слез, орошающих сердце, доколе взойдет солнце утешения, дабы из посеянного в слезах возросло нечто для радостной жатвы» (187, с. 218, 264).

Стоит упомянуть и о горячности митрополита, которую он сумел подавить уже в зрелые годы, и о его смирении. Он мог сказать резкое слово М. М. Тучковой (будущей игумении Марии), но потом поехать к ней с извинениями; спорил в московском Тюремном комитете с добрейшим доктором Ф. Ф. Гаазом, позднее вынужденно признавая его правоту; частенько бывал резок со священниками своей епархии, но его высокая требовательность объяснялась высотой его норм церковной жизни.

8

Эпоха имперской мощи России завершилась со смертью Николая I и поражением русской армии в Восточной войне 1853–1856 годов. С воцарением Александра II начиналась новая эпоха, которую позднее одни назовут «Смутным временем», другие – Великими реформами, третьи – «вынужденными уступками царизма».

Коронация будущего Царя Освободителя началась 26 августа 1856 года с приветственного слова митрополита Филарета, уже маститого старца: «Молитвою любви и надежды напутствует Тебя Россия. С молитвою любви и надежды приемлет Тебя Церковь». А далее, в приветственном слове, первым делом царя митрополит назвал следование всегда верному направлению «ко благу общественному» (179, т. 5, с. 385, 386).

Для России первым и самым важным делом становилось проведение коренных преобразований во всех сферах жизни, долженствующих преодолеть ее отставание от более развитых стран Западной Европы, что с очевидностью проявилось в годы Восточной войны. И молодой император, несмотря на свои сдержанно консервативные убеждения, был вынужден приступить к выработке плана подлинной «революции сверху». Главной и самой трудной задачей власти стала ликвидация крепостного строя, который препятствовал переустроению русского общества и государства на капиталистической основе. В начавшейся эпохе оттепели и гласности стало возможным поднять вопрос и о преобразованиях в церковной жизни страны.

Едва получив возможность сказать свободное слово, считавшаяся «застойной» и «казенной», Русская Церковь активизировалась. Иерархами, священниками и светскими лицами составляются многочисленные проекты реформ, начиная от возвращения к канонической форме управления в виде патриаршества и созыва Поместного Собора до расширения прав церковных приходов и повышения материального обеспечения сельского духовенства. В журналах публикуются не только мнения, но и полемика по церковным вопросам. Кроме того, русское духовенство, особенно сельское, оказалось вовлеченным в обсуждение способов освобождения помещичьих крестьян, целей и методов проведения государством коренных социально-экономических преобразований, а также их последствий.

Митрополиту Филарету было уже больше семидесяти лет. Его возраст и общепризнанный авторитет давали возможность занять позицию стороннего наблюдателя, но его активная натура требовала действия, он был готов выразить свое мнение и даже принять участие в делах государственных, тем более – в церковных. В августе 1856 года, во время коронации императора Александра II в Москве собралось несколько архиереев, и святитель воспользовался этим для проведения своеобразного Архиерейского Собора. На нем, помимо текущих проблем церковной жизни, он вновь поднял вопрос о Русской Библии.

Любопытно, что его давний друг архиепископ Евгений (Казанцев) недоумевал, почему митрополит прямо не попросил об этом молодого государя в момент коронации, когда тот ни в чем бы ему не отказал. Но святитель Филарет считал, что такое важное дело с необходимостью должно идти законным путем, а не путем личных договоренностей – и в этом весь Филарет.

Он смог убедить собратьев в важности перевода Священного Писания на русский язык, но вскоре его соименник митрополит Киевский Филарет (Амфитеатров) и новый обер-прокурор Святейшего Синода граф А. П. Толстой затормозили дело. Лишь спустя два года, в мае 1858 года, император Александр II утверждает решение Святейшего Синода, и в четырех Духовных Академиях приступили к полному переводу Библии с церковно-славянского, остававшегося по-прежнему языком богослужения. Стоит ли говорить, что за основу перевода Пятикнижия, Псалтири и Евангелия были взяты давние издания времен Библейского общества. Сам святитель не дожил до выхода в свет Русской Библии, полный синодальный перевод которой вышел в 1876 году.

Отношение митрополита Филарета к проектам преобразования церковной жизни было сдержанным. «Он ясно видел, насколько упрочились те отношения между государством и Церковью, при которых последняя становилась просто ведомством греко-русского исповедания, – отмечал И. К. Смолич. – Такую успевшую закоснеть традицию могла бы изменить только более мощная сила, идущая изнутри самой Церкви, но он не верил, что его современники способны проявить такую силу» (158, т. 1, с. 220).

В ноябре 1861 года министр внутренних дел П.А. Валуев, разработавший программу преобразования Русской Церкви для приспособления ее к условиям посткрепостнической России, специально приехал в Москву для обсуждения на Троицком подворье своих планов. Вопреки его опасениям митрополит Филарет положительно отнесся к ликвидации замкнутости духовного сословия, к появлению возможности свободного выхода из него и вступления в него. Однако святитель не согласился с предложением передать реформирование системы духовных учебных заведений в руки чиновников, настаивая на том, что это дело церковное. Не принял он и предложение ввести представителей духовенства в Государственный Совет – в чем усматривается попытка прямой лести, ибо кто как не московский митрополит был бы первым кандидатом? Но митрополит указал, что духовные лица могут уронить свой авторитет, проявив некомпетентность в обсуждении различных вопросов государственной жизни. По мнению С. В. Римского, святитель Филарет «всегда, насколько это было возможным, старался устранить попытки вовлечения Церкви в политическую деятельность. Это убеждение нигде им открыто не было заявлено, но оно совершенно ясно проступает в его делах» (138, с. 241). Этот урок святителя, подкрепленный печальным опытом первых десятилетий XX века, также учтен в современной жизни Русской Церкви.

Очевидно, что митрополит Филарет страшился больших потрясений в церковной жизни. «Корень вопроса в том, как светская власть чтит и считается с властью церковной», – утверждал он. «Наши изуродованные суетою обычаи, не исправляемые и грозным временем, угрожают более, нежели внешние враги», – писал он 16 февраля 1855 года к А. Н. Муравьеву (183, с. 238).

Пределы уступок митрополита уже своим церковным собратьям выявились в конце 1864 года в ходе конфликта по проекту устава духовных семинарий. Созданный митрополитом из представителей белого духовенства комитет неожиданно занял «нагло демократическую позицию», по выражению викарного епископа Саввы (Тихомирова): священники предлагали полностью заимствовать опыт светских школ, создать педагогические советы, уменьшить права архиерея и ректора. По ироническому замечанию митрополита Филарета, архиерею оставлялось лишь право «возлагать руки на головы, которые подставит ему семинарская корпорация» (цит. по: 138, с. 305). Он твердо заявил, что или комитет должен изменить свое заключение, или он напишет против него возражение в Синод.

Означало ли это, что он вообще был против любых перемен? Нет, конечно, но долгий опыт жизни убедил его в том, что зачастую благие намерения людей приводят их к прямо противоположным результатам. Его считали консерватором не только «революционные демократы» В. Г. Белинский и А. И. Герцен, «западник» Б. Н. Чичерин, но и славянофилы И. С. Аксаков и А. И. Кошелев, полагавшие его взгляды «устарелыми» (см. 189, с. 184–203). Впрочем, для этого имелись основания. Например, в своей проповеди 12 февраля 1855 года митрополит с печалью констатировал, что «много набожного, доброго, невинного, скромного из преданий и обычаев отеческих пренебреженно и утрачено, и как много многие приняли чуждых, очевидно неполезных и неприметно клонящихся к вреду новостей. Указать ли на раболепство чуждому непостоянству и нескромности в одежде?.. Указать ли на обычай многих без нужды употреблять чуждый язык, как будто некое отличие высшего звания и образованности?» (179, т. 5, с. 303).

Однако позиция митрополита Филарета не была однозначно негативной. В ответ на запрос из Государственного Совета, где предполагалось обсуждение вопроса о «вредности современных идей», святитель в письме от 27 августа 1858 года пишет: «Воюют против современных идей. Да разве идеи Православия и нравственности уже не суть современные? Разве они остались только в прошедших временах? Разве уже все мы язычники до одного? Не время виновато, а мысли неправославные и безнравственные, распространяемые некоторыми людьми. Итак, надобно воевать против мыслей неправославных и безнравственных, а не против современных» (180, т. 4, с. 369).

Прежде всего святитель опасался того, что общественная жизнь в России выйдет из берегов и разольется революционным потоком, что он считал бедствием. Еще в 1821 году в своей проповеди 15 июня он сказал: «Правительство, не огражденное свято почитаемою от всего народа неприкосновенностию, не может действовать ни всею полнотою силы, ни всею свободою ревности, потребной для устроения и охранения общественного блага и безопасности… Но если так не твердо Правительство, не твердо так же и Государство… в таком положении Государство колеблется между крайностями своеволия и преобладания, между ужасами безначалия и угнетения и не может утвердить в себе послушной свободы, которая есть средоточие и душа жизни общественной» (179, т. 2, с. 9–11). Спустя тридцать пять лет, в проповеди от 22 июля 1856 года, святитель вновь говорит о том же – о революционерах, которые «умеют потрясать древние здания государств, но не умеют создать ничего твердого»: «Они тяготятся отеческою и разумною властью царя и вводят слепую и жестокую власть народной толпы и бесконечные распри искателей власти. Они прельщают людей, уверяя, будто ведут их к свободе, а, в самом деле, ведут их от законной свободы к своеволию, чтобы потом низвергнуть в угнетение» (179, т. 5, с. 382).

Проблема свободы, ставшая фетишем для либералов и революционеров, также занимала митрополита Филарета, который осмыслял ее с православных позиций. В проповеди от 25 июня 1851 года он сказал: «Некоторые под именем свободы хотят понимать способность и невозбранность делать все, что хочешь. Это мечта, и мечта не просто несбыточная и нелепая, но беззаконная и пагубная». И тут же предлагает свое понимание: «Любомудрие учит, что свобода есть способность и невозбранность разумно избирать и делать лучшее и что она по естеству есть достояние каждого человека». Далее святитель раскрывает православное понимание этого явления: «Наблюдение над людьми и обществами человеческими показывает, что люди, более попустившие себя в сие внутреннее, нравственное рабство – в рабство грехам, страстям, порокам, чаще других являются ревнителями внешней свободы, сколь возможно расширенной свободы в обществе человеческом пред законом и властью. Но расширение внешней свободы будет ли способствовать им к освобождению от рабства внутреннего? Нет причины так думать. С большею вероятностию опасаться должно противного» (179, т. 5. с. 128–130). Как не вспомнить здесь печальный опыт России в 1990-е годы, когда кумиром общества и власти стала именно внешняя свобода…

До Троицкого подворья доносился шум «взбаламученного моря» русской жизни, и святитель Филарет отзывался на него. «Открывать и обличать недостатки легче, нежели исправлять, – писал он епископу Иннокентию (Вениаминову). – Несчастие нашего времени то, что количество погрешностей и неосторожностей, накопленное не одним уже веком, едва ли не превышает силы и средства исправления. Посему необходимо восставать не вдруг против всех недостатков, но в особенности против более вредных и предлагать средства исправления не вдруг всепотребные, но сперва преимущественно потребные и возможные» (148, 1881, т. 2, с. 28). Отзываясь и на поднявшийся в русской печати обличительно-очернительный вал, митрополит 2 января 1862 года писал наместнику

Лавры архимандриту Антонию (Медведеву): «Если хотя за один год взять все худое из светских журналов и соединить, то будет такой смрад, против которого трудно найти довольно ладана, чтобы заглушить оный» (182, ч. 4, с. 322).

В русской общественной мысли в ту эпоху возникают новые явления, и приходилось бороться не только против замшелой косности и консерватизма, но и против не менее опасных нигилизма и прогрессизма. В разгар эпохи Великих реформ, 10 апреля 1867 года святитель пишет ректору Московской Духовной Академии протоиерею Александру Горскому: «Усиленное стремление к преобразованиям, неограниченная, но неопытная свобода слова и гласность произвели столько разнообразных воззрений на предметы, что трудно между ними найти и отделить лучшее и привести разногласие к единству. Было бы осторожно как можно менее колебать, что стоит твердо, чтобы перестроение не обратить в разрушение. Бог да просветит тех, кому суждено из разнообразия мнений извлечь твердую истину» (172, 1884, кн. 4, с. 432). Это скорее позиция консервативного реформатора. По выражению протоиерея Георгия Флоровского, святитель Филарет неизменно «предпочитал малые дела широким планам и громким словам» (191, с. 334).

Известно участие митрополита Филарета в крестьянском деле. Именно к нему в январе 1861 года решил обратиться император Александр II с просьбой о составлении текста исторического документа. Перу Филарета принадлежит подписанный 19 февраля Александром II Манифест об освобождении помещичьих крестьян, завершающийся словами: «Осени себя крестным знамением, православный народ, и призови с Нами Божие благословение на твой свободный труд, залог твоего домашнего благополучия и блага общественного» (79, с. 829).

В то же время святитель отнесся с большой осторожностью к попытке государства вовлечь сельское духовенство в дело преобразования русской деревни. Он трезво оценивал вынужденно паллиативный характер крестьянской реформы: «Предприемлемому обширному преобразованию радуются люди теоретического прогресса, но многие благонамеренные люди опыта ожидают онаго с недоумением, – писал он в письме от 6 февраля 1861 года к министру юстиции графу В. Н. Панину. – Помещики не найдут ли себя стесненными в праве собственности и в хозяйственных обстоятельствах?» (180, т. 5, ч. 1. с. 17). В письме к товарищу обер-прокурора Святейшего Синода князю С. Н. Урусову митрополит Филарет предлагает не обязывать священника участвовать в делах земства, но только предоставить ему такую «возможность» (185, с. 262). В целом он сдержанно смотрел на возможность участия Церкви в общественной жизни. «Трудно слову церковному вступить в политическую сферу, не соступя с поприща духовного, – писал он архимандриту Антонию (Медведеву). – Но, вступивши на сей путь однажды, окажется некоторая необходимость продолжать идти по нем, и могут даже повлечь, куда неудобно следовать. В войну 1806 или 1807 года Св. Синод, думая сильно поддержать правительство, назвал Наполеона антихристом; а потом с антихристом заключили мир» (182,ч. 3, с. 240).

Возражая на предложение о слиянии церковно-приходских школ с народными ради скорейшего просвещения народа, митрополит Филарет указывает на необходимость постепенности даже в видимо благих начинаниях. Характерна его оговорка при этом: «Может быть, я подвергаю себя причислению к людям отсталым, ретроградным, к обскурантам, если скажу теперь, что думаю. И, вероятно, слова мои не принесут пользы, потому что дело, которое спешит вперед, не захочет оглянуться на меня и остановиться, однако выскажу мои недоумения, по крайней мере, для того, чтобы признаться в них и поступить искренно» (180, т. 5, ч. 1, с. 312).

То, что людская молва называла консерватизмом, было предвидением святителя Филарета. Нередко у него то в проповедях, то в письмах вырывались оговорки, что и храмы, им освященные, будут разрушены, и иконы, украшаемые богатыми ризами, будут поруганы. В письме к отцу Антонию (Медведеву) 26 марта 1864 года святитель сообщает о своих писаниях в Синод относительно безнравственных зрелищ, безверной литературы и дешевого вина, губительно действующего на народ, заключая: «Но писать сие побудила меня обязанность, а не надежда успеха». Спустя год в письме к нему же вырывается: «Господи, спаси Царя и Россию, – не болящую ли?» (182, ч. 3, с. 261, 285).

9

Описание жизни и личности святителя Филарета было бы неполным и неверным без упоминания о его монашеском и старческом служении. На первый взгляд, какое уж тут монашество: посреди шумной Москвы, постоянно в окружении людей и в кипении множества дел. Но ведь это внешнее. А внутренней, духовной жизни Филарета не знал никто. Лишь своему духовнику, архимандриту Антонию (Медведеву), он открывал свои думы, печали, сомнения и переживания.

Печаль приносили родные. То батюшка загуливал в Коломне, то позднее зять, священник московской церкви Троицы в Листах Григорий Богоявленский, женатый на сестре владыки Аграфене Михайловне, в хмельном загуле бывал буен и жесток… и ничего-то поделать с этим было нельзя (см.: 39, т. 1, с. 391). То экономы подворья, присылаемые из Лавры, оказывались похитителями, утаивая тысячи рублей…

Отец наместник все знал и все понимал, хотя по собственной горячности частенько спорил с митрополитом. Вместе они основали в 1842 году неподалеку от Лавры Гефсиманский скит с особо строгим уставом, в котором митрополит не только отдыхал от трудов, но и предавался раздумьям.

«Не в усилении чувств молитва, но в тихом памятовании о Господе, – записал он в свой дневник 7 апреля 1836 года. – Помните о Нем, и Он Сам придет посеять молитву в сердце» (188, вып. 1, с. 59). Очевидно, что сам святитель постиг это «веяние тихого ветра»: И вот, Господь пройдет, и большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом; но не в ветре Господь. После ветра землетрясение; но не в землетрясении Господь. После землетрясения огонь; но не в огне Господь. После огня веяние тихого ветра (3 Цар. 19, 11-12).

Примечательно, что, не будучи знакомым с преподобным Серафимом Саровским, о котором он узнал от отца Антония (Медведева), святитель сразу не усомнился в святости старца и приложил много усилий для издания первого Жития преподобного, а позднее – для прекращения смуты в Серафимо-Дивеевской обители.

И конечно же, он сам стал старцем, духовным наставником для многих близких к нему лиц, среди которых названные ранее князь С. М. Голицын и скромный чиновник М. М. Евреинов, близкие к царскому двору В. М. Нарышкина, Е.В. Новосильцева и ревностные почитательницы митрополита, скромные московские дворянки Е. В. Герард, А. П. Глазова и многие другие. Святитель Филарет встречался с ними на Троицком подворье, навещал в их жилищах, к ним адресованы десятки его писем.

Приведем всего несколько фраз из писем к вдове генерала А. А. Тучкова – игумении Марии (Тучковой): «Что делается на всю жизнь, то лучше сделать нескоро, нежели торопливо»; «Невидимые, но подлинные грехи видеть иногда препятствуют человеку видимые, но мнимые добродетели»; «Врачуйте уязвленное сердце здравым рассуждением, молитвою и упованием на Бога»; «Да взыщем радости, в которой бы не скрывалось жало печали. Да не страшимся и печали, которая в радость будет».

11 сентября 1863 года митрополит Филарет направил созданному в Москве его попечением Обществу любителей духовного просвещения благодарственное письмо за избрание почетным попечителем. То не был формальный ответ, а нравственное наставление о мудрости христианской: «Мудрость христианская должна быть чиста — чиста по ее источнику, по ее побуждениям и цели… Мудрость христианская мирна, и подвизающийся для нее должен быть мирен… Только в тихой, а не волнуемой воде отражается образ солнца; только в тихой, не волнуемой страстями душе может отразиться высший свет духовной истины… Мудрость христианская кротка… Дух порицания бурно дышит в русской словесности. Он не щадит ни лиц, ни званий, ни учреждений, ни властей, ни законов. Для чего это? Говорят: для исправления. Но мы видим, как порицание сражается с порицанием, удвоенными и утроенными нападениями, и ни одна сторона не обещает исправиться… Мудрость христианская благопокорлива… Ревнители истинного просвещения должны поднимать дух народа из рабской низости и духовного оцепенения к свободному раскрытию его способностей и сил, но в то же время утверждать его в повиновении законам и властям, от Бога поставленным, и охранять от своеволия, которое есть сумасшествие свободы» (179, т. 5, с. 558–559). Эти слова можно назвать нравственным завещанием святителя Филарета.

5 августа 1867 года торжественно отмечалось пятидесятилетие служения святителя Филарета в архиерейском сане. В Свято-Троицкую Сергиеву Лавру со всех концов России съехались гости из разных епархий, архиереи, священники, монахи, депутаты от учебных заведений. После торжественной литургии и молебна в митрополичьих палатах состоялся торжественный акт. Первым было оглашено приветствие от лица императора и всей царской фамилии. Высочайшим рескриптом «за непрерывные заботы о духовном преуспеянии паствы, о насаждении и утверждении единоверия, о развитии и преумножении благотворительных и воспитательных учреждений, за щедрую поддержку оных, многочисленные пастырские писания, глубокую опытность в делах высшего церковного управления, пастырскую попечительность о высших интересах Православия и живое внимание к судьбам православного мира» предоставлено было патриаршее право предношения креста в священнослужении, ношение креста на митре и двух панагий. При сем пожалована была панагия, украшенная драгоценными камнями, на бриллиантовой цепочке и настольные портреты трех императоров, в царствования которых он служил, соединенные вместе и осыпанные бриллиантами. Последовали приветствия других лиц и учреждений, на которые святитель отвечал очень кратко.

«Маленький, хрупкий, сведенный к простейшему выражению своего физического существа, но с глазами, полными жизни и ума, он непобедимой высшей силой господствовал над всем, что происходило вокруг него, – вспоминал тот день Ф.И. Тютчев. – Пред своим апофеозом он оставался совершенством простоты и естественности; казалось, что он принимает все эти почести только затем, чтобы передать их кому-то другому, чьим случайным представителем он теперь является. Это было прекрасно! Воистину то был праздник духа» (цит. по: 69, с. 390–391).

Незадолго до юбилея митрополит Филарет перевел стихи почитаемого им святителя Григория Богослова (цит. по: 69, с. 388):

Близок последний труд жизни: плаванье злое кончаю.

И уже вижу вдали казни горького зла:

Тартар ярящийся, пламень огня, глубину вечной ночи,

Скрытое ныне во тьме, явное там в срамоте.

Но, Блаженне, помилуй и, хотя поздно, мне даруй

Жизни остаток моей добрый по воле Твоей.

Много страдал я, о Боже Царю, и дух мой страшится

Тяжких судных весов, не низвели бы меня.

Жребий мой понесу на себе, преселяясь отсюда —

Жертвой себя предая скорбям, снедающим дух.

Вам же, грядущие, вот заветное слово: нет пользы

Жизнь земную любить. Жизнь разрешается в прах.

Скончался святитель Филарет 19 ноября 1867 года в Москве, на Троицком подворье, в воскресный день, после совершения им литургии и приема нескольких гостей. Двенадцать ударов Царь-колокола Ивановской колокольни в Кремле возвестили Москве и России кончину великого митрополита Московского.

Примечания

1 Изучение жизни и творческого наследия митрополита Филарета началось в конце XIX, но прервалось почти до конца века XX. Лучшее описание жизни и деятельности митрополита Филарета дано в обширных трудах И. В. Корсунского, а осмысление его личности – в работах протоиерея Георгия Флоровского. См., например, Корсунский И. Святитель Филарет, митрополит Московский: его жизнь и деятельность на московской кафедре (1821–1867). Харьков, 1894; Георгий Флоровский, прот. Филарет, митрополит Московский; Георгий Флоровский, прот. Вера и культура. Избранные статьи по богословию и философии. СПб., 2002.

В последние годы вышли не только репринтные издания его проповедей и писем, но и новые издания его трудов. Например, Слова и речи в 4 томах. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2009; Письма к преподобному Антонию в 3 частях. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2007.

Проводятся Филаретовские семинары и конференции. Литература о нем настолько обширна, что появился даже термин «филаретика».

Например, см. Биобиблиографический указатель опубликованных трудов святителя Филарета, митрополита Московского и Коломенского, и литературы о нем. М., 2005; Летопись жизни и служения святителя Филарета (Дроздова). Т. 1. М., 2009; т. 2. М., 2010; т. 3, М., 2012; Филарет, митрополит Московский и Коломенский. Творения. М., 1994; Иоанн (Снычев), митр. Жизнь и деятельность Филарета, митрополита Московского. Тула, 1994; Филарет, митрополит Московский и Коломенский. Творения. М., 1994; Яковлев А. Век Филарета. М., 1998; Бычков Г. Святитель Филарет (Дроздов): служение Церкви и Отечеству. Коломна. 2003; Святитель Филарет, митрополит Московский. Житие. Избранные проповеди и письма. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2005; Яковлев А. Светоч Русской Церкви. Жизнеописание святителя Филарета (Дроздова), митрополита Московского и Коломенского. М., 2007; Хондзинский П., свящ. Святитель Филарет Московский: богословский синтез эпохи. Историко-богословское исследование. М., 2010; Сегень А. Филарет Московский. М., 2011; Святитель Филарет (Дроздов). Избранные труды. Письма. Воспоминания. М., 2003. Philaret, Metropolitan of Moscow. 1782–1867. Perspectives on the Man, His Works, and His Times. Jordanville, 2003. «Филаретовский альманах». Выпуск первый. М., 2004; выпуск второй. М., 2006; выпуск третий. М., 2007; выпуск четвертый. М., 2008; выпуск пятый. М., 2009; выпуск шестой. М., 2010; выпуск седьмой. М., 2011; выпуск восьмой. М., 2012; Святитель Филарет (Дроздов). О мудрости христианской. М., 2013.

2 Стоит заметить, что в принятой в 2000 году Социальной концепции Русской Православной Церкви подчеркнут именно такой характер отношений между Церковью и государством: «Церковь сохраняет лояльность государству, но выше требования лояльности стоит Божественная заповедь…» (111, с. 16).

3 Подробнее см.: Павел Хондзинский, свящ. О богословии святителя Филарета, митрополита Московского. – Святитель Филарет (Дроздов). Избранные труды. Письма. Воспоминания. М., 2003.

Путешественник по святым местам

А. Н. Муравьев

В XIX веке в России образованным людям было хорошо известно имя Андрея Муравьева. Его книги, брошюры, статьи по различным вопросам истории Церкви и христианской догматики, его жизнеописания известных деятелей Церкви, а главное – описание его паломничества по святым местам России, Палестины, Греции, Грузии издавались большими тиражами, широко читались, некоторые даже предлагались в качестве обязательного чтения семинаристам и гимназистам. В отечественной литературе он стал первым церковным – не по сану, а по духу – писателем.

В десятилетия господства в России коммунистической идеологии книги и само имя Андрея Муравьева были почти забыты, и лишь с 1990 года его сочинения начинают возвращаться к читателям.

Андрей Николаевич Муравьев родился 30 апреля 1806 года в Москве в семье генерала Н. Н. Муравьева. В семье было шестеро детей: Александр, Николай, Михаил, Андрей, Сергей и Софья, из которых первые четверо вписали свои имена в историю России. Этому способствовали не только их энергия и таланты, но и семейные традиции, продуманное воспитание и сама обстановка дома, в котором они росли.

Отец принадлежал к числу не только родовитых, но и высокообразованных дворян. Н. Н. Муравьев был одним из основателей московского Общества сельского хозяйства, а в 1815 году он организовал новое военно-учебное заведение – Московское училище колонновожатых, позднее переведенное в Санкт-Петербург и послужившее основой для создания Николаевской (в память императора Николая I) Академии генерального штаба. Своим детям он сумел передать такие качества, как честность, верность Отечеству, ответственность за собственные решения и поступки, твердый характер. Мать, Александра Михайловна (урожденная Мордвинова), была вполне образованной и глубоко верующей; она рано умерла, но успела вселить в сердца сыновей горячую любовь к вере и Православной Церкви.

Большое влияние на юного Муравьева имел его наставник Семен Егорович Раич (Амфитеатров, 1792–1855), родной брат митрополита Киевского Филарета (Амфитеатрова). В 1820–1822 годах он жил в доме Н.Н. Муравьева в качестве воспитателя его младшего сына. Поэт, переводчик, литературный критик, он читал мальчику свои переводы из поэмы средневекового итальянского поэта Торквато Тассо «Освобожденный Иерусалим», в которой сочетались элементы античной эпопеи и рыцарской поэмы. Благодаря этому зародилась у Муравьева «мечта о Востоке», колыбели христианства и поле битв в ходе крестовых походов.

А. Н. Муравьев

Житейские дороги братьев Муравьевых поначалу шли рядом. Александр (1792–1863), Михаил (1796–1866) и Николай (1794–1866) накануне Отечественной войны 1812 года поступают в армию, принимают участие в боевых действиях в России и в заграничных походах русской армии 1813–1814 годов. В Европе все трое оказались подверженными влиянию либеральных идей. Семнадцатилетний Николай стал одним из основателей преддекабристских кружков: в 1811 году «Юношеское собратство» и в 1814 году «Священная артель», но вскоре одумался и отошел от всех своих оппозиционно настроенных знакомых. Двадцатичетырехлетний Александр, будучи полковником Гвардейского Главного штаба, в 1816 году основывает с единомышленниками «Союз спасения», в 1818 году – «Союз благоденствия», куда приводит и брата Михаила. Целью этих подпольных организаций было совершение государственного переворота, уничтожение самодержавного строя в России и освобождение помещичьих крестьян, средством для чего предлагался вооруженный мятеж гвардейских полков. Братья вскоре осознали опасность заговорщицкой деятельности, могшей вовлечь страну в кровавую смуту, и отошли от движения. Тем не менее после мятежа 14 декабря 1825 года Муравьевы были привлечены к следствию и Александр осужден по VI разряду, приговорен к ссылке в Сибирь. Это не помешало ему позднее успешно продвигаться по административной лестнице: он занимал должности губернатора в Архангельске и Нижнем Новгороде, получил звания генерал-лейтенанта и сенатора. Николай служил на Кавказе, выполнял военно-дипломатические поручения (так, в 1820 году совершил под видом мусульманина отважную поездку в Хиву с разведывательными целями, написал об этом книгу, которая впоследствии была издана на нескольких языках); во время Крымской войны 1853–1856 годов командовал Отдельным кавказским корпусом, руководил взятием турецкой крепости Карс, за что получил почетное прибавление к фамилии – Карский. Михаил перешел на гражданскую службу, в 1857–1861 годах был министром государственных имуществ, в 1863–1864 годах руководил подавлением польского восстания в Северо-Западном крае, за что получил графский титул и прибавление к фамилии – Виленский. Сергей оставался в тени, Софья скончалась девицей в 1826 году, а Андрей нашел свое, особое место в жизни.

Поначалу он увлекся поэзией. Вопреки категорическому настоянию отца поступать на военную службу по примеру старших братьев Андрей Муравьев отдается приливам поэтического вдохновения, подчиняется повелениям не Марса, а Музы. Вспоминая свою юность, писатель объяснял, что не считал «поэзию вещью постороннею, но единственною целью моей жизни, которой совершенно себя посвящу. Как обманываются те, которые гонят меня, полагая, что я ее оставлю; неужели они думают, что променяю будущую славу и утешение всей моей жизни на какой-нибудь чин? Их ослепило земное!».

В 1823–1835 годах Андрей Муравьев ощущает себя поэтом, пишет стихи, поэмы, стихотворные драмы. В первом поэтическом сборнике «Таврида» проявилось романтическое увлечение автора природой и русской историей. Позднее он пишет драму «Битва при Тивериаде, или Падение крестоносцев в Палестине», задумывает грандиозную поэму «Потоп» – и в этом видны как влияние Раича, так и пробудившийся интерес к церковным и библейским сюжетам. В 1820-е годы русское дворянское общество переживало период увлечения разными мистическими учениями, начался перевод Библии на современный русский язык (оборванный в 1824 году на три с лишним десятилетия), библейские темы притягивают поэтов – все это сыграло свою роль в определении круга интересов молодого человека.

По своему рождению и по талантам Андрей Муравьев сразу оказался среди блестящей аристократической молодежи. Впрочем, известный своим злоязычием князь П. В. Долгоруков, будущий эмигрант, признавая достоинства Муравьева, называл его «известным интриганом», склонным вмешиваться в чужие дела и заслужившим прозвище Андрей Незванный.

О стихах молодого красавца Муравьева с одобрением отзываются А. С. Пушкин и П. А. Вяземский, он входит в московский кружок «любомудров», принят в салоне княгини Зинаиды Волконской. Но случались у него и досадные неудачи. В один из весенних дней 1827 года высокий и плечистый Муравьев в салоне Волконской случайно задел и повредил статую Апполона. Свою промашку он по-светски обернул в шутку, тут же написал экспромт: «О Аполлон! Поклонник твой хотел помериться с тобой…». Однако, когда случай стал известным, Пушкин написал язвительную эпиграмму: «Ты, соперник Апполона, Бельведерский Митрофан». Оскорбительными были и тон, и намек на отсутствие формального образования. Имя героя фонвизинской комедии воспринималось как синоним глупца. Причина дерзости в этом кругу была известна: поэт страшился предсказанной ему гадалкой гибели от руки «высокого белокурого красавца» и решил испытать судьбу, ведь эпиграмма была явным поводом к дуэли. К счастью, дело обошлось без поединка.

В то время принято было молодым дворянам служить в армии. Андрей Муравьев после некоторых колебаний поступил на военную службу в 1823 году, начав ее юнкером 34-го егерского полка Второй армии, расквартированной на Украине. По дороге к месту назначения семнадцатилетний юноша едва не утонул при переправе через разлившийся Днепр. В этом испытании и в чудесном спасении он увидел явный промысел Божий. Киево-Печерская Лавра со всеми ее святынями и сам дивный Киев, раскинувшийся на зеленых холмах над широкой рекой, произвели такое сильное впечатление на Муравьева, что он решил при первой возможности навсегда поселиться здесь – и в конце жизни смог выполнить свое решение. В те годы, по воспоминаниям современника, Муравьев «был исполинского роста и приятной наружности. При всей набожности своей он был нрава веселого, сердца доброго, обходителен и любим всеми товарищами, хотя постоянно удалялся от веселых компаний. Он в жизни был весьма воздержан, не пил ни капли никакого вина, любил порядок, чистоту, лошадей и верховую езду. Он тогда уже усердно занимался литературой…».

В 1828–1829 годах Муравьев участвовал в русско-турецкой войне. Но и на театре военных действий он ощущает себя поэтом, задумывает цикл исторических трагедий из русской истории: «Князья Тверские в Золотой Орде», «Святополк», «Василько», «Андрей Боголюбский», «Сеча на Калке». Поэзия и театр – эти две темы занимали его много больше, чем служба. В армии он подружился со своим ровесником, поэтом Алексеем Хомяковым, и речь у них шла только о литературе. Наконец прапорщик Муравьев решает перейти на гражданскую службу.

После сдачи экзамена в Московском университете он был определен в Министерство иностранных дел и причислен к канцелярии главнокомандующего Второй армией фельдмаршала П. X. Витгенштейна.

По окончании боевых действий, вместо возвращения в Петербург, Андрей Муравьев неожиданно для его окружения, но с высочайшего разрешения в октябре 1829 года отправляется в паломничество в Палестину. Накануне отъезда он написал брату Николаю: «Не стану оправдывать или изъяснять пред тобою своего предприятия, ибо ты сам набожен; скажу только, что хотя не давал никогда торжественного обета, но с тех пор, как начал себя чувствовать, дал себе обещание посетить Гроб Господень, но не в той надежде, что там единственно обрету спасение, но из сердечного умиления, из чувства признательности к воплотившемуся Богу!».

В те годы такое путешествие по диким и пустынным местам Османской империи было непростым, зачастую опасным. Воинственные бедуины часто нападали на паломников, тяжелы были бытовые условия. Только весной 1830 года, накануне Пасхи, Муравьев добрался до Святой земли. Он провел в Иерусалиме три недели, успел обойти все храмы и монастыри старого города и его ближайшие окрестности, где ступали Спаситель с апостолами: Гефсиманию, Вифанию, реку Иордан, на берегу которой, по словам самого Муравьева, «каждый стремился погрузиться в священные волны, каждый спешил зачерпнуть немного воды в принесенные меха и сосуды, и взять камень из средины реки, и срезать себе длинный тростник или ветвь ракиты на память Иордана…». Через Иорданскую пустыню Муравьев достиг Мертвого моря – еловом, повидал немало. Если бы тем дело и ограничилось, Андрей Николаевич стал бы одним из немногих в те годы русских паломников, но желание разделить с другими свою радость и поэтический талант подвигли его на описание своих странствий.

Путешествие в Палестину оказалось решающим этапом в жизни Муравьева. Судьба его определилась: отныне и до конца своих дней он служил Православной Церкви, хотя сам оставался в миру и продолжал вести светский образ жизни. Обозревая впоследствии свою жизнь, он писал: «…эта минута была самая решительная в моей жизни; в то мгновение не рассуждал я ни о чем и как бы внезапно посвятил себя и данный мне талант священной цели сего странствия, без всякого мудрования или каких-либо видов. Щедрою рукою вознаградил меня Господь, ибо все, что я ни приобрел впоследствии как в духовном, так и в вещественном, истекло для меня единственно из Иерусалима…».

Закончив в Москве написание первого варианта книги, Муравьев отправился на Троицкое подворье к митрополиту Филарету (Дроздову). Их познакомила в 1826 году духовная дочь владыки Е. В. Новосильцева, но тогда молодой аристократ был несколько обескуражен сдержанно-суховатым приемом. Вторая их встреча оказалась удачнее, и знакомство их утвердилось на долгие годы. Святитель Филарет, чрезвычайно загруженный делами своей епархии и присылаемыми из Святейшего Синода, а также иными обязанностями, поначалу отказался от просмотра рукописи, но Муравьев его упросил. Кроме митрополита, рукопись побывала в руках у В. А. Жуковского и цензора О. И. Сенковского, известного арабиста. Замечания и правка богослова, поэта и востоковеда способствовали большей точности описаний и красочности выражений. Книга «Путешествие по Святым местам в 1830 году» вышла в свет в 1832 году и сразу имела большой и шумный успех. Отныне и на всю оставшуюся жизнь Андрей Николаевич Муравьев стал Путешественником по святым местам.

Среди многих путевых заметок по Ближнему Востоку и описаний паломничества, оставленных русскими писателями и литераторами, эта книга до сих пор выделяется искренностью чувства, живостью стиля и красочностью описаний. Вот рассказ о прощании Муравьева с Иерусалимом: «Наступил день отъезда, и с сжатым сердцем пошел я рано утром в Гефсиманию слушать литургию над гробом Богоматери, где я так радостно молился в день Благовещения; но хотя я сбирался в отечество, невозвратимая потеря святилищ палестинских раздирала мне душу. В последний раз перешел я обратно поток у горы Масличной, в последний раз прошел крестною стезею по Иерусалиму. Покамест все укладывали в моей келии, я ходил прощаться с духовенством; Наместник благословил меня в путь и, надев мне на шею малый крест на серебряной цепи с частицею Животворящего Древа, сказал: “Отныне будьте рыцарем Святого Гроба”.

Я просил отворить храм Воскресения. И там ожидали меня прощание с игуменом и братиею… но самое горькое было с великим Гробом. Я целовал его на вечную разлуку, как давнего друга, которого обнять из столь далеких краев устремился. Но я однажды достиг его, и отселе уже другая цель звала меня – Отчизна! На Голгофе, приникнув челом и устами к месту водружения Креста, молился я о моем счастливом возвращении и еще раз слышал Евангелие Креста над престолом страсти. Трудно было расстаться с сими залогами нашего спасения по чувству земной к ним любви и по слабости человеческой, которая невольно предпочитает для молитвы поприще священных событий, как бы ожидая на оном особенного внимания неба за одно лишь усердие потрудившейся плоти…

Уже все было готово; вьючные лошаки и конь мой ожидали меня во вратах Яффы вместе со стражем арабским, которого дал мне Мусселим до Наблуса с письмом к градоначальнику. Некоторые из монахов греческих и все поклонники русские обоего пола провожали меня за городские ворота, где со многими слезами и целованиями мы расстались. Я возвращался на родину, они – в Иерусалим; но у них и у меня разрывалось сердце, как будто бы каждый из нас следовал не своей избранной цели и готов был взаимно поменяться ею. В таком странном борении чувств, совершенно противоположных, вспомнил я, какая горькая участь ожидала сих поклонников под игом арабским, посреди нищеты и гонений, и подивился силе их духа и смирению, с каким они обрекли себя служению святыне, заживо погребаясь в чужбине, хотя много близкого их сердцу оставалось на родине, ибо каждый, наделив меня письмами, просил сказать своим, что он еще жив и за них молится… Одинокий, низко поклонился я Святому граду, и быстро умчал меня конь из его очарований!».

Появление книги Муравьева стало важным событием в истории русской литературы. Она первая ознакомила русское общество с палестинскими святынями, она возбудила охоту к духовному чтению, возродила побуждение к религиозному восприятию мира. Книгой зачитывались и в петербургских салонах, и в духовных семинариях. Профессор Московской Духовной Академии П. С. Казанский вспоминал, какое громадное впечатление произвела на семинаристов эта книга: «… мы не спали ночь, пока не прочли всю ее». «С умилением и невольной завистью прочли мы книгу г-на Муравьева, – писал А. С. Пушкин в подготовленной к печати рецензии. – …Молодой наш соотечественник привлечен туда не суетным желанием обрести краски для поэтического романа, не беспокойным любопытством найти насильственные впечатления для сердца усталого, притупленного. Он посетил св. места как верующий, как смиренный христианин, как простодушный крестоносец, жаждущий повергнуться во прах пред гробом Христа Спасителя…». Книга переиздавалась в 1833, 1835, 1836, 1837 годах.

Сейчас даже не совсем понятно, в чем состояла новизна книги Муравьева, поразившая его современников. Но следует учесть обстоятельства той эпохи: заметное охлаждение к вере предков образованного и сильно европеизированного дворянства, начавшееся со времен петровской вестернизации; отчасти и подчинение Петром I Церкви государству путем отмены патриаршества и создания взамен Святейшего Синода; сыграло свою роль и господство в немалой части русского дворянства преклонения перед передовой Европой, бездумное заимствование европейских идеалов, ценностей, взглядов разного толка – до мистицизма и масонства, распространение различных сект и идей католицизма.

Например, в России была запрещена книга маркиза А. де Кюстина, описавшего свое путешествие по стране «грубых и лживых варваров», но ее можно было встретить во многих дворянских домах. Высокомерный француз описывал русских как боязливых перед властью рабов: «Крестное знамение – не доказательство благочестия; поэтому мне кажется, что, несмотря на стояние на коленях и все внешние проявления набожности, в своих молитвах русские обращаются не столько к Богу, сколько к императору»; в частом осенений себя крестным знамением он увидел «не столько благочестие, сколько привычку»; при виде Покровского собора (храма Василия Блаженного) де Кюстин воскликнул: «Люди, которые приходят поклониться Богу в эту конфетную коробку, – не христиане!». Все прочие церкви в Москве он нашел «мрачными», «это раскрашенные тюрьмы», иконы счел «безвкусными фресками», выполненными в «однообразной и грубоватой манере», и пожалел, что «в сии святилища благочестия закрыт доступ лишь творениям превосходным». Выводы ревностного католика-маркиза были решительны и тверды: «Всякая национальная Церковь – плод раскола и, следственно, лишена независимости… Церкви схизматические и еретические, исповедующие национальные религии, уступят место Католической Церкви, религии рода человеческого…».

Таким образом, книга Муравьева имела не только познавательное значение – она противостояла недоброжелательным писаниям иностранцев и помогала русскому обществу осознать себя православными христианами, частью Вселенской Церкви. Стоит заметить, что в те годы и интерес к Святой Земле у русского дворянства зарождался не благодаря русской духовной литературе, а под влиянием западной литературы, книг Т. Тассо и Ф. Шатобриана. Муравьев, отмечал Н. Н. Лисовой, «был первым, кто научил русское [дворянское] общество говорить и мыслить о Церкви, о христианстве по-русски».

После поднесения «Путешествия» императору Николаю I Андрей Николаевич в 1833 году был определен на должность обер-секретаря в Святейший Синод. Его служба в органе верховного управления текущими делами Русской Церкви отнимала много времени, но из-под пера Муравьева в 1836–1842 годах выходили все новые и новые книги: «Путешествие по святым местам русским», «Письма о Богослужении Восточной Церкви», «Изложение символа веры Православной Восточной Кафолической Церкви», «История Российской Церкви», «Письма о спасении мира Сыном Божиим», «Первые четыре века христианства», «О литургии», «Правда Вселенской Церкви о Римской и прочих патриарших кафедрах», «Священная история» – и это далеко не полный перечень. Некоторые из этих книг были написаны по предложению Духовно-учебного управления Святейшего Синода и вскоре были признаны Министерством народного просвещения в качестве учебников. Заслуги Муравьева перед русской литературой были оценены, и в 1836 году он был избран членом Российской академии.

В предисловии ко второму своему «Путешествию» А. Н. Муравьев писал: «Сие краткое описание некоторых обителей русских может отчасти служить продолжением моему путешествию по Святым местам, потому что в Палестине во мне возникло желание посетить их. Помню, как смутили меня иноки Иерусалимские, когда во время заключения в храме Святого Гроба, они начали спрашивать у меyя о Троицкой Лавре, и я должен был им признаться, что хотя родился в Москве, но никогда не видел сей родственной святыни, близкой сердцу каждого русского и знаменитой по всем странам. Тогда же дал я обещание сходить в Лавру по возвращении в Отечество и уже имел случай дважды ее посетить». Книга включала в себя описание истории и впечатлений автора от Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, Ростова Великого, Нового Иерусалима, монастырей и соборов Московского Кремля, святынь древнего Киева и Великого Новгорода. В новое издание автор включил описание посещения цесаревичем Александром Николаевичем, будущим Царем Освободителем, московских святынь в 1837 году.

В своих служебных обязанностях А. Н. Муравьев ревностно отстаивал интересы Церкви, подчас вступая в конфликты с «оком государевым». Так, при его участии был смещен Николаем I обер-прокурор С. Д. Нечаев, открыто ущемлявший права архиереев в Святейшем Синоде. Но на освободившийся пост император назначил не Муравьева, по мнению многих, наиболее подготовленного кандидата, а графа Н. А. Протасова, который еще более усилил централизованный контроль государства над церковной жизнью.

Известно было, что Муравьев сам претендовал на пост обер-прокурора, но не только из честолюбия, а из желания уничтожить эту должность и вернуть Русскую Церковь к каноническому патриаршему управлению. Будущим Патриархом он, как и многие в России, видел митрополита Московского.

Впрочем, своими пламенными порывами он нередко заставлял святителя Филарета роптать: «Вчерашний вечер подал мне случай к утешительному размышлению, что враги меньше могут вредить человеку, нежели друзья, – с немалой иронией писал он Муравьеву 15 марта 1837 года, после их долгого разговора во время болезни митрополита. – Найдет ли враг случай, изобретет ли план задушить человека долгим разговором во время болезни горла? А для друга это возможно».

Сам же святитель Филарет частенько удерживал не в меру горячего и порывистого Муравьева от скоропалительных решений и терпел его упреки, замечания, понукания, снисходительно переводя это в шутку, ибо высоко ценил искренность его служения делу Церкви.

Так, в письме от 12 августа 1835 года митрополит Филарет, в частности, пишет А. Н. Муравьеву: «Относительно ректора академии Поликарпа вы обвиняете меня в послаблении, а другие почитают меня гонителем его. Укажите мне дорогу между сими крайностями – я тотчас пойду по ней, но и тут надобно прибавить: если позволят».

Из воспоминаний современников известно, что требование Муравьева об удалении архимандрита Поликарпа (Гайтанникова) было порождено следующим случаем. В один из своих приездов в Троицкую Лавру Муравьев гулял по окрестностям и увидел ректора Духовной Академии с несколькими профессорами на берегу пруда с удочками в руках. Завязался шутливый разговор, в котором Муравьев невпопад сказал какой-то текст, приписав его апостолу. «А какой апостол это сказал?» – с улыбкой спросил ученый монах. «Апостол Муравьев так говорит!» – с досадою ответил Андрей Николаевич. «А таких апостолов недавно вешали», – со смехом возразил архимандрит Поликарп, намекая на казнь декабриста Сергея Муравьева-Апостола. Муравьев был взбешен этой шуткою и добился-таки своего: архимандрита Поликарпа сняли с поста ректора.

Масштабы деятельности А. Н. Муравьева в Святейшем Синоде выходили за рамки границ России. Его путешествия на Восток сблизили его с главами православных Поместных Церквей, которые нашли в нем постоянного и усердного ходатая обо всех нуждах бедствующих под турецким игом единоверцев. Муравьева почтили титулом епитропа (попечителя) патриарших престолов. Благодаря его хлопотам и усилиям в Москве были устроены Антиохийское, Александрийское и Иерусалимское подворья; на Афоне был создан новый русский скит во имя святого Андрея Первозванного, ктитором которого стал Муравьев. Он организовал сбор подаяний для восстановления из развалин великолепной базилики в Мирах Ликийских, где ныне покоятся мощи святителя и чудотворца Николая.

В самой России Путешественник стал восприниматься как главный эксперт по всем вопросам Христианских Церквей на Востоке, и в его консультациях нуждались и Синод, и МИД, и Зимний дворец. Вероятно, что именно Муравьев дал представление митрополиту Филарету о ближневосточных церковных проблемах, и его советами пользовался святитель при решении некоторых конкретных вопросов. Например, в декабре 1859 года митрополит рекомендует обер-прокурору Святейшего Синода графу А. П. Толстому перевести архимандрита Антонина (Капустина) на должность настоятеля посольской церкви в Константинополе; тогда же он посоветовал Синоду оставить попытки вмешательства в дела Константинопольской

Церкви, которая ревниво оберегала свое первенство и не терпела никакого вмешательства других единоверных Церквей в ее дела; в ноябре 1867 года, незадолго до своей кончины, митрополит Филарет не согласился с предложением Патриарха Константинопольского Григория VI об установлении межцерковных связей без посредничества правительства. Можно предположить, что более осторожная позиция московского святителя была вызвана не только его преклонным возрастом и известной осторожностью, но также и советами А. Н. Муравьева. Подобно своим братьям, Андрей Николаевич был убежденным консерватором, в отличие от архимандрита Антонина (Капустина), который в своих предложениях по контактам с восточными Церквами выступал за перемены, за большую гибкость и за решительный возврат к древлеотеческому Православию путем освобождения от последующих вековых «наслоений».

В то же время представление о Муравьеве, равно как и о митрополите Филарете, как «чистых охранителях» существующих церковных порядков есть явное упрощение их взглядов и подходов. В царствование Александра II, с началом эпохи Великих реформ, когда открылись возможности для проведения благодетельных перемен, Муравьев пишет в 1856 и 1857 годах две записки. Он указывает на «стеснительное положение» синодальной системы и «засилие светской власти», говорит о формализме и бедности приходского духовенства, о бюрократическом духе в архиерейском и консисторском управлении церковной жизнью. Он предлагает власти дозволить некоторую свободу и самодеятельность в Церкви, что, по его мнению, необходимо как по мотивам каноническим, так и по практическим соображениям.

Московский митрополит, которому Муравьев, конечно же, послал копии своих записок, согласился с его оценками, но нашел его предложения слишком резкими и поспешными. Святитель был сторонником малых перемен, пусть негромких, но реально полезных, которые могла бы провести сама Церковь. Муравьев же все-таки был сторонним человеком, желавшим не подлинной соборности, а сохранения зависимости Церкви от государства, полагал, что именно государство должно реформировать Церковь.

Тем не менее существовала еще одна черта, сближавшая взгляды двух церковных деятелей по вопросам восточных Церквей, – имперский дух. «Мы очень быстро забыли, что мы ведь только часть всего общества верующих, и отождествили себя со всей вселенскою Церковью, – писал позднее архимандрит Киприан (Керн), – забыв о том, что на Востоке находятся престолы апостольские, хранители древних отеческих преданий, и что только соборное единение нас всех составляет вселенскую полноту Церкви». Но полтора столетия назад политическое бесправие восточных Церквей под гнетом Османской власти незаметно стало восприниматься в России как просто слабость. И при направлении в Иерусалим в 1858 году представителя Русской Церкви не было даже попытки оповестить об этом Патриарха Иерусалимского, жившего в Константинополе, а это – явное нарушение церковных канонов. В 1865 году в возникшем открытом конфликте с Патриархом митрополит Филарет решительно защищал престиж России, не сделав уступок Патриарху Иерусалимскому.

По делам Восточных Церквей А. Н. Муравьев, как неофициальный представитель Русской Церкви и русского правительства, вел обширную переписку с патриархами и другими греческими святителями. От них он получил в дары многие великие святыни. Из всех своих путешествий Андрей Николаевич привозил множество памятных вещей и древностей, которые он положил в основу своей знаменитой коллекции, а большей частью раздарил.

Стоит напомнить, что по его настоянию в Петербург из Фив были привезены две статуи сфинксов, установленные в 1834 году на набережной напротив Академии художеств. В его коллекцию входило итальянское деревянное распятие XVI века, Константинопольская икона Божией Матери из слоновой кости, древний складень из Лавры святого Саввы и еще десятки икон. Он получил в дар несколько частиц от Гроба Господня, от скалы Голгофской и камень от гроба Богоматери в Гефсимании. Бережно хранились им также камни из Иордана, кусок мрамора от престола древнего христианского храма в Пицунде, где проповедовал апостол Андрей Первозванный, подаренное митрополитом Филаретом рукописное Евангелие старорусского письма и другие драгоценные редкости.

Нельзя не сказать и о такой стороне деятельности Муравьева, как его полемика с Римом в 1841–1846 и 1853–1856 годах. Политико-религиозные споры в те годы развернулись по всей Европе. Между Муравьевым и католическим богословом из Страсбурга Луи Ботеном завязывается переписка о возможности воссоединения Церквей. В письме от 4 сентября 1836 года Муравьев пишет: «Люди вроде меня только жалеют об этой фатальной разъединенности Церкви», а в последующих письмах сожалеет, что Римская Церковь, занятая борьбой с протестантизмом, «совсем потеряла из виду свою восточную сестру». В 1845 году русский путешественник предпринимает путешествие в Рим с полуофициальной миссией: подготовка визита императора Николая I. Но было и иное основание: изучение причин перехода русских аристократов в католицизм (граф Г. П. Шувалов, княгиня 3. А. Волконская, графиня С. П. Свечина, князь Ф. Голицын, князь И. С. Гагарин и др.). В «Римских письмах» он пишет об этих людях с горечью: «Вместо того чтобы обратиться к коренному православному учению отцов своих… они, по искаженному воспитанию, которое от самой колыбели сделало для них чуждым все отечественное, бросаются с отверстыми объятиями к тому, что кажется доступнее их понятию». (Справедливости ради отметим, что сам И. С. Гагарин позднее с иронией вспоминал пылкую, но показавшуюся ему наивной апологетику Путешественника: «Меня не иезуиты обратили. Начало положил Петр Яковлевич Чаадаев на Басманной в 1835 или 1836 году, а дело довершил Андрей Николаевич Муравьев своею «Правдою Вселенской Церкви»). Муравьев сурово критикует католическую религиозность, различные проявления которой он увидел в римских храмах: система индульгенций, молитвы в пустых храмах, сокращенный чин литургии, совершаемой на непонятной для большинства латыни, «тайная месса», которая продолжается не более десяти минут. «Я посмотрел бы, – пишет Муравьев, – если бы ревностные римляне или новообращенные выстояли на ногах, а не сидя трехчасовую или двухчасовую обедню, пошли бы они еще про себя молиться в пустом храме?».

В январе 1848 года папа Пий IX направил восточным христианам послание с призывом покончить с разделением Церквей и «вернуться к Риму». «Кто сделал так, что вам не удалось сохранить древнего единства ни в учении, ни в священноначалии не только с западными Церквами, но и между вами самими?» – задавал папа риторический вопрос. В мае 1848 года специально созванный совет четырех православных патриархов и 29 восточных епископов издал свой ответ Риму. В нем не только отвергается попытка папы «присвоить себе Церковь как собственное достояние», но и дается ответ на обвинения в цезарепапизме (главенстве русского императора над Церковью): «Хранитель благочестия… у нас есть самое тело Церкви, то есть самый народ».

Однако за спорами о канонических вопросах или о контроле над Святыми местами в Палестине для Рима на первом плане оставались вопросы политические: отношения католического Запада и православного Востока. Муравьев оказался в центре разгоравшейся полемики. В 1852 году он издает брошюру «Слово кафолического православия Римскому католичеству», позднее появляются ее переводы на греческий, польский и французский языки. Апологетика Православия тут же вызвала резкую отповедь в Риме: в католических журналах появляется серия статей против «врагов католичества», папа призывает русского иезуита И. С. Гагарина представить свой «ответ против греко-руссов». Папский нунций в Вене кардинал Микеле Виале-Прела откровенно признавал: «К сожалению, Россия – самый главный враг Католической Церкви». В этой идейной борьбе, продолжавшейся в период Восточной войны 1853–1856 годов, мирянин, чиновник не самых больших чинов Муравьев оказался выразителем официальной позиции православной Церкви по всему комплексу вопросов церковной жизни. «Но доколе Римская [церковь], несмотря на все свои отступления от канонов, будет самонадеянно утверждать, что нет спасения иначе, как под сенью ее патриарха, – твердо заявлял Муравьев в финале своей работы, – Восточная сестра ее, исполненная чувством своего Православия, будет только сокрушаться о таком ожесточении и смиренно молить Отца светов, дабы… просветил и соединил опять воедино всю Кафолическую церковь, искупленную кровью единородного Его Сына».

Спустя несколько лет, в мае 1859 года, известный прусский чиновник барон Август фон Гакстгаузен, совершивший ранее путешествие по России, направляет митрополиту Московскому Филарету письмо с предложением войти в общение с Обществом молитв о воссоединении Церквей, основанным немецкими католическими епископами. Гакстгаузен во время поездок по русской земле был поражен красотой православного богослужения, глубокой духовностью и даже «демократичностью» Православия. Особенно поразило ревностного монархиста и пламенного католика то, что Русская Церковь осталась незатронутой западным рационализмом. Обращаясь к московскому святителю, Гакстгаузен вопрошал: «Не велит и Святейший Синод также возносить особые молитвы по всей России, дабы милостью Господней наше разделение прекратилось?». Ответ пришел из Киева от Муравьева после его переписки с митрополитом Филаретом. Святитель написал ему, что Православная Церковь молится о соединении с нею неправославных Церквей в литургии оглашенных, ибо «неправославные самим неправославием отлучили себя от общения» при Таинстве Евхаристии, и заключил: «Не стесняйте же христианской любви Православной Церкви и не утверждайте, что она не молится об соединении Римской Церкви».

Не впустую пропали усилия пламенного полемиста, заработавшего в Европе славу «главного защитника Русской Церкви и давнего врага Церкви Католической». В эти годы на Западе возрастает интерес к незамечаемой ранее Православной Церкви, одним из показателей которого во Франции стал переход в Православие католического священника Владимира (Рене-Франсуа) Геттэ, тут же запрещенного в служении, а книги его были внесены в Индекс запрещенных книг. Кстати, и барона Гакстгаузена в Риме заподозрили… Папский нунций в Мюнхене Флавио Киджи предупреждал: «Есть все основания полагать, что он – русский агент или, по меньшей мере, инструмент в делах русских».

Путешественник справедливо считал себя преимущественно церковным писателем, его драматические произведения не имели успеха у публики. Однако все же Муравьев оказал важную услугу русской литературе… своим отсутствием. В один зимний день, 18 февраля 1837 года, на квартиру к Муравьеву зашел его знакомый, поручик М. Ю. Лермонтов, надеявшийся на помощь влиятельного сановника в публикации своего стихотворения на смерть Пушкина. Хозяина не было дома. Лермонтов в ожидании зашел в образную, где увидел между икон ваии – плетеные пальмы, употребляемые в Иерусалиме при крестных ходах на празднике Входа Господня в Иерусалим (на Вербное воскресенье). Он так и не дождался Муравьева в тот день и ушел, оставив на столе исписанный лист бумаги. То были дивные стихи «Ветка Палестины»:

Скажи мне, ветка Палестины:

Где ты росла, где ты цвела?

Каких холмов, какой долины

Ты украшением была?..

Прозрачный сумрак, луч лампады,

Кивот и крест, символ святой…

Все полно мира и отрады

Вокруг тебя и над тобой.

В 1840 году выходит новая книга Муравьева «Первые четыре века христианства». Это не столько научный труд, сколько сердечно и проникновенно написанная православным человеком повесть о Матери-Церкви, о том, как возникла она в 33 году, как пережила жесточайшие гонения и смуты ересей, как вызвала к жизни сонмы мучеников за веру и великих апологетов – защитников веры, мудрых богословов и пламенных проповедников. Стоит заметить, что в своей работе Муравьев, конечно же, использовал различные труды Отцов Церкви и исследования по истории Церкви, однако его книга не подавляет ученостью, она написана живо, простым и ясным языком.

В 1842 году Андрей Николаевич подает в отставку и оставляет Святейший Синод. Причиной тому послужило удаление из Синода митрополита Филарета (Дроздова) из-за возросших разногласий с обер-прокурором Н.А. Протасовым. Тем не менее Муравьев остался на государственной службе, он был причислен к Азиатскому департаменту Министерства иностранных дел, что было не слишком обременительно и оставляло ему довольно времени на написание книг.

Муравьев писал много и быстро. По воспоминаниям профессора П. С. Казанского, на сделанное им замечание о встречавшихся неточностях Андрей Николаевич ответил: «Вы с вашими требованиями пять лет просидите над сочинением, и в десять лет разве сто человек прочитают их и после уже оценят их достоинство. Я напишу это в пять месяцев и, скорее, мою книгу станут тотчас читать; знаю, что через десять лет ее забудут, но она сделала свое дело».

Судьба его сочинений не была вовсе безоблачной. В письме к своему духовному наставнику митрополиту Филарету в марте 1851 года он отмечает, что в обществе «расположение к духовному чтению падает», и жалуется, что его книга «Письма с Востока» не расходится. Нелегкой оказалась и жизнь Путешественника. Самолюбивый и вспыльчивый характер Андрея Николаевича был труден для окружающих, может быть, поэтому он не женился, остался одинок. В высшем обществе, к которому он принадлежал по праву рождения, его недолюбливали. В духовной среде его уважали, но побаивались и относились настороженно.

Не вовсе безоблачными были и его отношения с митрополитом Филаретом, подчас терпеливо сносившим его упреки и неизменно наставлявшим его, подававшим советы. «Вспомнилось мне слово Ваше в одном из прежних писем Ваших: буду молчать. Хорошо молчание с кротостью и смирением; хорошо и слово с любовью к добру и ревностью к правде», – писал святитель 26 ноября 1852 года. «Кажется, довольно дела христианину, чтобы исследовать глубины и пути своего сердца, помыслов, желаний и дел и устроять силою благодати Божией Царство Божие внутри себя» – из письма от 2 февраля 1854 года.

В 1859 году Муравьев поселился в Киеве, который давно манил его. Деятельная натура его не могла успокоиться одним литературным трудом. По его инициативе в Киеве было учреждено Свято-Владимирское братство, целью которого стало утверждение Православия в народе, особенно среди поляков и евреев. Благодаря его настойчивым стараниям в 1861 году был возобновлен знаменитый ранее крестный ход в день памяти святого равноапостольного великого князя Владимира на место Крещения Руси, сама Крещатицкая часовня была очищена и украшена. Он стал ктитором великолепного Андреевского храма, построенного в память его святого – апостола Андрея Первозванного. В феврале 1867 года он посылает митрополиту Филарету текст составленного им акафиста святому Андрею, и в том же году акафист выходит отдельной книгой. Андреевский храм он не только украшает, но и буквально спасает: когда стены церкви пошли трещинами от сырости (из-за ключей, вытекавших из горы под храмом), Муравьев использовал свои связи в Петербурге для выделения средств на отведение ключей и укрепление фундамента церкви каменными сводами. В нижней части Андреевского храма им была устроена часовня во имя преподобного Сергия Радонежского как память о великой святыне Руси и о своем духовном наставнике, настоятеле Свято-Троицкой Сергиевой Лавры митрополите Филарете (Дроздове).

В том же 1867 году, 19 ноября, скончался святитель Филарет. На его смерть откликнулось много священнослужителей и мирян, но наиболее проникновенным и ярким оказалось слово А. Н. Муравьева: «Одного лишь человека не стало в мире, и едва ли целое поколение может наполнить собою эту пустоту! Водворяется некое таинственное безмолвие, как бы в ожидании новых, подобных сему громовых ударов, и наипаче внимательна Церковь к такому безмолвию, ибо сдвинут со свещника ярко горевший ее светильник, во свете коего она еще надеялась утешаться многие годы, самая продолжительность времени его сияния заставляла забыть, что он может когда-либо погаснуть… Тяжко пало на душу чувство нашего сиротства при оскудении сего света в темную годину вещественного брожения умов…». Статья была напечатана в журнале «Православное обозрение» без указания имени Муравьева.

Достойна уважения скромность признанного автора. Он был искренен, видя главное свое дело не в художественности своих сочинений, а в миссионерстве, просветительстве ради утверждения Православия. И его труды пережили его.

Да, много, много испытаний

Ты перенес и одолел…

Живи ж не в суетном сознаньи

Заслуг своих и добрых дел;

Но для любви, но для примера,

Да убеждаются тобой,

Что может действенная вера

И мысли неизменный строй.

Ф.И. Тютчев. Андрею Николаевичу Муравьеву. 1869

Андрей Николаевич скончался в Киеве в 1874 году и был похоронен в созданной им часовне преподобного Сергия Радонежского. Различные его книги издавались в разных русских городах почти ежегодно до 1917 года, а ныне пришли к современному читателю.

Служитель Слова Божия

Святитель Иннокентий (Борисов)

Святитель Иннокентий (Борисов) еще при жизни, в первой половине XIX века, получил широкую известность как выдающийся церковный проповедник и богослов, пользовался почитанием в качестве церковного деятеля, заслужил искреннее уважение самозабвенным служением в годы Крымской войны. Современники называли его гениальным. Прошло более полутора веков, но и ныне мы обращаемся к его трудам, которые в немалой своей части сохранили и важность, и интерес для современного читателя.

Святитель Иннокентий (Иван Алексеевич Борисов) родился 15 декабря 1800 года в семье священника, в городе Ельце Орловской губернии, в самом сердце Великороссии, в крае, который позднее стал родиной великих русских писателей Тургенева, Лескова и Бунина.

Семья была бедной. Отец, священник Алексей Борисов, сам не имел школьного образования, учился самоучкой. Мать будущего святителя Акулина Гавриловна, неграмотная и простодушная, обладала важнейшим достоинством – непоколебимой верой в Бога. Мальчик рос в атмосфере искренней и глубокой набожности. Он очень любил слушать проповеди отца и, по возвращении из храма, просил разъяснить непонятные места.

Иван родился хилым, был слаб и болезнен, но оказался очень способным. Он рано овладел грамотой и принялся за чтение книг из отцовской библиотеки. По окончании в 1819 году Воронежской духовной семинарии Иван Борисов продолжил обучение в стенах Киевской Духовной Академии, только что созданной в том году. Уже в стенах академии раскрылись таланты будущего святителя и проявились его разнообразные интересы, охватывавшие широкий круг проблем богословия и естествознания. Известным стало его курсовое сочинение «О нравственном характере Иисуса Христа», прочитанное им публично на выпускном акте.

В те годы во главе Киевской епархии стоял митрополит Евгений (Болховитинов), широко образованный человек, внесший вклад не только в церковную, но и культурную жизнь России. Он проявлял глубокий интерес к научному знанию, был автором многочисленных трудов по истории Русской Церкви и Древней Руси, работ филологических, географических, этнографических, составил описания многих русских монашеских обителей и знаменитый «Словарь российских светских писателей».

Назначенный в Киев в 1822 году, владыка Евгений постоянно уделял большое внимание духовному образованию, прежде всего подведомственным ему духовным школам – семинарии и академии. Надо заметить, что богословия он не любил, уделял ему мало внимания и сдержанно относился к собственно богословским исследованиям.

Святитель Иннокентий (Борисов)

Представляется, что труды киевского митрополита и весь его образ жизни имели немалое значение для формирования личности будущего святителя Иннокентия. Пылкий юноша, конечно же, был увлечен неутомимой деятельностью владыки Евгения, проявлявшейся не только в его проповедях и печатных трудах, но и в археологических раскопках в Киеве, в результате которых были обнаружены фундаменты древнейшей Десятинной церкви, Золотых ворот и иных памятников древности. Очевидно сходство двух личностей и образов их деятельности: оба обладали живым и ясным умом, оба были открыты ко всему новому, оба совершили немало важного в разных сферах умственной деятельности. Существенно и отличие: митрополит Евгений был скорее исследователем, чем монахом, скорее историком-гуманитарием, чем богословом. Владыку Иннокентия искренне привлекал монашеский идеал, он тоже увлекался философией и другими науками, но также изучал видных западных проповедников Масильона и Боссюэ, вырабатывая свою манеру проповедничества.

Будущий владыка не был чужд и поэзии. В годы молодости было написано это стихотворение, в котором выразились искренние чувства и убеждения, коим он остался верен и в дальнейшем:

Не унывай!

Когда для ревности усердной

Тебе назначен малый круг,

И в рубежах его стесненный

Кипит порывами твой дух —

Себя в делах благих явить,

Их блеском мир сей озарить:

Смиреньем ревность укрощай,

Но никогда не унывай!

И укрепившись благочестьем

В твоей страдальческой борьбе,

Не мни паденьем и бесчестьем

Последовать своей судьбе:

Но тщися в малом верен быть,

Себя для долга позабыть,

Его с любовью исполняй

И в подвигах не унывай!

Очевидным показателем того, что таланты молодого Ивана Борисова были замечены, стало (по окончании в 1823 году Киевской Академии со степенью магистра) его оставление для преподавательской деятельности. В том же году его направляют в Санкт-Петербург инспектором духовной семинарии. 10 декабря 1823 года там он принимает монашество с именем Иннокентия и в сане иеромонаха становится в 1824 году бакалавром богословия в Духовной Академии. В 1826 году его возводят в сан архимандрита и назначают на должность профессора богословских наук Духовной Академии. Широкую известность архимандрит Иннокентий получает в 1828-1830-х годах, когда в журнале «Христианское чтение» публикуется его исследование «Последние дни земной жизни Господа нашего Иисуса Христа». За это и другие сочинения в 1829 году он получил ученую степень доктора богословия.

В годы его инспекторства в академии возникла особая тяга к науке, жажда знаний. Ее выпускники вспоминали: «Пусть обучавшиеся в то время в академии припомнят те горячие и оживленные споры о философских, богословских и прочих предметах, которые тогда происходили у студентов и между собою в комнатах, и с наставниками в классах. От запальчивости, от горячности антагонистов истина тут не всегда всплывала наружу, но самая эта запальчивость и горячность доказывали, что она слишком интересовала споривших. Далее, сколько было студентов, которые, не зная немецкого языка, выучивались ему в год, полгода и даже меньший срок с тем только, чтобы поскорее читать книги немецкие… Канта, Шеллинга, Бретшнейдера, Розенмюллера…» (цит. по: 191, с. 239).

Яркий талант молодого профессора Духовной Академии был отмечен не только церковным начальством. Проповеди архимандрита Иннокентия в Казанском соборе и в Александро-Невской Лавре стали собирать множество молящихся, а после их публикации в академическом журнале «Христианское чтение» резко вырос тираж журнала. В день Воздвижения Креста Господня проповедник сказал в своем слове: «В мире, братие, весьма много бед и скорбей, потому что еще более грехов и страстей; но страдания, происходящие от наших грехов, не составляют сами по себе креста христианского. Честолюбивый мучится ненасытимым желанием отличий и преимуществ; завистливый снедается скорбию о благе ближнего; сластолюбца терзает невозможность удовлетворять своим нечистым вожделениям; все сии и им подобные люди страдают и нередко более тех, кои страдают правды ради: между тем кто не признает их страданий произвольными мучениями греха, заслуживающими не уважение, а укоризну?» (63, с. 40). В то же время в адрес пламенного проповедника раздавались критические замечания, его упрекали как за сугубо философское обоснование догматических положений христианской веры, так и за недостаток аналитичности. Строгие ревнители благочестия даже подозревали архимандрита Иннокентия в «неологизме», и было проведено негласное дознание относительно его образа мыслей (что неудивительно в царствование строгого императора Николая I).

В Духовной Академии архимандрит Иннокентий читал основные богословские предметы – апологетику, экклезиалогию (наука о Церкви) и догматику. В своих лекциях он использовал не только труды Отцов Церкви, но и иностранную богословскую литературу, католическую и протестантскую, привлекал материалы западных ученых по философии, истории, археологии, эстетике. «На профессорской должности Борисов был не сухим теоретиком… но оратором, который воодушевлен и увлечен своим предметом и умеет также воодушевлять и увлекать им своих слушателей… – вспоминал один из бывших студентов академии. – Лекции его были глубоко обдуманы и излагались в стройной систематической связи… Он смело касался рационалистических идей, конечно, оценивал и критиковал их, как прилично наставнику Духовной Академии, но и не ратовал против них, как фанатик. Студенты были увлечены этими лекциями, заслушивались их и выходили из класса в полном очаровании от них» (цит. по: 158, т. 1, с. 442). По строгому отзыву протоиерея Георгия Флоровского, в своих богословских лекциях владыка Иннокентий «не был самостоятелен», заимствуя систему католических школ (191, с. 197).

Но при некоторой эклектичности содержания его лекции производили впечатление «фейерверка таланта», увлекали «живостью воображения». «Нет, не наука, как ни близка она была знаменитому иерарху, а искусство, высокое искусство человеческого слова, вот в чем состояло его истинное призвание», – писал о владыке митрополит Макарий (Булгаков) (цит. по: 191, с. 198).

Важнейшим делом своим владыка считал воспитание душ людских. В одном из слов в Великий пяток преосвященный Иннокентий особо обратил внимание слушателей на силу греха: «Он кажется минутным забвением долга – и возмущает целую вечность; совершается на малом пространстве земли, но потрясает все небеса; вредит, по видимому, одному человеку, и Сам Сын Божий должен страдать для изглаждения его!.. Поклонения грешников своему распятому Спасителю могут иметь смысл и значение только тогда, когда они соединены бывают с твердой решимостью не идти более путем беззакония, возлюбить чистоту совести и исправить свою жизнь» (64, с. 63, 65).

Заслужив славу отличного профессора и проповедника, Иннокентий выполнял и менее видные обязанности – ревизора духовных учебных заведений в Тверской и Олонецкой епархиях, члена цензурного комитета при Духовной Академии. Ученые труды и заслуги его были отмечены денежными наградами, бриллиантовым крестом и орденом святой Анны 2-й степени.

С 1830 по 1839 год святитель Иннокентий пребывал в должности ректора Киевской духовной академии. В эти годы по общему признанию академия испытала расцвет и подъем в уровне обучения. Новый ректор коренным образом изменил систему обучения: прежде всего отменил преподавание предметов на латыни, расширил и обновил учебную программу, включив в нее естественно-научные дисциплины. В Киеве личность ректора как проповедника и ученого-энциклопедиста пользовалась общим уважением. По его инициативе было благоустроено здание академии, пополнена библиотека, улучшено питание студентов, в 1837 году основан духовный еженедельный журнал «Воскресное чтение» для широкого круга читателей. Благодарное студенчество переживало то же «философское возбуждение», что и их собратья на берегах Невы.

Вокруг архимандрита Иннокентия сплотились его единомышленники и друзья, разделявшие его стремление поднять уровень образования священнослужителей до постижения важнейших вопросов современной науки. А его интересовало все – от нумизматики, минералогии и ботаники до сельского хозяйства, астрономии и военного дела. Священник И. М. Скворцов, профессор Духовной Академии, писал другу-ректору: «Философия во всей ее силе нужна в академии. Это потребность века, и без нее учитель Церкви не будет иметь важности пред своими учениками» (цит. по: 158, т. 1, с. 443). В своей деятельности архимандрит Иннокентий, добрый по характеру, в необходимых случаях проявлял твердость. Например, в письме к обер-прокурору Святейшего Синода С. Д. Нечаеву он резко осудил практику частого перевода преподавателей, что крайне вредно отражалось на обучении (158, т. 1, с. 593). Ему принадлежит почин издания «Деяний Вселенских и Поместных Соборов», подготовки описания монастырских библиотек и собирания там рукописей.

В Киеве, как и на невских берегах, слушатели академии пленялись лекциями ректора. Один из студентов вспоминал позднее о своем учителе: «Это был человек в собственном смысле гениальный: высокий, светлый, проницательный ум, богатое, неистощимое воображение, живая и обширнейшая память, легкая и быстрая сообразительность, тонкий, правильный вкус, дар творчества, изобретательности и оригинальности, совершеннейший дар слова – все это в чудной гармонии совмещено было в нем» (цит. по: 59, с. 228).

В отношениях со студентами Иннокентий был по-отечески добр и заботлив. Правда, по своей горячности и вспыльчивости был гневлив, мог и резко «пожурить» проштрафившегося студента, но только и гневу было не более чем на один час. Призовет к себе дежурного: «Что такой-то студент, скорбит?» – «Печален». – «Ну, возьми эту книгу, отдай ему и скажи, чтоб был покоен, что между нами забыто все» (66, с. 499).

В киевском Михайловском монастыре архимандрит Иннокентий произнес однажды проповедь о семи архангелах, вождях и начальниках ликов ангельских, особо отметив четвертого архангела, Уриила, архангела света и познаний: «Итак, это ваш архангел, люди, посвятившие себя наукам! Как отрадно должно быть для вас знать, что нощные бдения и труды ваши над собранием познаний освещаются не одним стихийным мерцанием от лампады, а и светом от пламенника архангела… Удивительно ли приходить внезапным озарениям свыше, когда есть особый архангел света и познаний?» (цит. по: 59, с. 171). Изящная простота речи и вдохновенное воодушевление проповедника приводили людей в восторг.

В те годы Иннокентия заподозрили в богословском «неправомыслии», или «вольномыслии», из-за его близких отношений с протоиереем Герасимом Павским, самостоятельно и без позволения начальства начавшего переводить Ветхий Завет с еврейского на русский язык. По исследовании этого дела митрополитом Московским Филаретом (Дроздовым) выяснилось, что недоразумение произошло из-за неверной записи лекции одним из студентов Духовной Академии (66, с. 496).

В то же время, по мнению протоиерея Георгия Флоровского, «мыслителем он не был. Это был ум острый и восприимчивый, но не творческий. Исследователем Иннокентий никогда не был. Он умел завлекательно поставить вопрос, вскрыть вопросительность в неожиданной точке, захватить внимание своего читателя или слушателя, с большим увлечением и блеском пересказать ему чужие ответы… И в этом “краснословии” разгадка его влияния и успеха – и на профессорской кафедре, и на проповедническом амвоне» (191, с. 197). Слушатели проповедника и профессора видели строгую и важную богословскую истину в таком блестящем одеянии, какого ранее и представить не могли, его проповеди и лекции не столько учили, сколько увлекали мастерскими картинами, живым чувством, ярким словом. Увлечение слушателей было всеобщим. В киевский период его жизни по всей России стали известны его проповеди: к 1843 году семью изданиями в Москве, Киеве и Харькове вышли собрания его проповедей «Светлая седмица» и «Страстная седмица». Признанием общественностью его авторитета стало избрание в 1836 году действительным членом Российской академии, а также почетным членом новоучрежденного Киевского университета. Преосвященный Иннокентий был дружен со многими деятелями русской культуры: историком М. П. Погодиным, философом А. С. Хомяковым, литераторами М. А. Максимовичем и Н. В. Щербиной; переписывался с Н. В. Гоголем и благословил его поездку к Святым местам.

Примечательны слова владыки Иннокентия в письме к М. П. Погодину с благодарностью И. В. Гоголю за присылку «Выбранных мест из переписки с друзьями»: «…Скажите, что я благодарен за дружескую память, помню и уважаю его, а люблю по-прежнему, радуюсь перемене с ним, только прошу его не парадировать набожностию: она любит внутреннюю клеть. Впрочем, это не то чтоб он молчал. Голос его нужен, для молодежи особенно, но если он будет неумерен, то поднимут на смех, и пользы не будет» (цит. по: 37, с. 85). Здесь и теплота поддержки, и мягкое внушение осторожности при совершении благого дела.

Люди привязывались к святителю Иннокентию и в силу его необычайной доброты, приветливости. То была натура в высшей степени поэтическая. Романтический характер святителя виден в эпизоде из воспоминаний современника: «Сидели в Парголовке под Киевом. Стало смеркаться. Иннокентий вдруг спросил меня: “Ты любишь смотреть, как огонь горит?” – “Люблю”.– “Я и сам люблю. Прикажи же принести дров и развести огонь вот здесь, близ воды… и как можно больше. Мы будем смотреть, как все это будет гореть, и слушать пение соловьев”» (цит. по: 59, с. 172).

21 ноября 1837 года состоялось рукоположение Иннокентия в сан епископа Чигиринского, викария Киевского митрополита Филарета (Амфитетрова), также высокоученого богослова и великого молитвенника. В марте 1841 года владыка Иннокентий был назначен на самостоятельную кафедру Вологодскую и Устюжскую, но пробыл на ней менее года. По состоянию здоровья и при поддержке митрополита Киевского Филарета (Амфитеатрова) в январе 1842 года Святейший Синод перевел его на юг, на кафедру Харьковскую и Ахтырскую. Уже через три года, в апреле 1845 года, его возводят в сан архиепископа, в апреле 1847 года назначают членом Святейшего Синода. С 24 февраля 1848 года и до последних дней жизни он был главой Херсонской и Таврической епархии с резиденцией в Одессе.

Хроника служебного роста святителя Иннокентия лишь отчасти дает представление о масштабах и характере его деятельности. Конечно же, его первым и самым важным делом оставалось радение о правильном течении церковной жизни, радение о соблюдении порядка во вверенных ему епархиях, выполнение поручений Святейшего Синода.

Особое внимание владыка Иннокентий обращал на состояние духовенства. Он запрещал священнослужителям в период Великого Поста оставлять свои приходы и отправляться в епархиальное управление (просить более доходное место или занести кляузу на товарища), ввел штрафы для служителей консистории «за бесчинство и грубость с просителями, особенно духовного чина». Особенно преследовал он пьянство среди церковных служителей. Одна из резолюций гласит: «Пьяному неучу сему велеть искать другого места, где его принять пожелают». Требовал он и поддержания порядка в церквах. Например, в 1844 году предписал всем духовным правлениям и благочинным, чтобы «окна в церквах по временам были промываемы, а пыль и паутина сметаемы и чтобы стекла, сколько возможно, были цельные, а не из отломков составленные» (66, с. 531, 538). Владыка требовал от священников заботиться о нравственно-религиозном воспитании прихожан, учить крестьянских детей хотя бы кратким молитвам.

В Харьковской епархии владыку поразила малограмотность и умственное невежество местного духовенства. В одной из резолюций он написал на прошении пономаря: «Не давать места, если не выучится читать и писать в полгода, и если не выучится, то исключить его из духовного звания, яко не потребного». Встречал он и священников, которые не знали даже основных начал христианского вероучения. Для исправления такого вопиющего неблагополучия владыка Иннокентий завел обыкновение при своих поездках по епархии экзаменовать всех священнослужителей, а его спутники проверяли знания диаконов и пономарей. Правда, подчас это приводило к тому, что камилавка протоиерея-экзаменатора при начале экзамена наполнялась серебряными рублевиками…» (66, с. 528–530).

Будучи сам отличным проповедником, владыка заботился о процветании церковного проповедничества. Например, в Харькове он так отозвался о представленной на рецензию проповеди одного священника: «Нет жизни! Пойдите, найдите ее, влейте силу и теплоту! Не хитрите, не лезьте в книги и энциклопедию, поищите ближе – вот тут, в сердце!.. Вот где ларчик! А ключ от него в добром смысле и чистой совести… Идите, помолитесь и начинайте проще и проще, – непременно с полным сознанием предмета и еще с миром душевным, а оканчивать прошу если не слезою, то, по крайней мере, нежным и кротким чувством» (цит. по: 66, с. 542).

В условиях крепостного строя помещики частенько так загружали работами своих крестьян, что лишали их возможности пойти на церковную службу. Владыка Иннокентий понимал, что сам исправить это не в состоянии, и писал о том в Святейший Синод, не слишком рассчитывая на успех дела.

В Харьковской епархии владыка способствовал восстановлению двух монастырей – Святогорского и Ахтырского. В Одессе, как до этого в Киеве, Вологде и Харькове, владыка Иннокентий заботился о сохранении церковно-исторических памятников, уделял внимание археологическим изысканиям. Он увлекся мыслью о восстановлении древнего Херсонеса как места крещения святого равноапостольного князя Владимира.

Время порождало различные затруднения в церковной жизни. Например, в 1840-е годы обнаружилось, что число выпускников семинарий значительно превышает число священнических вакансий, что многие поповичи-семинаристы стремятся выйти из духовного сословия. Архиепископ Иннокентий, как член Святейшего Синода, предложил запретить прием в семинарии сыновей церковнослужителей, дабы таким путем привлечь к церковному служению подвижников из иных сословий русского общества. Ему возразил известнейший митрополит Московский Филарет (Дроздов), который указал, что из церковной среды вышло немало выдающихся служителей Церкви. Спор разрешился компромиссным решением Синода, освободившего духовных лиц от обязанности посылать своих сыновей в духовные учебные заведения (158, т. 1, с. 425–426).

В 1852 году возник спор двух выдающихся иерархов по иному поводу – преподавания латыни в семинариях. Митрополит Филарет (Дроздов), подобно многим своим собратьям, верил в ценность научного знания, а владыка Иннокентий полагал возможным усилить практическое направление при обучении будущих сельских священников. И в этом случае Синод прислушался к доводам обеих сторон: латынь потеряла в семинариях прежнее значение, но ей и древнегреческому языку все же уделялось внимание. Так в течение четверти столетия святитель Иннокентий имел большое влияние на общий ход церковных дел в России.

Архиепископ Иннокентий много времени уделял устроению своей епархии, причем не довольствовался одним наведением порядка и благолепием служения. Он первым в России предложил издавать Епархиальные Ведомости как регулярное газетное издание, что получило с 1860 года всеобщее распространение. Он способствовал созданию в Крыму новых церквей и монашеских обителей.

В 1848 году в пустынном месте, в двух верстах от Севастополя, на городской площади древнего Херсонеса в ходе археологических раскопок вместе с министром просвещения графом С. С. Уваровым он обнаружил несколько церквей. Одна из них имела две крестильни и была сочтена за церковь во имя Рождества Пресвятой Богородицы, в которой, по легендарному преданию, был крещен святой равноапостольный великий князь Владимир. По определению Святейшего Синода на этом месте преосвященный Иннокентий открыл монашескую обитель, а в 1853 году освятил первый небольшой храм во имя святой равноапостольной великой княгини Ольги. Позднее, во время Крымской войны, обитель была разрушена, но в 1857 году восстановлена, по плану владыки Иннокентия был построен новый храм, а в 1861 году Херсонесская Свято-Владимирская обитель возведена на степень первоклассного монастыря.

В южных губерниях внимание владыки вызывали проблемы борьбы с ересями и сектами, широко распространившимися в те годы. В Херсонской губернии, например, еще в XVIII веке возник русский штундизм, при вере в Бога отрицавший Церковь. Правительство действовало не всегда умело в борьбе со штундой и другими угрозами, подчас пренебрегая мнением Церкви. Так, на основании распоряжений Николая I в 1836 году и 1841 году в Херсонскую губернию переселили более 2 тысяч евреев, освобожденных на 25 лет от налогов и рекрутского набора. После беседы в декабре 1845 года Николая I с папой Римским Григорием XVI в августе 1847 года был заключен конкордат (соглашение) между царским правительством и Католической Церковью, которая получала возможность открыть в России седьмую епархию – на юге, в Херсоне. Архиепископ Иннокентий в своем докладе обер-прокурору

Святейшего Синода графу Н. А. Протасову выразил недоумение по поводу такого решительного шага, о котором его даже не поставили в известность заблаговременно, что было неудивительно при синодальной системе церковного управления (158, т. 1, с. 302, т. 2, с. 488). В то же время власть считалась с мнением ученого архиерея и привлекала его к государственной деятельности. Например, именно архиепископ Иннокентий для Свода законов Российской империи составил раздел «О браке», опираясь как на церковные каноны, так и на свое знание крестьянской жизни. Профессор А. В. Никитенко, описывая в своем дневнике выпускной акт в Санкт-Петербургском университете в 1949 году, особо отмечает: «На акте было довольно много посетителей, много высшего духовенства, в том числе… знаменитый Иннокентий» (97, т. 1, с. 520).

На юге страны святитель Иннокентий столкнулся со сложными проблемами братьев по вере – греков и болгар, живших под властью турок. Благодаря его инициативе в Константинополе был воздвигнут православный храм для болгар, а в Одессе он создал болгарское подворье, благодаря чему выросла эмиграция болгар из Османской империи. Болгар и греков, по его распоряжению, принимали в Херсонскую духовную семинарию. «За большие труды для пользы Греческой Церкви в трудные годы ее бытия» архиепископ Иннокентий был награжден греческим орденом Спасителя 1-й степени – это был единственный случай награждения российского подданного этим орденом.

Преосвященный Иннокентий проповедовал почти за каждым своим богослужением. Его проповеди, не отличаясь оригинальностью и смелостью мысли, тем не менее по-прежнему производили глубокое впечатление на слушателей. Появляются их издания на французском, немецком, польском, сербском, греческом и армянском языках.

В 1853 году Россия оказалась втянутой в Крымскую (Восточную) войну. Видимым поводом для решительных действий императора Николая I послужил спор с Османской империей за права балканских христианских народов, находившихся под властью турок, а также с Францией – за контроль над Святыми местами в Иерусалиме. В действительности же русский император возомнил себя вершителем судеб Европы и вознамерился покончить с «больным человеком Европы», с Османской империей, в результате чего Россия должна была получить контроль над Константинополем и черноморскими проливами, а болгары, сербы, черногорцы – полную государственную самостоятельность. Но Николай I просчитался. Европейские страны опасались России и не желали ее усиления. Они поддержали турецкую сторону против России, вследствие чего наша страна в одиночку столкнулась с вражеской коалицией. Положение усугубляла значительная экономическая отсталость России, еще сохранявшей крепостное право. Отставание от Запада было ощутимо также в вооружении, снабжении и организации войск русской армии. Боевые действия начались на берегах Дуная, а в 1854 году были перенесены на территорию Российской империи: 13 сентября англо-франко-турецкая армия высадилась на побережье Крыма возле Евпатории.

Мирное население Одессы еще раньше на себе испытало ужасы войны: 10 апреля, в Страстную Субботу, город был подвергнут бомбардировке 9 французскими и 21 английским кораблями. Вражеские орудия били по береговым батареям, по гавани и по предместью Одессы. Были убитые и раненые.

В соборе при звуках взрывов раздались истерические рыдания и вопли, но распахнулись царские врата, и из алтаря вышел владыка Иннокентий. «Вы устрашились сего бранного звука, произведенного вражескою рукой, и, стоя на молитве в этом святилище, не устыдились пасть на землю по маловерию… Но какой ужас и страх обымет грешную душу, когда возгремит архангельский глас трубы, чтобы призвать нас на всеобщий суд!..» (66, с. 578).

Архипастырь в день бомбардировки города в кафедральном соборе впервые совершил таинство елеосвящения архиерейским служением, что стало ежегодной традицией. При большом стечении народа в соборе владыкой совершались покаянные молебны с акафистом перед чудотворным Касперовским образом Божией Матери, и с тех пор эта икона стала покровительницей Одессы и всего Причерноморья.

Святитель Иннокентий со свойственной ему энергией обратился к делам милосердия, оказывая содействие в организации новых медицинских учреждений. Он напутствовал каждый батальон, уходивший из Одессы на театр военных действий. Возросла важность слова владыки. Недоумевавшие, напуганные, отчаявшиеся люди наполняли городской собор, чтобы услышать проповедь владыки Иннокентия, его слова утешения и воодушевления. Напомнив об Отечественной войне 1812 года, святитель сказал: «Хотите ли знать, чем возмогло в сей беспримерной борьбе на жизнь и смерть любезное отечество наше? Оно возмогло живою верою в Бога отцов своих, которая одушевила всех от мала до велика и всех заставила, подобно древним ниневитянам, принести искреннее покаяние пред Ним во грехах своих; оно возмогло непоколебимою верностию благословенному царю своему… оно возмогло любовию к Отечеству, для коей не казалось трудным никакое усилие…» (63, с. 83–84).

Наши войска в боях несли тяжелые потери, отступали и дошли до Севастополя. Его оборону организовали адмиралы Нахимов, Корнилов, Истомин, генералы Хрулев и Тотлебен. На севастопольских бастионах сражались русские офицеры, солдаты и матросы. Они держались стойко, проявляя чудеса храбрости и выносливости, но положение их было тяжелейшим: в городе не хватало продовольствия, в окопах – патронов и снарядов, в тылу – госпиталей для раненых. Война оказалась трудным испытанием, которого николаевская Россия не выдержала.

24 июня 1855 года архиепископ Иннокентий прибыл в осажденный Севастополь. На следующий день он отслужил в городском соборе литургию. Храм не мог вместить всех желающих, и поэтому после службы на большой площади, наполненной солдатами, матросами, офицерами, сестрами милосердия и немногими оставшимися горожанами, владыка отслужил молебен.

«Дорогие братья и сестры, – обратился он к ним со словом после молебна. – Не поучения говорить вам мы прибыли сюда. Нет, мы явились учиться у вас, славные защитники града, как исполнить заповедь Христа Спасителя. По всему лицу земли русской нет ни одного сына Отечества, который бы в настоящее время не превитал мыслью с вами, мужественные защитники Севастополя, который бы не скорбел вашими скорбями, не болезновал вашими ранами, равно как не радовался бы о ваших успехах, не хвалился бы вашей твердостью и мужеством. Тем паче мне, как духовному пастырю страны сей, хоть и недостойному, невозможно не присутствовать всегда с вами духом, верою и молитвою и не разделять от души всего, что происходит с вами: и радостного, и печального… Вы слава России, утешение ее монарха, радость Святой Церкви, предмет удивления для самих врагов и всего света!».

Владыка Иннокентий решил было отправиться на бастионы, дабы благословить всех севастопольских героев, но его не пустили под пули врага. Он пробыл в городе несколько дней, освятил несколько икон и вручил их пришедшим с бастионов солдатам и матросам. В августе 1855 года владыка Иннокентий со всей Россией печалился оставлению Севастополя. Относительно почетный мирный договор, заключенный в Париже в апреле 1856 года, оказался слабым утешением.

Между тем в эти годы в Одессе заканчивается строительство кафедрального Спасо-Преображенского собора, при содействии владыки открываются Бахчисарайский скит и Котлярезская пустынь близ Керчи. В свет выходили книги архиепископа

Иннокентия, публиковались его проповеди (полное их собрание вышло в 1900–1901 годах и составило 12 томов).

Владыка Иннокентий делил с митрополитом Филаретом (Дроздовым) славу первого русского проповедника. Их творения многие сравнивали и отмечали, прежде всего – преимущественное обращение святителя Филарета к сюжетам Библейским, а святителя Иннокентия – к образам природы. То это мир растительный – цветы и деревья, то это экватор, море, небесный свод, солнце; в проповедях упоминаются то электричество, то магнетизм, то вулканы. «Научились ли мы, – вопрошал проповедник, – подобно волхвам, читать волю Божию в явлениях видимой природы, слышать глас неба и в так называемых естественных событиях?» Он говорил о «храме природы, доселе полном иконами, как при начале мироздания» и о силе, которая «водрузила над главами нашими солнце и рассыпала мириады звезд», для него вся природа полна славы Божией (59, с. 176).

Анализируя проповеди святителя Иннокентия, В. П. Зубов отмечал, что у него «все полно некоей безотчетной тревоги и таинственного беспокойства… Характерным для Филарета был тихий и властный голос, более властный, чем шум мира. У Иннокентия – вопли и стоны»; образы Иннокентия – «горсть рассыпанного жемчуга», образы Филарета – «законченная логическая последовательность» (59, с. 180, 182). И. В. Киреевский назвал святителей Филарета и Иннокентия выразителями двух противоположных устремлений церковной проповеди: если Филарет движется от разума к сердцу, то Иннокентий – от сердца к разуму. «Что есть жизнь наша? – вопрошал святитель Иннокентий. – Это непрестанно развивающийся свиток, наполненный множеством письмен, коего одна часть всегда сокрыта… Это непрестанно увеличивающаяся ткань, в состав коей входит бесчисленное множество разнородных нитей, коей поверхность видна всякому, а основание никому… Это совокупность бесчисленных и разнородных явлений, кои, подобно одушевленным теням, движутся вокруг нашего сознания, поражают чувства, занимают воображение, питают рассудок, радуют или печалят сердце и вскоре исчезают, оставляя слабый след в памяти… Свиток времени непрестанно разгибается пред каждым, листы вращаются один за другим; пиши что угодно и как угодно; но нельзя перевернуть ни одного листа назад; нельзя переставить, переменить или уничтожить ни одной буквы: как написано, худо ли, хорошо ли, так останется вечно, так и будет читано некогда Судиею в слух Ангелов» (цит. по: 59, с. 195). Показательно, что многие проповеди святителя Иннокентия являются импровизациями, в то время как святитель Филарет все свои проповеди предварительно писал на бумаге.

Два великих современника, при всех различиях характеров и интересов, уважали и ценили друг друга. В 1836 году архиепископ Херсонский послал в Москву свой новый труд о Страстях Христовых. Митрополит Филарет одобрительно отнесся к замыслу, но счел, что «не лишнее было бы, если бы по иным местам пройти холодным взором рассудка и остричь некоторые слова, в которых далеко простерлась свобода воображения» (цит. по: 59, с. 183). Святитель Филарет считал недопустимой фантазию при изложении евангельских повествований и в своих проповедях строго сдерживал воображение; святитель Иннокентий, напротив, полагал вполне допустимым дополнять известные из Библии события воображением, основанным, конечно же, не только на эмоциях, но и на обширных познаниях, новых открытиях в западной библеистике, истории и археологии.

Книга, о которой идет речь, называется «Последние дни земной жизни Иисуса Христа». В царствование Николая I она была сочтена слишком «либеральной» (196, т. 1, с. 613) и в течение нескольких десятилетий не переиздавалась после первой публикации в журнале, несмотря на признанный авторитет преосвященного Иннокентия. Отдельное книжное издание вышло посмертно в 1857 году в Одессе, за ним последовали иные. В книге святитель Иннокентий на основании евангельских повествований и достижений исторической науки своего времени рисует яркую и трагическую картину последних дней Спасителя со многими подробностями и даже мелочами. Это самое знаменитое сочинение владыки получило широкое распространение и известность. Книга увлекает всякого своими бесспорными литературными достоинствами.

Болезнь, постигшая преосвященного Иннокентия еще в первые годы управления Херсонской епархией, усиливалась с каждым годом. В апреле 1857 года, несмотря на возросшую слабость, он служил в разоренной Евпатории, в соборном храме

Симферополя, не оставлял забот о выделении земельных участков для разоренных крымских скитов, о выделении средств обедневшему Балаклавскому монастырю, принимал посетителей. От помощи врачей, среди которых был знаменитый Н. И. Пирогов, он отказался. 24 мая он вдруг велел выпустить из клеток всех своих птичек на волю…

Архиепископ Иннокентий скончался 25 мая 1857 года в день Троицкой родительской субботы. Последними его словами были: «Господи, какой день!».

Сто сорок лет спустя, в декабре 1997 года, состоялось прославление Украинской Православной Церковью своего нового святого – святителя Иннокентия (Борисова).

Дивное чудо Оптиной

К началу XX века, решающему рубежу в новейшей истории России, в стране имелось немало монашеских обителей, были лавры, в которых предметами почитания оставались древние намоленные иконы и где тысячи православных людей находили отраду и утешение. Но среди всех этих Божиих обителей особенную известность и почитание заслужила Оптина пустынь, в скиту которой в молитвенном подвиге жили старцы, сменяя один другого в служении Богу и людям.

Почему так произошло? Почему не самая древняя, не отмеченная чудотворными иконами, расположенная в глуши лесов монашеская обитель, не обладавшая величественными соборами и мощными стенами, стала одним из духовных центров Православной Руси?

Дух Божий дышит, где хочет. И как раз во внешней скромности Оптиной видится что-то очень важное, очень наше… Равно как и в разнообразном служении Оптинских иноков в период явного оскудения веры в народе русском дается пример того, что в мире сем можно жить по заповедям Божиим.

1

Оптина Введенская пустынь находилась в четырех верстах от Козельска в Калужской губернии, на правом берегу реки Жиздры, неширокого, но глубокого притока Оки, на опушке огромного густого бора. По преданию, ее основателем стал в XV веке свирепый разбойник, гроза дремучих лесов Опта. Но милосердие Божие взыскало его грешную душу, и жестокий предводитель головорезов превратился в отца и руководителя истинного иночества. Подробности его жизни не сохранились, но известно, что именно он основал Введенскую пустынь (монастырь, называвшийся пустынью по удаленности) и некоторые другие обители (96, с. 13–15).

За время своего пятивекового существования Оптина пустынь испытала немалые превратности: не раз ее разоряли литовцы и поляки, ее упраздняла в 1717 году и вновь восстанавливала в 1726 году церковная власть. К началу XIX века, когда многие православные обители в России, ранее отличавшиеся строгостью жизни и обилием благотворительных подвигов их насельников, изменились до неузнаваемости и по внешнему, и по внутреннему строю жизни, Оптина возрастала духовно. В древности пустынь не отличалась ни строгостью устава, ни численностью братии (редко превышавшей десять человек) и оставалась одной из сотен других. Но вдруг тихая монашеская обитель вышла из безвестности, расцвела и окрепла, встала в число первых обителей по строгости иноческой жизни, по обилию добродетельных подвигов братии. В середине XIX века в Оптиной по примеру древних обителей и Афона расцветает старчество, известное только в немногих русских монастырях.

В то время в пустыни имелось шесть каменных храмов: соборный в честь Введения во храм Богоматери, церковь в честь Казанской иконы Божией Матери, больничная церковь в честь Владимирской иконы Божией Матери, храм во имя преподобной Марии Египетской и святой праведной Анны, кладбищенская церковь во имя Всех святых и церковь во имя святого Амвросия Медиоланского. Обитель была известна источником, называемым Святым или Пафнутиевым; там имелись книжная лавка и книжный склад, гостиница для богомольцев, странноприимный дом, черепичный и свечной заводы. При Оптиной пустыне существовал Иоанно-Предтеченский скит, в котором имелось три храма: деревянный в честь собора Иоанна Предтечи, трапезный Казанский храм и храм во имя преподобного Иоанна Рыльского (130, с. 247).

Но в той же Калужской епархии имелась Тихонова пустынь, в Казанской епархии – Седмиезерная пустынь, так что до поры до времени Оптина оставалась одной из многих. С чего начался ее подъем?

В 1796 году на нее обратил внимание митрополит Московский и Калужский Платон (Левшин), поручивший архимандриту Макарию (Брюшкову) привести монастырь в порядок. Тот был связан со школой старца Паисия Величковского, с которым ранее состоял в переписке, и направил в пустынь монаха Авраамия, впоследствии ставшего ее настоятелем. Вскоре была образована самостоятельная Калужская епархия, но первый ее управитель – архиепископ Феофилакт (Русанов) пребывал в основном в Санкт-Петербурге. В 1819 году новый архиерей Филарет (Амфитеатров), только что рукоположенный в сан епископа, объезжал епархию, и Оптина приглянулась ему. Молитвенник по духу и образу жизни, епископ Филарет в 1821 году поддержал мысль о создании в глухом сосновом бору скита – части обители, в которой пребывают монахи-подвижники, ищущие безмолвия и уединения. Встал вопрос об устройстве скита.

В те времена в лесах вокруг пустыни жило немало вольных, независимых от церковного начальства пустынников, часто неведомо откуда пришедших. Оптинские монахи относились к ним неприязненно, называли «самочинниками» и сетовали, что к таким тянется немало народа. Владыка Филарет понимал, сколь разнообразны виды монашеского служения, часто погружавшие иноков в самую гущу суетной жизни, в мир дольний, в то время как православные люди тянулись за утешением и поучением к истовым молитвенникам, живущим преимущественно в мире горнем. Он решил привлечь к устройству скита именно пустынников.

В то время в соседней Смоленской губернии, в Рославльских лесах жили ученики знаменитого молдавского старца Паисия Величковского, возродившего в православной жизни опыт святоотеческой жизни и традиции старчества. Об этом стоит сказать подробнее.

Начиная с принятия христианства аскетический образ жизни – монашество – стал для верующего русского человека высочайшей целью, позволяющей преодолеть земные блуждания. Для верующих русский подвижник был святым, сияющим всеми христианскими добродетелями. Старчество стоит в тесной связи с историей монастырской жизни в России. Первоначально оно пришло с горы Афон и с XV века получило на Руси распространение благодаря творениям преподобного Нила Сорского и его учеников. Затем оно как бы уходит из монашеской жизни, но в XVIII веке возрождается усилиями старца Паисия Величковского.

Институт старчества есть очень старое явление в жизни Православной Церкви. Святые Василий Великий и Ефрем Сирин в IV веке в своих писаниях особенное внимание уделяют духовному руководству. «Действительное и совершенное послушание подчиненного руководителю, – писал святой Василий Великий, – выражается в том, чтобы после совета руководителя не только воздерживаться от всего неразумного, но и не делать ничего хорошего по собственной воле». Основатель монашества святой Антоний Великий в IV веке утверждал: «Люби своих духовных отцов больше, чем родителей, потому что они заботятся о том, чтобы привести тебя к Богу» (159, с. 378, 380).

Старец – один из старших монахов, прошедших тяжелый путь самоотречения от мира и взявший под свое духовное руководство молодых монахов и мирян. Свою задачу он видит прежде всего в руководстве и заботе о душах тех, кто не имеет духовного опыта, помогает им пройти через искушения и горести этой жизни. Незнакомым, приходящим к нему, он дает советы, утешает, наставляет. Старчество не есть иерархическая степень в Церкви. Старцем мог быть и простой монах, каким был вначале преподобный Варнава Гефсиманский (1831–1906), епископ, святитель Филарет, митрополит Московский и Коломенский (1782–1867), и святитель Феофан, затворник Вышинский (1815–1894); старчествовать может и женщина, например известная Паша Саровская (1800-е—1915). В монастыре старец обычно не занимает никакой официальной должности – он духовник, духовный вождь и советник.

Ученик сам избирает того старца, которого хочет. Абсолютная вера, чистосердечное и полное послушание, искренность в слове и деле со стороны духовного сына, сердечность и справедливая строгость со стороны старца образуют содержание этих двусторонних отношений. «Существеннее всяких книг и всякого мышления, – писал в 1840-е годы Иван Киреевский, – найти святого православного старца, который бы мог быть твоим руководителем, которому ты бы мог сообщить каждую мысль свою и услышать о ней не его мнение, более или менее умное, но суждение святых отцов. Такие старцы, слава Богу, есть еще на Руси!» (159, с. 376). Сам Иван Киреевский нашел своего старца в лице Макария Оптинского.

В самом монашеском понятии «отречься от мира» нет отрицания мира. Старец ведет свое духовное чадо не к умерщвлению плоти, но к ее преодолению и преображению – обожению, единству с Богом. По мере его духовного возрастания он наставляет его в представлениях об умной молитве, о хранении сердца в чистоте, о трезвении ума.

Старец Паисий (1722–1794) родился в Полтаве, в семье священника, получил имя Петра. Он был стеснителен, молчалив. Уже в юные годы в его душе возникло стремление оставить мир и принять иноческий образ. К семнадцати годам Петр закончил Киевскую духовную школу, но не получил внутреннего удовлетворения от изучения разнообразных наук. Мечты об Иерусалиме, Афоне и Синае, чтение творений преподобного Ефрема Сирина привели его к мысли о странничестве. Он посетил многие монастыри в Малороссии, Молдавии и Валахии, в двадцать четыре года достиг святой горы Афон, где процветали десятки монашеских обителей, где хранили традиции православной аскетики. Через три года он был пострижен в монашество с именем Паисий. Он возвращается в Молдавию, где в Яссах получает в управление монастырь в честь Сошествия Святого Духа.

В то время в России, после падения Византийской империи, ослабли связи с православными корнями на Востоке, отчасти были забыты или искажены святоотеческие традиции преподобного Нила Сорского; вследствие подчинения по воле Петра I Церкви государству (после секуляризации церковных владений Екатериной II) монашеская жизнь и внешне приходит в упадок. Сознавая это, преподобный Паисий устраивает в своем монастыре монашеский уклад по образцу устава святого Василия Великого: все было общее, трапеза совместная, все работы в монастыре исполнялись монахами. Богослужение совершалось по Афонскому уставу на русском и молдавском языках. Главными добродетелями считались отречение от собственной воли и самостоятельного мнения, послушание, смирение, терпение, доброе отношение к другим. Во всех аскетических добродетелях сам настоятель был первым примером.

Но, быть может, более важным, чем устроение обители по Афонскому образцу и обновление монашества в России, стали иные его дела: перевод и издание трудов святых Отцов Церкви. До него имелись переводы некоторых аскетических творений, но источник монашеского просвещения был очень слаб. Его усилиями появились церковнославянские переводы творений святых Антония Великого, Макария Великого, преподобного аввы Исаийи, Марка подвижника, Феодора Студита, Симеона Нового Богослова, Григория Паламы и многих других, позже напечатанные стараниями митрополита Гавриила (Петрова). Последние годы жизни старец Паисий провел в большом Нямецком монастыре. И там он, желая передать монашеству «мед, истекающий из уст святых отцов», днями и ночами продолжал работу над переводом, сличая различные привезенные с Афона списки древних текстов. Из его переводов и составились настольные книги каждого инока: «Добротолюбие», многотомное собрание изречений и поучений великих Отцов Церкви IV–XIV веков, «Лествица» аввы Дорофея и «Поучения» преподобного Исаака Сирина. Спустя пять десятилетий обе традиции преподобного Паисия Величковского – строгая монашеская жизнь и распространение святоотеческих творений – возродились в Оптиной пустыне.

В Оптину пригласили братьев Тимофея и Александра Путиловых. Они были пострижены в монашество с именами Моисей (1782–1862) и Антоний (1795–1865) и основали скит на границе монастырских владений, близ пасеки, где жил в уединенной келье старец Иоанникий (96, с. 71). Скит находился в полукилометре от обители, в сосновом бору, и был обнесен деревянным забором. Справа от ворот позднее был поставлен небольшой домик, в котором старцы принимали народ. В скит редко приглашали гостей, женщинам вход туда был запрещен.

Вскоре, в 1825 году, игумен Моисей был поставлен настоятелем Оптиной пустыни, которой управлял 37 лет. При нем обитель совершенно преобразилась. Увеличилось число братии, почти вдвое выросла площадь монастырских угодий, были заложены фруктовые сады, начато разведение хороших пород рогатого скота, продолжалось церковное строительство, устроены корпуса монашеских келий, гостиницы, большая библиотека, заводы и мельница.

Но более важным стало то, что при новом настоятеле церковные службы стали совершаться более благолепно, возвысился нравственный строй обители. Игумен Моисей пригласил еще нескольких пустынножителей, принадлежавших к школе старца Паисия. Богослужебный устав соблюдался с особой строгостью, братия была обязана присутствовать на богослужениях. Благодаря этому в период настоятельства преподобного Моисея сформировался особый дух Оптиной, особый строй ее внутренней жизни.

Пустынь жила по строгому общежительному уставу. У каждого инока была своя келья. Послушники и монахи, число которых в те годы составляло около 300 человек, получали послушания от настоятеля или келаря: это были работы в гостинице, на скотном дворе, в пекарне, в храме, в саду, в библиотеке и т. д. И настоятель, и монахи ничего не имели в личной собственности, все вместе с настоятелем вкушали пищу в трапезной; даже такую мелочь, как чай или сахар, монахи получали от пустыни, не говоря об одежде и обуви. Лишь для старцев в скиту пища готовилась отдельно и приносилась им в келью (159, с. 345). Внутренний дух пустыни, по воспоминаниям современников, был настолько единым, так глубоко проникал в сознание и души ее насельников, что настоятелю или старцам не было надобности принуждать к чему-либо иноков или делать им выговоры. Этот строгий и возвышенный дух обители влиял и на богомольцев.

Немало средств тратилось в Оптиной на дела благотворительные. В те годы большой приток богомольцев для иных монастырей превращался в тягость, ведь следовало голодным дать хлеба, неимущих обеспечить деньгами, больных вылечить, а средств недоставало. Да и церковная власть не поощряла «чрезмерную щедрость» монахов, и епархиальные консистории следили за этим. Иеромонах Леонид (Кавелин) как-то недоуменно спросил игумена Моисея: «Как же это вы, батюшка, пишете в расход на дрова то, что роздано беднякам?». «Ведь народ-то, чадо мое, приносит свои лепты в наше распоряжение, а не консистория, – ответил игумен. – А консистория разве позволит нам раздавать беднякам так щедро, как мы это делаем? Да это – самая невинная ложь и безгрешная!» (60, с. 136).

В начале управления отцом Моисеем монастырем там находилось 40 иноков, а к 1863 году – уже 108 человек. Настоятель со своими сотрудниками – старцами привлек к обители многих почитателей и богомольцев, многие из которых выражали свое усердие к обители денежными вкладами, на проценты с которых содержалась братия и ее благотворительные заведения. Объем вечных вкладов за эти десятилетия возрос с 4120 до 70 730 рублей (96, с. 144–145).

Н. В. Гоголь не раз бывал в Оптиной, свидетельством чему стало его обращение к игумену Моисею: «Так как всякий дар и лепта вдовы приемлется, то примите и от меня небольшое приношение по мере малых средств моих: двадцать пять рублей на строительство обители вашей, о которой приятное воспоминание храню всегда в сердце моем». Его письмо от 25 июля 1852 года, обращенное к иеромонаху Филарету, более значительно и показывает, что писатель видел в отце Моисее не только монашеского администратора, но и духовного наставника: «Ради самого Христа – молитесь обо мне, отец Филарет. Просите Вашего достойного настоятеля, просите всю братию, просите всех, кто у вас усерднее молится, – просите молитв обо мне. Путь мой труден, дело мое такого рода, что без ежеминутной, без ежечасной и без явной помощи Божией не может двинуться мое перо; и силы мои не только ничтожны, но их и нет без освежения Свыше. Говорю вам об этом не ложно. Ради Христа обо мне молитесь. Покажите эту мою записочку отцу игумену и умоляйте его вознести свои молитвы обо мне, грешном, чтобы удостоил Бог меня, недостойного, поведать славу Имени Его, несмотря на то, что я всех грешнейший и недостойнейший. Он силен, Милосердный, сделать все: и меня черного, как уголь, убелить и вознести до той чистоты, до которой должен достигнуть писатель, дерзающий говорить о святом и прекрасном. Ради Самого Христа молитесь: мне нужно ежеминутно, говорю вам, быть мыслями выше житейских дрязг и на всяком месте своего странствования быть как бы в Оптиной пустыне. Бог да воздаст вам всем за ваше доброе дело. Ваш всей душой Николай Гоголь» (78, с. 595).

Отец Антоний, младший брат архимандрита Моисея, по воспоминаниям современников, был такой добрый и кроткий человек, такой «любовный», что покорял своим обращением самых строптивых людей. К. Н. Леонтьев вспоминал: «Я знал коротко одного петербургского литератора, человека по характеру гордого, закоснелого атеиста, ненавистника религии и Церкви, который, уважая и любя отца Антония лично, только у него одного изо всех встречавшихся ему духовных лиц целовал с любовью и почтением руку. И делал он это сознательно, говоря, что этот Антоний «единственный поп, которого он чтит и любит!» (83, с. 192).

В 1829 году в Оптину вернулся иеромонах Леонид (Лев) (Наголкин, 1768–1841), ставший первым из известных старцев обители. Он получил известность прозорливостью и мудростью. Великой заслугой старца Леонида стало распространение старчества не только на монашествующих, но и на внешний мир. Старчество благодаря ему вышло из монастырского укрытия и стало благословением для всех людей, жаждущих духовной помощи и совета. Простота его характера и широта воззрений, просветленные христианской мудростью, привлекали самые широкие слои народа, и верхи и низы общества. Свои советы и наставления, иногда и обличения старец облекал подчас в шутливую форму.

Из поучений преподобного Льва: «Всякий, имеющий сколько-нибудь живой веры, никогда не усомнится: при помощи Божией нет ничего неудобоисполнимого, а для маловера и пылинки кажется городом.

Преподобный Лев Оптинский

Старайся более внимать себе, а не разбирать дела, поступки и обращение к тебе других; если же ты не видишь в них любви, то это потому, что ты сам в себе любви не имеешь.

Где смирение, там и простота, а сия Божия отрасль не испытывает судеб Божиих.

Бог не презирает молитвы, но желания их иногда не исполняет единственно для того, чтобы по Божественному Своему намерению устроить все лучше. Что было бы, если бы Бог – Всевидец – совершенно исполнял наши желания? Я думаю, хотя не утверждаю, что все бы земнородные погибли.

Высокомерие при добродетелях богопротивно.

Живущие без внимания к самим себе никогда не удостоятся посещения благодати».

На памятнике, водруженном на его могиле, написано: «Оставил о себе память в сердцах многих, получивших утешение в скорбях своих» (159, с. 346).

2

После кончины отца Леонида (Льва) его преемником в старчестве стал иеромонах Макарий (Иванов, 1788–1860). Прием посетителей, все возраставших в числе, ответы на письма с жизненно важными для людей вопросами, окормление самих монашествующих занимали большую часть времени отца Макария. Он был великим учителем смирения. В его учении, писал И. М. Концевич, «как в тихой водной глади отразилось все звездное небо святоотеческого учения» (78, с. 182). До нас дошли многие письма старца. В частности, он писал: «В основу всякого созидания надо класть правильное основание: от этого зависит доброкачественность и прочность творимого»; «Благодетельная Европа научила нас внешним художествам и наукам, а внутреннюю доброту отнимает и колеблет православную веру; деньги к себе притягивает» (78, с. 183, 184). Но помимо этого, отец Макарий стал основателем нового для обители дела – издательского.

Важность этого дела объясняется тем, что по указу Петра I и иным законам Российской империи печатание книг духовного содержания предоставлено было «на усмотрение Святейшего Синода» и только в церковной типографии. Из-за этого лишь одна аскетическая книга «Добротолюбие» вышла в свет в 1793 году. Православный читатель оказался лишенным духовной литературы (он к тому же не мог читать Священное Писание на русском языке – оно было на церковно-славянском, а полный русский перевод появился лишь в 1876 году). Труды святого Исаака Сирина можно было достать только в рукописи. Между тем светская печать во множестве издавала переводные книги лжемистического направления, подчас враждебные Православию. Умы людей смущались, а не всякий священник был в состоянии показать ложность взглядов Эккартсгаузена, Юнга Штиллинга или иных авторов, проникнутых католическим, а то и масонским духом.

Преподобный Макарий Оптинский

Но вот в 1844 году Иван Васильевич Киреевский, во многом типичный представитель московского дворянства, обратился к своему духовнику отцу Макарию Оптинскому с предложением поместить в его журнале «Москвитянин» статью духовного содержания. Отец Макарий тут же предложил напечатать имевшуюся у него рукопись Жития преподобного Паисия Величковского. Она была опубликована в двенадцатом номере за 1845 год и украшена портретом старца Паисия.

Летом следующего года старец Макарий приехал в Долбино, имение Киреевского в 40 верстах от Оптиной, дабы поддержать того в тяжелое время: умерли отчим, дочь и двое друзей Ивана Васильевича. В утешительных разговорах речь зашла о недостатке книг христианского содержания, и отец Макарий сказал об имевшихся у него рукописях святоотеческих переводов, сделанных преподобным Паисием. «Что мешает явить миру эти духовные сокровища?» – поразились Киреевский и его жена, Наталья Петровна (в свое время приведшая мужа-атеиста в Церковь). Отец Макарий по монашескому обыкновению ответил, что он таким делом никогда не занимался, что, быть может, на это нет воли Божией. Однако вскоре было получено благословение святителя Филарета, митрополита Московского, и обещание содействия со стороны университетского профессора Степана Петровича Шевырева. Игумен Моисей и брат его Антоний также предоставили для издания имевшиеся у них рукописи. Митрополит Филарет сам правил некоторые трудные места по греческому подлиннику, найденному им в Троицкой Лавре (78, с. 180).

Книга «Житие и писания молдавского старца Паисия Величковского, с присовокуплением предисловий на книги святых Григория Синаита, Филофея Синайского, Исихия Пресвитера и Нила Сорского…» вышла в свет в начале 1847 года, вскоре была напечатана вторым изданием, а некоторые ее части вышли отдельными оттисками (73, с. LIV). Всего с 1847 по 1860 год отец Макарий участвовал в подготовке и издании 15 книг.

Близкими помощниками отца Макария стали молодые монахи Амвросий (Гренков, 1812–1891), отец Ювеналий (Половцев) и Леонид (Кавелин), впоследствии также отец Климент (Зедергольм). Второй впоследствии стал архиепископом, третий был назначен наместником Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, а первый упрочил известность Оптиной, став почитаемым старцем.

Слава об Оптинских старцах между тем распространялась по России. Н. В. Гоголь как-то из имения Киреевского отправился в Оптину. За две версты от обители писатель со своим спутником М. А. Максимовичем вышли из экипажа и пошли пешком до самой обители. На дороге они встретили девочку с миской земляники и хотели купить у нее ягод. Девочка, видя путешествующих людей, не захотела взять от них денег и отдала им землянику даром. «Пустынь эта распространяет благочестие в народе, – сказал Гоголь. – Я не раз замечал подобные влияния таких обителей». О своем посещении Оптиной пустыни Гоголь писал летом 1850 года своему близкому знакомому графу А. П. Толстому: «Я заезжал по дороге в Оптинскую пустынь и навсегда унес о ней воспоминанье. Я думаю, на самой Афонской горе не лучше. Благодать видимо там царствует. Это слышится в самом наружном служении… Нигде я не видал таких монахов, с каждым из них, мне казалось, беседует все небесное. Я не расспрашивал, кто из них как живет: их лица сказывали сами все. Самые служки меня поразили светлой ласковостью ангелов, лучезарной простотой обхождения; самые работники в монастыре, самые крестьяне и жители окрестностей. За несколько верст, подъезжая к обители, уже слышишь ея благоухание: все становятся приветливее, поклоны ниже и участие к человеку больше» (78, с. 594).

Стоит заметить, что великого писателя встречали в обители приветливо, однако к его сочинениям относились с высокими православными мерками. В Оптинской библиотеке сохранился отзыв святителя Игнатия (Брянчанинова, 1807–1867) на книгу «Выбранные места из переписки с друзьями», которая по мысли Гоголя должна была осветить сердца людей светом христианской истины, переписанный рукою отца Макария. Святитель Игнатий, близкий по духу оптинскому монашеству, отозвался о ней так: «Виден человек, обратившийся к Богу с горячностью сердца. Но для религии этого мало. Чтобы она была истинным светом для человека собственно и чтобы издавала из него неподдельный свет для ближних его, необходима и нужна в ней определительность. Определительность сия заключается в точном познании истины, в отделении ея от всего ложного, от всего лишь кажущегося истинным… Посему желающий стяжать определительность глубоко вникает в Евангелие, по учению Господа направляет свои мысли и чувства. Тогда он может отделить в себе правильные и добрые мысли и чувства. Тогда человек вступает в чистоту, как и Господь сказал после Тайной вечери ученикам Своим, яко образованным уже учением истины: Вы уже очищены через слово, которое

Я проповедал вам (Ин. 15, 3). Но одной чистоты недостаточно для человека: ему нужно оживление, вдохновение. Так, чтобы светил фонарь, недостаточно одного вымывания стекол, нужно, чтобы внутри его была зажжена свеча. Сие сделал Господь с учениками Своими. Очистив их истиною, Он оживил их Духом Святым, и они сделались светом для человеков. До принятия Духа Святого они не были способны научить человечество, хотя и были чисты. Сей ход должен совершаться с каждым христианином на самом деле, а не по одному имени: сперва просвещение истиною, потом просвещение Духом. Правда, есть у человека врожденное вдохновение, более или менее развитое, происходящее от движения чувств сердечных. Истина отвергает сие вдохновение как смешанное, умерщвляет его, чтобы Дух, пришедши, воскресил его в обновленном состоянии. Если человек будет руководствоваться прежде очищения его истиною своим вдохновением, то он будет издавать из себя и для других не чистый свет, но смешанный, обманчивый, потому что в сердце его лежит не простое добро, но добро, смешанное со злом более или менее. Всякий взгляни на себя и поверь сердечным опытом слова мои: как они точны и справедливы, скопированы с самой натуры. Применив сии основания к книге Гоголя, можно сказать, что он издает из себя и свет и тьму. Религиозные его понятия не определены, движутся по направлению сердечного, неясного, безотчетного, душевного, а не духовного. Так как Гоголь писатель, а в писателе от избытка сердца говорят уста (Мф. 12, 34), или: сочинение есть непременная исповедь сочинителя, по большей части им не понимаемая… то книга

Гоголя не может быть принята целиком и за чистые глаголы истины. Тут смешение. Желательно, чтобы этот человек, в котором видно самоотвержение, причалил к пристанищу истины, где начало всех благ. По сей причине советую всем друзьям моим по отношению религии заниматься исключительно чтением святых отцов, стяжавших очищение и просвещение, как и апостолы, и потом уже написавших свои книги, из коих светит чистая истина и которые сообщают читателю вдохновение Святого Духа. Вне этого пути, сначала узкого и прискорбного для ума и сердца, всюду мрак, всюду стремнины и пропасти. Аминь» (78, с. 596–597).

Из прочитанного выше было бы неверно сделать вывод о том, что отец Макарий буквально следовал жестким заповедям святителя Игнатия – нет, он не пренебрегал вовсе делами мирскими. Напротив, в 1840-1850-е годы, когда Российская империя переживала жестокий кризис, ставший очевидным в неудачах Крымской войны 1853–1856 годов, когда жесткий бюрократический гнет николаевского царствования сковывал свободное проявление талантов и способностей многих людей, оптинский старец благословлял на активность в жизни. «Не должно искать или просить, чтобы вас избрали на какую бы то ни было должность, – говорил он дворянину, сомневавшемуся, следует ли идти служить, – но ни в каком случае не должно и отказываться, ибо не совсем добросовестно уклоняться от служения обществу, тем более, что ежели жребий служения падает на вас, то это, конечно, не без Промысла Божия, которому каждый из нас смирением и любовию должен покоряться. Наконец, ежели никто из благонамеренных и способных людей не захочет служить, то поневоле место его займет какой-нибудь малознающий или, того еще хуже, человек с малыми средствами к жизни, который иногда будет не в силах устоять против искушений денежных, могущих встретиться на службе… а кто виноват? Вы сами, потому что ленились служить…» «Конечно!» – с готовностью согласился дворянин, отвергая для себя саму возможность наживаться от службы. «Ой, как вы нехорошо говорите! – почти с гневом воскликнул старец. – Какие у вас горделивые мысли! Как можно так самонадеянно говорить? Понятно, что вас не соблазнят сто рублей или тысяча… а если бы представился вам случай приобрести мильон, несколько мильонов, и приобрести их с надеждою – авось не узнают, что бы вы сделали? Я вам на это отвечу так: если обратитесь к Господу, то Он поможет и сохранит вас от постыдного падения; а если понадеетесь на себя, то весьма немудрено, что впадете в преступление, от чего да сохранит вас Господь Бог и Царица Небесная!» (104, с. 253).

И люди тянулись в Оптину. Известный русский писатель К. Н. Леонтьев в конце жизни приехал сюда ив 1891 году принял монашество с именем Климента – видимо, потому, что близкий друг его Константин Карлович Зедергольм, сын реформатского суперинтенданта, блестящий студент историко-филологического факультета Московского университета, защитивший магистерскую диссертацию, чиновник по особым поручениям при обер-прокуроре Святейшего Синода, то есть человек, делавший успешную по мирским меркам карьеру, неожиданно для близких принял Православие, прожил в Оптиной пустыне 15 лет и скончался там монахом Климентом.

«Почему вы избрали такой путь?» – спросил его как-то, еще будучи дипломатом, Леонтьев. «Я шаг за шагом, мыслью дошел до необходимости стать монахом, – ответил отец Климент. – Я хотел поступить сюда еще раньше, чем пришлось. Но случилось так, что в Петербурге я кое с кем перессорился; покойный оптинский старец, отец Макарий, узнав об этом, сказал мне: “Нет, поезжай, еще послужи, помирись со всеми и тогда приезжай”. Когда я вернулся и вошел к отцу Макарию, я увидал у него в келье видного молодцеватого мужчину с окладистою бородой, в новом подряснике. Это был богородицкий предводитель Ключарев, богатый человек, поступивший тоже в послушники Оптинского скита. Я был с ним знаком, но так как он прежде брился и носил обыкновенное штатское платье, то я его и не узнал. В подряснике и с бородой он стал гораздо красивее. Отец Макарий немного погодя сказал: “Что ж, не пора и тебе надеть подрясник? Вот, посмотри, Федор Захарыч Ключарев каким у нас молодцом стал!”. Я отвечал, что очень рад, и так стал монахом…» (83, с. 187).

Отец Климент (Зедергольм), будучи иеромонахом, принимал участие в богослужении, по собственному рвению следил за порядком в обители, вызывая ворчание братии на «немца-аккуратиста». Помимо участия в издании святоотеческих творений, он составил жизнеописания оптинских старцев, из которых самые известные – жизнеописания преподобных Леонида (Наголкина) и Антония (Путилова). По мнению К. Н. Леонтьева, написавшего его биографию, «драгоценнее всего ему было очищение его внутреннего мира от всякой страсти, от всякой греховности. Он боялся донельзя и гнева своего, и самолюбия, и воображения, и лени. Он трепетал своих грехов, и, при всем видимом спокойствии его в обыкновенное время, при всей веселой простоте его обращения, очень часто проглядывала в нем эта внутренняя его тревога за свою душу и за свою совесть» (83, с. 197).

3

Во второй половине XIX века Оптина сделалась известной прежде всего своим скитом и его старцами. Круглый год сюда притекал поток паломников.

«Скит построен в самом лесу, очень близко, впрочем, от монастыря, всего в минутах в десяти ходьбы. К нему идет убитая щебнем дорожка в тени великолепных деревьев. Главная дорожка случайно или по верному художественному чувству распорядителей идет не совсем прямо, а чуть заметно уклоняясь в сторону; от этого скит долго не виден, но потом вдруг из чащи предстают вам скитские ворота. Они имеют вид как бы небольшого храма, розового цвета, с одною белою главой наверху. Самый выбор этих цветов чрезвычайно удачен. Это так “тепло” и красиво – и летом в густой зелени леса, и зимой в снегу, из которого поднимаются суровые ели и сосны с их огромными, снизу грубочешуйчатыми, а наверху нежно-планшевы-ми мачтовыми стволами, – описывал скит К. Н. Леонтьев. – По обеим сторонам дверей, под этими воротами на стене изображены почти все главные подвижники и учители монашества: Антоний Великий, Нил Сорский, Исаак Сирин и другие… Внутри, со стороны скита, на этих розовых, как бы мирно-радостных и приветливых воротах изображена икона Знамения Божией Матери (этот образ имелся в Предтеченском храме скита и особенно почитался иноками). Под иконой есть подпись: “Все упование мое на Тебя возлагаю, Матерь Божия! Сохрани меня под кровом Твоим!”. Кто, войдя в ворота скита, обернется, тот непременно прочтет эту подпись, и она на многих действует с особенною силой» (83, с. 177).

В 1860-80-е годы люди тянулись к старцу Амвросию (Гренкову, 1812–1891). Его путь в монашество был никак не рассудочный. Окончив с отличием семинарию, он стал служить учителем в духовном училище. Как-то тяжело заболел, надежды на выздоровление почти не было, и он дал обет в случае выздоровления пойти в монастырь, но не пошел. По словам самого старца, «жался, не решался сразу покончить с миром». Летом 1839 года по дороге в Троицкую Лавру Александр Гренков со своим другом заехал к старцу Илариону в Троеруково. Умудренный монах сказал Гренкову: «Иди в Оптину, ты там нужен», а другу посоветовал пока пожить в миру. Пометавшись несколько дней, молодой учитель тайно ото всех сбежал в Оптину.

В 1842 году Александр был пострижен в монашество, в 1845 году был рукоположен в сан иеромонаха. После смерти опекавшего его старца Леонида несколько лет он был келейником старца Макария, помогал в составлении ответов на письма, а потом и вовсе стал сам составлять ответы, которые отец Макарий лишь подписывал. В эти годы проявились не только знания кандидата богословия, изучившего французский, греческий, древнееврейский языки, историю и литературу, но и дар человековедения. После кончины старца он естественно занял его место духовника обители. Между тем после тяжелой болезни в 1846 году он был признан инвалидом, не мог совершать церковных служб и был выведен за штат. И все же он трудился почти целый день.

Каждый день с раннего утра возле крыльца его «хибарки», выстроенной у ворот в скит (чтобы можно было принимать женщин), выстраивалась толпа самых разных людей. Келейник вводил их к старцу, а то и сам он выходил на крыльцо, оглядывая богомольцев. Его лицо было лицом настоящего русского крестьянина, с белой бородой и умными глазами, взгляд которых проникал глубоко в человеческое сердце. Он неизменно был скромен и благодушен. В его речах посетители обнаруживали изумительно богатый опыт, знание жизни и людей.

Из поучений преподобного Амвросия: «Жить – не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем “мое почтение”.

Уныние от тщеславия и от диавола. Уныние бывает от тщеславия, когда не по-нашему делается, другие толкуют о нас не так, как бы нам хотелось, а также от непосильного рвения – трудов, понуждения.

Древних христиан враг искушал мучениями, а нынешних – болезнями и помыслами.

Господь в Гефсиманском саду плакал о том, что знал: не многие воспользуются Его крестными страданиями, но многие по злой воле уклонятся от спасения».

Каждый вопрос и каждую просьбу старец рассматривал с одинаковой серьезностью и вниманием, не жалея сил и времени на просителей. А между тем он был очень тяжко болен, после 1868 года уже не мог ходить в церковь и причащался в келье; он ел только протертую пищу, и в количестве, какого хватало трехлетнему ребенку.

Преподобный Амвросий Оптинский

Необъяснимо здравым смыслом, как в таком состоянии он мог принимать десятки мирян и монахов (приходивших на исповедание помыслов) и отвечать на десятки писем. Болезнь оказала большое влияние на его жизнь и взгляды. Благодаря ей он получил особую прозорливость. «В монастыре полезно быть немного больным, – не раз говорил он позже. – Монаху не следует серьезно лечиться, а нужно только подлечиваться».

Вместе со старчеством отец Амвросий унаследовал от старца Макария и руководство изданием святоотеческой литературы, но в этой деятельности не находил полного удовлетворения. Души людей ему казались важнее книг. К нему шли крестьяне, купцы, аристократы, интеллигенты. Среди известных литераторов приезжали граф А. К. Толстой, М.П. Погодин, Н. Н. Страхов. В июне 1878 года Владимир Соловьев привез Федора Михайловича Достоевского, тяжело переживавшего смерть сына Алеши. После беседы со старцем писатель написал роман «Братья Карамазовы», в котором создал незабываемый образ старца Зосимы, описав в книге скит и отца Амвросия. Точности ради следует сказать, что, по воспоминаниям В. С. Соловьева, писатель возбужденно спорил со старцем о своем понимании христианства (46, т. 1, с. 18).

Трижды к нему приезжал Лев Толстой и поначалу осознал в Оптиной всю несостоятельность своих критических замечаний в отношении православного благочестия, сказав о старце: «Этот отец Амвросий совсем святой человек. Поговорил с ним – и как-то легко и отрадно стало у меня на душе. Вот когда с таким человеком говоришь, то чувствуешь близость Бога» (159, с. 439). Во второй свой приезд Толстой рассказал об идеях социального равенства и о своей мечте всех сделать крестьянами. На это отец Амвросий ответил ему: «Ищите совершенства, но не удаляйтесь от Церкви». Однако в свой последний приезд Толстой проявил меньше смирения и пустился доказывать свое собственное якобы «христианское учение», не принимая увещаний старца. После этой беседы Толстой, чтобы избежать благословения, поцеловал старца в щеку. «Горд очень», – сказал отец Амвросий о своем посетителе. По преданию, в 1910 году, в свой последний уход из Ясной Поляны Толстой стремился в Оптину, но почему-то не доехал…

Посетители Оптиной пустыни бывали поражены прежде всего простотой и сердечностью старца. По воспоминаниям очевидцев, отец Амвросий всегда разом схватывал сущность дела, непостижимо мудро разъяснял его и давал ответ тихим, слабым голосом. Но в продолжении десяти – пятнадцати минут такой беседы решался не один вопрос: в это время преподобный вмещал в свое сердце всего человека с его внутренним и внешним миром. Предлагая свое решение, старец имел в виду все стороны жизни, с которыми обсуждаемое дело соприкасалось. Для него не существовало тайн: он видел все. Незнакомый человек мог прийти к нему и молчать, а он знал его жизнь и обстоятельства и зачем пришел. Поучения старца были характерны глубоким пониманием разнообразных явлений обычной жизни. То было плодом «Оптинской школы».

По молитвам преподобного Амвросия частыми были исцеления. Иногда он как бы в шутку стукнет по голове – и болезнь проходит. Исцелялись и безнадежные с медицинской точки зрения, например больные туберкулезом горла. Старец предвидел свою кончину. Константину Николаевичу Леонтьеву, пришедшему летом 1891 года просить благословения на пострижение в монашество и переезд в Троице-Сергиеву Лавру, старец дал благословение и сказал: «Ну, мы скоро увидимся». И верно, старец скончался 10 октября того года, а инок Климент 12 ноября.

Преподобный Нектарий Оптинский

По мнению И. К. Смолича, старец Амвросий сумел оказать заметное влияние на проникнутую материалистическим духом и отходящую от Церкви интеллигенцию, в ней он «укрепил церковные взгляды и придал религиозным умозрениям новое направление. Основные представители русской философии уяснили, что главной задачей русского религиозно-философского творчества является построение православного христианского мировоззрения, вытекающего из богатого содержания христианских догматов, из их применения к жизни. Эти идеи подводят нас к эпохе русских славянофилов и к их представителю в религиозной философии – Ивану Киреевскому. Отсюда путь идет к Владимиру Соловьеву, который объединил отдельные высказывания славянофилов в единую систему, к Достоевскому и другим…» (159, с.439). Кроме того, служение старца Амвросия стало важным этапом в истории русского монашества, он оставил немало учеников, возросших к духовным высотам, среди которых старец Иосиф (Литовкин, 1837–1911), старец Анатолий (Потапов, 1855–1922) и старец Нектарий (Тихонов, 1853–1928). Но время их служения пришлось на тяжелые годы бед и испытаний для России и Церкви.

4

В конце XIX – начале XX века русское общество переживало период бурных перемен, переустройство всего уклада жизни: еще был крепок самодержавный строй, сохранялись в народе любовь к Богу и почитание царя, но в то же время бурно развивалась техника, в повседневную жизнь входили железные дороги, телефон и телеграф; все большую свободу отвоевывала печать; росло число грамотных; возрастали всевозможные удобства жизни наряду с сохранением множества нищих и голодных. Русское общество оказалось расколотым по отношению к переменам: большая часть полагала возможным более или менее сочетать полезные нововведения с сохранением традиционных основ жизни. Например, бывший революционер Л. А. Тихомиров, прощенный властью и вернувшийся в Россию, писал 21 августа 1890 года К. Н. Леонтьеву по поводу его книги: “Отца Климента” я уже прочел. Это прекрасная книга. Не говоря о том, что сам о. Климент рисуется как живой, меня заинтересовало главным образом не это – но вы объясняете, как никто, православие и монашество…. У вас же все приспособление именно к русскому интеллигентному уму. Жаль в высшей степени, что вас мало читают именно те, среди которых ваша проповедь Православия была бы особенно полезна…» (цит. по: 137, с. 239). Но показательно, что, восхищаясь Оптиной и старцами, Тихомиров так и не решился посетить монастырь.

В те же годы меньшая часть российского общества, но самая громкоголосая и активная, была убеждена в необходимости полного отказа от традиции ради успешного преобразования страны на заимствованных у Запада началах прогресса, атеизма и социализма. Митрополит Вениамин (Федченков), вспоминая то время, говорил о «недуховном состоянии России» (32, с. 190). Первым врагом для меньшинства стала Церковь. Оптина испытала удар на себе.

В начале лета 1904 года в монастырь явился некий студент Духовной Академии с рекомендательным письмом от ректора, который просил дать возможность подателю провести каникулы в монашеском послушании. Молодой человек был принят по обыкновению радушно и ласково. Для начала дали первое послушание – на кухне чистить картошку и мыть посуду, потом позволили и петь на клиросе. Всего этого было уже немало, но ученому послушнику показалось недостаточно добросовестного исполнения названных послушаний. И он стал самочинно молиться по ночам вместо отдыха. Старцы позвали академиста и увещали его соблюдать меру, исполнять то, что благословлено, иначе можно было впасть в прелесть вражескую. Но самонадеянный умник отвернулся от них, простых, «серых монахов». Вскоре он впал в такое состояние буйного умопомешательства, что пришлось 1 августа посадить его в больницу под замок; небольшое окно там было закрыто железой решеткой.

А 2 августа, когда во Введенском храме пустыни шла утреня, в тот момент, когда иеромонах Палладий ходил с каждением и алтарь был совершенно пуст, в раскрытые западные ворота церкви вошел некто совершенно голый. Храм был полон народа, у самой входной двери стояли несколько физически крепких монахов, но на всех напал такой столбняк, что никто не смог двинуться с места. Голый величественной походкой прошел мимо богомольцев, перекрестился перед иконой, вступил на правый клирос – и певчие, все взрослые монахи, в паническом страхе бросились в разные стороны. Тут голый ударом кулака распахнул царские врата, вошел в алтарь, сбросил с престола Евангелие и крест и – встал во весь рост на престоле, подняв кверху обе руки…

Это был тот самый академист. Тут точно кандалы спали с монахов, все разом бросились, подмяли и связали новоявленного бога, который улыбался такой сатанинской, злой усмешкой, что нельзя было смотреть на него без ужаса. Поразительна была его сила, позволившая разломать раму и решетку его заключения, а одного из монахов он так ударил кулаком по ребрам, что след этот сохранился на много лет.

Мудрые из Оптинских подвижников поняли это как предсказанное апостолом Павлом о пришествии человека греха, сына погибели: в храме Божием сядет он, как Бог, выдавая себя за Бога (2 Фес. 2, 4).

Когда академиста водворили в его келью, он сразу пришел в себя. На вопрос, что с ним было, ответил: «Все хорошо помню. Мне это надо было сделать: я слышал голос, который повелевал мне это совершить, и горе было бы мне, если бы я не повиновался этому повелению…» (105, с. 15–19). Оскверненный храм временно закрыли. Провели его малое освящение, но в этом событии явственно виделся прообраз грозного грядущего.

Шестью годами ранее архиепископу Курскому Ювеналию (Половцеву), бывшему ученику старца Амвросия, пришлось пережить не менее страшное событие: взрыв в соборе Знаменского монастыря. Заряд большой мощности был положен у подножия шестисотлетней святыни – Курской иконы Знамения Божией Матери. Разрушения в соборе были огромны, но чудотворный образ остался цел и невредим (169, с. 126).

В 1907 году скитоначальником в Оптиной был назначен отец Варсонофий (Плиханков, 1845–1913), бывший полковник, принятый в скитское братство в 1891 году. Он продолжал служение в качестве старца, принимал богомольцев и иных посетителей, приходивших с вопросами о жизни. В годы русско-японской войны 1904–1905 годов он был послан на фронт в качестве священника при лазарете имени преподобного Серафима Саровского. В нем современники прежде всего отмечают ту же черту, которая была присуща и его духовным наставникам – старцам Амвросию и Анатолию (Зерцалову, 1824–1894), – доброту, светлую ласковость. За короткое время отец Варсонофий стал великим старцем, без совета с ним настоятель монастыря архимандрит Ксенофонт ничего не предпринимал. С народом старец беседовал на разные темы, особенно предостерегая интеллигенцию от увлечения толстовством, а простых людей – от искушений сектантов.

Из поучений преподобного Варсонофия: «Если плохо живешь, то тебя никто и не трогает, а когда начинаешь жить хорошо, сразу – скорби и искушения.

Есть грехи смертные и есть не смертные. Смертный грех – это такой грех, в котором человек не кается. Смертным он называется потому, что от него душа умирает и после смерти телесной идет в ад.

Женщина без веры жить не может. Она, после временного неверия, опять возвращается к Богу.

Если бы желающие поступить в монастырь знали, какие скорби ожидают их, то никто бы не пошел в монастырь. Господь скрывает эти скорби. А если бы люди знали, какое блаженство ожидает иноков, то весь мир бы побежал в монастырь. Сущность нашего монашеского жития – борьба со страстями…».

Протоиерей Василий Шустин, будучи студентом Горного института, приехал в Оптину и после пребывания пришел к старцу Варсонофию прощаться: «”Я имею обычай благословлять своих духовных детей иконами, – сказал старец. – У меня их в ящике много, и самые разнообразные, и вот я с молитвою беру первую попавшуюся икону и смотрю, чье там изображение…”. Он достал икону Божией Матери “Утоли мои печали” и задумался: “Какие же такие великие печали у тебя будут? Нет, Господь не открывает”. Благословил меня ею и опять с лаской прижал мою голову. И вот тут, на груди у старца чувствуешь глубину умиротворения и добровольно отдаешься ему всем сердцем» (78, с. 333).

Преподобный Варсонофий Оптинский

Но доброта старца была строга. В беседе с исповедниками он, не называя никого по имени, рассказал, как некто вместо церковной службы пошел в театр, а другая, желая отомстить изменившему кавалеру, подставила ему подножку на катке и тот сломал руку. Потом обнаружилось, что среди исповедников были люди, совершившие эти грехи и совсем о них забывшие. Одной девушке после трудной и сложной исповеди, когда она, пораженная прозорливостью отца Варсонофия, смотрела на него в изумлении, он сказал: «После всего, что Господь открыл мне про тебя, ты захочешь прославлять меня как святого – этого не должно быть, слышишь? Я – человек грешный. Ты никому не скажешь, что я открыл тебе на исповеди, и маме не будешь говорить, а станет мама спрашивать, отчего плакала, скажешь – исповедовал батюшка, говорили по душе, ну, о грехах и поплакала. Много-много есть из твоих подруг, гибнущих именно потому, что не все говорят на исповеди. А есть одна из твоих знакомых и подруг, имени ее не знаю, но что есть она и близка ее погибель – знаю. Так ты всех посылай в Оптину помолиться и ко мне направляй, – зайдите, мол, там к отцу Варсонофию на благословение, а уж мое дело спасать» (53, с. 280).

Прозорливость старца Варсонофия распространялась на многое. Прочтя вслух про гонения Диоклетиана в первые века христианства, отец Варсонофий сказал послушнику Николаю, будущему старцу Никону (Беляеву, 1888–1931): «Все эти гонения и мучения повторятся, может быть. Теперь все это возможно… Вы доживете до этих времен. Это время не за горами» (53, с. 263, 265).

Гонения происходили не только от атеистов и революционеров, но и от церковного начальства. Калужский епископ Виталий (Иосифов) был враждебно настроен в отношении старца Амвросия из-за непонимания сущности старчества и даже намеревался перевести старца в другую обитель. Такое же непонимание постигло старцев Анатолия (Зерцалова) и

Иосифа (Литовкина). В 1912 году нашлись среди братии недовольные строгостью отца Варсонофия, они отыскали поводы и подали жалобу в Святейший Синод. С этим совпало появление в Оптиной пустыне одной богатой дамы, возненавидевшей игумена Варсонофия и, к несчастью, имевшей большие связи в Санкт-Петербурге. Для ревизии приехал епископ Серафим (Чичагов, 1856–1938), начавший громить и поносить и настоятеля обители, и скитоначальника в присутствии всей братии (мученическая гибель владыки Серафима четверть века спустя, вероятно, искупила этот его грех). Старца Варсонофия перевели настоятелем в Голутвинский монастырь, где он вскоре скончался. Был даже поднят вопрос о закрытии скита и о прекращении в Оптиной старчества. К счастью, это не было исполнено.

5

В годы революции и гражданской войны Оптина пустынь казалась забытой всеми, но только казалась.

Преподобный Анатолий (Потапов) начинал в Оптиной как келейник старца Амвросия, и про него шутили: «Какой чудесный келейник, лучше самого батюшки». С 1906 года отец Анатолий начал старческое служение. В нем сочеталось строгое напряжение духа с простым, мягким отношением к братии и посетителям. Любовь и ласковость привлекали к нему толпы людей. Перед Февральской революцией в кругах, близких к государю, возник план: представить царской семье отца Анатолия, дабы настоящий оптинский старец вытеснил «лжестарца» Григория Распутина. Однако преподобный не согласился, не видя на то произволения Божия.

2 февраля 1917 года, за месяц до начала революции, старец сказал: «Будет шторм, и русский корабль будет разбит. Да, это будет, но ведь и на щепках и обломках люди спасаются. Не все же, не все погибнут». Слушавшие были поражены, монахини заплакали. «Ничего. Ничего, не бойся только, – сказал отец Анатолий. – Бог не оставит уповающих на него. Надо молиться, надо всем каяться и молиться горячо» (28, с. 596).

Вскоре после Октябрьского переворота декретом Совета народных комиссаров 10 (23) января 1918 года Оптина пустынь была официально закрыта. Для сохранения монастыря в новых условиях сократившаяся в численности братия создала сельскохозяйственную артель, председателем которой стал настоятель. В 1919 году первый раз был арестован последний настоятель Оптиной отец Исаакий (Бобриков, 1865–1938).

В первые годы после революции старец Анатолий продолжал жить в своей старой келье, но условия изменились. Зимой не хватало дров. В одну зиму комсомольцы из соседнего села разбили окна в доме, и дом простоял так до весны. Не хватало хлеба и вина для Литургии. Старец сохранял при этом удивительное спокойствие, несмотря на тяготы возраста и тяжелую болезнь ободрял монашескую братию: «Видите, как жестоко Господь наказывает. Но ведь вразумления и покаяния в народе не видать. Конечно, возможно, что и последние времена, в Святом Евангелии ясно сказано, что, когда Господь придет, обрящет ли веру на земле. Будем благодушно терпеть, не унывать и усерднее молиться. Советую почаще приобщаться Святых Таин».

Одной своей духовной дочери, обратившейся с вопросом, как жить при Советской власти, отец Анатолий ответил так: «Очень сочувствую вам в том, что вы, живя в миру, задыхаетесь. Да, очень тяжело верующему сердцу смотреть на все то, что творится вокруг. Не отчаивайтесь и не унывайте, избегайте – насколько возможно – всех обществ, забав и увеселений. Пусть будет ваша комната вам келья. Свободные минуты посвящайте на молитву, на чтение книг Священного Писания и на домашний и ручной труд… Конечно, такой образ жизни от мира вы не скроете, над вами будут смеяться. Не обращайте на это внимания, пусть смеются. Помните, что, по слову апостола Павла, ecu… хотящий благочестиво жити о Христе Иисусе, гоними будут…». В одном из писем к монахине Амвросии, отвечая на тот же вопрос, старец написал: «Живи просто, по совести, помни всегда, что Господь видит, а на остальное не обращай внимания» (28, с. 598).

Советская власть последовательно и целенаправленно боролась против Церкви и веры. Поэтому само существование оптинских старцев, которые принимали посетителей, наставляли и утешали, ободряли и вдохновляли их, виделось вызовом власти коммунистов. Монастырь был объявлен «рассадником контрреволюционной пропаганды». Старец Анатолий скончался накануне своего второго ареста.

Преподобный Нектарий (Тихонов, 1853–1928) поступил в скит в 1876 году и провел там всю свою долгую жизнь. «Монаху три выхода, – говорил он, – в храм, в келью и в могилу, вот закон для монаха» (105, с. 117). Лишь в последние годы, когда представители коммунистической власти выгнали его из Оптиной, ему пришлось выйти в мир. Сам он называл себя «необразованным человеком низкого звания», но Сергей Александрович Нилус отмечал, что старец «начитанностью своей поражал не одного меня, а многих…» (105, с. 117).

Старцем отца Нектария избрала монашеская братия в 1913 году после кончины преподобного Варсонофия. Между тем в эти годы стали отмечать в поведении старца элементы юродства. То наденет халатик на голое тело, так что ноги сверкают, то натаскает в келью всякого хлама и говорит: «Это мой музей»… Недоумение собратьев разрешил один монах высокой жизни, сказавший: «Вы его оставьте, это он пророчествует». И верно, те, кто дожил, увидели, как в начале 1920-х годов даже студенты и служащие часто ходили на службу босые, без белья или в пальто на рваном белье, а в монастырском скиту открыли антирелигиозный музей.

Посетителей старец принимал в хибарке покойных старцев Амвросия и Иосифа, где и стал жить сам. Говорил он мало, часто иносказательно. «Человеку дана жизнь на то, чтобы она ему служила, – не он ей… Служа жизни, человек теряет соразмерность, работает без рассудительности и приходит в очень грустное недоумение: он и не знает, зачем живет. Это очень вредное недоумение, и часто бывает: человек, как лошадь, везет и везет, и вдруг на него находит такое… стихийное препинание». Снисходя к немощам новоначальных, учил их сосредоточенности в духовной жизни: «Многословие вредно в молитве, как апостол сказал (Мф. 6, 7). Главное – любовь и усердие к Богу. Лучше прочесть один день одну молитву, другой – другую, чем обе зараз. Одной-то будто бы и довольно!».

Случалось, батюшка Нектарий давал что-нибудь посетителям, а сам уходил, оставляя посетителя наедине со своими мыслями. Так он оставил как-то в келье пришедшего к нему за советом протоиерея-академика. Тот в свою очередь горячо благодарил: «Оставшись один, я обдумал всю свою жизнь и многое понял и пережил по-новому в этой старческой келье». С некоторыми посетителями старец, напротив, много и оживленно беседовал, подчас поражая собеседников обширными и всесторонними знаниями.

Выселение монахов из Оптиной произошло в 1923 году после закрытия их артели. Когда в келью старца (в которую он никого никогда не впускал) вошли чекисты, то удивились и они, и келейники отца Нектария: там были детские игрушки – куклы, мячики, фонарики, корзинки. «Зачем у вас эти игрушки? Вы что, ребенок?» – спросили делающие обыск. «Да, я ребенок», – кротко ответил он. Но неведомы были насильникам слова Евангелия: Истинно говорю вам: кто не примет Царствия Божия, как дитя, тот не войдет в него (Мк. 10,15). Он был арестован, помещен по болезни в тюремную больницу, но вскоре отпущен с условием жить подальше от Оптиной.

Однако и в частный дом, где старец занимал комнату, украдкой шли люди. Тяжело больной, перешагнувший семидесятилетний рубеж отец Нектарий подчас изнемогал от усталости. Однажды, в минуту слабости, он заколебался, не отказаться ли от тяжелого послушания старчества. Ночью ему явились все Оптинские старцы и сказали: «Если ты хочешь быть с нами, не отказывайся от духовных чад твоих!». И старец не отказался.

Последние старцы отец Исаакий и отец Никон были арестованы в конце 1920-х годов и закончили свой жизненный путь мученически, в ссылке. В условиях жестоких гонений на Церковь, казалось, Оптина пустынь останется лишь в истории Русской Церкви и русской литературы. Здания ветшали и разрушались, сосновый бор вырубался. Но непреложны слова Господни о Церкви: и врата ада не одолеют ее (Мф. 16,18).

В 1987 году, накануне 1000-летия Крещения Руси, была возобновлена иноческая жизнь во Введенской Оптиной пустыне. А в 2000 году решением юбилейного Архиерейского Собора к лику святых Русской Православной Церкви были причислены для общецерковного почитания Оптинские старцы Леонид (Лев), Макарий, Моисей, Антоний, Иларион, Анатолий I, Исаакий I, Иосиф, Варсонофий, Анатолий II, Нектарий, Никон, Исаакий II.

Молитва Оптинских старцев

Господи, дай мне с душевным спокойствием встретить все, что принесет мне наступающий день. Дай мне всецело предаться воле Твоей святой. На всякий час сего дня поддержи и наставь меня. Какие бы я ни получал известия, научи меня принять их со спокойной душой и твердым убеждением, что на все святая воля Твоя.

Во всех моих словах и делах руководи моими мыслями и чувствами. Во всех непредвиденных случаях не дай мне забыть, что все ниспослано Тобою.

Научи меня прямо и разумно действовать с каждым членом моей семьи, никого не смущая и не огорчая.

Господи, дай мне силу перенести утомление наступившего дня и все события в течение его. Руководи моею волею и научи меня молиться, верить, терпеть, прощать и любить. Аминь.

Духовный подвиг отца Иоанна Кронштадтского

На рубеже XIX–XX веков в России был священнослужитель, известный всем, от простых мужиков до столичных аристократов. Причем он был известен именно в силу своего особенного служения в церкви. Нам трудно сейчас даже представить, как могла без радио и телевидения разнестись о нем молва по бескрайним российским просторам, как толпы народа буквально осаждали его при всяком появлении в Санкт-Петербурге, Москве, Самаре или Нижнем Новгороде, каким уважением и почитанием пользовался этот по виду обыкновенный батюшка. Конечно, он не был обыкновенным. То был отец Иоанн (Сергиев), пять десятилетий прослуживший на северо-западе империи, в городе военных моряков Кронштадте.

«Отец Иоанн Кронштадтский в истории Церкви – явление необычайное, – говорил протоиерей Валентин Свенцицкий в начале 1920-х годов, – История Церкви знает подвижников величайших, более великих, чем отец Иоанн, история Церкви знает молитвенников более великих, чем отец Иоанн… но это явление в истории Церкви необычайное потому, что никогда подвиг молитвы не совершался в таких условиях мирской жизни, в каких совершал его Иоанн Кронштадтский» (152, т. 2. с. 32).

1

Родился будущий всероссийский пастырь 18 октября (1 ноября по и. ст.) 1829 года в день памяти великого болгарского святого Иоанна Рыльского, в честь которого и был наречен. «Новорожденный был до того слаб и хил, что родители не надеялись, что мальчик проживет даже до следующего дня, почему в ночь рождения поспешили его окрестить», – писал его биограф (5, с. 6). Он родился на Крайнем Севере, в далеком селе Суре Пинежского уезда Архангельской губернии. Отец Илья Сергиев был псаломщиком этого села, в бедной церкви которого даже священные сосуды были оловянные. Мать будущего святого, Феодора, была простой женщиной, скромной, работящей, но обладала неколебимой верой.

Слабенький ребенок быстро окреп и стал здоровым мальчиком. Ваня постоянно ходил с отцом в церковь. Он полюбил церковные службы, научился читать богослужебные книги и петь на клиросе. Очевидно, что в скудной жизни северного села именно храм Божий стал для мальчика не только святилищем, но и источником красоты и вдохновения. Окружающая северная природа была бедна красками, но давала возможность мальчику ощутить свою неразрывную связанность с миром Божиим. Отмечаемая всеми современниками любовь отца Иоанна к природе во всех ее проявлениях – от полевых цветов до звезд на ночном небосклоне – зародилась давно в тихой Суре и сохранилась на всю жизнь.

Праведный Иоанн Кронштадтский

В последний год жизни отец Иоанн записал в дневник: «Ежедневно видя твердое и неизменно правильное течение всех светил и планет небесных и твердое стояние земного шара… со всеми горами и долинами, со всеми морями, озерами, реками и источниками, со всеми полями, лугами, лесами и до бесконечности разнообразными растениями, плодами, цветами изумительно прекрасными… и всего животного царства – людей, скотов, зверей, птиц, насекомых, рыб, царства ископаемых богатств или металлов, горючих нефтяных богатств, удивляюсь и не могу надивиться благости, силе и премудрости Творца единого в Троице; и, переносясь мысленно к миру невидимому, нетленному, вечному, несравненно превосходящему мир видимый, еще более поражаюсь с удивлением Создателю всех миров, видимых и невидимых; и если мир видимый так прекрасен, разнообразен, полон жизни и красоты, то каков мир невидимый?.. Возлюбите же немедленно Бога, все смысленные христиане, и достигнете совершенства в любви и вечной правде» (67, с. 53–54).

Обыденная жизнь также определялась церковным порядком: посты и постные дни соблюдались как очевидно необходимое, праздники, особенно великие – Пасха, Рождество Христово и иные, переживались как величайшее торжество. Тем самым истоки всей жизни Вани, сложившиеся в атмосфере Православия, оказались просты и чисты. Вырастая рядом с природой и под сенью храма, Ваня формировался как тихий, задумчивый и сосредоточенный мальчик.

До нас дошел рассказ о том, как в шесть лет ему было дано увидеть Ангела в его небесной славе. Мальчик смутился, но Ангел успокоил его, назвавшись Ангелом Хранителем, его оберегателем до конца жизни. Такие случаи чрезвычайно редки и, думается, небесное явление стало видимым знаком будущего особенного пути Ивана Сергиева.

«С самого раннего детства, как только я помню себя, – писал отец Иоанн в автобиографии, – лет четырех или пяти, а может быть и менее, родители приучили меня к молитве и своим религиозным примером сделали из меня религиозно настроенного мальчика… Могу сказать, что Евангелие было спутником моего детства, моим наставником, руководителем и утешителем, с которым я сроднился с ранних лет» (5, с. 12).

На десятом году жизни мальчика отдали в Архангельское приходское училище. Учиться оказалось трудно: учителя проявляли равнодушие к своему делу, товарищи не замечали тихого сына псаломщика, предметов много, а мамина помощь далеко, – в общем, школьное дело шло туго. Одиночество стало его уделом.

Впоследствии он вспоминал: «Ночью я любил вставать на молитву. Все спят. Тихо. Не страшно молиться, и молился я чаще всего о том, чтобы Бог дал мне свет разума на утешение родителям. И вот, как сейчас помню, однажды был уже вечер, все улеглись спать. Не спалось только мне, я по-прежнему ничего не мог уразуметь из пройденного, по-прежнему плохо читал, не понимал и не запоминал ничего из рассказанного. Такая тоска на меня напала: я упал на колени и принялся горячо молиться. Не знаю, долго ли я пробыл в таком положении, но вдруг точно потрясло меня всего. У меня точно завеса спала с глаз, как будто раскрылся ум в голове, и мне ясно представился учитель того дня, его урок; я вспомнил даже, о чем и что он говорил. И легко, радостно так стало на душе. Никогда не спал я так спокойно, как в ту ночь. Чуть светало, я вскочил с постели, схватил книги, и – о счастье! – читаю гораздо легче, понимаю все, а то, что прочитал, не только все понял, но хоть сейчас и рассказать могу. В классе мне сиделось уже не так, как раньше: все понимал, все оставалось в памяти. Дал учитель задачу по арифметике – решил, и учитель похвалил меня даже. Словом, в короткое время я подвинулся настолько, что перестал уже быть последним учеником. Чем дальше, тем лучше и лучше успевал я в науках и в конце курса одним из первых был переведен в семинарию» (168, с. 21).

Две детали обращают на себя внимание в этом рассказе. Первая – очевидная искренняя вера мальчика, вторая – испытанное им (вероятно, не впервые) окрыляющее чувство легкости и радости, с очевидностью свидетельствующее об услышанности его молитвенного прошения. В пережитых им трудностях учебы и одиночества Бог оказался его единственным утешителем.

Иван Сергиев не только получил образование, исполнив тем мечту отца, но и сумел избежать дурного влияния распущенных нравов семинарии, ее искушений. Семинарию он закончил первым учеником и поэтому в 1851 году был принят на казенный счет в Санкт-Петербургскую Духовную Академию.

Между тем семья – мать и две сестры после внезапной смерти единственного кормильца – отца в том же 1851 году в возрасте сорока восьми лет осталась вовсе без средств. Администрация Академии пошла навстречу нужде первокурсника: ему было предложено место писаря в академической канцелярии с жалованьем 9 рублей в месяц. Иван Сергиев с благодарностью принял это место и весь свой заработок стал посылать родным.

Как это нередко случается, Бог даже трудности оборачивает на благо. Канцелярское уединение предоставляло Ивану Сергиеву дополнительные возможности для занятий и молитвы. Как-то ему удалось купить толкование святителя Иоанна Златоуста на Евангелие от Матфея, и он радовался приобретению «как сокровищу из сокровищ». Учился он усердно, но со средними успехами. В то время в программе обучения в академии преобладало схоластическое направление, хотя сам отец Иоанн позднее с благодарностью вспоминал эти годы: «Высшая духовная школа имела на меня особенно благотворное влияние. Богословские, философские, исторические и разные другие науки, широко и глубоко преподаваемые, уясняли и расширяли мое миросозерцание, и я, Божией благодатью, стал входить в глубину богословского созерцания» (5, с. 14).

Настоящих друзей у него не было, но с однокашником Орнатским из любви к музыке они украдкой бегали на концерты, для чего приходилось перелезать через высокие стены Александро-Невской Лавры, чтобы не попасться на глаза инспектору (168, с. 88). В разговорах с товарищами Иван Сергиев делился мечтой: стать миссионером и нести свет Христовой истины в дальние страны, например, в Китай. В 1855 году был закончен курс обучения и защищена диссертация на соискание степени кандидата богословия. Встал вопрос о выборе дальнейшего пути в жизни.

2

На последнем курсе академии Иван Сергиев отказался от увлекательной мечты о миссионерстве в далеких странах. Он понял, что в христианском просвещении нуждается его собственный народ. Кроме того, миссионерское служение предполагало принятие монашества, а необходимо было обеспечивать семью, так как он оставался единственным кормильцем родных. Видимым основанием для принятия им решения стало предложение занять место священника при Кронштадтском кафедральном соборе святого апостола Андрея Первозванного.

Ключарь собора протоиерей Константин Несвицкий по старости должен был уйти на покой и, по принятому обычаю, готов был передать свое место человеку, согласившемуся жениться на его дочери и тем самым обеспечить содержание его семьи. Другие выпускники академии отказались от этого предложения: кто счел малопрестижным для кандидата богословия маленький город, предпочтя столицу, кому не приглянулась дочка старого протоиерея, а Иван Сергиев согласился. Каково же было его изумление, когда, войдя впервые в жизни в Андреевский собор, он узнал его внутренний вид. Однажды в академии он отчетливо видел сон, в котором входил северными дверями в большой собор… Нельзя было не увидеть в этом воли Бога.

И ноября 1855 года состоялось рукоположение в сан диакона, а на следующий день, 12 ноября, в Петропавловском соборе крепости – в сан иерея. Так имена святых апостолов Андрея, Петра и Павла указали отцу Иоанну его будущий путь – путь апостольский.

В первой же своей проповеди, произнесенной в Андреевском соборе, отец Иоанн сказал: «Сознаю высоту своего сана и соединенных с ним обязанностей, чувствую свою немощь и недостоинство к прохождению высочайшего на земле служения священнического… но знаю, что может сделать меня более или менее достойным сана священника, – это любовь ко Христу и ко всем. Любовь – великая сила; она и немощного делает сильным, и малого великим. Таково свойство любви чистой, Евангельской. Да даст и мне любвеобильный Господь искру этой любви, да воспламенит ее во мне Духом Своим Святым…» (168, с. 23–24).

Кронштадтский пастырь начинал свое служение в непростых условиях, так как в те годы редко кто видел в христианской вере самую сущность жизни, а в Церкви тот богочеловеческий организм, вне которого отдельный человек не может жить.

С одной стороны, Православие оставалось государственной религией, первым защитником которой являлся российский император, укреплению которого содействовала вся мощь государства. Но с другой стороны, та же Православная Церковь в России волею неукротимого Петра была низведена до положения одного из государственных институтов, «ответственного за нравственность» населения, и только. Власть недостаточно сознавала неотмирность Церкви и ее задачи. Следствием этого стало некоторое обмирщение Церкви, снижение уровня церковной жизни. Этому способствовали как невысокий образовательный уровень развития русского духовенства в массе своей, сословная изолированность духовенства от верхов и от низов народных, так и мощное влияние атеистического Запада на просвещенное российское общество. Религиозная жизнь отходила у многих на второй план, в образованных слоях населения нередко переходила в холодную религиозность или служебную обязанность. Христианская вера еще жила в толще народных масс, но и там она подчас оборачивалась тупым поклонением обряду.

Бескрайняя нива для трудов открылась молодому священнику. В те годы Кронштадт не только оставался ключевой крепостью, защищавшей вход в северную столицу, и главной военно-морской базой России, но и был сделан властями местом административной высылки из Санкт-Петербурга «порочных людей» – бродяг, пьяниц, попрошаек и иных того же рода, ютившихся на окраинах в лачугах и землянках. Немалую часть населения составлял чернорабочий люд, работавший в порту. Русские и иностранные глубоководные суда не могли тогда доходить до столицы из-за мелководья, поэтому товары с них перегружались на мелкие суда и баржи. Зарабатывали люди гроши, жили в беспросветной нужде в подвалах и больших бараках; мужья пьянствовали, жены покорно терпели, дети в атмосфере грязи и греха развращались быстро. Ночью не всегда было безопасно пройти по улицам города… С первых дней служение отца Иоанна оказалось не только утешительным словом любви к падшим и слабым, но и деятельной любовью к ним.

Отец Иоанн вначале обратился к детям: всего-то ласково беседовал, раздавал сладости. Дети всегда были особенно любимы им, ибо в малых созданиях очевиднее просвечивает светлый образ Божий. Однако странное и необычное внимание со стороны священника, все же представителя верхов, власти, вызывало у многих огрубевших в нужде рабочих недоверие и вражду.

«Прихожу раз не очень пьяный, – вспоминал позднее один ремесленник. – Вижу: какой-то молодой батюшка сидит и на руках сынишку держит и что-то ему ласково говорит. Я было ругаться хотел: вот, мол, шляются. Да глаза батюшки ласковые и серьезные меня остановили. Стыдно стало. Опустил я глаза, а он смотрит, прямо в душу смотрит… Начал говорить. Не сумею я передать все, что он говорил. Говорил про то, что у меня в каморке рай, потому что где дети, там всегда тепло и хорошо, и о том, что не нужно этот рай менять на чад кабацкий. Не винил он меня, нет, все оправдывал, только мне было не до оправдания. Ушел он, я сижу и молчу, не плачу – хотя на душе так, как перед слезами. Жена смотрит… И вот с тех пор я человеком стал» (5, с. 24–25). За детьми потянулись их родители. Понемногу они привыкли к необычному батюшке.

Следует заметить, что такого рода попечительская деятельность не была вовсе новой, в столице действовали благотворительные общества, в которые входили многие представители русского дворянства и духовные лица. Но то была формально организованная помощь отдельным категориям лиц – сиротам, престарелым, инвалидам, падшим женщинам, малым детям в отдельных районах города или церковных приходах. Отец Иоанн же, напротив, взялся действовать сам, в одиночку, не ограничивая свое попечительство пределами своего прихода. Такая благотворительность давала пример истинно христианской любви к ближнему, но многими воспринималась как вызов. Не удивительно, что молодой священник столкнулся даже в своей среде с усмешками и осуждением. Вскоре его стали считать сумасшедшим, вспыхнула к нему вражда.

Основания для удивления подавал он сам. Начать с того, что своей жене Елизавете Константиновне в самом начале совместной жизни отец Иоанн предложил жить в девстве, как брату с сестрой. Ему хотелось всецело отдать себя на служение Богу и ближним, если уж пришлось отказаться от монашества. Не так восприняла безбрачие в браке молодая жена и даже подала архиерею жалобу на мужа. Но отец Иоанн уговорил ее согласиться с ним: «Лиза! Счастливых семей и без нас с тобою довольно. А мы отдадим себя всецело Богу и ближним» (32, с. 187). И она покорилась.

Вскоре обнаружилось, что молодой священник подает такую щедрую милостыню, что тратит почти все свои доходы. Он покупал и разносил продукты неимущим, несколько раз возвращался домой босым, так как отдавал свои сапоги нуждающимся, случалось, и рясу отдавал. Дома не стало хватать денег на самое необходимое. Для заработка отец Иоанн стал преподавать Закон Божий в городском училище, причем его учительское жалованье выдавалось на руки не ему, а жене. Уже весь Кронштадт узнал необычного батюшку, и часто за ним по улицам следовали толпы бедняков. Такая эксцентричность вызывала осуждение, виделась стремлением «обрести популярность» и тем сделать церковную карьеру.

У собратьев вызывало недоброжелательство и желание отца Иоанна служить литургию каждодневно. Они не понимали, что в служении литургии молодой священник видит не просто исполнение обязанности или даже высокое служение, а нечто более высокое. Центральным моментом литургии является Евхаристия – таинство, в котором хлеб и вино прелагаются Духом Святым в истинное Тело и истинную Кровь Господа Иисуса Христа, а верующие причащаются их для теснейшего соединения со Христом и жизни вечной. Таинство Евхаристии – «страшный соблазн для ума и испытание веры» (прот. Валентин Свенцицкий), но что абсурдно для разума, то нередко истинно для веры. Это Таинство было, есть и будет для христиан главным содержанием их жизни.

Однако в те годы литургия (в переводе – общее дело) для большей части народа перестала быть центральным моментом церковной жизни. Укрепилось убеждение в необходимости причащаться не более одного раза в год, почему в недели Великого Поста толпы людей теснились в церквах для говения – посещения церковных служб, исповеди и причащения. В то время всем служилым людям – чиновникам, учащимся и военным – было необходимо представить справку о говений и причащении, что представляло собой очевидное вмешательство светской власти в духовную жизнь человека.

Иначе думал отец Иоанн. «В Литургии наша сила против сильных врагов, победа над ними, побеждающими нас нередко страстями нашими… свет наших душ… надежда наша, утверждение наше» – писал он в своем духовном дневнике. «Я умираю, когда не служу Литургии, – утверждал он. – В нас нет истинной жизни без Источника Жизни – Иисуса Христа… Литургия есть источник истинной жизни, потому что в ней Сам Господь, Владыка жизни преподает Себя Самого в пищу и в питие верующим в Него и в избытке дает жизнь причастникам Своим…» В другом месте он писал: «Польза Литургии неизмерима не только для всей Церкви православной, но и для всей вселенной; для всех людей всяких вер и исповеданий; ибо жертва бескровная и молитвы приносятся Господу по всей вселенной; из-за совершения Литургии Господь долготерпит всему миру и милует весь мир». В приведенных словах ощутим дух радости и торжества, таким же было и служение отца Иоанна.

Так, без сомнений и колебаний вступил на путь молитвенного подвига четвертый священник в штате Андреевского собора. Это не удивило бы окружающих, будь отец Иоанн монахом, но подобный образ жизни и служения в миру, в суетном и хлопотливом, полном искушений и соблазнов быту, – вот что поражало. Заметим, что уже в те годы возникли сомнения о самой возможности такого подвига в обычных условиях жизни. Великий святитель Феофан (Говоров), затворник Вышенский, в своих письмах предостерегал отца Иоанна от этого пути и советовал укрыться за монастырскими стенами. Святитель Феофан полагал, что попытка аскетического подвижничества в миру может привести человека к духовной катастрофе из-за очевидной противоположности двух начал; что между миром и подвижником веры должна быть некая промежуточная среда, не вполне мирская и не вполне отрешенная от мира. Отец Иоанн просил свидания, но затворник не захотел нарушить своего уединения, беседа между ними не состоялась. Отец Иоанн пошел своим путем (см.: 152, т. 1, с. 32–50).

Своим ревностным, пламенным служением молодой священник обрел уважение и авторитет. В 1859 году выходят из печати его «Катехизические беседы», в которых общедоступно излагается христианское учение. С 1862 года он начинает преподавать в классической гимназии, в которой пользовался любовью и уважением учащихся, хотя принужден был уйти в 1889 году из-за большой занятости. Тогда же он придает новые формы благотворительной деятельности.

В 1874 году в Кронштадте было создано Православное попечительство святого апостола Андрея Первозванного. Основание ему положили два воззвания отца Иоанна, опубликованные двумя годами ранее в местной газете. «Кому не известны рои кронштадтских нищих – мещан, женщин и детей разного возраста? – писал священник. – Причин кронштадтской нищеты и бедности множество, вот главные: бедность от рождения, бедность от сиротства, от разных бедственных случаев, например от пожара, от кражи, от неспособности к труду по старости, болезни и маловозрастности, бедность от потери места, от пристрастия к хмельным напиткам и в наибольшей части случаев – от недостатка средств, с которыми бы можно было взяться за труд: порядочной одежды, обуви, инструмента или орудия… А угодно ли кронштадтской публике видеть непривлекательную картину бедности наших нищих? Не гнушайтесь, это члены наши, ведь это братия наши. Вот эта картина: представьте себе сырые, далеко ушедшие в землю подвалы домов, в которых по преимуществу помещаются наши нищие; тут помещается по 30, 40 и 50 человек в жилье, тут старые, и взрослые, и малые дети, тут и младенцы, сосущие сосцы, в сырости, в грязи, в духоте, в наготе, а часто в голоде». Отец Иоанн предлагал всему кронштадтскому обществу, то есть военным, духовенству, чиновничеству, купцам и мещанам, образовать попечительное братство с целью приискания для нищих общего жилья, рабочего дома и ремесленного училища. «Не пугайтесь, господа, громадности дела, – увещал священник, – доброму делу поможет Бог, а где Бог, там скоро явится все как бы из ничего». «Во имя христианства, во имя человеколюбия, гуманности взываю: поможем этим бесприютным беднякам; не откажемся от солидарности с ними; докажем, что чувство человеколюбия в нас еще живуче и себялюбие не заело нас. Как хорошо было бы устроить Дом Трудолюбия! И нравственно многие поднялись бы. А если бы кто, будучи здоров, не захотел работать, то из города долой: Кронштадт не рассадник тунеядства» (5, с. 29–30).

В созданное попечительство вошли самые разные люди, из разных социальных слоев, но работа шла дружно. После сбора необходимых средств в 1881 году состоялась закладка здания, а 12 октября 1882 года был открыт первый в России Дом Трудолюбия. Он был посвящен памяти злодейски убиенного годом ранее Царя-Освободителя Александра II, а храм при Доме – святому благоверному князю Александру Невскому.

Впоследствии Дом разросся и превратился в целый городок. В нем имелись пеньковая и картузная мастерские, в каждой из которых давалась работа тысячам человек, а детям предоставлялось начальное и специальное ремесленное образование; имелась мастерская по обучению столярному ремеслу, сапожная мастерская; были организованы швейные мастерские, в которых девочки обучались ремеслу. При Доме имелись также приют и зато-родная летняя дача для детей, бесплатная начальная школа, рисовальный класс для бедных детей, гимнастический кружок, детская библиотека, зоологическая коллекция, воскресная общеобразовательная школа для взрослых, бесплатная народная читальня и платная библиотека. Был создан большой ночлежный дом с платой в 3 копейки за ночь. Была организована бесплатная амбулатория, бесплатно выдавалось от 400 до 800 обедов ежедневно. Попечительство выдавало нуждающимся пособия деньгами (от 1 до 20 рублей), одеждой, обувью и другими вещами. При Доме регулярно устраивались лекции для народа на религиозные, исторические и литературные темы (в среднем каждую посещало более 250 человек). Помощь оказывалась всем, без различия происхождения и вероисповедания. «Помни, что Господь в каждом христианине, – наставлял отец Иоанн молящихся. – Когда приходит к тебе ближний – имей к нему всегда великое уважение, ибо в нем Господь, Который через него часто выражает свою волю».

По примеру Кронштадта и другие города стали создавать подобные благотворительные учреждения. Имя отца Иоанна получило всероссийскую известность. Благотворительность была важной частью его служения, но главным оставалась Литургия. В пламенном, самозабвенном служении Богу отец Иоанн обрел дарования чудотворчества и прозорливости.

3

День отца Иоанна начинался рано, в 5 утра. Около получаса он посвящал утренней молитве и приготовлению к церковной службе. Еще в 1870-е годы он молился в садике перед домом, но позднее толпы просителей вынудили его отказаться от этого. Точно так же ранее он сам раздавал подаяние собиравшимся перед домом нищим, но впоследствии это делал другой по его поручению. Он принужден был отказаться и от хождения в собор, куда его стали отвозить в экипаже летом и в санях зимой.

Но вот он входит в Андреевский собор, проходя через особую ограду, охраняемую полицией и ведущую прямо в алтарь. Все, кому довелось видеть его появление в алтаре, отмечают его сосредоточенность и возвышенную радость. Митрополит Антоний (Храповицкий) назвал его «носителем веры побеждающей, торжествующей». Митрополит Вениамин (Федченков) вспоминал, как поразила его «светлая духовность» кронштадтского батюшки: «Отдав меховую шубу (дар почитателей) на руки сторожу, отец Иоанн, ни на кого не глядя, быстро и решительно подошел к престолу и пал на колени пред ним. После этого обратился к присутствовавшим в алтаре, со всеми ласково поздоровался, мирянам преподал благословение.

Потом энергично пошел к жертвеннику. Там уже лежала стопка телеграмм, полученных со всех концов России. Он не мог сразу их прочитать. С тою же горячностью отец Иоанн упал на колени перед жертвенником, возложил руки на все эти телеграммы, припал к ним головою и начал молиться Богу о даровании милости просителям…». В некоторых случаях через секретарей он направлял ответы. Просфоры для поминовения приносили в алтарь в больших корзинах, и батюшка мог вынуть лишь по несколько из каждой корзины. Митрополит Евлогий (Георгиевский) вспоминал: «Я присутствовал на этой ранней литургии, которую служил отец Иоанн, и имел случай наблюдать необычный характер этого особенного, только ему одному свойственного священнодействия: бесконечно долгую проскомидию с тысячами имен, которые он повторял то совсем тихо, неслышно, то вдруг усиливая голос, почти громко выкрикивал» (50, с. 203).

Саму Литургию отец Иоанн служил особенно горячо. В огромном храме, при тысячах людей, ожидавших его молитвы, при переживании им горя, нужд, скорбей и грехов этих чад Божиих он молился громко и дерзновенно. «Он беседовал с Господом, Божией Матерью и святыми, беседовал со смелостью отца, просившего за детей, просил с несомненной верой в то, что Бог не только всемогущ, но и без меры милосерд… взывал к ним с твердым упованием. Как именно – этого на бумаге не передашь, – замечал митрополит Вениамин» (32, с. 194–195). Громогласно и величественно возглашал он: «Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа ныне и присно и во веки веков!..». Вдохновенно и со все большим подъемом шла Литургия. При этом лицо священника становилось все розовее, глаза светились, движения были быстрыми и резкими. То было не служение, а именно священнодействие.

Приближался момент Причащения. В Русской Церкви миряне прежде Причащения исповедуют Богу свои грехи. В первые годы своего служения отец Иоанн посвящал каждому приходящему каяться много времени, и то было не формальное перечисление прегрешений, а подлинно «экзамен душевных чувств». Иногда батюшка проводил часы в беседах с исповедниками, откладывал разрешение грехов, заставлял приходить еще и еще.

В Великий Пост ему приходилось иногда исповедовать с 2 часов дня до 2 часов ночи почти без перерыва. «Когда дьявол в нашем сердце, тогда необыкновенная убивающая тяжесть и огонь в груди и в сердце, – вразумлял он исповедников. – Душа чрезвычайно стесняется и помрачается, все ее раздражает, ко всякому доброму делу чувствует отвращение, слова и поступки других в отношении к себе криво толкует и видит в них злоумышление против себя, против своей чести и потому чувствует к ним убийственную ненависть, ярится и порывается к мщению». От слов пастыря исчезало смущение в душах людей, сердца их смягчались… С годами число исповедников росло в геометрической прогрессии. Андреевский собор, вмещавший до пяти тысяч человек, наполнялся почти до отказа. В ожидании своей очереди некоторые сидели, некоторые лежали на полу. Исповедь продолжалась почти до утра, потому что всякий хотел исповедоваться именно у батюшки Иоанна. Тогда и решил он с позволения (в виде исключения) высшей церковной власти перейти на общую исповедь.

«Перед Причащением отец Иоанн вышел через Царские врата на амвон и произнес короткую проповедь. Обращаясь ко всем, он сказал, что в наше время все уклонились в грехи, и начал перечислять их. Простенькое, казалось бы, поучение, но отчего-то растапливались очерствелые сердца. В храме стали раздаваться всхлипывания, рыдания, потом восклицания “Батюшка, помолись за нас!” Громовым голосом священник воскликнул: “Кайтесь!”. В огромном, переполненном людьми соборе поднялся всеобщий вопль покаяния: каждый вслух кричал о своих грехах. Никто не думал о своем соседе. Всякий обращался, быть может впервые, в глубь своей души и ужасался и рыдал… Так продолжалось несколько минут. По знаку отца Иоанна воцарилась тишина. “Видите, как мы все грешны! – сказал батюшка. – Но Отец наш Небесный не хочет погибели чад Своих… Все наклоните свои главы!”. В благоговейной тишине тысячи людей склонили головы. Священник, стоя на краю амвона, поднял на воздух над всеми свою епитрахиль и прочитал обычную разрешительную молитву».

Заметим, что общая исповедь отца Иоанна была не только исключением, но и уникальным явлением в церковной жизни и поэтому породила сомнения и соблазны. Исследуя эту проблему, протоиерей Валентин Свенцицкий отмечал, что «общая исповедь отца Иоанна Кронштадтского была явлением единственным, беспримерным и по существу недоступным ни для примера, ни для подражания», т. к. в ней «не нарушались основные свойства Таинства в силу особых благодатных даров, данных ему от Господа. Так, необходимое условие единоличной исповеди – обязательство для духовника знать грехи кающегося – у о. Иоанна Кронштадтского восполнялось благодатным даром прозорливости. О. Иоанн не допускал многих до Чаши без предварительных расспросов, потому что он видел грех в душе человека, знал его, хотя и не спрашивал. О. Иоанн не требовал обязательного “исповедания” греха, но люди, приезжавшие к нему со всех концов России, по своему душевному состоянию были готовы на какое угодно самораспятие, а при таком условии требование обязательного произнесения покаяния вслух было бы простой формальностью» (152, т. 1, с. 234–235).

Затем начиналось причащение. Это было трудное дело. Каждому из богомольцев хотелось причаститься у батюшки, и что тут начинало твориться… Мужчины и женщины лезли через ограждение к амвону, служители отбрасывали их, звучали крики, вопли – но что можно было поделать! Он был один такой, батюшка Иоанн. Некоторым он отказывал в причащении со словами: «Отойди! Недостоин!».

После причащения он быстро разоблачался, одевался и выходил из алтаря особой дверью. Это другие священники и архиереи могли выйти через храм, но его толпа могла своею массою затоптать. Он выходил, садился в пролетку, извозчик мчался по саду к воротам, служители распахивали ворота, и лошадь мчалась прямо. Только так батюшка мог вырваться от своих почитателей.

Заехав минут на 15 домой, а иногда и без этого, он мчался к ожидавшим его паломникам, приезжавшим в Кронштадт ради свидания с отцом Иоанном со всей России. В гостинице при Доме Трудолюбия или других странноприимных домах его ожидали. В большой зале собирались приехавшие, с которыми отец Иоанн беседовал, давал советы, благословение, но начинал всегда со служения молебна. Среди ожидавших его были люди всех сословий, разного возраста, с самыми разнообразными вопросами и просьбами. «Люди потянулись к нему не за помощью себе, не по слабости своей, – объяснял этот феномен писатель В. В. Розанов, – но среди своего страдания они потянулись к нему как к живому свидетелю Небесных сил, как к живому знаку того, что Небеса живы, божественны и благодатны» (5, с. 266).

Почти ежедневно отец Иоанн ездил в Санкт-Петербург – летом на пароходе, зимою на поезде. Толпа ожидала его и на пристани, и на вокзале. Он мог укрыться в отдельном купе или каюте, но в окно ему бросали письма. Позже один торговец подарил ему небольшой пароход, на котором батюшка мог немного отдохнуть. В Санкт-Петербурге – множество карет от почитателей и споры, кому везти. Он объезжал больных, посещал и торжества открытия фабрики или торгового заведения. Приехав в дом, батюшка служил молебен, коротко беседовал с собравшимися, никогда не отказывался от трапезы, хотя ел и пил крайне мало.

В Кронштадт он возвращался редко в 11 вечера, чаще после полуночи. Возле дома его все равно ожидали люди. В кабинете на столе лежали письма, надо было готовить проповедь на завтра, сделать запись в дневник, который велся отцом Иоанном с 1856 года до последних дней жизни.

В 1890-е годы часть дневника была опубликована несколькими изданиями под названием «Моя жизнь во Христе» и сразу получила широкое распространение; в 1892 году вышло английское издание книги, ставшее известным в Англии, США, Австралии и других западных странах. Продолжением публикации дневника стала книга «Путь к Богу». То были не обычные записи текущих дел или заметки о жизни, о людях и книгах.

Великий молитвенник сосредоточенно и безжалостно вглядывался в свою душу, отмечая как моменты ее приближения к Богу, так и отдаления. Он писал: «Бог любит тебя больше, чем ты сам себя любишь, и заботится и печется о тебе больше, чем ты сам можешь о себе позаботиться. Так перестань же волноваться и беспокоиться и положись на Бога, Который гораздо лучше тебя позаботится о тебе и обо всем, что тебя волнует, и все устроит гораздо лучше, чем ты сам можешь устроить». Стоит ли говорить, что под «устройством жизни» отец Иоанн имел в виду не только и не столько житейское устроение, но прежде всего – спасение души человеческой от греха. Самый верный способ для этого – молитва к Богу. Отец Иоанн писал: «В молитве требуется, во-первых, чтобы предмет молитвы был высказан определенно или, по крайней мере, в сердце было ясное сознание и желание его; во-вторых, чтобы это желание было высказано с чувством и живым упованием на милость Владыки или Божией Матери; в третьих, нужно твердое намерение впредь не согрешать и творить во всем волю Божию…». И в наши дни справедливо утверждение отца Иоанна: «Мы только называем Господа Богом, а на деле-то у нас свои боги, потому что волю Божию не творим, а волю плоти своей и помышления, волю сердца своего, страстей своих; наши боги – плоть наша, сласти, одежды, деньги и проч.». Обращает на себя внимание указание отца Иоанна на важность единения с Православной Церковью: «Люблю я молиться в храме Божием», – писал он в дневнике. В другом месте: «Церковь – истинно земной рай!». Фрагменты этих записей, поразительных по искренности и глубине постижения душевных движений человека, и составляют данную книгу.

Его проповеди также издавались, первое собрание сочинений вышло в 6 томах в Санкт-Петербурге в 1890–1894 годах. Темы их разнообразны, обращены как к текстам Священного Писания, так и к событиям современной жизни. В одной своей беседе отец Иоанн обратил внимание собравшихся на усилившийся в обществе интерес ко всевозможным забавам и развлечениям: «Удивительная болезнь явилась нынче – это страсть к развлечениям. Никогда не было такой потребности к развлечениям, как нынче, люди разучились жить серьезною жизнью, трудом на пользу нуждающихся и внутреннею духовною жизнью и начали скучать! И меняют глубину и содержание духовной жизни на развлечения! Какое безумие! Точно дети, лишенные разума! А между тем развлечение – это уже общественный порок, уже общественная страсть!» (17). «Надо во благо себе и ближним употреблять свое богатство, считать его не своим, а Божиим добром, которое дано нам не для нас одних», – убеждал он в другой проповеди (5, с. 245).

Отец Иоанн много ездил по России. С 1880-х годов ежегодно посещал свое родное село, ежемесячно наведывался в Москву. Побывал в Воронеже, Харькове, Киеве, Курске, Одессе, Варшаве, в Крыму, в Берлине. Он принимал приглашения частных лиц, например, посетил в начале 1890-х годов имение Владимира Алексеевича Тыркова, в котором была с его участием выстроена новая церковь.

Взрослая дочь помещика Ариадна в отличие от отца была равнодушна к вере, но и она не могла не отметить незаурядности приехавшего священника: «Мы не могли не поддаться очарованию, из него излучавшемуся, но понять его дарящую силу мы были не в состоянии. Я была еще очень молода, поглощена собственной плохо налаженной жизнью и брала на веру интеллигентскую предвзятость, предубежденность против чудака священника, который привлекает в Кронштадт со всей России тысячи бездельников, лицемеров и кликуш, распространяющих суеверную молву о его чудесах. Всё сказки, одурманивающие простой народ. В наше время чудес не бывает. Понятно, что и к чудотворцу мы подходили с ребяческим скептицизмом… А когда он появился… и заглянул ясными, острыми глазами прямо мне в глаза, какое-то теплое волнение поднялось во мне. Я и сейчас вижу свет этих удивительных, глубоко сидящих глаз. Они сияли, точно две лампадки. Такого непрерывного сияния я никогда ни у кого не видала» (176, с. 87). Тыркова отметила и явную недоброжелательность, проявленную приглашенным архиепископом Нижегородским Феогностом (Лебедевым), позволившим отцу Иоанну на всенощной прочитать лишь Отче наш. Но эта единственная прочитанная батюшкой молитва «все еще звучала в сердце, – признавалась будущая революционерка. – Такой молитвы я ни раньше, ни потом не слыхала» (176, с. 89).

Молва о чудесах отца Иоанна недаром пронеслась по России. По милости Божией он стал явным чудотворцем, и перечислить все его исцеления просто невозможно. Широкая всероссийская известность отца Иоанна как молитвенника-цели-теля началась с публикации 20 декабря 1883 года в газете «Новое время» благодарственного заявления за подписью десятков лиц, которые благодарили за совершенные исцеления от многообразных и тяжелых болезней, от коих не могли исцелить их доктора. Примечательно, что заявление завершалось такими словами: «Стараясь твердо памятовать сами, сообщаем и для других единственный преподанный нам многодостойным пастырем-исцелителем спасительный совет: жить по Божией правде и как можно чаще приступать к святому Причащению» (5, с. 334).

Чудесные исцеления происходили по молитвам отца Иоанна и в его присутствии, и заочно, немедленно и с некоторой задержкой. Одно из свидетельств принадлежит священнику Владимиру Шустину: «Когда я был еще совсем юным, отец мой серьезно заболел. Профессор Симановский определил, что у него горловая чахотка. Все горло покрылось язвами, и голос пропал. Симановский заявил, что ему жить дней десять. В это время вернулся в Кронштадт отец Иоанн. Послали ему телеграмму. Дней через пять он приехал… Мой отец умоляюще смотрел на батюшку и хрипел. Тогда батюшка углубился в себя и, обращаясь к отцу, спрашивает: “Веришь ли ты, что я силою Божией могу помочь тебе?”. Отец сделал знак головой. Тогда отец Иоанн велел открыть ему рот и трижды крестообразно дунул. Потом, размахнувшись, ударил по маленькому столику, на котором стояли разные полоскания и прижигания… “Брось все это, – резко сказал отец Иоанн. – Больше ничего не нужно. Приезжай ко мне в Кронштадт, и я тебя приобщу Святых Таин…”. Когда он вернулся домой, Симановский был поражен: в горле все раны оказались затянуты, только голос был еще слаб. Симановский во всеуслышание заявил: “Это невиданно, это прямо чудо”. Отец прожил после этого еще 25 лет» (5, с. 335).

Иногда отец Иоанн ограничивался молитвой об исцелении, но всегда начинал с краткого водосвятного молебна и молитвы о прощении грехов больного. В 1892 году в газете «Гражданин» появилось свидетельство об исцелении после такого молебна княжны Ирины Владимировны Барятинской (которую безрезультатно лечили лучшие доктора Раухфус, Рыбалкин и Мержеевский): «Прикованная уже два года к креслу вследствие паралича ног тринадцатилетняя девочка после молитвы отца Иоанна к неописуемой радости всех встала и пошла» (5, с. 338).

П. И. Шабельский, бывший чиновник Государственной канцелярии, свидетельствовал: «Когда мне было четыре года, я заболел дифтеритом. Мои родители обратились к отцу Иоанну, прося его молитв. Когда пришла ответная телеграмма, в которой отец Иоанн сообщал, что в таком-то часу молюсь за младенца, – в тот же самый час наступило облегчение и пошло на выздоровление…». Известно, что, когда у болгарского царя Фердинанда (католика) тяжело заболел тифом сын Борис, царь направил телеграмму отцу Иоанну с просьбой молиться за больного сына, и тут же началось быстрое и внезапное выздоровление мальчика (5, с. 334–335).

Отец Иоанн исцелял также бесноватых, слепых и алкоголиков. Он сам рассказывал об этом: «Ко мне часто приносят больных, так называемых бесноватых, и просят, чтобы я помолился о них.

В этих случаях я действую простотой своей веры. Обыкновенно подобные больные очень беспокойны. Когда их приводят ко мне, то они плюются, пинаются и при том всегда, как замечено мною, закрывают свои глаза. И так как больной не открывает, то я настойчиво требую: “Открой глаза!” – и при этом сам устремляю на него свой взор. Больной наконец открывает глаза, а я, смотря ему в глаза, говорю: “Именем Господа нашего Иисуса Христа запрещаю тебе, дух нечистый, выйди из него!” – и благословляю больного… О братие! Нам много дано от Господа благодати, и если мы сохраним этот дар Божий, то мы непобедимы» (5, с. 309–310).

В то же время совершенно не обязательно всякий больной, обратившийся к отцу Иоанну, получал исцеление. Тогда это была бы какая-то «клиника». Известны сотни случаев исцеления больных по молитве отца Иоанна, но ведь «на авось» к нему ездили тысячи людей и никакого исцеления не получали. Почему? Ответ дан давным-давно в Евангелии: Тогда Он коснулся глаз их и сказал: по вере вашей да будет вам. И открылись глаза их… (Мф. 9, 29–30); Он же сказал ей: дщерь! Вера твоя спасла тебя; иди в мире и будь здорова от болезни твоей (Мк. 5, 34). Отец Иоанн всегда говорил людям: «Молитесь, Господь поможет вам по вере вашей» – и, очевидно, сам молился так же.

Известно, что, приглашенный осенью 1894 года в Ливадию, к одру умирающего императора Александра III, отец Иоанн не смог спасти жизнь государя. Это не означало ни слабости его молитвы, которая оставалась пламенной, ни исчезновения дара исцеления.

В те же октябрьские дни батюшка исцелил больного татарина по мольбе его жены. В пять утра, когда батюшка молился в саду, ее пропустили. Со слезами она просила «муллу Ивана» спасти умирающего, лежавшего в телеге на дороге. Через переводчика отец Иоанн спросил татарку, верует ли она в Бога. Получив утвердительный ответ, отец Иоанн сказал: «Будем молиться вместе, ты молись по-своему, а я буду молиться по-своему». Когда отец Иоанн закончил молитву, то благословил татарку, перекрестив ее. Она поспешила к дороге и, к своему изумлению, увидела идущего навстречу мужа (168, с. 99–100). Таким образом, сила молитвы отца Иоанна не оскудела, но он не мог изменить предрешенной Богом судьбы царя.

Он сам не превозносился, но не уничижался, о себе все понимал и переносил это понимание в искренние, от сердца записи духовного дневника: «Люблю я молиться в храме Божием, особенно в ев. алтаре, у престола или у жертвенника Божия, ибо чудно изменяюсь я в храме благодатию Божиею; в молитве покаяния и умиления спадают с души моей терния, узы страстей и мне становится так легко; все обаяние, вся прелесть страстей исчезают, я как бы умираю для мира, и мир для меня со всеми своими благами; я оживаю в Боге и для Бога, для единого Бога, и весь Им проникаюсь и бываю един дух с Ним; я делаюсь как дитя, утешаемое на коленях матери; сердце мое тогда полно пренебесного, сладкого мира; душа просвещается светом небесным; все светло видишь, на все смотришь правильно, ко всем чувствуешь дружество и любовь, к самим врагам, и охотно их извиняешь и прощаешь. О, как блаженна душа с Богом! Церковь истинно земной рай».

Величие духовного подвига отца Иоанна видно и другим людям не только в молитвенном подвиге, но и в его причастности к созданию в России десятков новых храмов и монастырей. Например, при его благословении и часто финансовой поддержке 14 монастырей было открыто на северо-западе, 7 – на севере, 4 – в центральной части страны, 10 – в прибалтийском крае и 1 – в Финляндии. Самые известные из них – Леушинский Иоанно-Предтеченский женский монастырь в Череповецком уезде (ныне Вологодской области), Рижский Троице-Сергиевский, Свято-Успенский Пюхтицкий женский монастырь, о котором он говорил: «Идите в Пюхтицы, там три ступени до Царствия Небесного». В Санкт-Петербурге, на набережной реки Карповки в 1900–1902 годах был создан Иоанновский монастырь Двунадесяти Апостолов (164, 1998, 32, с. 1).

Читая многочисленные свидетельства и объяснения самого отца Иоанна, ясно понимаешь, что он видел себя орудием Промысла Божьего, призванным напомнить людям о благодатной силе Церкви, особенно явленной в ее таинствах и священстве. Сам батюшка сознавал необычную меру дарованной ему благодати, но дерзновенные его свидетельства об этом никогда не кажутся дерзкими. Ведь одновременно в своем духовном дневнике он постоянно свидетельствовал о слабости своей как человека, подверженного искушениям и наклонного ко греху. «Господи, прости мое движение гнева на слугу Евгению. Я Тебя огорчил и Духа Св. опечалил. Каюсь», – записал отец Иоанн в дневник в октябре 1908 года (67, с. 70). Все светлое в себе, все явленные через него силы он считал действием благодати Божией, а о своем недостоинстве готов был постоянно плакать. Такое сочетание подлинного смирения и самозабвенного служения всегда считалось в Церкви признаком святости.

4

В те же годы, на рубеже XIX–XX веков, в России жили и другие праведники – служители Церкви, из которых наиболее известны святитель Феофан Вышенский, Оптинские старцы Амвросий, Анатолий, Нектарий, Варсанофий, старец Варнава Гефсиманский. Однако и они не могли остановить уход народа от Бога. Точно плотное облако безверия и бездумного легкомыслия опустилось на русское общество. Храмы еще полнились народом, но еще больше народа шло в кабаки и рестораны, в театры и синематограф. С горечью говорил отец Иоанн 14 марта 1908 года в своей проповеди: «…Мало кто слушает в настоящее время Евангелие и Святую Церковь, – особенно не веруют интеллигенты; они думают, как бы поесть, попить послаще, как бы развеселить себя музыкой, пением, как бы в карты поиграть, как бы копеечку скопить, а о будущем Страшном Суде они и не думают, да и не верят во Второе пришествие Спасителя нашего… людей хороших, верующих среди интеллигентов очень мало» (67, с. 199).

Все же вера в прогресс не могла заменить веры в Бога. В начале XX века в среде русской интеллигенции, отчасти благодаря «вызовам» В. С. Соловьева и Л. Н. Толстого, пробуждается религиозная потребность, зарождается течение «богоискательства», представителями разных направлений которого были известные писатели Л. Н. Толстой,

Д. С. Мережковский и В. В. Розанов. По странному ослеплению поиски эти шли вне Церкви. Они забыли, а вероятнее, и не знали противопоставления святителем Филаретом «рассуждающих малых людей» и учителей церковных, его слов о важности учительства с церковного амвона, ибо «с сего священного места можно и должно видеть далее, нежели обыкновенно видит мир и его стихийная мудрость» (179, т. 1, с. 108). Мережковский в ноябре 1902 года начал издавать новый религиозно-философский журнал с претенциозным названием «Новый путь», очевидно противопоставляя свой путь пути Русской Церкви. Отец Иоанн Кронштадтский в своей проповеди 25 февраля 1903 года отозвался на это: «Умники неумные, вроде Толстого и его последователей, хотят найти другой путь и, сбившись с истинного пути, находят путь заблуждения, отвержения Христа; не хотят веровать в то, что веками установлено, Самим Богом открыто и возвещено, отвергают Церковь, таинства, руководство священнослужителей и даже выдумали журнал “Новый путь”. Этот журнал задался целью искать Бога, как будто Господь не явился людям и не поведал нам истинного пути. Не найдут они больше никакого пути, как только во Христе Иисусе, Господе нашем… Другие пути всегда ведут в погибель» (Цит. по: 57, с. 507, 508).

Во Льве Толстом отец Иоанн видел не только великого писателя, но прежде всего антицерковника, безбожника, кощунника, обличал его избалованное барство. «И то правда, – писал батюшка в редакцию газеты, – что Толстой колосс, но в своей сфере, в области литературы романической и драматической, а в области религиозной он – настоящий пигмей, ничего не смыслящий». Поначалу отец Иоанн избегал публичной полемики с новоявленным «учителем жизни», памятуя слова премудрого Соломона: Не отвечай глупому по глупости его, чтобы и тебе не сделаться подобным ему (Притч. 26, 4). Однако во взбаламученной атмосфере революционной России идеи «яснополянского мудреца» о «бессмысленности и противоречивости» церковного учения, вредного к тому же «своей неразумностью и безнравственностью», разнеслись широко и доверчиво воспринимались в среде интеллигенции и молодежи. Даже в среде Санкт-Петербургской Духовной Академии, по воспоминаниям митрополита Вениамина (Федченкова), преобладало «религиозное равнодушие», студенты ничуть не интересовались кронштадтским батюшкой, а больше политикой, забастовками и новыми, смелыми идеями.

Ради вразумления соблазненных отец Иоанн опубликовал несколько статей, раскрывающих смысл толстовского учения: «Главная, магистральная ошибка Льва Толстого заключается в том, что он, считая Нагорную проповедь Христа и слово Его о непротивлении злу, превратно им истолкованное, за исходную точку своего сочинения, вовсе не понял ни Нагорной проповеди, ни заповеди о нищете духовной, нужде смирения и покаяния, которые суть основание христианской жизни, а Толстой возгордился, как сатана, и не признает нужды покаяния и какими-то своими силами надеется достигнуть совершенства без Христа и благодати Его, без веры в искупительные Его страдания и смерть…». В проповеди в Великий пяток 1902 года отец Иоанн с горечью констатировал: «Каково же современное русское интеллигентство, отрекшееся от Христа вместе со своим лжеучителем? Не есть ли это новое Голгофское поругание, современное нам…» – а далее прозорливо предугадывал: «…Можно ли ввиду Голгофской Жертвы воздержаться от публичного обличения современных богохульников и отщепенцев от Христа и от Церкви, покушающихся на ниспровержение престолов царских и церквей Божиих и на убиение верных слуг царских, на преданных сынов Церкви и Отечества?». Это было сказано за полтора десятилетия до октября 1917 года. В предсмертном дневнике своем в октябре 1908 года батюшка записал о впавшем в самообольщение писателе: «Какая идиллия! Какая дурь в старости! Какая сатанинская гордость! Не хочу знать Сына Божия, чрез Которого одного можно прийти к Богу; не хочу Троицы; не хочу Церкви. Какое невежество, дикость» (67, с. 70).

Однако поразительным образом богословие отца Иоанна не было понято и востребовано современниками и внутри, и вне церковной ограды. В период 1901–1903 годов, когда в Петербурге проходили Религиозно-философские собрания, на которых впервые собрались для общего разговора представители Русской Церкви и русской интеллигенции, в 1902 году выходит в свет книга отца Иоанна «Христианская философия». Возносимое на пьедестал учение Толстого отвергало и христианство, и плоть, и культуру, в то время как отец Иоанн «отвергал извращенное диаволом отношение к плоти и порожденную этим культуру» (68, с. 117). Либеральные интеллигенты самонадеянно вознамерились «открыть глаза» ограниченным батюшкам, замкнувшимся в церковных стенах и не замечающим, в частности, по мнению В. В. Розанова, красоту и величие мира. Розанов не читал «Христианскую философию» кронштадтского пастыря. А тот дерзновенно писал о святости созданного Богом мира: «Вот перед глазами картина с нагими, самыми красивыми женщинами в самых искусительных позах… Плоть страстная волнуется, раздражается сладострастием, разжигается похотью. А духовное мудрование говорит: чего ты, глупая, волнуешься? Успокойся, славь Творца при виде этой чудной красоты, этой дивной пластики человеческого тела. Ведь тут проявились премудрость, благость, красота, величие Художника-Творца, Который создал такое тело свято, чисто, благопотребно, неблазненно, нетленно не для блазненности, а для чистого, праведного, честного, святого употребления и для прославления Творца. Ведь тело женщины – модель художника, для тебя, человек, приготовленная, чтобы по этому художественному, премудрому, прекрасному образцу образовать тебя, блазнящегося своим же, в существе, телом; ибо в таком теле, как в мастерской художника, выльется или исткется твое же тело, мужчины или женщины. Когда я это сказал сам в себе, всякая похоть пропала. Я стал покоен и уже нисколько не соблазнялся нагим телом женщины, а славил Господа, все премудро создавшего» (68, с. 145).

В то же время богословие отца Иоанна, по точному определению протоиерея Павла Хондзинского, «существует не столько как внешнее рациональное знание, сколько как внутренняя, а потому и не всегда последовательно излагаемая основа восприятия себя, мира и его Творца» (68, с. 101). Дореволюционные профессора духовной академии снисходительно улыбались на вопрос студентов о богословских взглядах отца Иоанна, которого считали, безусловно, замечательным, но – лишь практическим пастырем. Прошли десятилетия, и протоиерей Георгий Флоровский открыл «опытное богословие» отца Иоанна, стремившегося к преодолению «богословского гуманизма» и новому утверждению теоцентрического богословия и догматического реализма при возвращении на «забытый путь опытного богопознания» (191, с. 400, 401).

Из нашего времени понятно, что в начале XX века, пережив многовековое господство отвлеченного клерикализма и долголетнее торжество умозрительного рационализма, русское общество испытывало религиозное беспокойство и искало Бога, как это случилось веком ранее, в царствование Александра I. И тогда ему был предложен путь синтеза, гармоничного слияния веры и знания в Боге – в трудах святителя Филарета (Дроздова), в произведениях Пушкина и Карамзина. Тогда важности и новизны предлагаемого пути не осознали, а в следующие царствования стало не до того… Но и в начале XX века призыв С. Н. Булгакова к «новому высшему синтезу» не был услышан на собраниях РФС ни самоуверенными богоискателями (Мережковским, втайне создававшим «новую Церковь»), ни ревностными защитниками Православной Церкви (епископом Сергием Страгородским), видевшими свою задачу всего лишь в «миссионерстве среди интеллигенции».

В период революции 1905–1907 годов отец Иоанн в своих проповедях резко осуждал революционное движение и «бесноватый нигилизм», призывал людей к покаянию, исправлению нравов, отречению от «безумного безбожия». В его проповедях не было казенных комплиментарных фраз в адрес государства (о личной жизни правителей которого знал немало), хотя он твердо и неизменно выступал апологетом самодержавной монархии, был членом «Союза Русского народа». Примечательна его дневниковая запись в августе 1908 года: «Примири меня, Господи, с памятью убиенного злодеями Императора Александра II, который хоть тяжко согрешил в жизни, но человеческими грехами, коих не чужд и я, многогрешный. Прости ему и мне грехи вольные и невольные и излей в сердце мое любовь к венценосному мученику, коему Ты простил грехи за его насильственную смерть. Он был верующий и доброжелательный; он любил Россию…» (67, с. 49–50). Главной целью отца Иоанна оставалась забота о духовной жизни его слушателей, убеждение их в том, что все доброе и злое в частной и общественной жизни неизбежно отражается на истории государств и народов.

«Если не будем вооружаться против живущих в нас страстей, то общее беззаконие вызовет праведный гнев Божий и Бог повелит грозному мечу своему посекать нас… повелит действовать смертоносным орудиям брани: из тысячи жерл полетит смерть на людей, – говорил отец Иоанн в одной из проповедей. – Пусть же знают все царства и народы, все цари и подданные, что нет на земле ни одного непоколебимого царства, не было и не будет. Коль скоро одолели людей безверие и безнравственность, тогда неизбежно падают царства и народы» (5, с. 247). И в годы русско-японской войны 1904–1905 годов батюшка открыто утверждал, что «нынешняя японская война вызвана тяжкими грехами России».

В другой своей проповеди отец Иоанн говорил: «Только Царство Божие на земле обладает всегдашним миром и будет обладать им до скончания века, а мир прелюбодейный и грешный, отступивший от Бога и Его праведных законов, – мятется и будет до конца своего смущаться от своих заблуждений, от своих всезаразительных пагубных страстей, от бесчеловечных браней и внутренних крамол, от своего безумия. Дерево познается по плодам. Смотрите же на эти плоды нынешней цивилизации: кому они приятны и полезны? Отчего ныне Россия в смятении? Отчего у нас безначалие? Отчего учащееся юношество потеряло страх Божий и бросило свои прямые обязанности и занятия? Отчего гордые интеллигенты стремятся в опекуны и правители народа, не понимая этого народа и его действительных нужд и не любя его? Оттого, что у всех их оскудела вера в Бога, в Его праведные, вечные глаголы; оттого, что они отпали от Церкви Божией, единой руководительницы к святой христианской жизни, которая одна охраняет твердо законные права и Царя, и подданных, и всех и каждого и всем предписывает строго исполнять свои обязанности» (5, с. 252–253).

В своих проповедях отец Иоанн пророчествовал о будущем России. В 1907 году в одном своем слове он говорил: «Царство русское колеблется, шатается, близко к падению… Если в России так пойдут дела и безбожники и анархисты – безумцы – не будут подвержены праведной каре закона и если Россия не очистится от множества плевел, то она опустеет, как древние царства и города, стертые правосудием Божиим с лица земли за свое безбожие и за свои беззакония» (5, с. 255). В одной из последних своих служб на Пасху, когда перед Литургией народ потянулся к выходам из храма, он вышел на амвон: «Куда вы идете? Есть ветчину и запивать водкой? Здесь сейчас вам дают Кровь и Тело Христово! Погодите! Не уходите!». Народ уходит, не оглядываясь. Батюшка встает на колени: «Не уходите!». А народ валом валит из храма.

Уже после революции 1917 года и гражданской войны в России многие вспоминали следующее пророчество: «Если не будет покаяния у русского народа, конец мира близок. Бог отнимет у него благочестивого царя и пошлет бич в лице нечестивых, жестоких, самозваных правителей, которые зальют всю землю кровью и слезами». А в 1920-е годы, когда в Польше по приказу Пилсудского началось массовое разрушение православных церквей, также всплыли слова отца Иоанна по поводу закладки в Варшаве собора в память святого Александра Невского: «С горечью вижу я сооружение сего храма. Но таковы веления Божии. Недолго спустя по постройке его – зальется Россия кровью и распадется на многие кратковременно самостоятельные государства. И Польша станет свободной и самостоятельной… И тогда будет разрушен Варшавский собор. И тогда доля испытаний постигнет Польшу…» (168, с. 542).

Последние годы жизни отца Иоанна были омрачены не только назревавшим в стране и обществе кризисом, но и появлением его лжепочитателей, образовавших секту «иоаннитов». Эти люди верили в постоянные новые воплощения Христа на земле и считали, что отец Иоанн стал таким воплощением. Сразу после возникновения в 1880-е годы такого рода явлений отец Иоанн ездил в места, где действовали секты, и лично опровергал учение сектантов. Он не допускал их до себя, отказывал им в причащении, но такое извращенное понимание веры оказалось живучим.

Нарекания в обществе, недовольство собратьев священнослужителей вызывал и «роскошный образ жизни» отца Иоанна. Он носил великолепные шелковые рясы (чтобы не обидеть дарителей), путешествовал по России в специальном вагоне, пользовался услугами богатых людей, был награжден несколькими орденами, в 1907 году был назначен членом Святейшего Синода, был вхож в царскую семью. Это породило двойственность в его восприятии. Скромный батюшка, любящий, кроткий и верующий, верующий той верой, которая «горами двигает», «стремившийся к небу, к вечному», которого нельзя было не любить, по словам известного всей России журналиста В. М. Дорошевича, уступает место другому – «митрофорному протоиерею, воинствующему, анафемствующему, делающему политику» (45, с. 440). Даже один из лидеров русских консерваторов – генерал А. А. Киреев заносит в дневник 22 декабря 1908 года двойственную характеристику: «Умер отец Иоанн Кронштадтский. Загадочная личность! Не много знающий, неумный (в обыкновенном смысле этого слова), поддававшийся глупому влиянию, попавший в руки каких-то скверных дам… Но в нем была гигантская вера, дававшая ему гигантскую мощь, мощь святости. Он был избранником всего русского народа. В него верили, и эта вера творила “чудеса”. Он останавливал припадки эпилепсии, заставлял тысячную толпу исповедовать вслух, вслух каяться в грехах… Он, несомненно, народный герой. Это, несомненно, самый популярный человек в России. Впрочем, он пользовался известностью и за границей». Тем не менее спустя полтора месяца, 14 февраля 1909 года, генерал отметил в дневнике: «Торопятся с провозглашением отца Иоанна святым…» (72, с. 299–300, 305).

Все эти видимые современниками «противоречия и странности» стали очевидным следствием незаурядной деятельности великого священника, который не счел возможным отгораживаться от потока жизни, хоть и перемешано в нем разное. Сам отец Иоанн сознавал возникавшие от этого трудности в своем главном деле – молитве. «Молясь с людьми, – писал он в дневнике, – мы должны иногда пробить молитвою своею как бы твердейшую стену душ человеческих, окаменевших житейскими пристрастиями, пройти мрак египетский, мрак страстей, пристрастий. Вот отчего иногда бывает тяжело молиться. Чем с более простыми людьми молишься, тем легче» (5, с. 366).

В записях 1908 года, последнего года жизни отца Иоанна, встречаются и вздохи о грехах: «Как мог, как умел, как старался, служил, но много ошибался, недомогал, сильно враг борол. Покрой, Господи, все грехи милосердием Твоим» (5, с. 377). Отец Иоанн Кронштадтский скончался 20 декабря 1908 года на 80-м году жизни.

Народ бесконечной чередой потянулся в Андреевский собор проститься с любимым батюшкой. 22 декабря состоялся перевоз тела в Санкт-Петербург. За гробом шло не менее 20 тысяч человек. Войска стояли шпалерами вдоль процессии. Звонили колокола даже в лютеранской церкви. В столице процессия направилась через весь город на набережную реки Карповки, где в основанном отцом Иоанном в память святого Иоанна Рыльского Иоанновском женском монастыре было приготовлено место упокоения. Отпевал почившего первоиерарх Русской Церкви митрополит Санкт-Петербургский Антоний (Вадковский) в сослужении нескольких епископов, 60 священников и 20 диаконов. Особым рескриптом император Николай II повелел ежегодно в день кончины отца Иоанна совершать церковное его поминовение во всех церквах России.

Могила отца Иоанна в нижнем храме монастыря на Карповке стала местом постоянного паломничества многих людей. Усыпальницу из белого мрамора украшали цветами, ставили свечи, служили панихиды и – обращались с молитвой к батюшке. Сохранилось немало свидетельств об исцелениях и иной помощи всероссийского чудотворца.

Решением Архиерейского Собора Русской Православной Церкви в 1990 году отец Иоанн Кронштадтский был причислен к лику святых.

Молитва святого Иоанна Кронштадтского

Благий Человеколюбие! Иже тварь единым словом соделавый и из нея человека создавый, посети же неизреченным Твоим человеколюбием падшего раба Твоего, яко да не погибнет до конца дело руки Твоея.

Господи! Имя Тебе – Любовь: не отвергни меня, заблуждающегося человека. Имя Тебе – Сила: подкрепи меня, изнемогающего и падающего. Имя Тебе – Свет: просвети душу мою, омраченную житейскими страстями. Имя Тебе – Мир: умири мятущуюся душу мою. Имя Тебе – Милость: не переставай миловать меня.

Железный обер-прокурор

К. П. Победоносцев

Жизнь и деятельность Константина Петровича Победоносцева с недавних пор привлекают к себе все большее внимание. Это вызвано как стремлением отдать должное видному государственному и церковному деятелю, так и желанием омыть личность Победоносцева от ожесточенной и длительной клеветы легиона политиков и историков. Многолетняя и разнообразная активная деятельность Победоносцева до последнего времени не получила достаточно полного и всестороннего освещения, хотя нельзя не отметить несколько работ дореволюционных авторов. Лишь с начала 1990-х годов появляются диссертации, статьи и очерки, предваряющие недавние издания его сочинений, а в 2010 году вышла содержательная монография А. Ю. Полунова (125). В то же время личность Победоносцева в политизированной атмосфере общественной жизни современной России по-прежнему характеризуется в большинстве случаев с полярных позиций. Между тем нет нужды ни затемнять слабые стороны в деятельности «железного обер-прокурора», ни возносить его на котурны. Вклад Победоносцева в государственную и церковную жизнь России настолько велик и значителен, что не признавать этого могут лишь не желающие видеть очевидное.

1

Константин Петрович Победоносцев родился 21 мая 1827 года в Москве, в семье профессора российской словесности Московского университета. Стоит заметить, что в его родословной сочетались разнородные начала – духовное и дворянское: дед по отцу, Василий Степанович, был священником, да и отец Петр Васильевич закончил Духовную Академию, а вот его мать принадлежала к старинному дворянскому роду Левашовых. В семье было 11 детей, но остались в живых восемь.

Детство, отрочество и юность Константина Победоносцева прошли в атмосфере патриархальной Москвы, с ее устоявшимися порядком и уютом, в небольшом деревянном доме в Хлебном переулке, вблизи Поварской улицы. «Место это родное мне и милое, – вспоминал Победоносцев. – Здесь прошла так тихо и мирно вся моя молодость… Закрою глаза – и вижу перед собой родную церковь [Симеона Столпника] и слышу знакомые голоса служения», а «звон колокола… до сих пор отдается в слух мой» (цит. по: 125, с. 40). Родительский дом Победоносцев с огорчением был вынужден продать в 1906 году, оказавшись после отставки в стесненном материальном положении.

К. П. Победоносцев

Спустя полвека он вспоминал ежегодный молебен в Успенском соборе московского Кремля и крестный ход по поводу изгнания французов из Москвы и пределов Отечества: «Начинается служба, великая служба, составленная художником церковной речи, коей каждое слово отдается в русском сердце, начиная с громогласного “С нами Бог”… вслед за престарелым митрополитом [Филаретом] вся громада народа, наполняющая храм, как бы вся Церковь Российская, преклоняет колена и слушает в глубоком молчании великую, подлинно великую заключительную молитву», произносимую митрополитом, «умеющим как никто произносить всенародные молитвы» (123, с. 227–228).

«О премилосердный Господи! Пробави милость Твою ведущим Тя, но и не ищущим Тебе явлен буди, еще же и врагов наших сердца к Тебе обрати, и всем языком и племеном во едином истинном Христе Твоем познан буди…» – тихим голосом произносил молитву митрополит Филарет. Так с молодых лет память о бедах и свершениях России, равно как и образ святителя Филарета, проникновенные обороты церковно-славянского языка стали частью духовного мира Победоносцева.

Иною, но также важной частью стало обширное наследие западноевропейской культуры. Отец давал ему читать произведения античных авторов, писателей эпохи классицизма и Просвещения. И как было юноше не поминать добром имя Петра Великого, который ввел Россию в Европу, а разночинцев – в русское общество.

По окончании в 1846 году петербургского Училища правоведения Победоносцев поступает на государственную службу. В разных департаментах Правительствующего Сената молодой правовед смог проявить свои выдающиеся способности, и его карьера пошла в гору. Включение Победоносцева в государственную жизнь России произошло в канун Великих реформ. В числе ряда известных молодых юристов ему, тогда тридцатилетнему профессору, заведующему кафедрой на юридическом факультете Московского университета, было поручено участвовать в подготовке судебной реформы, ставшей частью комплекса коренных социально-экономических преобразований, изменивших облик России и поставивших ее на путь капиталистического развития.

В то время уже проявилась характерная черта личности Константина Петровича: самозабвенность в служении делу, которое он считал важным.

Он тратил часы не только на сопоставление законодательных положений, заимствованных из сводов европейского права, с реалиями и традициями русской жизни для выработки новой, лучшей системы судопроизводства. Этого казалось мало, и он пытался «подтолкнуть» и ускорить ход государственного корабля.

Напомним, что в 1859 году, будучи государственным служащим, Победоносцев посылает в Лондон А. И. Герцену свою историко-публицистическую работу о министре юстиции графе В. Н. Панине, в которой не просто критикует непрофессионализм и реакционность царского министра, но открывает пороки всей системы российского судопроизводства и призывает к широкой гласности: «Взгляните на отчеты министра юстиции, все итоги подведены удивительно верно, но какая страшная официальная ложь скрывается под этой гладкой поверхностью!» (121, с. 77). Работа была напечатана анонимно в выпусках «Голоса из России» в 1860 году. Очевидное объяснение этому шагу тридцатидвухлетнего чиновника – искреннее желание послужить благу России и свойственный молодости либерализм. Стоит добавить в качестве объяснения и возбуждающее влияние идеологической атмосферы того времени, тогдашней «оттепели», побуждавшей многих людей к немедленным конкретным шагам ради блага Отечества. «Это был прелестный человек, – вспоминал о Победоносцеве тех московских лет его друг Б. Н. Чичерин. – Тихий, скромный, глубоко благочестивый, всей душой преданный Церкви… с разносторонне образованным и тонким умом, с горячим и любящим сердцем, он на всем существе своем носил печать удивительной задушевности, которая к нему привлекала» (цит. по: 125, с. 46).

Судебная реформа оказалась едва ли не самой успешной и вполне соответствовала радикальным замыслам реформаторов. Созданная новая правовая система, включавшая всесословный, гласный и независимый от администрации суд, прокуратуру, адвокатуру, следствие (сформированные из лиц, получивших высшее специальное образование), а также институт присяжных заседателей, – все это вместе взятое намного опередило уровень судопроизводства в Западной Европе.

Оно бы хорошо, но новые суды разительно не соответствовали уровню развития, уровню самосознания самого российского общества. Слишком велик оказался груз отжившего свое патриархального общества, слишком сильны традиции начальственного произвола и самовластья. Вследствие этого великолепно задуманная комплексная судебная реформа стала искажаться, а ее проведение тормозиться как из-за противодействия отсталой части бюрократии, так и из-за неразвитости правового сознания общества, его верхов и низов.

Думается, этот опыт стал решающим для формирования взглядов Победоносцева как государственного деятеля, да и как человека. Для него очевидной стала необходимость прежде принятия в государственной или общественной жизни любой новации соразмерить ее соответствие уровню восприятия российским обществом. «Гладки планы на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить» – этим принципом он руководствовался в дальнейшем неизменно. И одно это уже ставило его на особое место среди высшей российской бюрократии, ибо Победоносцев не был тупым ретроградом, отрицающим любую новацию, однако не стал и пылким энтузиастом, готовым «формировать конные полки в Венеции», по словцу князя П. А. Вяземского. Идеалист по складу личности, он никогда не обольщался фразой, красивой идеей, благородным мечтанием и в свои московские годы «сумел уберечься», по его признанию, от всех московских кружков, и западников, и славянофилов. В то же время он никак не был ограничен кругозором своего ведомства, а всегда имел в виду общие интересы империи. В своем идеализме Константин Петрович оставался в высшей степени реалистом. Его мировоззрение, по точному определению А. Ю. Полунова, являлось «отражением особого мироощущения, опиравшегося на представление о глубокой прочности существующего уклада, ясности и определенности перспектив развития общества» (125, с. 48).

Между тем в России, которая только-только выходила из феодального состояния, в которой, с одной стороны, лишь начинали ослабляться многовековые скрепы жесткого иерархического подчинения власти и традиции сословной иерархии, а с другой стороны, уже вовсю громыхали занесенные из Европы «передовые» идеи «свободы, равенства и братства», идеи социализма и коммунизма, в которой все общество, но прежде всего и более всего – образованные верхи вольно или невольно поляризовались вокруг двух центральных идей – охранительства и реформаторства, позиция консервативного реформатора казалась странной и даже дикой.

Современный исследователь С. Л. Фирсов, раскрывая истоки победоносцевского консерватизма, указывает на то, что в ходе осмысления стоящих перед властью задач Константин Петрович скоро разочаровался в гласности, которая без широкого просвещения народа становилась «гласом вопиющего в пустыне». Но далее он оказался перед вопросом: какое просвещение России нужно? Не приведет ли оно к разрушению фундамента самой российской государственности? (121, с. 10–11). Сочтя такую возможную цену модернизации России слишком дорогой, Победоносцев при сохранении своих убеждений патриота и монархиста пересматривает свои взгляды на способы решения проблем, стоящих перед страной и обществом: он становится ярым охранителем и ультраконсерватором, но – ради достижения той же цели – процветания России. В эпоху Великих реформ, позднее названную им временем «всеобщего разложения и пустоты», он равно порицал и идеолога революции, «шарлатана, гаера» Н. Г. Чернышевского, и министра внутренних дел П. А. Валуева: «Он невероятно пуст – едва ли не до глупости. По речам можно бы назвать его шутом, если не актером» (цит. по: 125, с. 73–74).

С наибольшей полнотой и яркостью Константин Петрович смог реализовать свои убеждения за четвертьвековое пребывание на посту обер-прокурора Святейшего Синода, члена Комитета министров и Государственного Совета. В силу личной близости к государям Александру III и Николаю II его слово и мнение имели особое значение. Огромная эрудиция, аналитическое мышление и неизменная ориентация на национальные интересы России позволили Константину Петровичу принимать активное участие в решении практически всех важных вопросов государственной жизни империи в течение двух десятилетий.

В то же время представляется преувеличенной оценка роли и значения Победоносцева, данная либеральной историографией и унаследованная советскими историками. «Победоносцев – центральная фигура в правящих кругах эпохи контрреформ… он хотел и сумел стать фактически главою правительства, твердо и цепко сжимающим в своей руке руль государственного корабля», – писал А. А. Кизеветтер (цит. по: 123, с. 6). Даже имея в виду опубликованную переписку обер-прокурора с Александром III, зная о том, что Николай II в первые годы царствования перед назначением министров непременно советовался с Константином Петровичем, необходимо отметить, что Победоносцев все же оставался рядом с троном, но никак не на троне. Александр III, обладавший волевым и твердым характером, в полной мере осуществлял свои права и обязанности самодержца, хотя и прислушивался к советам уважаемого им государственного деятеля, а в царствование Николая II значение старого обер-прокурора стало быстро и неуклонно слабеть. Поэтому следует согласиться с оценкой современного историка А. И. Пешкова: в государственных делах «его [Победоносцева] влияние часто было значительным, но не всегда определяющим» (123, с. 7).

Среди многообразной текучки государственной жизни происходили и эпохальные события, оказавшие решающее влияние на будущее России, и в определении исхода этих событий велика роль Победоносцева. В 1881 и 1905 годах произошел кризис власти, которая ходом событий в стране была поставлена перед выбором: идти ли дальше по пути углубления буржуазных реформ в политической жизни или не идти. Тем самым ставился под сомнение самый принцип самодержавной власти, и сама власть должна была определить свое отношение к предлагаемому частью общества пути постепенной передачи некоторых прерогатив и властных полномочий от монарха к институту выборной власти. «Сейчас Россия разделилась на два лагеря, где более вражды, нежели у турок с русскими, – записала генеральша А. В. Богданович в дневник 8 мая 1881 года. – Одни – за самодержавие, другие – за кабинет, третьи – за конституцию. В этом хаосе ничего не поймешь» (24, с. 73).

Даже такой ярый сторонник самодержавного принципа, как Александр II, к концу жизни поддался веянию времени, как спустя четверть века и Николай II, но иной оказалась позиция Победоносцева. И в том и в другом случае он с неизменной твердостью отрицал малейшие уступки и тем более – существенные перемены (введение конституции, создание парламента), он решительно настаивал на сохранении в неизменности института самодержавия.

Между тем уже к 1881 году конституции появились не только в большинстве стран Европы, но и в Японии, в Османской империи (хотя в последних имели номинальное значение). Если бы 8 марта 1881 года на заседании Комитета министров были реализованы планы убитого Царя-Освободителя и созданы хотя бы предварительные формы представительной власти в виде выборных членов Государственного Совета (комиссии Лорис-Мели-кова), то в дальнейшем они могли бы постепенно развиваться для более полного представительства интересов различных классов и слоев общества. Тем самым в России помимо земства были бы созданы законные и реальные формы для проявления политической активности развитой части общества, для взаимодействия власти и общества, вражда и противоборство которых во многом привели к неэффективности некоторых реформ.

Видимо, в то время трудно было возразить на главный довод Победоносцева: необходимость твердой власти в условиях переходного общества (да еще под преувеличенной угрозой террора). Но его противодействие компромиссу власти с обществом в 1881 году, когда власть была сильнее общества, привело ту же власть 17 октября 1905 года к капитуляции перед обществом, оказавшимся сильнее власти. 8 марта самодержавие имело возможность по своей воле ограничить свою власть, а 17 октября оно оказалось бессильным перед напором радикальных сил в обществе. Среди многих факторов, приведших к такому развитию событий, нельзя преуменьшать и роль Победоносцева.

Он долгое время пытался влиять на русское общество через печать, используя издательские возможности Святейшего Синода и распоряжаясь большим издательским фондом имени А. Н. Муравьева. Константин Петрович активно поддерживал отдельные газеты и журналы и препятствовал деятельности тех, влияние коих считал вредным. «Дивлюсь без конца малой культурности наших журналов, редакторов и пр. К сожалению, редко кто знает иностранные языки и читают очень мало… Переводятся только книги отрицательного направления, и их только читает наша молодежь, не знающая языков! Печально!.. А сколько можно было бы замысливать доброго и интересного – если бы читали и следили!» – сокрушался он в письме 3 июля 1896 года (цит. по: 125, с. 310–311). Однако и эта активность обер-прокурора оказывалась противоречивой. Так, он призывал редактора «Московских ведомостей» С. А. Петровского «быть осторожнее и нюхать воздух», избегать полемики, потому что либеральное «Новое время» всегда окажется «зубастее» «Московских ведомостей». «Помолчите о Финляндии, помолчите также о патриархах и греках», надо прекратить полемику о реферате В. С. Соловьева и по поводу проблемы «Церковь и общество», – указывал он редактору в ноябре 1891 и в январе 1892 года. Ведущий публицист московской газеты Л. А. Тихомиров отозвался на это: «Я лично вполне согласен хоть и совсем замолчать. Только думаю, что сам вопрос не замолчит» (цит. по: 125, с. 320). Боязливая осторожность Победоносцева усугубляла разброд в лагере консерваторов.

В воспоминаниях В. И. Гурко описывает выступление Победоносцева на заседании Государственного Совета: «Разобрать любое явление, подвергнуть его всесторонней критике никто не мог лучше Победоносцева, но зато всякое творчество… было ему совершенно чуждо и недоступно… Победоносцев никогда не отстаивал и не предлагал, а неизменно ограничивался критикой чужих предположений или мнений» (41, с. 51). Отмеченная психологическая особенность охранителя и аналитический склад ума, видимо, наложили отпечаток на всю деятельность Константина Петровича, ослабив в нем созидательное начало.

Однако не старческие опасения руководили им. До настоящего времени сохраняют интерес и важность взгляды Победоносцева о философии истории. «Старые учреждения, старые предания, старые обычаи – великое дело, – писал он в одной из статей своего знаменитого “Московского сборника”.– Народ дорожит ими как ковчегом завета предков. Но как часто видела история, как часто видим мы ныне, что не дорожат ими народные правительства, считая их старым хламом, от которого нужно скорее отделаться. Их поносят безжалостно, их спешат перелить в новые формы и ожидают, что в новые формы немедленно вселится новый дух. Но это ожидание редко сбывается. Старое учреждение тем драгоценно, потому и незаменимо, что оно не придумано, а создано жизнью, вышло из жизни прошедшей, из истории, и освящено в народном мнении тем авторитетом, который дает история… корни его в той части бытия, где всего крепче связуются и глубже утверждаются нравственные узы, – именно в бессознательной части бытия» (123, с. 382). Нетрудно увидеть в этих мыслях созвучие идеям Н. М. Карамзина, заложившего основы русского консерватизма.

Подчас при имени Победоносцева у иных авторов проскальзывает удивление: да почему же более трех десятилетий этот человек играл важную роль в государственных делах? Помимо знаний и мудрости стоит назвать и такие качества его личности, как твердость характера и трезвый взгляд на мир. Глубоко верующий человек, он почитал идеалы, но не был прекраснодушно идеалистичен, подобно своему московскому другу Гилярову-Платонову. Константин Петрович не без иронии писал ему 23 февраля 1874 года по поводу недавней газетной статьи Гилярова о международных делах: «Любезнейший Никита Петрович… И неужели возможно, не впадая в детскую фантазию, мечтать о всеобщем мире на земле и сокращении армий как о чем-то действительном и воображать, что школьная цивилизация принесла бы нам златой век Астреи, если бы не Змий военного дела! Ведь мы посреди людей живем, в состоянии брани, и правилом мудрости остается все-таки: si vis pacem, para bellum[2]. Стало быть, мудрее всех тот, кто лучше вооружен; а кто в благодушном ожидании братского общения распоясывается, тот становится добычею вчерашнего друга и собеседника, лишь только последний почувствовал себя сильнее. Обнимаю вас. Ваш К. Победоносцев» (136, с. 166).

2

Четверть века, с 24 апреля 1880 по 19 октября 1905 года, Победоносцев занимал пост обер-прокурора Святейшего Синода. В «победоносцевский период» Русская Церковь получила возможности для существенного количественного развития: возрастает число приходов, епархий, специальных учебных заведений. На качественно новую высоту было поставлено начальное обучение и воспитание в системе церковно-приходских школ, которые стали главным и любимым детищем Победоносцева. В имении своего университетского товарища Сергея Александровича Рачинского Татево, Смоленской губернии, куда приезжал отдохнуть летом Константин Петрович, они вдвоем задумали эти училища и «решили» их как естественную, народную и охранительную школу для России. Оказалось, такие школы стали самой массовой и эффективной системой начального образования. И даже в первые десятилетия Советской власти десятки тысяч советских граждан писали в анкетах в графе «образование»: «закончил ЦПШ».

Заметно улучшилось материальное положение белого духовенства. Значительно возросли масштабы дешевых церковных изданий, способствующих церковному просвещению народных масс. Было ограничено самовластье епархиальных архиереев. Важно отметить, что в своей деятельности на посту обер-прокурора Константин Петрович постоянно стремился к повышению авторитета главного лица в церковной жизни – священнослужителя.

Был ли он сам самовластным правителем Церкви, как его стремились изобразить его противники? И да и нет. Нет, потому что, по его собственным словам, «юридически я не имею никакой власти распоряжаться в церкви и ведомстве. Надо нести в Синод» (цит. по: 123, с. 7). Да, потому что слово и решение доверенного царского сановника не могло отвергаться священноначалием Церкви.

В первый же год его пребывания на посту обер-прокурора возник конфликт между ним и первоприсутствующим в Синоде митрополитом Санкт-Петербургским Исидором (Никольским). В январе 1881 года почитатели творчества скончавшегося Ф. М. Достоевского обратились к митрополиту Исидору с просьбой похоронить писателя безвозмездно в Александро-Невской Лавре. Влиятельная в придворных кругах генеральша А. В. Богданович поехала в Лавру, но, по ее словам, «митрополит встретил очень холодно это ходатайство, устранил себя от этого, сказав, что Достоевский – простой романист, что ничего серьезного не написал…». На панихиде Победоносцев сказал обескураженной генеральше: «“Мы ассигнуем деньги на похороны Достоевского” и нелестно отозвался об Исидоре». Ходатайство Победоносцева равнялось приказанию. На следующий день митрополит прислал к Богданович наместника Лавры сказать, что «он исполняет нашу просьбу, дает место, и служение будет безвозмездно» (24, с. 53).

Стоит отметить очевидное различие в служении Победоносцева с деятельностью его предшественника в Синоде. Ведь граф Д. А. Толстой не имел верных знаний о христианстве, ни разу не был в Исаакиевском соборе, крайне редко заглядывал в синодальную канцелярию, где только висел его мундир на вешалке. Когда Константин Петрович впервые вошел в канцелярию и увидел груды неразобранных бумаг на столах, он немедленно уволил большую часть чиновников (24, с. 112). А как не сказать о глубоком понимании Константином Петровичем многих явлений в Православии!.. Например, он писал: «Говорят, что обряд – неважное и второстепенное дело. Но есть обряды и обычаи, от которых отказаться значило бы отречься от самого себя, потому что в них отражается жизнь духовная человека или всего народа…» (123, с. 401–402). В его искренней вере и этом почитании давнего обряда видно сходство с направлением другого великого церковного деятеля, митрополита Филарета (Дроздова), и если один из них начал церковный XIX век в России, то другой этот век закончил.

Не менее показательно отношение этих церковных деятелей к явлению русского раскола. Как отмечал В. П. Зубов, митрополит Филарет «замечал малейшую погрешность против религиозного уклада, такта, церемониала…», однако был чужд соблазнам хронолатрии (времяпоклонничества); «Филаретов консерватизм не консерватизм ради консерватизма», поэтому в раскольниках он видел врагов Церкви и государства, а не хранителей старины (59, с. 131, 119). Победоносцев в своей полемике с вождем славянофилов И. С. Аксаковым твердо заявлял: «Раскол у нас прежде всего – невежество, буква – в противоположность духу, а с другой стороны – хранилище силы духовной под дикой, безобразной оболочкой» (137, с. 186).

Между тем многие проблемы церковной жизни игнорировались Синодом, церковная жизнь продолжала течь «по старинке», все более разительно не соответствуя быстро меняющемуся состоянию российского общества. Положение не просто господствующей, но государственной Церкви прочно связывало Церковь не только с положительными, но и с отрицательными явлениями в жизни империи. В обществе осуждали жестокие гонения на старообрядцев, притеснения католиков и другие такого же рода мероприятия церковной власти. Последовательное обособление духовенства, его отказ от открытого обсуждения реальных церковных проблем, от диалога с обществом отделяли Церковь от сферы русской культуры, сокращали ее роль и влияние в обществе. Церковная власть отворачивалась от многочисленных назревших проблем (о богослужебном языке, об исправлении богослужебных книг, о реформе богослужебного устава и других). Такова была сознательная и целенаправленная политика Победоносцева, отход от которой произошел лишь незадолго до его отставки.

Показательно, что его признание как церковного деятеля пришло ранее официального назначения в Синод. В январе 1874 года в Обществе любителей духовного просвещения принимали приехавшего в Россию декана Вестминстерского аббатства Стенли, и Победоносцев приветствовал его речью на французском языке, «весьма хорошо составленною», – не преминул заметить князь Д. А. Оболенский (108, с. 350).

В своей деятельности Победоносцев вольно или невольно следовал, условно говоря, «петровскому», заимствованному на Западе, взгляду на Церковь как на один из государственных институтов, главой которого является самодержец (хотя Русь давно стала Россией, а русское царство – многонациональной империей). Будучи государственником до мозга костей, он отрицал признание за Церковью права на самостоятельное существование в независимости от государства, не веря в силы Церкви и страшась за ее будущее.

С позиций государственника Константин Петрович смотрел и на проблему раскола. По его переписке с министром внутренних дел графом Н. П. Игнатьевым понятно, что именно мнение Победоносцева способствовало освобождению из заключения в Суздальском монастыре трех старообрядческих епископов (австрийского согласия) – ради упрочения стабильности и устойчивости. Во многом исходя из государственных интересов обер-прокурор распределял денежные суммы на помощь православным священникам в Галиции, на территории Австро-Венгерской империи(124, т. 1, с. 82, 401, 340). Точно так же, когда на территории России активизировал свою деятельность отставной полковник гвардии В. А. Пашков, еще в 1876 году организовавший секту «пашковцев», Победоносцев увидел в этом реальную угрозу стабильности государства из-за расшатывания основ православной веры. Учение секты сводилось к протестантскому положению об оправдании человека одной верой в Бога; оно отрицало Церковь, всю церковную жизнь, таинства, почитание икон и иерархию. Вокруг пашковцев стали объединяться штундисты, баптисты и молокане. Действуя строго в рамках закона, Победоносцев добился в 1884 году запрещения деятельности Пашкова в России, и тот был вынужден уехать за границу (124, т. 2, с. 327).

В контактах Константина Петровича с инославными ощутима крайняя осторожность. И. Овербек, немец по национальности, живший в Англии, в 1869 году направил в Святейший Синод свой проект «православной литургии западного обряда», предназначенный для новообразованных православных общин в Англии. Его целью было создание «национальных православных Церквей Запада», которые имели бы тождественное догматическое учение, а отличались бы от Вселенской (Восточной) Церкви лишь обрядами. Проект Овербека не был поддержан, да и не мог быть поддержан, Победоносцевым, хотя поверхностно церковные государственные мужи побуждали его к этому (см. 124, т. 1, с. 181; т. 2, с. 239). В то же время контакты, например, с Англиканской церковью, он поддерживал: в 1888 году он обменялся благожелательными посланиями с архиепископом Кентерберийским Эдуардом по поводу 900-летия Крещения Руси (124, т. 2, с. 434–436).

Проявления такого осторожного и вдумчивого подхода видны и во взглядах Победоносцева на церковные дела на Ближнем Востоке. Например, изгнание из Сербии митрополита Михаила осенью 1881 года было им воспринято как удар «нашему влиянию». Впрочем, обер-прокурор никогда не доходил до таких крайностей, как бравый генерал граф Н. П. Игнатьев, в 1871 году вознамерившийся ни много ни мало созвать Вселенский Собор (124, т. 1, с. 91). В 1887 году в Константинополе проходили выборы нового Патриарха, потому что Иоаким IV уходил на покой из-за своей откровенно русофобской политики. Но России не удалось продвинуть своего кандидата, Патриархом Константинопольским стал Дионисий, тоже русофоб. «Грустная и гнусная картина, – отозвался на это Александр III в письме к Победоносцеву. – Что за печальное племя мы, православные. Не можем соединиться и действовать в одном духе и идти к одной цели. Все интриги, подкупы, недоверие друг к другу» (124, т. 2, с. 631, 202).

Восток постоянно оставался в поле внимания обер-прокурора. Когда в 1886 году до него дошло сообщение департамента полиции о намерении партии анархистов похитить денежный капитал из русского Пантелеимоновского монастыря (Руссик) на Афоне, он в тот же день распорядился направить специального представителя Синода, чиновника С. Керского, дабы предупредить настоятеля. К счастью, сообщение оказалось ложным (124, т. 2, с. 149–152,622).

Загруженный множеством церковных и государственных дел, Константин Петрович умел выделять среди них вопросы принципиально важные. Так, он не только поддерживал деятельность православной миссии отца Николая (Касаткина) в Японии, но и оказывал ему финансовую поддержку – как лично, так и из сумм Синода. В письме святителя Николая к епископу Алеутскому и Северо-Американско-му Тихону (Беллавину) в период русско-японской войны 1904–1905 годов, в частности, говорится: «К. П. Победоносцеву я вслед за сим буду писать и благодарить его за необыкновенно теплое участие, доставившее такое количество свечей в пользу военнопленных и книги, как вышеупомянутые, так и множество других для чтения пленным» (101, с. 100).

Однако при всей глубокой церковности и почитании Православия именно подход государственника и вызвал, несмотря на все благие намерения Победоносцева, угасание внутренней жизни Церкви. Реалистическое понимание им жизни и проблем Русской Церкви заметно уступало место охранительно-консервативным принципам.

На его адрес приходило много писем, иногда – анонимных. Константин Петрович читал все. И этот голос народный был для него важен. Он читал и о «небрежном отношении к Закону Божьему, преподаваемому в школах», и о «насмешках над религиозными обрядами, сбивающими с толку молодое поколение», и об «уничтожении церквей, закрытии приходов», о разрешении в иных городах театральных представлений во время Великого поста и многом ином (124, т. 1, с. 234–238).

Вероятно, ему был известен ответ архангельского губернатора С. П. Гагарина на запрос правительства о причинах распространения раскола и сектантства. «Духовенство наше необразованно, грубо, необеспеченно и в то же время происхождением своим и образом жизни резко выделяется от народа, не оказывая на него ни малейшего влияния, – писал С. П. Гагарин. – Поучения устной проповеди и наставлений в делах веры, разъяснения первых начальных истин богопочитания наш народ не слышит от православного духовенства… И вследствие этого остается без познаний о вере». А пермский губернатор Струве отвечал, что раскол «находит себе силу в крайней недостаточности нравственного влияния духовенства на народ, в его нередко соблазнительной по своей распущенности для народа жизни, в его одностороннем безжизненном и схоластическом направлении», а частная жизнь духовенства «полна не только корыстных, материальных стремлений, но нередко представляет собой печальные примеры беспробудного пьянства, резко бьющего в глаза простому народу» по сравнению с образом жизни раскольников (цит. по: 91, т. 2–1, с. 163, 164). К началу XX века отмечалось заметное падение авторитета духовенства, церкви начинали пустовать. И граф Н. П. Игнатьев констатировал как очевидный факт то, что «и законы, и обычаи, и самый склад жизни в Петербурге отдаляются от церковных оснований» (124, т. 1, с. 85).

Вера жила в народе, примером чего служили потоки верующих к святым местам и в известные монашеские обители или всенародный отклик на прославление в 1903 году преподобного Серафима Саровского (к чему сам обер-прокурор отнесся сдержанно). Однако Церковь неудержимо впадала в кризис, которого Победоносцев не желал видеть, создавая всеми силами «иллюзию покоя», хотя знал отлично и писал о «множестве затерянных в глубине лесов и в широте полей наших храмов, где народ тупо стоит в церкви, ничего не понимая, под козлогласованием дьячка или бормотанием клирика…». Но после столь пессимистичной картины обер-прокурор заключал: «Увы! Не церковь повинна в этой тупости, и не бедный народ повинен; повинен ленивый и несмыслящий служитель церкви, повинна власть церковная, невнимательно и равнодушно распределяющая служителей церкви; повинна, по местам, скудость и беспомощность народная» (123, с. 405).

Победоносцев уповал на постепенное эволюционное изменение жизни общества, а значит, и Церкви, но сам ускорять эту эволюцию не желал. Он, подобно митрополиту Филарету (Дроздову), был противником любых «революций» и сторонником «малых дел». Например, в 1902 году взбунтовались семинаристы в одной епархии, ректор семинарии и правящий архиерей писали о «революции». Посланный обер-прокурором чиновник увидел иное: «Сгноили семинаристов в грязи. Одной салфеткой утиралось шесть человек (в общежитии), а ректор (монах, по правилу) за десять лет ни разу не спустился в столовую. Эконом крал и кормил учеников отбросами». Архиерей и вовсе забыл о семинарии. Победоносцев сместил ректора, хотя заменить архиерея не сумел (143, с. 121–122). Такого рода равнодушия к низшим, соединенного с льстивым почитанием высших, было немало в церковной жизни России – и что мог с этим поделать обер-прокурор?

За два с половиной десятилетия его обер-прокурорства не раз возникали планы церковных реформ и преобразований – и Победоносцев принимал те перемены, которые казались ему обоснованными и отвечающими уровню развития российского общества в целом и церковного общества в частности. Например, постановка на качественно новый уровень миссионерства и борьбы с сектантством была достигнута во многом благодаря его усилиям. С конца XIX века стали созываться региональные Архиерейские Соборы. Думается, что разумным было его настороженное отношение к восстановлению в XIX веке института патриаршества в условиях недостаточной подготовленности епископата к такому уровню автономности или к деятельности философа В. С. Соловьева, в своих умопостроениях на публичных лекциях и в статьях подчас выходившего за рамки православного учения Церкви. К Победоносцеву обращались католические сторонники сближения с Православием: например, в 1893 и 1896 годах ему предлагали введение общего календаря – григорианского, введение «славяно-глаголической литургии» среди чехов, моравов, словенцев. И обер-прокурор указывал в ответе, что «постоянной склонностью Римской курии было латинизировать все обряды, обычаи и сами устремления народов, которые по доброй воле или силой должны были признать ее верховенство», что в настоящее время не отвечает нуждам Церкви (цит. по: 170, с. 316, 377).

В то же время трудно понять причины его отрицательного отношения к активизации жизни церковного прихода, его крайнюю опасливость в отношении богословской науки, его настороженность к таким ярким проявлениям русской святости, как преподобный Серафим Саровский и святой Иоанн Кронштадтский. Из наиболее известных примеров крайнего охранительства тех лет можно назвать запрет на магистерскую диссертацию Е. П. Аквилонова, в которой предлагалось иное, чем в Катехизисе, определение Церкви; также была запрещена духовной цензурой книга профессора М.Д. Муретова против Ренана, так как автор должен был в какой-то мере изложить то учение, которое опровергал, но это было сочтено неблагонадежным, и «Ренана продолжали втайне читать, уверяясь в бессилии Церкви защититься» (191, с. 420, 421).

Но ведь от такого строгого режима внутри Русской Церкви страдал и сам обер-прокурор. Когда митрополит Санкт-Петербургский Исидор высказался против публикации Нового Завета в переводе В. А. Жуковского, Константину Петровичу пришлось публиковать книгу за границей (123, с. 7). В начале XX века обер-прокурор решил уволить из Синода чиновника, зарвавшегося во взяточничестве. Но этот наглый делец пригрозил, что в таком случае он опубликует письма к себе Победоносцева с весьма откровенными отзывами о епархиальных архиереях и иных духовных особах, – и Константин Петрович был вынужден оставить его на службе (141, с. 212–213). Один этот эпизод с очевидностью свидетельствует, каким непростым для самого обер-прокурора было его служение в Святейшем Синоде, в котором уже не было людей, равных Филарету Московскому.

Напротив, высшие иерархи позволяли себе немалые вольности, неизбежно становившиеся известными в обществе. «Меня возмущает поведение некоторых дам с владыкою [митрополитом Исидором],– записала А. В. Богданович в дневник 15 февраля 1888 года. – Сегодня Олендская рассказала, как баронесса Лизандер спряталась у него под столом, что они всюду ее искали. Это неприлично». В петербургских салонах передавали словцо Т. И. Филиппова, что Господь наказывает Россию «долголетием митрополита Исидора» (24, с. 83).

Вошедший на столичную кафедру в 1892 году митрополит Палладий (Раев) также неприязненно относился к обер-прокурору. Иллюзий у Константина Петровича не было. В январе 1885 года после суда над игуменией Митрофанией (Розен) он писал епископу Никанору (Бровковичу): «Это женщина, которой опасаться надо. Она обманула уже многих, доверившихся ей. И великая княгиня Александра Петровна, и покойная Императрица [Мария Александровна] горько сожалели об оказанном ей когда-то доверии. Последние дни покойного митрополита Иннокентия [Вениаминов, митрополит Московский и Коломенский] были отравлены последствиями его уступчивости проискам этой женщины» (цит. по: 136, с. 120).

Трудно было не согласиться с сердечным убеждением Победоносцева: «Надо жить народною жизнью, надо молиться заодно с народом» или что «православная церковь красна народом» (123, с. 403), но ведь только к этому нельзя свести церковную жизнь. «Победоносцеву удалось внушить русскому духовенству, что “богословие” не принадлежит к существу Православия», «он ценил религию как быт, но не как искание», «больше ценились добрые чувства и еще дела. Слишком многое в учении веры начинало казаться каким-то напрасным тонкословием», – справедливо отмечал протоиерей Георгий Флоровский (191, с. 416, 422, 423).

Победоносцев знал о такого рода критике и отвечал на нее. «Нам говорят, что народ наш невежда в вере своей, исполнен суеверий, страдает от дурных и порочных привычек, – писал он в “Московском сборнике”,– что наше духовенство грубо, невежественно, бездейственно, принижено и мало имеет влияния на народ. Все это во многом справедливо, но все это явления не существенные, а случайные и временные. Они зависят от многих условий, и прежде всего от условий экономических и политических, с изменением коих и явления эти рано или поздно изменятся. Что же существенно?.. Любовь народа к церкви, свободное сознание полного общения в церкви, понятие о церкви как общем достоянии и общем собрании, полнейшее устранение сословного различия в церкви и общение народа со служителями церкви, которые из народа вышли и от него не отделяются ни в житейском быту, ни в добродетелях, ни в самых недостатках, с народом и стоят и падают» (123, с. 399–400).

Было бы неверно объяснять кризисные явления в духовной жизни русского народа в начале XX века исключительно политикой обер-прокура-туры и лично Победоносцева. В силу поворотной петровской реформы 1721 года возможности Церкви по саморазвитию и по влиянию на общественное развитие страны оказались стесненными. Во второй половине XIX века вследствие ускоренного социально-экономического роста это привело к неравномерному развитию в российском обществе сфер жизни экономической и социальной по сравнению с идеологической и духовной. Застой в общественности жизни России был вызван столько же стеснениями власти, сколько и действиями ее противников. В. В. Розанов писал в 1910 году: «Напор революции есть напор дикости и самой грубой, азиатской элементарности, а не напор духа и высоты. Революция не была другом философии – этого никогда не надо забывать. Она всегда шла враждебно поэзии – это тоже факт. Весь застой России объясняется также из революции: не Магницкий, не Рунич, не Аракчеев, не Толстой или Победоносцев – но Чернышевский и Писарев были гасителями духа в России, гасителями просвещения в ней». Суждение парадоксального русского мыслителя заслуживает внимания: «Университеты теснились революциею; все репрессии студентов и стеснение лекций – шло от нее же» (141, с. 328).

Однако в начале XX века Победоносцев отходит от жесткого ультраконсерватизма. 8 октября 1901 года его посетила группа литераторов (Д. С. Мережковский, Д. В. Философов, В. В. Розанов и другие) с просьбой о дозволении проводить в здании Императорского Географического общества Религиознофилософские собрания с участием представителей интеллигенции и священнослужителей Русской Церкви. Обер-прокурор поколебался и разрешил «полуофициально» (было запрещено посещать заседания не членам Собраний, но – туда принимали всех желающих). Победоносцев сказал влиятельному товарищу министра внутренних дел В. К. Плеве, что он «ручается». И в течение двух лет проходили в Петербурге небывалые по открытости и свободе слова собрания – без всякого устава, без формального разрешения, без всякой формы, без обязательного в те годы присутствия полицейского. То был «поистине религиозный митинг», констатировал В. В. Розанов, заключая: «Необыкновенное его разрешение совершенно свидетельствует о прекрасной, доверчивой душе Победоносцева…» (140, с. 497). Когда же в газетах возникла шумная полемика по поводу деятельности РФ С, дошедшая до императора Николая II и вызвавшая его недовольство, в апреле 1903 года Собрания были закрыты.

Отрицательное отношение Константина Петровича к предлагавшимся церковным реформам было вызвано не столько содержательной стороной планов, сколько методами, которыми действовали реформаторы, а также радикальным характером намечаемых преобразований. Генерал А. А. Киреев записал в дневник 24 марта 1905 года, в самом начале первой русской революции: «Что за странное дело! Восстановление Патриарха. Инициатива церковной реформы принадлежит г-ну Витте!! Не верящему ни в Бога, ни в черта! Очевидно, это новая и нахально-умная ступенька плута Витте заручиться протекцией Синода (!) при будущей борьбе за «скипетр и корону» или, по крайней мере, за президентское кресло. Удивительный союз Антоний [Вадковский, митрополит Санкт-Петербургский] – Витте. Видел Победоносцева. Несмотря на слабость (Победоносцев очень болен), он яростно восстает на осуществление проекта Антония-Витте. Должно, однако, сознаться, что аргументация его слаба, ибо, несомненно, положение нашей Церкви неправильно, неканонично! Несомненно, что мир держит ее в тисках. Насколько дело это подстроено со стороны Антония? Не выяснено пока… Но Победоносцев успел предупредить Царя, и Царь остановил дела церковной реформы» (72, с. 43).

Исходя из своих представлений и убеждений, Константин Петрович возражал против кардинальных перемен в церковной жизни, справедливо опасаясь потрясения основ Церкви в обуянной революционной бурей России. Правда, он не успел перейти от «охранительного бездействия» к «охранительному действию». В канун первой русской революции, 25 декабря 1904 года он писал С. Ю. Витте: «Я вижу, что обезумевшая толпа несет меня с собой в бездну, которую я вижу перед собой, и спасения нет» (цит. по: 125, с. 325). Как бы то ни было, проблемы, накопившиеся в Русской Церкви за время его управления, начали открыто обсуждать после 1905 года, после его ухода с поста обер-прокурора, а приступил к их решению Поместный Собор в 1917–1918 годах.

3

Победоносцев как царедворец привлекает едва ли не самое большое внимание в глазах общества в силу особой занимательности этой темы. В то же время, несмотря на его очевидную и беспрецедентно длительную близость к трону, эта сторона его деятельности оказалась не самой значительной, а лично для него и не самой важной. Современники и потомки ставили ему в вину интриганство, властолюбие, славолюбие, коварство – но ведь это все субъективные оценки.

Так, генеральша А. В. Богданович 2 апреля 1881 года записала в дневник: «Кто-то будет главным советчиком молодого царя? Не дай Бог, чтобы остался один Победоносцев. Он вреден и России, и царю, у него мелкая душа, он завистливый, в нем течет поповская кровь, кроме того, он сильно боязлив, везде старается действовать позади, чтобы в случае неудачи он не был бы виноват» (24, с. 66). Как ощутима в этой записи завистливость ущемленного честолюбия к «выскочке-поповичу».

Граф С.Д. Шереметев считал, что Победоносцев 70-х годов и 80-х годов – «не совсем одно и то же…»: в 70-е годы «он не стоял так одиноко», а позднее превратился в ловкого сановника, «удивительно умевшего пользоваться своим положением» и крайне ревнивого к самостоятельности архиереев, которых он старался не подпускать к царю (205, с. 430, 431, 541). Однако известно, например, принципиальное отношение Константина Петровича к влиятельному князю В.П. Мещерскому, которого он перестал принимать по этическим причинам.

Среди его друзей – люди русской правды, по выражению А. П. Дмитриева; это не петербуржцы, а москвичи – И. С. Аксаков, его жена и дочь поэта Ф. И. Тютчева А. Ф. Аксакова, Н. П. Гиляров-Платонов. Победоносцев открыто называл людей, близких ему по духу. Так, в некрологе графу А. П. Толстому он говорит: «Церковь была для него живым телом, к коему сам он принадлежал заодно со всеми сынами Церкви и без связи с коим он вообразить не мог себя, – а не политическим учреждением, которым может орудовать мирская власть». В некрологе Ф. И. Тютчеву, в то время воспринимавшемуся большей частью русского общества лишь как дипломатический чиновник, Победоносцев писал, что тот был для русского общества «одним из сильных, движущих и одушевляющих элементов» (136, с. 141). В марте 1876 года Константин Петрович писал Гилярову о горькой потере, «от которой я не могу еще оправиться» – смерти Ю. Ф. Самарина: «Грустно становится оставаться, когда таких людей уже нет. Особливо когда живешь, как теперь, в среде мирмидонов, больно очень чувствовать утрату большого человека!» (136, с. 181). Словцо «мирмидоны» (в переводе с греческого «ничтожные, но надменные люди, с претензиями») не требовало перевода для адресата. Именно так – терзаемым мелкими муравьиными укусами – ощущал себя в невской столице Победоносцев.

В 1861 году Константин Петрович был приглашен в царскую семью в качестве преподавателя наследника престола и с этого времени стал на десятилетия членом крайне узкого круга людей, реально близких к трону. Воспитатель двух царей – Александра III и Николая II, он видел себя не царедворцем, а наставником, связующим царей с народом. Со второй половины 1860-х годов он стал вхож в кружки императрицы Марии Александровны и великой княгини Елены Павловны, дружен с фрейлинами императрицы – сестрами Анной и Екатериной Тютчевыми, баронессой Э. Ф. Радей. Он стал завсегдатаем салона графини А. Д. Блудовой, входил в состав основанного ею Кирилло-Мефодиевского братства. Деятельный А. Н. Муравьев познакомился с Константином Петровичем, был им очарован и с жаром стал утверждать, что это – будущий обер-прокурор Синода (125, с. 76–77).

В любом замкнутом мирке, каким являлся царский двор, имеется своя система норм и правил действия, не принимая которую оказываешься просто за его пределами. Победоносцев, видимо, не без внутренних колебаний вступил в этот специфический мирок, но и, естественно, подвергся его соблазнам и искушениям. Он должен был действовать по законам этого мирка либо оставить его, подобно святому Иоанну Дамаскину. Константин Петрович избрал первое. И как не понять его, внука провинциального священника, без каких бы то ни было связей, путем личных способностей и достоинств достигшего положения первого сановника, его называли даже «вице-императором», «тайным правителем России» (Ю. В. Готье) – у кого тут не закружится голова? Честолюбие было ему присуще.

Например, в мае 1873 года Победоносцев с женою сопровождали малолетних детей цесаревича – великих князей Николая и Георгия Александровичей в плавании на яхте «Штандарт» к берегам Великобритании (136, с. 140). Велик был его авторитет в глазах цесаревны Марии Федоровны, ставшей в 1881 году императрицей.

Вопрос в другом: ради чего существовал и действовал Победоносцев в качестве царедворца? Никто, даже его ненавистник А. В. Амфитеатров, не решился поставить ему в вину корыстолюбие, самый распространенный порок наших российских верхов. Пребывание вблизи трона реально помогало Константину Петровичу в его деятельности в сферах государственной и церковной и только потому имело для него значение.

Победоносцев, конечно же, не был ни льстецом, ни бездумным монархистом. Он искренне любил безвременно скончавшегося цесаревича Николая Александровича и его брата Александра, ставшего наследником престола, но не любил и презирал их отца, Александра II, «за государственную дряблость, за ненациональную политику, за недостаток благочестия и за семейную безнравственность» (121, с. 465), а его царствование, несмотря на свое личное участие в Великих реформах, считал «роковым» для России.

1 марта 1881 года, после получения известия об убийстве Александра II, Константин Петрович посылает своему бывшему ученику, ставшему самодержцем всероссийским, письмо, на которое тут же следует ответ: «От всей души благодарю Вас за

Ваше задушевное письмо. Молюсь и на одного Бога надеюсь. Он не оставит нас и нашу дорогую Россию. А.». А чуть позднее, 20 марта, Александр III проявляет к Победоносцеву уже не только чувства, но и деловые намерения: «Пожалуйста, любезный Константин Петрович, исполните мою просьбу и облегчите мне мои первые шаги…» – что фактически означало признание Победоносцева ближайшим советником царя (124, т. 1, с. 34, 35).

Из опубликованной переписки очевидно, что Победоносцев сразу поставил себя в положение не только советника государя, но и его духовного наставника (конечно, не духовника). Редкая духовная близость Александра III и Победоносцева объясняется не только давностью их знакомства, но и сходством мировоззрения, в основе которого у обоих находились традиционные ценности: вера в Бога, любовь к Родине, стремление послужить России. «Бог велел нам пережить нынешний страшный день, – написал Константин Петрович 1 марта 1881 года. – Точно кара Божия обрушилась на несчастную Россию. Хотелось бы скрыть лицо свое, уйти под землю, чтобы не видеть, не чувствовать, не испытывать. Боже, помилуй нас. Но для Вас этот день еще страшнее, и, думая о Вас в эти минуты, что кровав порог, через который Богу угодно провести Вас в новую судьбу Вашу, вся душа моя трепещет за Вас страхом неизвестного грядущего по Вас и по России… Любя Вас как человека, хотелось бы, как человека, спасти Вас от тяготы в привольную жизнь; но нет на то силы человеческой, ибо так благоволил Бог… Да благословит Вас Бог. Да ободрит Вас молитва народная, а вера народная да даст Вам силу и разум править крепкою рукою и твердой волей» (124, т. 1, с. 36).

Стоит заметить, что Победоносцев видел свою обязанность и в том, чтобы сообщать государю о событиях и явлениях, могущих пройти мимо внимания Зимнего дворца. Например, в июле 1881 года он передает императору о приезде в Петербург из Томска купца Храпова, привезшего шапочку почитаемого старца (имеется в виду старец Федор Кузьмич, которого молва народная считала императором Александром I, ушедшим в народ) (124, т. 1, с. 59).

Конечно, ему завидовали, вокруг его имени роилась масса слухов и наговоров. Константин Петрович принужден был оправдываться перед близким ему Гиляровым-Платоновым в письме от 14 ноября 1883 года: «Удивляюсь, достопочтеннейший Никита Петрович, какую власть имеет – увы! – над всеми, а не над Вами только – сплетня. Удивляюсь, хотя и не следовало бы, ибо давно уже по ежедневному опыту вижу, что мое имя служит как бы козлом отпущения, на которого сваливается вина многих неприятных для того или другого явлений и событий… Вот Вы на сей раз выставили мне напоказ приписываемое мне изречение. Повторяю: изречений, приписываемых мне сплетнею, – легион; но, кажется, знающие меня люди могли бы разглядеть, что, вероятно, я не менял ни расположения своего духовного, ни своей мысли о делах и учреждениях с тех пор, как Вы знали меня в Москве. Итак, рассудите, есть ли печать моей подлинности в изречении “для России ничего не нужно, кроме канцелярий”. А вот Вы ухватили словцо это и им меня колете. Впрочем, разъяснять все подобные недоразумения не хватит у меня ни сил, ни времени, и за всеми мухами не угоняешься» (136, с. 217–218).

Но к концу XIX века в русском обществе – не в народе – заметно ослабело чувство почитания и уважения к самодержавной власти. Отчасти власть сама давала к тому основания (известны были незаконные увлечения не только покойного императора Александра II, но и его братьев), отчасти это было порождено самим духом коренных перемен в жизни страны, начавшихся в эпоху Великих реформ. Постепенно слабеет социальная опора власти, столичное дворянство позволяет себе скандальные «шуточки» не только по адресу царских сановников, но и над самим царем. В начале 1899 года по петербургским салонам передавались стишки анонимного автора (24, с. 239–241):

Спи, младенец наш прекрасный,

Баюшки-баю.

Управлять ведь труд ужасный,

Скучно – и к чему?

Хорошо ли или скверно

Станешь управлять,

Чему быть, того, наверно,

Нам не миновать…

Есть и люди честных мнений,

С знаньем и умом.

На беду же злой твой гений

Запер им твой дом.

Им указчик синодальный

Ходу не дает.

Бедоносцев он фатальный

И к беде ведет…

Так они пошучивали, критиковали «бездарную власть» и брезговали сотрудничеством с нею до февраля 1917 года, а после – все сгинули в бездне революции. И это предвидел Победоносцев. В 1904 году, когда участились забастовки и все более многочисленными становились демонстрации, он говорил, что «все это кончится резней на улицах Петербурга, так же как и в провинции» (24, с. 295).

4

Деятельность Победоносцева в сфере юридической науки широко известна, и значимость его трудов общепризнана. Его курс «Гражданского права» стал классическим учебником, выдержавшим несколько изданий. Его статьи по текущим и историческим проблемам русского права появлялись в самых разных научных и популярных журналах на протяжении десятков лет. По признанию дореволюционного автора Б. В. Никольского, его работы «составили эпоху в истории нашей юридической науки» (121, с. 376).

В некоторых юридических публикациях Победоносцева обращает на себя внимание присущее ему публицистическое начало. Так, в своем курсе гражданского права он обращается к читателю с нравственным поучением: «Кто поистине любит науку и прежде всего стремится войти в силу ведения и мысли, тому не след увлекаться нетерпением – стать поскорее в ряды видных деятелей. Пусть он сначала, и долго, пробует себя на скромных задачах: чем скромнее задача, тем труд будет сосредоточеннее; чем уже он выберет для себя поле, тем глубже он его разработает» (цит. по: 121, с. 368).

Стоит напомнить, что Константин Петрович не только внес заметный вклад в правовую теорию, но и был одним из создателей современной судебной системы. Его гражданская активность уже тогда проявилась не только в узко профессиональной сфере: в апреле 1865 года он анонимно публикует в «Московских ведомостях» серию статей, в которых разъясняются подходы к судебной реформе и основные черты преобразований. «Мы знаем, как трудна эта задача, но не считаем себя вправе уклоняться от нее», – писал Победоносцев. Он указывал на очевидную опасность – «горячее увлечение самой формой», при которой в судебном деле могут сохраниться «равнодушие и лень и невежество», он призывал к высокому профессионализму. «Ошибутся многие, кто, не испытав еще этой деятельности, считают себя готовыми к ней и весело думают, что новое начало поднимет их. Нет, им предстоит поднять в суде новое начало, уразуметь его, поддержать его твердо и, главное, приучить людей неопытных к делу весьма трудному, к тонкой и сложной судебной технике. Как не согласиться, что для этого требуется немалая сила?» (123, с. 41, 45).

5

Личность Константина Петровича – едва ли не самое привлекательное при обращении к его жизни и деятельности. Властный и жесткий в делах государственных, мягкий, простой, скромный, непритязательный, откровенный, доброжелательный, обладающий чувством юмора – таков он в личном общении, по воспоминаниям современников.

Нельзя не отметить его глубокую верность Москве – не городу только, но и тому укладу жизни, той системе ценностей, тем идеалам, которые были связаны для него с Первопрестольной. (Впрочем, позднее это не удержало его от хлесткого и саморазоблачительного замечания: «Москва – город идеалистов, не знающих жизни».) Лишь в 1865 году, став действительным статским советником (штатским генералом), он решился окончательно переехать в Петербург. Открывавшаяся перед ним карьера манила, но не опьяняла его. «Мне все кажется, – писал он в 1869 году Е. Ф. Тютчевой в Москву, – что не там я живу и не то делаю, где жить и что делать следует» (цит. по: 125, с. 82).

С ним всю жизнь дружил (и часто ссорился) И. С. Аксаков, с его мнениями считался Ф. М. Достоевский, его уважал К. Н. Леонтьев; в круг общения обер-прокурора входили Я. П. Полонский, А. Н. Майков, М.А. Балакирев; в салоне княгини М. К. Тенишевой он встречал А. Н. Бенуа и И. Е. Репина. Свой проект памятника Александру II художник И. Н. Крамской направил в адрес обер-прокурора (124, т. 2, с. 87–91). Когда у П.И. Чайковского возникло трудное материальное положение, он обратился к Победоносцеву: «Вы единственный из приближенных к государю сановников, которому я имею честь быть лично известным, а во-вторых, я знаю, как Вы добры, снисходительны, и потому надеюсь, что Вы извините смелость, с которой своим личным маленьким делом я дерзаю, хотя и на несколько минут, отклонить Ваше внимание от государственных занятий Ваших» (124, т. 1, с. 420). А после получения трех тысяч рублей от императора композитор обратился к Константину Петровичу со словами благодарности.

Почти в каждом томе сочинений В. В. Розанова не раз встречается имя Победоносцева, и, как правило, с язвительной или критической характеристикой; чего стоит одно определение, что государственная деятельность Победоносцева «заключалась в его государственной бездеятельности», или констатация: он «варился в меду своей золотой мысли и золотого слова, как гурман-любитель и сладкоежка». Но на той же странице писатель непременно отмечает и какую-нибудь привлекательную черту «железного обер-прокурора». Стоит напомнить, что Розанов не просто состоял в «незаконном сожительстве» со своей женой, так как его первая жена, А. Суслова, не давала ему развода, а был тайно обвенчан с Варварой Дмитриевной. Это обстоятельство могло сильно осложнить и его личное положение (вплоть до ссылки на поселение), и положение его детей от второго брака, но – оно покрывалось снисхождением обер-прокурора, все знавшего и молчавшего (48, с. 621). В отличие от либерального А. Н. Бенуа, описывавшего «российского Великого Инквизитора» в таких выражениях: «олицетворение мертвенного и мертвящего бюрократизма, олицетворение, наводившее жуть и создававшее вокруг себя леденящую атмосферу»; «бледный как покойник, с потухшим взором прикрытых очками глаз» (22, т. 2, с. 194, 195), Розанов говорит будто о другом человеке: «Победоносцев был человек впечатлительный, волнующийся, раздражающийся больше той причины, какая вызывала раздражение»; «Он походил на старого университетского профессора, разговорившегося с пришедшим к нему студентом на любую тему своей кафедры. Не могло быть и вопроса о полной искренности, правдивости и глубокой простоте и естественности этого человека»; он был «любитель Пушкина и Рёскина, стихов и философии»; «гениальная и страстная натура» (141, с. 13, 14, 210, 392).

Прежде всего, Константин Петрович был труженик, он работал не покладая рук всю жизнь. Е. Н. Поселянин (Погожев) вспоминал: «В его громадном кабинете, в нижнем этаже на Литейном, с письменным столом колоссального размера и другими столами, сплошь покрытыми бесчисленными книгами и брошюрами, становилось страшно от ощущения развивающейся здесь мозговой работы. Он все читал, за всем следил, обо всем знал» (цит. по: 122, с. 9).

Тот же Поселянин отмечает и другую черту: «Несравненна была его устная речь: мягкая, образная, приятно-насмешливая и добродушно-ворчливая. Он говорил тем хорошим, чисто-русским народным языком, каким теперь почти не умеют говорить, – и сколько содержательных, метких слов и выражений лилось тогда с его языка. То была речь старого, бывалого деда, обремененного житейским опытом, но продолжающего страстно впитывать в себя впечатления жизни. У него был живой нрав, вечно-юная восприимчивость…» (цит. по: 121, с. 414–415).

В январе 1866 года Константин Петрович женился на Екатерине Александровне Энгельгарт, которой едва исполнилось 18 лет. Супругов, несмотря на значительную разницу лет, связывало искреннее чувство любви. Детей у них не было, и в 1898 году они удочерили девочку-подкидыша Марфиньку. В воспоминаниях современников и в письмах самого Константина Петровича не раз можно найти признания в любви к детям: «Любимые дети, маленькие друзья, коих везде нахожу».

Семейная жизнь их протекала довольно замкнуто, хотя в доме Победоносцевых устраивались еженедельные вечера, супруги посещали официальные приемы, бывали в театрах и на званых вечерах людей их круга. Представление о семейных делах Константина Петровича дает его письмо к А. Ф. Аксаковой от 24 августа 1874 года из Зальцбурга: «Этот год был особенно тяжел для моего дома. Он был весь занят болезнью моей тещи, жившей с нами, и бедная жена моя, горячо любящая с детства мать свою и не перестававшая ходить за нею днем и ночью, совсем истомилась душою и телом. В мае мы схоронили свою больную, и жена моя до сих пор не может оправиться от своей потери. Май прожили мы в Сергиевой пустыни [Свято-Троицкая Сергиева пустынь под Петербургом], а в начале июня уехали сюда, в Зальцбург» (136, с. 168).

Екатерина Александровна участвовала в благотворительной деятельности, с 1889 года состояла попечительницей Свято-Владимирской женской учительской школы в Петербурге. В школе, вся обстановка которой «располагала к незлобивости и искренности», Победоносцев устроил церковь, в которой любил молиться. Согласно его завещанию, при этой церкви он был похоронен в 1907 году, а в начале 1930-х годов – и его жена (125, с. 88).

По убеждениям Победоносцева нельзя было отнести ни к славянофилам-почвенникам, ни к либералам-западникам, хотя он был истинно русским и в то же время европейски образованным человеком. Примечательно его охлаждение к другу юности Н. М. Гилярову-Платонову, ставшему выразителем идей поздних славянофилов. Победоносцев регулярно читал выпускаемую Гиляровым газету «Современные известия», остерегал его от ошибок, защищал в Сенате, цензуре и иных петербургских канцеляриях: «Вы пишете: не судите слишком строго. Да и не берусь быть судьею, а если пишу Вам, то не с намерением осуждать, а с намерением предупредить для Вас опасности на скользком пути журналиста, на который, помните, всегда отговаривал Вас вступать» (136, с. 126). Но в 1887 году, когда старый друг пожелал стать редактором «Московских Ведомостей», поддержки ему не оказал.

Главная черта личности Победоносцева – его церковность. Он был подлинно, глубоко и искренне церковным человеком. «Все заплыло пошлостью – слава Богу, кроме Церкви, которая стоит еще ковчегом спасения, вдохновения, поэзии, – писал он 31 октября 1874 года Е. Ф. Тютчевой. – Это цветущий оазис посреди здешней пустыни; это – чистый и прохладный приют посреди знойной и пыльной площади и шумного рынка; это песня, уносящая вдаль и вглубь – из быта…» (цит. по: 125, с. 85). Возможно, что именно это его качество оказало влияние и на постепенное «воцерковление» носителей высшей власти: уж очень разителен перепад от европеизированного Александра II к глубоко православным Александру III и Николаю II.

Вера – личное дело человека, но Константин Петрович был активно церковным человеком. Ему мало было самому верить – он желал, чтобы как можно больше людей верили в Бога. Этим искренним стремлением вызвана его долговременная книжная и издательская деятельность. Имеются различные точки зрения на содержание его переводов или пересказов брошюр нравственного содержания английских и французских авторов, его публицистических статей, на качество его перевода

Евангелия, но стоит задуматься, чего ради сановник высокого ранга переводит книгу Фомы Кемпийского, пишет о праздниках Господних, а не мемуары или «мысли для потомков».

Вскоре после выхода Синодального перевода Библии обер-прокурор предлагает доценту Санкт-Петербургской Духовной Академии Н. Н. Глубоковскому осуществить новую редакцию перевода Нового Завета. Ученый публикует в 1892–1893 годах свои «Замечания на славяно-русский текст Четвероевангелия», но Константин Петрович, видимо, не в силах ждать и сам берется за дело перевода, отвергая большинство рекомендаций Глубоковского. Победоносцев считал главной задачей создание текста на языке, «достойном славянского подлинника, на языке, который бы не тревожил уха, знакомого с гармонией церковного пения» (129, т. V, с. 158). Его перевод был опубликован уже после ухода с поста обер-прокурора, в 1906 году, но ныне рассматривается, скорее, как учебный, и за основу новых переводов берутся древнееврейский и греческий тексты.

Или вот как перелагает с латинского языка мысли Фомы Кемпийского Константин Петрович: «Суета – искать богатства гибнущего и на него возлагать упование. И то суета – гоняться за почестями и подниматься на высоту. Суета – прилепляться к желаниям плоти и того желать, от чего после надо понесть тяжкое наказание. Суета – желать долгой жизни, а о доброй жизни мало иметь попечения. Суета – о настоящей только жизни заботиться, а в грядущий век не прозирать нисколько. Суета – возлюбить, что скоро проходит, и не спешить туда, где пребывает вечная радость… Так все состоит в кресте и все заключается в смерти: нет иного пути к жизни и к истинному и ко внутреннему миру, кроме пути святого креста и ежедневного умерщвления… И так везде крест найдешь: или телесную болезнь будешь чувствовать, или в душе потерпишь смущение духа. Иногда будешь оставляем Богом, иногда от ближнего будешь в смущении, и более того – самому себе будешь часто в тягость. И при всем том не будет у тебя ни средства освободиться, ни утешения облегчить себя; но терпеть нужно будет, доколе Богу угодно. Ибо хощет Бог, чтоб научился ты терпеть скорбь без утешения, и Ему совершенно покорил бы себя, и стал бы от скорби смиреннее» (193, с. 16, 76–77). Как не увидеть в этих поучениях христианского подвижника те правила, которым стремился следовать в своей жизни Константин Петрович.

Пышущий злобой А. В. Амфитеатров вообще отрицал какую бы то ни было оригинальность публикаций Победоносцева. Но обер-прокурор издавал (как правило, анонимно) то, что считал нужным и полезным в новом изложении, применительно к пониманию отечественного читателя. Тем не менее с этической точки зрения все-таки странным является полное отсутствие в статьях того же «Московского сборника» ссылок на Р. Спенсера, Т. Карлейля, М. Нордау и других авторов, чьи работы использованы составителем и переводчиком. Правда, можно вспомнить в данном случае справедливое замечание В. В. Розанова о пятом издании «Московского сборника»: «Самолюбие авторства отходит на второй план перед величием тем» (140, с. 135). А. И. Пешков выделяет важную и характерную черту всех публикаций Победоносцева: «… альфой и омегой интеллектуальной традиции Православия, к которой он принадлежал, был не индивидуализм в творчестве, а парадигма “глаголить” не от себя, а от Божественных писаний» (123, с. 15).

Уже после своей отставки со всех государственных постов Константин Петрович принял активное участие в обсуждении ряда проблем церковной реформы, и в этом вновь проявилась его активная церковность. В 1906 году он выступил со статьей в защиту сохранения церковнославянского языка в качестве богослужебного. И эта статья его вызвала положительные отзывы – несомненно, искренние – во многих епархиальных изданиях (см. 20, с. 69). Любопытно, что сторонники перевода богослужебных чинов в качестве довода использовали победоносцевский перевод Нового Завета, в котором, по их мнению, «весьма счастливо сохранены колорит и прелесть славянского языка, а вместе с тем устранены пережившие себя славянизмы» (цит. по: 20, с. 97). Этот пример представляется очень показательным, ибо отражает внутреннюю противоречивость самой личности Константина Петровича. Он мучил сам себя, подавляя в себе творческий потенциал подвижника Церкви, но, будучи обер-прокурором, он мучил и других.

Победоносцев видится трагической фигурой в русской истории. Казалось бы, это определение не очень подходит к действительному тайному советнику, статс-секретарю, кавалеру всех высших орденов империи, избежавшему смерти при нескольких покушениях. С. Л. Фирсов объясняет «трагедию Победоносцева» тем, что «страх с годами стал для него побудительным мотивом к тем или иным действиям» (121, с. 13). Но едва ли кто рискнет назвать Победоносцева трусливым. Нет, Константин Петрович с крайним пессимизмом относился к возможностям положительного развития и народа, и самодержавия, не видел перспектив развития и в Церкви, стремясь лишь к сохранению наличного. Однако нельзя не заметить, что охранительство – сила не творческая, не созидательная. Победоносцев лучше многих своих современников проницательно сознавал опасности, грозящие и России, и Церкви, пытался бороться с ними или сдержать их, в то же самое время понимал напрасность всех своих усилий.

Н. А. Бердяев считал Победоносцева «трагическим типом», но объяснял это тем, что для него «Церковь закрыла Бога» (121, с. 290). Трудно согласиться с мнением Н.А. Бердяева, писавшего: «Этот призрачный, мертвенный старик жил под гипнозом силы зла, верил безгранично во вселенское могущество зла, верил в зло, а в Добро не верил. Добро считал бессильным, жалким в своей немощности» (121, с. 288). Между тем глубокая вера в Бога и в Добро пронизывает все содержание «Московского сборника» и многих других произведений Константина Петровича.

Думается, трагедия Победоносцева состояла в глубоком переживании рокового несоответствия его идеала единой православной Руси с самодержавным монархом и того реального развития, которое давала жизнь вокруг. Он знал идеал, но не верил в возможность его достижения. Он сознавал грядущую катастрофу страны, но страшился ускорить ее наступление какими-либо переменами.

Трагедия его состояла и в том, что он дожил до появления в России тех явлений и институтов, против которых боролся: закон о свободе вероисповедания, уничтожение цензуры, Государственная Дума – все это неуклонно придвигало Россию к бездне революции.

Наконец нельзя не сказать и о том, что как бы подрузамевается из всего изложенного выше: Победоносцев был уникально талантливым человеком. Глубокий ум сочетался в нем с большой литературной одаренностью, язык его публикаций ярок и энергичен, как стилист, он «чеканит свои мысли» (121, с. 372), до сих пор с удовольствием читаются статьи «Московского сборника» или речь памяти Александра III, произнесенная в Русском Историческом Обществе в 1895 году.

Сложность и значимость, глубина и неоднозначность как личности, так и деятельности Константина Петровича стали осознаваться после его принципиального шага – отставки осенью 1905 года. Шквал ругани и грязи обрушился на старого сановника, но в высшей степени примечательно направленное в те дни письмо архиепископа Волынского Антония (Храповицкого), многажды притесняемого обер-прокурором. В атмосфере разгоравшейся революции владыка Антоний не только честно, но и мужественно обратился со словом благодарности к Победоносцеву, признав его заслуги перед Церковью и страной, сказав о его «нравственном одиночестве» в опровержение множества клевет: «Вы не были, однако, сухим фанатиком государственной или церковной идеи: вы были человеком сердца доброго и снисходительного…» (цит. по: 121, с. 405, 406).

После кончины Победоносцева в его архиве было найдено письмо неизвестной дамы: «Милостивый государь Константин Петрович. Позвольте неизвестной Вам русской дворянке – русской по чувству и духу и вере православной – выразить Вам глубочайшую признательность за все то, в чем видится и чувствуется сердцем Ваше влияние… Глубокоуважаемый Константин Петрович, поддержите Православие. Всякие лжеучения обуревают Церковь нашу единую соборную апостольскую. Возвратите в недра ее отпадших, возвратите к учению правильному учащихся – дайте всем оставленное многими учение св. отцов Церкви… Вы своим влиянием можете много сделать, а Господь непременно поможет во всех благих начинаниях во славу имени Его святого…» (124, т. 1, с. 228).

Всею своею жизнью Победоносцев стремился выполнять этот завет – так, как он его понимал. И может быть, самым сильным выражением его сердечного мировоззрения было выступление в Киеве в ноябре 1888 года, на торжествах в честь 900-летия Крещения Руси: «Мы празднуем в благодарном трепете перед Богом 900-летие величайшего события в нашей истории. В эти 900 лет совершилось над нами чудо судеб Божиих: из грубого рассеянного языка славянского возникло великое государство, выросло народное сознание, собралась земля русская через Киев в Москву… В нынешний день почтим благодарною памятью великое служение русского духовенства. Из его среды вышел целый сонм не только иерархов и священнослужителей, но и людей науки и мужей государственных русского духа. Духовенство наше от иерарха до причетника из народа вышло, вместе с народом жило, страдало и радовалось и не стремилось отделяться от народа и возвышаться над ним. Оттого и сохранилась нераздельная связь его с народом. Так всегда и да будет. Кто знает тяжкие условия быта, в коих живет и действует наше духовенство, особливо сельское, у того слово суда, готовое для недостойных, умолкнет пред величием подвига, совершаемого многими, безвестно труждающимися посреди пустынь, лесов и болот необъятной России, в великой нужде, в холоде, в голоде, в нищете и нередко в обиде. Легионы этих тружеников стоят уже пред Богом молитвенниками за нас, и на их костях стоит наша Церковь… Слава и честь духовенству нашему, и да умножит ему благодать Божия и крепкую силу веры, и чувство любви и жалости к народу для учительства словом и делом» (123, с. 137, 139).

Думается, точнее всех определил роль Константина Петровича его воспитанник и его государь Александр III, назвавший Победоносцева «оберегателем достоинства Церкви».

Церковный воитель

Митрополит Антоний (Храповицкий)

Имя митрополита Антония (Храповицкого) занимает видное место в истории Русской Церкви в конце XIX – начале XX века. Известный богослов, деятельный администратор, ревнитель монашеского образа жизни – владыка Антоний обладал пламенной натурой и сильным, бойцовским характером. Мало было ему одного церковного служения, и потому он вторгался в общественно-политическую жизнь России, а в жизни церковной до Собора 1917 года неизменно выступал апологетом восстановления патриаршества.

За годы долгой жизни митрополита Антония вся его многогранная деятельность всецело направлялась им на благо Церкви и Родины, принесла немалую пользу, однако подчас в силу разных причин порождала конфликты и столкновения в церковной среде. «Умудренному многими испытаниями владыке митрополиту всегда была свойственна горячность темперамента… Он был увлекающимся человеком, склонным к крайностям и быстрым решениям, – отмечал Святейший Патриарх Алексий II. – И богословские воззрения, и церковно-канонические взгляды митрополита Антония несут на себе печать постоянного искания истины. Многие из них неоднократно подвергались критике» (13, с. I). В этом драматичном противоречии виден трагизм судьбы великого русского архиерея.

1

17 марта 1863 года в селе Ватагино Крестенецкого уезда Новгородской губернии, в помещичьей семье Павла Павловича Храповицкого появился на свет мальчик, третий сын. Он родился в день памяти преподобного Алексия, человека Божия, и потому получил имя Алексей.

Род Храповицких принадлежал к числу старых и почтенных дворянских родов. В семье почиталось образование; стараниями предков в имении была собрана богатая библиотека. Отец Алеши, Павел Павлович, окончил курс физико-математического факультета Петербургского университета. Храповицкие некогда были близки к царскому трону, хотя Павел Павлович почти всю жизнь прилежно служил в Дворянском, а затем в Крестьянском банках. Мать Алеши, Наталья Петровна (урожденная Веригина), также получила хорошее образование; она отличалась благочестием, часто посещала церкви и монастыри, дома много молилась и читала четверым сыновьям Евангелие.

Митрополит Антоний (Храповицкий)

Такое начало жизни Алексея Храповицкого, казалось, предвещало обычное ее течение, и действительно, два его старших и младший брат получили принятое в дворянской среде образование и состояли на гражданской службе. У Алексея все сложилось иначе. Что было причиной тому? Думается, сыграло роль и небесное покровительство преподобного Алексия, человека Божия, который, родившись в богатой и знатной семье, получив прекрасное образование и будучи обручен девице царского рода, оставил все это ради всецелого служения Богу. Преподобный Алексий постиг суетность скоропреходящих мирских благ и отрекся от них ради благ вечных… Очевидно, что большое влияние на формирование личности будущего митрополита оказала его мать, обладавшая сильным характером и пылкой натурой; ее глубокое и искреннее благочестие, ее материнская проповедь Благой вести нашли особенный отзвук в душе третьего сына. Немалое воздействие оказывали и регулярные посещения церковных богослужений в новгородских храмах, из которых Алеша особенно полюбил Софийский собор, в котором переживал благоговейную робость и светлое воодушевление (см. 102, кн. 1, с. 18–24).

Уже в детстве Алеша Храповицкий увлекается чтением книг религиозного содержания. Сильное впечатление произвело на него описание Оптиной пустыни, в которой был возрожден образ жизни и самый аскетический дух древнего монашества и старчества. Видимо, до него дошли и рассказы об Оптинских старцах, из которых в то время в России большой известностью пользовался старец Амвросий (Гренков). Среди волновавших его новгородских преданий Алеше оказались дороги рассказы о Патриархе Никоне, «ревностным почитателем» которого он оставался до конца жизни (102, кн. 1, с. 24). Правда, на недоуменный вопрос: «Почему у нас нет Патриарха?» – взрослые не смогли ему убедительно ответить. Мальчик смог оценить молитвенный строй богослужения в новгородских храмах, благоговейное служение белого духовенства и монашествующих, из которых его особенным обожанием пользовался викарный епископ Старорусский Феоктист (Попов), к огорчению паствы, переведенный в 1874 году в Симбирск. Глубокое впечатление на мальчика произвела фотография русских архиереев во главе с митрополитом

Киевским Арсением, рядом с которым сидел молодой митрополит Сербский Михаил: «Я любовался на нее с раннего детства, на заре своей жизни», – вспоминал позднее владыка Антоний (102, кн. 1, с. 25). Митрополит Михаил, изгнанный в 1869 году из Сербии королем Миланом за защиту интересов Церкви и нашедший приют в России, стал героем для Алеши Храповицкого. Во время поездки в 1870 году в Малороссию в Москве он был потрясен храмом Василия Блаженного (Покровским собором). «Ах, кто мог создать такую невероятную красоту!» – воскликнул мальчик. Все эти влияния и впечатления укладывались в одно русло, не просто православное, но строго аскетическое. Незаметно в сердце Алеши сложилось решение посвятить свою жизнь Богу в монашеском звании. Натура сильная и цельная, он, в отличие от большинства своих сверстников, не знал колебаний и не изменил своему решению.

Семья в 1871 году переехала в Петербург, где отец поступил на банковскую службу. Алеша вскоре стал принимать участие в архиерейских богослужениях в качестве жезлоносца и книгодержца в Исаакиевском, Казанском и других столичных храмах. К своим обязанностям мальчик относился с чрезвычайной собранностью и трепетом. Неудивительно, что, когда пришло время учебы, он попросил отдать его в духовное училище. Родители сочли это за детскую блажь, тем более что в то время считалось невозможным детям из высококультурных дворянских семей учиться с отпрысками бедного сельского духовенства – как из-за сословных различий, так и вследствие невысокого уровня подготовки в духовных училищах. Осенью 1872 года

Алеша отправился в 5-ю классическую гимназию. Приветливый, скромный, аккуратный, он пользовался уважением среди товарищей и стал одним из лучших учеников. Но, по окончании гимназии с золотой медалью, он вместе со знаниями вынес глубокое убеждение в «формализме и мертвящей черствости» тогдашней школы (102, кн. 1, с. 34).

В эти годы Алексей быстро развивался, однако сохранял обретенный в детстве строй духовной жизни: он не посещал танцевальных вечеров, избежал романтических волнений сердца, не любил театра (хотя родители, имевшие абонемент в Итальянской опере, иногда брали его с собой). Правда, пристрастием Алексея Храповицкого стали литературные вечера, во множестве устраивавшиеся в те годы в Петербурге. Но и в эти шумные собрания его влекла не столько любовь к русской литературе (которую он хорошо знал, любил и ценил), сколько поклонение тем высоким идеалам, которые воплощались в произведениях русских писателей, ведь патриотические и православные ценности воодушевляли А. Н. Майкова, графа А. К. Толстого, Я. Н. Полонского, И. С. Аксакова, Ф. М. Достоевского. Самое сильное впечатление на Алексея производил Ф. М. Достоевский, творчество которого всю жизнь привлекало его внимание. (Это послужило основанием для появления легенды, будто писатель описал Алешу Храповицкого под именем Алеши Карамазова, но на самом деле они не были знакомы.) В скромном гимназисте все более проявлялись редкие для юноши качества – цельность и целеустремленность всего строя его жизни.

Православная вера в эти годы дополнилась у Алексея глубоким и осознанным монархизмом. Он несколько раз видел вблизи царя и царскую семью; детский восторг скоро дополнился осознанным поклонением идее самодержавия. В столице тогда бурлили политические страсти, в обществе сформировались несколько течений, из которых меньшинство поддерживало политику государя Александра II, последовательно проводившего благие для России социально-экономические преобразования. Однако большая часть столичного и российского образованного общества поддалась соблазнам оппозиционности и либерализма, в атмосфере чего стали возможны покушения на Царя-Освободителя. В августе 1878 года, после спасения Александра II от покушения, Алексей Храповицкий по собственной инициативе выступил в актовом зале гимназии с патриотической речью. Позднее он направил в «Земледельческую газету» две статьи открыто монархического характера (102, кн. 1, с. 38). Не менее ярко характеризуют 15-летнего гимназиста и две другие публикации – на сельскохозяйственные темы, ибо Алексей любил деревню, а его любовь всегда была деятельной. В последних классах гимназии им была написана служба святым просветителям славян Кириллу и Мефодию, впоследствии одобренная Святейшим Синодом для богослужебного употребления (102, кн. 1, с. 39).

Вспоминая годы юности, владыка Антоний писал: «Наши современники нередко представляют этот промежуток времени, приблизительно лет в 12, временем застоя и самодержавного шаблона, но мы со всей решительностью будем утверждать противоположное. Никогда, кажется, ни раньше, ни позже, жизнь не предъявляла таких ярких откровений, как именно в эту краткую, но весьма красочную эпоху. В продолжение этой эпохи русские люди, и в особенности русские юноши, можно сказать, открыли Россию не как политическое целое, а именно как сокровищницу высоких идей и источник самых возвышенных и благородных стремлений». Между тем «нас, тогда еще мальчиков и юношей, так заколотили (конечно, не физически) постоянными указаниями на огромное превосходство в технике всякого рода западноевропейской жизни, что почти никто не смел себя называть русским патриотом, дабы не навлечь на себя насмешек над самым патриотизмом…» (102, кн. 1, с. 61–62). Алексей смел. Конечно, такой необычный юноша привлекал внимание – им заинтересовались духовные лица, которые посещали дом его родителей. Так он близко познакомился со знаменитым просветителем Японии архиепископом Николаем (Касаткиным) и его сотрудником игуменом Владимиром, тут же загорелся желанием сделаться миссионером и начал изучать японский язык. Этому желанию не суждено было сбыться (показательно тем не менее, что позднее в Японскую миссию отправился близкий владыке Антонию архимандрит Сергий (Страгородский), будущий Патриарх).

Родители ожидали, что по окончании гимназии Алексей поступит в одно из престижных высших учебных заведений, в которых готовились сановники для занятия высших государственных должностей в России, но юноша отверг и Училище правоведения, и Царскосельский Александровский лицей. Он заявил о своем «категорическом и непреклонном желании» поступить в Духовную Академию.

Стоит заметить, что любовь к Церкви и к церковной жизни у молодого Храповицкого нисколько не была слепой. Он вполне сумел осознать и понять не только высокий идеал православной жизни, но и немалые затруднения в положении Церкви в современной ему России, недостатки в ее устройстве и обыденном существовании. Еще в детстве его ослепила высокая цель Патриарха Никона: поднять положение Русской Церкви до уровня, равного положению государства, добиться полной независимости и самостоятельности Церкви в решении своих внутренних проблем, вести течение церковной жизни в строгом соответствии с древними канонами и учением Отцов Церкви. А в реальной жизни он видел подчинение Синода всевластным обер-прокурорам, сохранявшееся со времен Петра I господство протестантских идей в строе духовного образования и зависимость духовенства, особенно сельского, в материальном отношении от богатых прихожан; почти прервались связи Русской Церкви с восточными патриархами; открыть новый приход или основать новый монастырь было труднее, чем основать «какой-либо игорный притон; основать какой-либо ежегодный крестный ход можно было не иначе, как накланявшись целый год по различным губернским и столичным канцеляриям»; по иерархической лестнице повышали лиц, отличавшихся не столько талантами и заслугами, сколько покорностью и молчанием (102, кн. 1, с. 77, 79).

В Духовной Академии редкого в этих стенах представителя знатной дворянской фамилии встретили с настороженностью. Алексей Храповицкий не смутился, увидев равнодушие иных студентов к вере и устремленность к канцелярским должностям, а не к монашеству или пастырству; он не разочаровался, осознав упадок богословской науки, вследствие чего любимыми предметами учащихся оказались светские науки – литература, история, философия, психология; он был уверен, что при всех недостатках академия есть лучшая в России высшая школа. К счастью, и среди студентов, и среди преподавателей Храповицкий смог обрести близких по духу людей.

Новый студент обнаружил, что академическая церковь находится в некотором забвении: она была настолько мала, что там могло поместиться менее половины учащихся; архиерейские службы там не совершались уже 17 лет, и даже митрополит Петербургский Исидор (Никольский) посещал ее крайне редко; внешнее убранство храма было скудно. Алексей Храповицкий не мог с этим смириться: и академию, и ее церковь он воспринимал как кровно свои. Поэтому он привлек столичных знакомых своей семьи к пожертвованиям на академический храм; используя знакомства в высших кругах духовенства, стал налаживать архиерейские богослужения; стал привлекать товарищей – студентов к участию в богослужении, тем более что некоторые были посвящены в стихарь. В общем, он стал неофициальным ктитором этой церкви.

Сам Алексей в 1882 году произнес свою первую проповедь на тему о призвании духовно-учебных заведений; вторую проповедь ему довелось произнести летом 1883 года в имении родителей, в сельской церкви села Ватагино, в годовщину сибирской моровой язвы. «За что наказывает нас милосердный Господь? – вопрошал проповедник и отвечал: – Каждый из нас имеет за собой столько грехов, что он всегда достоин казни Божией… Будем заботиться о том, чтобы учить своих детей добру и вере в Бога, а также отучать их от всего худого. Будем обходиться с ними ласково, как с друзьями Христовыми, чтобы не прогневить их великого заступника Господа Иисуса. А наипаче должно стараться не возмущать чистых душ младенческих жестокостью и бранью, чтобы не озлобить незлобивых. Если воспитаете детей ваших и сделаете их праведными и добрыми людьми, то и они будут покоить вас в старости и ходить за вами в болезнях, замолят ваши грехи, когда вы умрете. Тогда люди будут благочестивее, и Господь не будет карать общими бедами, и все будем жить спокойно и счастливо во всяком благочестии и чистоте (1 Тим. 2, 2)». В 1885 году в той же сельской церкви произнесена его третья проповедь – на праздник Богоявления: Господь, не имея ни малейшего греха, «принял крещение от Своего слуги для того, чтобы научить каждого из нас не возноситься, не думать о своих добродетелях, не гордиться, но замечать только свои грехи и постоянно каяться в них перед Богом и смирять себя перед людьми… Не затем мы живем, братья-христиане, чтобы гоняться за богатством и почетом, а затем, чтобы все делать по-Божьему и улучать вечное спасение» (14, с. 370–374). Первые юношеские проповеди были не только отличными образцами гомилетического жанра. Биограф митрополита Антония – архиепископ Никон (Рклицкий) отмечал, что в них нашли свое отражение «богословские воззрения А. П. Храповицкого» (102, кн. 1, с. 95), с его особенным вниманием к вопросам нравственного богословия.

Но все же большего внимания заслуживает четвертая проповедь, произнесенная 6 апреля 1885 года в академическом храме в день 100-летия со дня кончины равноапостольного Мефодия. Двадцатидвухлетний Алексей Храповицкий сумел в ней не только выразить значение подвига великих просветителей славян, но и раскрыть непреходящее значение проповеди и просветительства для всякого христианина, тем более – для пастыря: «…их завет для всех учителей веры – стоять за истину, за Христа, невзирая ни на внешние препятствия, ни на гораздо труднейшие препятствия, внутренние, – на малодушие, маловерие, скудость любви и проч., но подвизаться на святейшем из всех служений человечеству, бесконечно превосходящем всякое другое служение – на служении апостольском, просветительном, подвизаться до последнего издыхания, до последней капли крови, претерпеть всякую обиду, всякую внутреннюю муку… И это будет не подвиг, не милость наша, но наш долг, которым мы себя связали с праведным Судией, приняв воспитание от Его Церкви, запасшись теми нравственными, умственными и научными силами, которыми наше духовное образование так далеко опережает светское» (14, с. 377). Ощутимо в этой проповеди и влияние великой русской литературы с ее высокой нравственной требовательностью и обращением к внутреннему миру простого человека: «Потому-то столь немногие из нас остаются верны своей просветительной миссии, что естественному человеку малою кажется внутренняя правда Христова учения: ему нужно, чтобы она торжествовала в том обществе, которое сильно на земле, ему стыдно упомянуть имя

Христово в светской печати, ему стыдно положить на себя крест в веселом обществе, ему не удержаться от какой-нибудь пошлой псевдолиберальной фразы в мире фразеров – он в жизни поклоняется не единому Богу, но тому началу, которое представляется ему одолевающим в данный миг… Ужели, братие и товарищи, и нам предстоит та же участь?..» (14, с. 381–382). Представляется, что в этом слове будущий владыка выразил свое credo, которому остался верен до последних дней жизни.

По милости Божией Алексей обрел в академии сердечного друга – Михаила Грибановского, старше его на семь лет, но учившегося всего курсом старше. Грибановский был сыном священника Тамбовской губернии, закончил семинарию, но из-за слабого здоровья поздно поступил в академию. Алексей восхищался эрудицией и мудростью своего старшего друга, его силой веры. В 1884 году первым из выпускников академии после длительного перерыва, Михаил Грибановский принял монашество.

Искреннее уважение студенты академии питали к ректору, протоиерею Иоанну Янышеву, впоследствии духовнику царской семьи. Вскоре его сменил епископ Арсений (Брянцев), придерживавшийся строго формального отношения к делам и к людям. Но в то же время в 1883 году инспектором академии был назначен архимандрит Антоний (Вадковский), добрый до самоотверженности, вокруг которого сформировался кружок студентов, расположенных к монашеству, так называемая Дружина. В центре кружка, естественно, оказались Алексей Храповицкий и Михаил Грибановский. Среди преподавателей академии особое влияние на учащихся имели профессор церковной истории

В. В. Болотов и профессор философии и психологии А. Е. Светилин. Именно А. Е. Светилин на третьем курсе предложил Алексею Храповицкому тему кандидатского сочинения, которое позднее было переработано им в магистерскую диссертацию: «Психологические данные в пользу свободы воли и нравственной ответственности».

Тема выпускной работы была необычной, работа потребовала комплексного исследования с привлечением данных философии, психологии и логики. В 1885 году состоялась успешная защита, работа была признана имеющей немалую важность как для философии, так и для православного богословия; ее опубликовали в 1885 и 1888 годах.

2

18 мая 1885 года, спустя четыре дня после окончания Духовной Академии, Алексей Храповицкий в 22 года был пострижен в монашество с именем Антоний в память преподобного Антония Римлянина, святые мощи которого почивали в Антониевом монастыре вблизи его родного Новгорода. По обычаю, его спросили о желательном имени, и он сам его назвал, о чем впоследствии очень сожалел, ведь новопостригаемый инок должен прежде всего проявить смирение… но таков был его характер.

Маленькая церковь была набита народом, как на Пасху, причем все отметили, что отец постриженика отсутствует, а мать, стоявшая в окружении многочисленной родни, крайне опечалена. Не многие знали, что Павел Павлович был против решения сына, но промолчал, а Наталья Петровна открыто протестовала, предлагая подождать до 30, а лучше до 40 лет. На созванном семейном совете

Алексея пытались отговорить от пострижения, но в конце концов решили, что он человек, знающий «что он хочет, а не помешанный на религиозной почве», как его представляли некоторые родные. Сам Алексей твердо заявил, что монашество – это естественный и лучший путь жизни для каждого человека и нужно предлагать вопрос тем, кто не идет в монашество, почему они этого не делают, а не наоборот (102, кн. 1, с. 112).

Талантливого выпускника академии предназначали к должности профессора кафедры философии, но иноку было уготовано иное служение. 12 июня состоялась хиротония во иеродиакона, а 30 сентября – во священника. Иеромонах Антоний был назначен на должность субинспектора академии (вторым субинспектором служил его друг, профессор иеромонах Михаил Грибановский). Вокруг них в академии образовался кружок ученых иноков, старейшим из которых был архимандрит Антоний (Вадковский). Так началось его служение в высших духовных учебных заведениях.

С искренней и самоотверженной любовью молодой иеромонах относился к студентам, видя в них своих братьев. Когда же ректор, владыка Арсений, потребовал доносить обо всех случаях формального нарушения дисциплины со стороны студентов, иеромонах Антоний отказался заниматься сыском и попросил перевести его на какую угодно иную службу. Властолюбивый ректор возмутился этим «бунтом» инока и решил примерно наказать его. Кандидата на профессорское звание перевели в провинциальный полупольский город Холм преподавателем неполной семинарии, только что преобразованной из униатской.

Это означало ссылку. Но избранным своим Господь на большие огорчения посылает немалые утешения. Во время остановки в Киеве инок Антоний встретил друга: иеромонах Михаил был отправлен служить в Иерусалим и задержался в дороге. На службе в Киево-Печерской Лавре молодых монахов утешил и ободрил сербский митрополит Михаил, который «много и одушевленно говорил о значении ученого монашества для России, славянства и всего Востока, о борьбе православной культуры с языческой европейской, о необходимости деятельного единения православных Церквей…» (102, кн. 1,с. 117). Умиленный и обрадованный, с благословением митрополита Михаила отправился молодой монах в дальнейший путь.

В Холме для него открылось большое поле приложения сил, простор для педагогической, просветительской и миссионерской деятельности, которая увлекла иеромонаха Антония. Его родные были крайне взволнованы таким назначением, но, когда Павел Павлович Храповицкий приехал навестить сына, то не только не увидел в нем никакой подавленности, а с удивлением отметил воодушевление. Когда же назначенный ректором академии архимандрит Антоний (Вадковский) поспешил вернуть в Петербург талантливого молодого соименника, тот испытал не только радость, но и некоторое огорчение. Знание проблем этого окатоличенного края позднее пригодится ему.

В 1886–1889 годах иеромонах Антоний исполнял обязанности доцента по кафедре Ветхого Завета и инспектора Санкт-Петербургской Духовной Академии. Преподавание и воспитательная работа со студентами отнимали много времени. Были подготовлены к печати статьи – «О правилах Тихония (Донатиста) и их значении для современной экзегетики» и «Толкование на книгу пророка Михея». В последней, написанной по поручению академической корпорации, иеромонах Антоний утверждал единство Ветхого и Нового Завета. Молодой инок пылко пропагандировал идею монашества среди студентов, и число иноков росло. Он часто служил в академическом храме и других петербургских церквах и быстро приобрел известность. Сил и энергии хватало для участия в деятельности общества религиозно-нравственного просвещения, и в здании Городской думы иеромонах Антоний читает доклады богословского содержания. В церковных и светских журналах появляются его статьи с подписью С. С. Б. (служитель слова Божия). Происходят важные знакомства – с великим пастырем, отцом Иоанном Кронштадтским, с видным петербургским сановником В. К. Саблером, профессорами С. А. Рачинским, О. Ф. Миллером, философом В. С. Соловьевым. Подвижническое служение кронштадтского батюшки и сама необыкновенная личность отца Иоанна оказали сильное влияние на иеромонаха Антония. Очевидно, это послужило основой для его будущего курса пастырского богословия. Правда, поначалу ревностный монах отнесся к мирянам недостаточно внимательно, но вскоре осознал свою ошибку. Постепенно иеромонах Антоний оказывается причастным к деятельности узкого слоя духовной и светской православной интеллигенции, не желающей довольствоваться существующим положением, а стремящейся к развитию духовной жизни в России.

Да, развитие необходимо, соглашался он, но тут же строго спрашивал, каковы цели развития и пути достижения поставленных высоких целей. Цели, чуждые Православию, методы, несогласные с Божиими заповедями, были не по нему. Так, несмотря на дружеские отношения с В. С. Соловьевым, отец Антоний опубликовал статьи «Подделки В. С. Соловьева» и «Ложный пророк», в которых защищал Православную Церковь от нападок знаменитого философа и обличал его отклонения от истины, склонности к полонофильству, юдофильству и космополитизму, воспевание папизма: «…имея столько действительных талантов, автор глубоко унизил их желанием представить собою и такие совершенства, коих у него не было, то есть своим постоянным ломанием, ложью и притворством…» (102, кн. 1, с. 140). Резкий тон обличений порожден столько же пылким характером автора, сколько и его искренним негодованием.

Именно в это время молодой монах начинает разрабатывать вопрос, озадачивший его еще в детские годы, – вопрос о патриаршестве. Он быстро пришел к убеждению, что упразднение Петром I патриаршества есть тяжкая рана Русской Церкви, что необходимо восстановление канонического строя церковной жизни, которое должно положительно отразиться и на развитии русского народа. В этом его решительно поддерживал архимандрит Михаил (Грибановский), и оба друга решили сделать все возможное для восстановления в России патриаршества.

В 1889–1890 годах отец Антоний в сане архимандрита исполнял обязанности ректора Петербургской семинарии, а осенью 1890 года был назначен ректором Московской Духовной Академии. Удивление вызывал возраст ректора, но не его признанные достоинства. К 27 годам отец Антоний стал одним из лучших знатоков церковного и богослужебного устава, внимание привлекли его научные статьи и блестящие проповеди, немалый авторитет он получил своей церковно-общественной деятельностью, а степень его иноческого влияния далеко превосходила влияние его старших собратьев. По его инициативе в 1892 году начинает выходить академический «Богословский вестник». Правда, авторитет столь молодого ректора иные подвергали сомнению, но отца Антония решительно поддерживал митрополит Московский Леонтий (Лебединский), узнавший его еще в Петербурге мальчиком-жезлоносцем. Управление молодого ректора многие в профессорской корпорации МДА считали жестко авторитарным, но сам архимандрит Антоний руководствовался новым академическим уставом 1884 года, который значительно ограничивал внутреннюю свободу духовных академий.

По мнению протоиерея Георгия Флоровского, «он не был исследователем, не был ученым. Но у него всегда были свои мысли, и мысли живые, и у него был особый дар их передавать или внушать. Он был почти что сверстником своих учеников, и это сразу же вводило какую-то совсем особую интимность в его педагогическое обращение и действие. И у него был свой целостный замысел и план церковного действия или воздействия» (191, с. 427–428). Искреннее, самоотверженное служение архимандрита Антония встречало отклик у его воспитанников: «Мы жили, согретые его любовью и лаской. Он впервые, может быть, для многих из нас раскрыл нам смысл православного пастырства как любовного и самоотверженного приятия в свою душу своей паствы…» (цит. по: 191, с. 428).

Ректор не ограничивался обязательными часами лекций, он не жалел своего времени и стремился передать учащимся все, почитаемое им важным и полезным. Так, в октябре 1893 года архимандрит Антоний произнес перед студентами внеклассную лекцию «Пастырское изучение людей и жизни по сочинениям Ф. М. Достоевского». С литературной, философской, но прежде всего с нравственной точки зрения он анализировал перед студентами глубины творчества великого писателя: «Достоевский раскрывает в своих сочинениях стройное и весьма полное миросозерцание: все разнообразнейшие частности жизни и мысли, нескончаемой вереницей проходящие пред его читателем, проникнуты одною нравственною идеею. В начертаниях бесчисленных типов из самых разнообразных областей общественного быта – от схимника до социалиста, от младенцев и философов до преклонных старцев, от богомолок до блудниц – Достоевский не пропускает ни одной картины… не привязанной так или иначе к своей идее… чтобы успеть высказать миру желаемые слова. Томимый жаждою этой идеи, он не успевает усовершать свои повести с внешне-художественной стороны… Читать Достоевского – это хотя сладостная, но утомительная, тяжелая работа…» (11, с. 249). В то же время нельзя не отметить чрезмерной страстности владыки Антония в признании безусловно великого писателя истинным выразителем христианских идей и учения Церкви: «Прежде всего Библия, потом церковный устав, а на третьем месте Достоевский», – даже утверждал он (13, с. LXII).

Пылкая ревность ректора академии к утверждению идеалов Христа привела его к активной пропаганде среди студентов академии иноческого пути. В монашестве отец Антоний видел не столько особый вид христианского подвижничества, сколько своего рода передовой отряд «Церкви воинствующей». Он был искренне убежден, что молодое ученое монашество должно совершенно изменить к лучшему жизнь общества в России. По ироническому отзыву протопресвитера Георгия Шавельского, отец Антоний «давным-давно усвоил положение, что “самый худший чернец лучше самого лучшего бельца” и что “пострижение в монашество – таинство, творящее сверхчудеса”», и поэтому он «принялся стричь направо и налево, не считаясь ни с возрастом, ни с дарованиями, ни с настроением, ни с прошлым, ни с настоящим студента. Скороспелость пострижений часто давала о себе знать» (203, т. 2, с. 162). Всего за время ректорства пламенного владыки Антония в трех духовных академиях им было пострижено около 60 человек, большинство из которых стали архиереями. Правда, некоторые основания для иронии у отца Георгия имелись: у иных пострижеников, решившихся на постриг под влиянием мгновенного увлечения, монашеская жизнь сложилась неудачно.

В эти годы происходит сближение ректора с инспектором МДА архимандритом Сергием (Страгородским), ставшим его учеником и младшим другом, а спустя четверть века – противником в споре о путях развития Русской Церкви. Именно ректор побудил отца Сергия защитить в качестве магистерской диссертации сочинение «Православное учение о спасении», ставшее важным вкладом в развитие отечественного богословия.

Происходит знакомство отца Антония с Л. Н. Толстым, которого позднее владыка не раз пытался вернуть в лоно Церкви. Личные отношения нисколько не препятствовали молодому монаху не раз публично критиковать ложное учение великого писателя. Например, в одной из своих статей в 1895 году архимандрит Антоний с присущей ему резкостью осуждает и католиков («папистов»), и Л. Н. Толстого: «Итак, мы имеем две крайности, допущенные еретиками в понимании вожделенного Христу единства людей. Одни понимают это единство в смысле общей административной подчиненности папе, а другие в смысле исчезновения самостоятельных человеческих личностей в одной всеобщей сущности, в Нирване буддистов, или в Безсознательном Гартмана, или в безличном же Отце жизни Толстого. Легко понять, что ни идеал латинского номизма, так мало превосходящий идею всемирной империи у языческого Рима, ни надежды наших необуддистов на всеобщее исчезновение не могут вдохнуть человеку достаточно сильных побуждений к тому, чтобы бороться со страстями и насаждать добродетели в своем сердце» (12, с. 220).

Из-за конфликта с митрополитом Московским Сергием (Ляпидевским) отца Антония в 1895 году переводят в Казань ректором Духовной Академии. 7 сентября 1897 года состоялась его архиерейская хиротония во епископа Чебоксарского, викария Казанской епархии. На новом месте молодой архиерей оказался столь же деятельным, как и ранее. В академии он читает курс пастырского богословия; уделяет особое внимание миссионерской направленности в деятельности академии: по его инициативе в 1897 году в Казани был проведен 3-й Всероссийский миссионерский съезд. В 1900 году в Казани вышло собрание трудов владыки Антония в трех томах.

В эти годы молодой епископ пережил немалое горе: он потерял друга, епископа Михаила (Грибановского), скончавшегося 18 августа 1898 года. За несколько дней до того, во время откровенных прощальных бесед владыка Антоний сказал умирающему другу: «Чувствую, что если доживу до старости, то не миновать мне больших столкновений за церковную идею, за освобождение Церкви от порабощения государственностью. Прежде я мечтал об этом, как ребенок, но теперь жизненные невзгоды убили всякую мечтательность во мне, но это столкновение будет, хотя бы я сам не желал того, и вот я приехал отчасти именно за вашим благословением». Преосвященный Михаил стал креститься и говорить с чувством: «Желаю от души и молю Бога, чтобы Он помог вам устроить вновь Церковь на канонических началах, и призываю на вас и сотрудников Его благословение. Не привел меня Бог делом в этом участвовать, ибо вот я умираю, но от всей глубины духа моего участвую в сем деле. Однако вести его нужно постепенно, не поддаваясь горячности» (102, кн. первая, с. 265). Кто знает, скольких искушений смог бы избежать владыка Антоний, имей он возможность и дальше пользоваться советами и наставлениями друга…

3

В 1900 году начинается архиерейское служение владыки Антония на самостоятельных кафедрах: в июле 1900 года – на Уфимской и Мензелинской, в апреле 1902 года – на Волынской и

Житомирской (с 1906 года – в сане архиепископа; одновременно состоял экзархом Вселенского Патриарха для Галиции и Карпатской Руси), в мае 1914 года – на Харьковской и Ахтырской.

Архипастырское служение владыки Антония проходило в условиях бурной политической и экономической жизни России, в обстановке нарастающей смуты в общественной жизни и в умах людей. В такое непростое время владыка Антоний все свои силы, весь жар сердца и огромную энергию посвящал разным видам деятельности. «Яркий представитель ученого монашества, – писал о нем И. К. Смолич, – он стремился не столько к уединенным раздумьям в тихой монашеской келье, сколько к широкой церковно-политической активности монашества, которое призвано было повсеместно руководить Церковью… От Иосифа Волоцкого он перенял идею сотрудничества Церкви и государства, а от Никона – убеждение в главенстве духовной власти в этом союзе» (158, т. 1, с. 232). Два идеала существовали для него в жизни Церкви: идеал любви и идеал власти. Он нес людям любовь к Богу и в то же время оставался убежденным в необходимости восстановления сильной и независимой церковной власти, – а это плохо сочеталось. И как показало время, «идеал любви не выдержал испытания властью…» (38, с. 85).

Первым и главным для владыки оставалось архипастырское служение. Много внимания им уделялось налаживанию в епархиях уставного богослужения и проповедничества. Владыка Антоний решительно защищал священнослужителей от притеснений и поборов со стороны властей, заботился о материальном положении клириков, но также призывал духовенство к ревностному служению, к любви к своей пастве. В то же время он не мог не видеть падения авторитета Церкви и ее основы – приходских священников. «Бывали, правда, поразительные примеры святых людей, – вспоминал о том же времени митрополит Вениамин (Федченков). – Но большею частью мы становились “требоисполнителями”, а не горящими светильниками. Не помню, чтобы от нас загорелись души… дух в духовенстве начал угасать» (31, с. 112).

В Волынской епархии по инициативе владыки Антония в 1904 году началось восстановление древнего Овручского во имя святого Василия Великого монастыря, ив 1911 году в присутствии императора Николая II был освящен монастырский храм. Особое внимание владыка уделял Почаевской Лавре, в которой (также по его инициативе) к 1912 году был воздвигнут новый Троицкий храм. Среди тысяч паломников в монастыре широко расходились «Почаевские листки» с проповедью учения Христа, но также – с антисемитским содержанием, ругательствами в адрес либералов и масонов. По мнению С. Л. Фирсова, владыка Антоний «скорее попустительствовал исходившей из Почаевской Лавры… погромной агитации, чем направлял ее… Крайне правый настрой клириков Волынской епархии был связан не только и не столько с симпатиями архиепископа Антония, сколько с традициями польского антисемитизма, чего не стоит забывать» (190, с. 297). Показательно, что в яро монархическом петербургском кружке генеральши А. В. Богданович одобряли деятельность иеромонаха Илиодора (Труфанова) в Почаевской Лавре как антиреволюционного проповедника и осуждали его перемещение оттуда в 1907 году в Царицын: «…волынский Антоний его предал, выслал его из Почаевской Лавры» (24, с. 423).

Ревностный молитвенник, владыка в 1905 году обратил внимание Святейшего Синода на отсутствие в Минеях служб нескольким святым, которым положен полиелей, и Синодом ему было поручено редактирование дополнительной Минеи. Его усилиями был издан сборник молитв, ему же Синод поручал редактирование богослужебного последования прежде формального разрешения.

В эти годы он не оставляет своей давней мысли о возвращении Русской Церкви к каноническому – патриаршему управлению, что порождает открытый конфликт со всесильным обер-прокурором Святейшего Синода К. П. Победоносцевым. Они были и внешне и внутренне очень разные люди, по-разному смотрели на место Церкви в жизни России и на перспективы церковной жизни. Стоит лишь напомнить об опасливо-недоверчивом отношении обер-прокурора к инокам. «Ох уж эти монахи! Погубят они Церковь!» – говорил он, по словам протопресвитера Георгия Шавельского, и к ученому монашеству относился «в лучшем случае с недоверием, в худшем – с пренебрежением и даже с презрением» (203, т. 2, с. 162). Один – активный деятель, готовый к немедленным преобразованиям в церковной жизни (так, как он их понимал), другой – консервативный охранитель, сознававший назревшие угрозы для России и Церкви, видевшиеся ему неодолимыми. Но оба были сильными личностями и имели одни идеалы, одну веру, оба – хотя и по-своему – служили Иисусу Христу и Церкви Его. Обоих сближали стремление к жесткому централизованному управлению Церковью и общий «дух национального Православия», возникший во второй половине XIX века и чуждый, например, митрополиту Московскому Филарету (Дроздову).

После революционной смуты 1905 года, после вступления России на путь конституционного развития, а Русской Церкви – на путь внутреннего переустроения К. П. Победоносцев подал в отставку в атмосфере революционной эйфории и почти всеобщего осуждения. И как показательно, что одним из немногих, открыто сказавшим недавно всевластному обер-прокурору слово поддержки, оказался его оппонент, архиепископ Волынский, написавший в своем письме: «Промыслу Божию угодно было поставить меня в такие положения по отношению к людям, пользовавшимся Вашим доверием, что я часто навлекал на себя Ваше неудовольствие; кроме того, мои взгляды на Церковь, на монашество, на церковную школу и на патриаршество не могли встретить в Вас сочувствия и одобрения, однако при всем том я никогда не мог сказать по отношению к Вашей личности слов укорительных и враждебных – так непоколебимо было мое к Вам уважение. Я чтил в Вас христианина, чтил патриота, чтил ученого, чтил труженика. Я сознавал всегда, что просвещение народа в единении с Церковью, начатое в 1884 году исключительно благодаря Вам и Вами усиленно поддерживавшееся до последнего дня Вашей службы, есть дело великое, святое, вечное, тем более возвышающее Вашу заслугу Церкви, престолу и отечеству, что в этом деле Вы были нравственно почти одиноки» (102, кн. 1, с. 342).

В начале 1905 года Святейший Синод направил императору составленный владыкой Антонием доклад о созыве Поместного Собора и восстановлении патриаршества. В Кабинет министров владыка адресовал записку о «желательных преобразованиях» в Русской Церкви. Тем самым, наряду с митрополитом Санкт-Петербургским Антонием (Вадковским), С. Ю. Витте, Л. А. Тихомировым и группой петербургских священников, архиепископ Антоний открыл путь к переустройству церковной жизни в России.

Стоит заметить, что резко критически он оценивал не только церковную власть, но и власть светскую, царскую. Он знал многие случаи прямого вмешательства государя (а подчас и императрицы Александры Федоровны) в сугубо церковные дела, ярчайшим примером чего стала епископская хиротония малообразованного Варнавы (Накропина) по инициативе Григория Распутина. И владыка смирял себя, открывая свои истинные чувства и мысли лишь близким людям. Например, в письме к Б. В. Никольскому в ноябре 1905 года он писал: «Никакого Собора мы не дождемся, как не дождемся и Думы. Впрочем, дай Бог, чтобы я ошибался» (цит. по: 190, с. 191). Уже после обнародования Манифеста 17 октября 1905 года архиепископ Антоний писал тому же адресату о «постыдной присяге проституции, то есть конституции и эволюции», что неизбежно приведет к смуте, и пророчил, что в результате «на пожарищах города народ выберет царя из Романовых, если кто-либо из них останется жив, а если всех убьют мятежники, то добудут хоть из-за границы или из Эллады родича, им и вручат самодержавие» (цит. по: 190, с. 300).

О своих личных отношениях с государем Николаем Александровичем владыка Антоний писал так: «Мое знакомство с Государем Императором началось с того, что он, вопреки придворному этикету, пожелал сам повидать меня и поговорить по душе. Тут сказалась моя неопытность в обращении с Высочайшими особами, которая, впрочем, на сей раз послужила во благо. Я прямо “выбухивал” некоторые свои соображения во всеподданнической беседе нашей…» (цит. по: 102, кн. 2, с. 22). Заметим, что владыка Антоний был хорошо известен государю Николаю Александровичу, но не был близок к царской семье. Например, уже в эмиграции он, к удивлению генерала Н.А. Епанчина, признался, что впервые был представлен вдовствующей императрице Марии Федоровне лишь в 1920 году при посещении ее делегацией Рейнхальского съезда русских монархистов (51, с. 496).

В своей речи на заседании Предсоборного Присутствия 1 июня 1906 года владыка сильно и ярко сказал о необходимости восстановления патриаршества, прекращения «печального вдовства нашей Церкви»: «Вмещающая в своем сердце полноту Поместной Церкви, облагодатствованная личность почти непроизвольно отрешается от земного себялюбия и, нося в своем сердце Христово достояние, отражает на лице своем Божественную славу… И этой красоты Церкви мы были лишены в продолжении двухсот лет, сперва через насилие, а потом по недоразумению. Коллегия не может заменить Божия Пастыря, и без главы не бывает Церковь в очах Божиих… Но вот в ночи нашей засияла утренняя звезда надежды» (14, с. 135). В то же время сам он, похоже, органически не склонный к компромиссам, скептически оценивал перспективы работы нового органа. В письме митрополиту Киевскому Флавиану (Городецкому) он называет назначенных в присутствие профессоров атеистами, дураками и пьяницами, заключая: «Все они – либералы ли, консерваторы ли, – все кутейники. Это не комиссия соборная, а комиссия сословная» (цит. по: 190, с. 219).

Еще раз повторим, что идея восстановления патриаршества никогда не оставляла его. В декабре 1911 года по просьбе редакции нового журнала «Голос Церкви» он пишет об этом статью, в которой видится удивительное сочетание чистого идеализма, наивной веры в чудодейственное преображение всего строя церковной жизни путем возвращения Русской Церкви Патриарха и в то же время – печальное понимание глубины духовного кризиса, переживаемого русским обществом: «Восстановление патриаршества есть восстановление той свободы или “автономии” внутренней церковной жизни, которую признают за Церковью и новейшее законодательство, и общественное мнение. Свобода эта была отнята у Церкви двести лет тому назад Петербургским правительством, и последнее чрезвычайно ревниво и грозно отражало все попытки не только духовенства, но и общества возвратить Церкви ее законную свободу внутренней жизни и даже говорить об этой свободе…». Но «если бы такое радостное событие совершилось… по лицу родной страны раздавались бы священные песнопения, а не марсельезы, в Москве гудели бы колокола, а не пушечные выстрелы, черноморские суда, украшенные бархатом и цветами, привозили бы и отвозили преемников апостольских престолов

Священного Востока, а не изменников, не предателей, руководимых жидами; и вообще революции ни тогда бы не было, ни теперь, ни в будущем, потому что общенародный восторг о восстановлении Православия после долгого его плена и подступиться не дал бы сеятелям безбожной суеты». Но, увы, ныне «религиозное и нравственное растление русского народа и русского общества идет все глубже с ужасающей силой; польское католичество, немецкий баптизм и русская хлыстовщина отторгают от Церкви десятки тысяч пасомых, а еврейский атеизм и того больше; церковная дисциплина расшатывается в самих основаниях; смелые слова отрицания Церкви раздаются из уст и из-под пера даже священников не только в печати, но и в Государственной Думе…» (10, с. 3, 16–18).

Страстный характер владыки Антония привел его, по нашему мнению, к абсолютизации идеи патриаршества, которая, конечно, не затмила для него Церковь, но обрела непомерно большое значение. В 1891 году впервые архимандрит Антоний при поддержке влиятельного государственного деятеля Т. И. Филиппова – и возражениях К. П. Победоносцева – открыто поставил вопрос о восстановлении патриаршества. Однако стоит вспомнить, что святитель Филарет (Дроздов), сознавая неканоничность синодального устройства церковного управления и испытывая в своем служении все его неудобства и стеснения, тем не менее допускал возможным существование Синода в качестве органа церковной власти.

В 1912–1916 годах, будучи членом Святейшего Синода, владыка Антоний деятельно участвовал в подготовке Поместного Собора; им были составлены четыре докладные записки, в которых рассматривались состав будущего Собора, восстановление патриаршества, реформа духовной школы, создание митрополичьих округов и другие вопросы. Исходной позицией владыки оставалась исключительная власть епископов в Церкви. Он, например, полагал, что в работе будущего Собора могут участвовать клирики и миряне, но – без права голоса. Возможность участия клириков и мирян в Синоде он расценил как «оскорбление православного слуха» (цит. по: 190, с. 225).

В большинстве случаев он занимал консервативные позиции, отвергая предлагавшиеся священнослужителями и мирянами нововведения. В Петербурге и в Москве в начале XX века стали в новых церквах устраивать невысокие иконостасы, что вызвало возмущение владыки Антония, посвятившего этому вопросу две статьи. Он полагал, что высокий иконостас должен полностью скрывать алтарь, что «и подобает в наше грешное время», ибо «мирянам неполезно молиться в храме при открытом алтаре, лишенном напоминания о нашей греховной удаленности от Бога», тем более это неполезно для священников: «Сознавая, что все их молитвенные действия видны народу, иереи уже не заботятся о том, что их видит Господь Бог, и ангелы, и святые, а думают о том, чтобы аффектировать собою молящихся и, подобно ксендзам, постепенно превращаются из молитвенников в актеров, в кривляк, и тем делают свое служение мерзким пред Богом» (20, с. 372–373). Он занял резко отрицательную позицию при обсуждении вопроса о богослужебном языке. В Харькове вопреки пожеланиям своего духовенства он отказался благословить чтение Евангелия на украинском языке в кафедральном Успенском соборе даже раз в году на Пасхальной литургии, сказав: «Все великие нации молятся не на том языке, на каком говорят на базаре» (20, с. 124). При обсуждении вопроса о смешанных браках владыка решительно выступил против них, заявив: «Церковь не должна допускать смешанных браков православных с инославными, которые суть злейшие еретики… Если же государство разрешит такие браки и в силу государственного закона они будут заключаться, то следует брачующихся отлучать от Церкви» (цит. по: 190, с. 240). Столь же негативно на заседаниях Предсоборного присутствия владыка Антоний отнесся к предложениям о чтении священником вслух тайных молитв евхаристического канона, и по его предложению было решено отвергнуть эти новации «как затрагивающие освященную церковным уставом и многовековым обычаем практику». В Киеве в 1918 году митрополит Антоний заявил священникам, что позволение священнику служить литургию верных «при открытых Царских вратах и читать вслух для народа евхаристические молитвы поведет к хлыстовщине» (20, с. 361, 366).

Столь же резко владыка Антоний оценивал духовное состояние православного народа и приходского духовенства. В одной из докладных записок о составе будущего Поместного Собора, адресованных в 1905 году Синоду, владыка Антоний, например, пишет, что «революционное “Общество христианской борьбы”, в котором, впрочем, участвуют два-три духовных профессора, прямо предъявляет Собору требование первым делом “осудить Самодержавие как вполне противоречащее христианству…

Такова одна часть мирян, желающих проникнуть на Собор; а другая – это наши доморощенные богословы “Нового времени”, уже открытые нигилисты, отрицатели догматов, будущей жизни, святых таинств, евангельских чудес, всего Ветхого Завета, принципиальные эротоманы… интеллигентные хлысты. Я думаю, что если бы для участия в Соборе пригласить в полном составе любую каторжную тюрьму, то она не могла бы в такой степени опозорить нашу святую веру и прогневать Бога, как подобные кандидаты в члены Поместного Собора» (цит. по: 102, кн. 2, с. 75–76).

Очевидное выделение в церковной среде либералов, открыто заявлявших о необходимости проведения безотлагательных перемен во всем строе церковной жизни, привело его на критические позиции в отношении митрополита Петербургского Антония (Вадковского), ставшего покровителем такого течения. С присущей ему страстностью, архиепископ Волынский осуждал своего учителя (правда, не публично), полагая, что столичный архипастырь «совсем сбился с толку» и «отдает Церковь в лапы пьяным дьячкам-нигилистам, изображающим из себя академические корпорации» (цит. по: 190, с. 74). По мнению современников, архиепископ Антоний был даже непосредственно причастен к составлению оскорбительного письма А. И. Дубровина в адрес митрополита Санкт-Петербургского в декабре 1906 года (см. 190, с. 310–314).

Полагая главным злом давление государства на Церковь, он в то же время считал равновеликой угрозой для Церкви активность церковных радикалов. «Не столько боюсь противодействия 200-летнего государственного деспотизма над Православием, – писал он Б. Н. Никольскому, – сколько новонародившейся поповской декадентщины, проектов о женатых архиереях, попах-двоеженцах, сюртучных священнослужителей, отмены постов и, наконец, узаконения проституции» (цит. по: 190, с. 332).

Тем не менее владыка Антоний страшился не изменений вообще, а слишком сильных и далеко идущих преобразований, не совпадавших с его довольно консервативными воззрениями. И сам он занимался не только вопросами высокой церковной политики, но и множеством текущих дел по своим епархиям, особое внимание уделяя учебным заведениям. Так, после ревизии Киевской Духовной Академии в марте – апреле 1908 года владыка Антоний написал подробнейшие характеристики на всех 25 преподавателей академии, в которых строго, но объективно оценил их личности и прослушанные им лекции. Например, о профессоре Голубеве написал, в частности, что, «занятый преподаванием в университете и изданием весьма важных документов отечественной истории, а также изнуренный болезнями, профессор читает хотя оживленно, но нервно, и его переутомление сказалось во взволнованном настроении»; лекция К. Д. Попова по патристике была оценена следующим образом: «Чтение немного вялое, с заминками, ознакомление с предметом подробное, но идеи христианского философа об отношении знания к вере не были выяснены с достаточной определенностью. Впрочем, впечатлению от лекции вредило то обстоятельство, что профессор, видимо, прихварывает в отношении нервной системы. Отношение его к науке вполне церковное, познания в своей области в свое время приобретены хорошие, но продолжается ли работа и посейчас, это незаметно, потому что профессор не печатается» (цит. по: 102, кн. 2, с. 125–126). Позднее, после решения Святейшего Синода о реформировании духовных академий, пересмотре их устава и усилении религиозного воспитания учащих и учащихся, в обществе осуждали участие владыки Антония в «разгроме духовных академий». Профессорская корпорация Киевской Духовной Академии ответила на его ревизию тем, что прекратила прием в академию студентов из Волынской епархии.

Как бы то ни было, не все было плохо, усилиями тысяч священников и сотни епископов в первое десятилетие XX века происходило очевидное возрождение церковной жизни в России. Даже такой скептический человек, как протопресвитер Георгий Шавельский, вспоминал: «Перелом в церковном деле в последнее время произошел, и перелом – очень большой. Я помню еще время, когда во всех почти сельских церквах одиноко гнусавили дьячки, когда хоры в этих церквах были редкостью… в последние перед революцией годы едва ли находились на Руси храмы, где бы не раздавалось хоровое пение; устная проповедь вслед за богослужением стала обычным и даже обязательным явлением. Появились тысячи разных церковных братств и обществ…» (203, т. 2, с. 156).

Сам архиепископ Антоний в те годы много внимания уделял проблеме единоверия, искренне полагая полезным воссоединение со старообрядцами. Он стал председателем состоявшегося в Петербурге в январе 1912 года Всероссийского единоверческого съезда. По его окончании он обратился со специальным посланием к старообрядцам-раскольникам, в котором утверждал православное учение о Церкви: «Причащение и священство возможно только в истинной Церкви, а вне ее один обман и одна видимость…» (цит. по: 102, кн. 2, с. 339). Владыка убеждал староверов, что нельзя прошлыми гонениями оправдывать их нынешнее отделение от Церкви, но в ответ услышал то, в чем сам был убежден: необходимо прежде изменить строй церковного управления, ликвидировать подчиненное положение Церкви к государству (см. 190, с. 401–413).

Владыка Антоний был уверен в том, что Церковь должна не только освящать жизнь светскую, но и руководить ею в правильном направлении. После первой русской революции 1905–1906 годов он активно поддержал монархический Союз русского народа, в деятельности которого ему виделось начало, способное сплотить народные массы вокруг принципов веры и самодержавия. По всей России разнеслось его пламенное «Слово о Страшном Суде и современных событиях», произнесенное в Исаакиевском соборе Петербурга 20 февраля 1905 года, вскоре после «кровавого воскресенья», послужившего «запалом» к первой русской революции. «Страшный Суд! О горестное слово для сынов суетной современности!.. Горе, горе вам, лукавые, хвастливые лжецы! Не столь ужасны ваши беззакония, ваш разврат, ваша черствость, ваше забвение Бога и вечности, сколько пагубный дух самооправдания, закрывающий пред вами все пути к исправлению себя, все двери к покаянному воплю. А духом этого горделивого оправдания себя и осуждения других проникнута вся современная жизнь… Разгоряченные, разочарованные юнцы, как учащиеся, так и фабричные, действительно не могут разобраться в том, кто виновники их беды, и готовы верить, со слов своих лукавых руководителей, будто неизбежная строгая расправа с ними есть произвол правительства, на которое они озлобляются еще более и затем еще более слепо отдаются во власть зачинщиков мятежа, как кролики, бросающиеся в пасть удава»; эти мятежники не думают о русском народе, «которого они не знают, которого изучать не хотят, которого в душе своей глубоко ненавидят», – проницательно отмечал владыка (14, с. 115–119).

В то же время нельзя не отметить, что владыка Антоний нисколько не идеализировал сам народ. В одной из проповедей 1904 года он указывал, что неудачная война с Японией является Божьей карой за отступничество русского общества от исконных христианских основ жизни, в частности за гибель нескольких тысяч китайцев, находившихся в услужении у русских работников КВЖД. В другой проповеди главным стал призыв к сплочению: «Теперь все мы – одна семья, один народ, один дух, одно сердце, одна стена против врагов…». Причинами неудачи войны владыка Антоний считал не столько слабость русских войск, сколько внутреннее состояние России, «глубокое нравственное падение русского общества» (102, кн.1, с. 460, 467). Вот почему он с большим сочувствием отнесся к идеям сборника статей нескольких русских философов «Вехи» (1909), в котором осуждалась та часть русской интеллигенции, которая отвернулась от христианства, утратила связь с народом и государством, но приняла идеи космополитизма и нигилизма. Владыка Антоний опубликовал в газете «Слово» открытое письмо к авторам сборника, в котором восхитился «суворовской храбростью» веховцев, которые «обратились к обществу с призывом покаяния, с призывом верить, с призывом к труду и науке, к соединению с народом, к завещаниям Достоевского и славянофилов» (см. 102, кн. 1, с. 514–522).

В революционных и даже либеральных кругах архиепископ Волынский быстро обрел репутацию «черносотенца» и «реакционера». Показательно, что в программе ведущей оппозиционной партии – кадетов не было ни слова о Церкви, они занялись этим уже в канун революции. В этих кругах к Православию относились с пренебрежением или равнодушием. По язвительному замечанию владыки Антония, «русская интеллигенция не знает, в чем разница между кадилом и митрополитом» (71, с. 40).

Владыка не обращал внимания на злобу и насмешки своих противников. По его мнению, Церковь была обязана активно включиться в политическую жизнь страны, и прежде всего – в кампанию по выборам в 1-ю и 2-ю Государственную Думу, дабы разоблачать «льстивых обманщиков и агитаторов» и помогать кандидатам, настроенным монархически и патриотически. В слове перед выборами членов Государственной Думы от Волынской губернии 6 февраля 1907 года владыка призывал: «Сосредоточьте все свои мысли и вопросите свою совесть, как направить свое дело. Тогда Бог будет руководить вашею рукой и направит ее для разумнейшего выбора… Будем молиться, чтобы Бог ввел в Думу Царскую добрых и умных людей, чтобы успокоил бурю, наполняющую корабль земли русской, и послал ей Свой мир и благословение на славу русского народа и на благо всем племенам, живущим на его земле» (14, с. 146–147). Он как будто не сознавал в своей пламенной увлеченности политикой возможности возникновения негативных явлений, о чем предупреждал епископ Холмский Евлогий (Георгиевский), писавший, что лучше пастырю «совсем не вмешиваться в общественно-государственную жизнь, чем неумелым вмешательством оказаться не на высоте своего призвания, уронить высокое достоинство священного сана, быть вовлеченным в борьбу партий, в политические интриги и проч.» (112, т. 2, с. 489). В 1906 году архиепископ Волынский был назначен членом Государственного Совета, но спустя год сложил с себя это звание.

В печати часто появляются его проповеди, беседы и статьи. В них он проявляет внимание к нравственным исканиям современного общества, очевидную свободу и широту воззрений. В «Беседе против тех, которые утверждают, будто Иисус Христос был революционером» (1909) он подчеркивал, что «негодование и возмущение толпы, охваченной какой-либо идеей, направляется не столько против тех, кто прямо противодействует этим ее стремлениям и замыслам, сколько против тех, кто взамен направления мыслей и чувств народа к земным и государственным стремлениям выставляет возвышенную нравственную и церковную цель, которая отвлекает внимание народа к высшим стремлениям. Вот почему и современные нам революционеры с особенною яростью восстают против таких общественных деятелей, как недавно скончавшийся отец Иоанн Кронштадтский… И вам, добрым христианам, приходилось, вероятно, в это печальное время терпеть озлобление и ненависть со стороны не только чужих, но и со стороны ваших знакомых, родных, даже собственных детей за благочестивую жизнь и за внимание к слову Церкви. Знайте же, что эта ваша горькая участь есть блаженная участь Господа Иисуса. Утешайте себя этим». В отзыве о магистерской диссертации он резко осуждает «то модное направление мысли, которое господствует теперь в университетской среде, признает только понятия выгодного и невыгодного, а на укоры совести взирает как на такую дань темной наследственности, с которой должно всеми мерами бороться». В проповедях он отмечает, что «едва ли когда был народ, который так безраздельно, так сердечно и искренно посвятил себя евангельскому благочестию, как народ русский» (14, с. 473), но осенью 1905 года с горечью признает, что теперь крамола «открыто бесчинствует в наших городах», и сокрушается: «…когда она плюет тебе в глаза, о родная Русь, – теперь стыдом и раскаянием исполнены сердца наши. Теперь мы понимаем, как должны были беречь тебя, о вожделенный наш Государь, теперь мы понимаем, что ты один, ты и никто более – надежный щит нашей растерзанной родины и твои враги суть злейшие враги России» (14, с. 130).

Владыка Антоний пишет и говорит о литературе, об искусстве, науке, в проповедях цитирует то Пушкина, то Баратынского. В день столетнего юбилея Пушкина, 26 мая 1899 года, в церкви Казанского университета он произносит перед панихидой слово о русском гении, подчеркнув, что «к нравственной свободе, к духовному совершенству тяготел дух нашего поэта, и вовсе не понимают его те, которые хотят наложить на его имя ярлык какой-либо политической доктрины… Пушкин не в политическом строе жизни полагал свое призвание как русского общественного деятеля, он находил в общественной жизни сферу высшего блага, зависящего исключительно от богатства внутреннего содержания деятеля» (14, с. 339–340). «С нескрываемой иронией он отзывается о тех ревнителях, которые хранят свою веру скорее просто по привычке, – отмечал протоиерей Георгий Флоровский, – и потому они все боятся читать мирские книги». Они боятся за себя, за свою неосознанную веру. «Отсюда исключительность и нетерпимость таких религиозных людей, отсюда же и бесконечные речи о противоположности знания и веры, о религии безотчетного чувства, о гибельности любознательного разума, опасение религиозных споров и даже несочувствие к принимающим православие иноверцам» (191, с. 431). Признание важности знания, науки было вполне в традициях Православия, но, по свойственной владыке Антонию увлеченности, он и в этом перехлестывал через край, вольно или невольно принижая значимость мистической стороны веры, важность таинств в церковной жизни.

Имя Волынского архиепископа скоро стало в России широко известным, одни его любовно почитали, другие яростно поносили, в том числе и в духовной среде. Так, на восьмом съезде православных миссий в Киеве в 1909 году некоторые ораторы критиковали архиепископа Антония за «праворадикальный революционаризм, толкающий Церковь на ложные пути» (126, с. 65). Постоянным оппонентом владыки Антония в печати стал известный публицист В. В. Розанов, ненавистник монашества, выступавший то с яро либеральных, то с консервативных, но неизменно – с антицерковных позиций. В частности, В. В. Розанов клеймил «черносотенность Почаевской Лавры»; он яростно обрушивается на «главного вдохновителя совершаемой “реформы”»: «Доселе был один папа – западный. Теперь будут два папы, западный и восточный», «свечи зажгутся гуще, ладану больше… вместо благодушного теперешнего митрополита Антония петербургского сядет грозный Антоний, епископ волынский…» (143, с. 90, 183).

Основания для таких предположений имелись. Еще в 1905 году у императора Николая II возникла мысль о переводе владыки Антония на Петербургскую кафедру. В 1912 году уже он сам ответил отказом на такое предложение, и государь предназначил его на Московскую кафедру, но в последний момент передумал (103, т. 2, с. 287–290), видимо, опасаясь самостоятельности и независимости владыки. Как бы то ни было, авторитет архиепископа Антония поднялся на большую высоту: из более чем ста русских архиереев в русском обществе он был едва ли не самым известным.

Представление об этом дают воспоминания архиепископа Арсения (Жадановского) о годах его обучения в Московской Духовной Академии: «Академию посещали иногда почетные лица. Так, приезжал бывший ректор академии. Мы давно жаждали видеть этого покровителя ученого монашества, о котором шла слава как о весьма благостном, общительном и талантливом иерархе. И действительно, он одни только сутки пробыл, а память о себе оставил надолго. Прежде всего, Преосвященный совершил Божественную литургию, после нее, за чаем, в ректорской квартире состоялась его беседа с духовенством. Говорилось здесь много нового и интересного, затем высокий гость обошел номера студентов и келлии иноков, в том числе заходил и ко мне, причем так приветливо и благожелательно отнесся, как будто давно меня знал. В довершение всего вечером им же предложена была в первой аудитории лекция, внесшая в нашу жизнь большое оживление. Вспоминая Преосвященного, думаешь, какими иногда великими и исключительными талантами Господь наделяет людей!.. Жаль только, что у нас часто не признают гениев, – это случилось и с ним» (153, с. 22).

Важным событием в церковной жизни России стала возникшая в 1911–1913 годах полемика по поводу книги схимонаха Илариона «На горах Кавказа», изданной в 1907 году при поддержке великой княгини Елизаветы Федоровны. В своем сочинении схимонах Иларион поделился своим духовным опытом, ставшим следствием многолетнего уединения и пустынного молитвенного подвига. Книга получила многочисленные положительные и даже восторженные отзывы многих монашествующих и части православной интеллигенции, была переиздана в 1910 и 1912 годах. Однако главную идею книги встретили с настороженностью среди части православного монашества в России и на Афоне из-за заявленного старцем Иларионом поклонения Имени Бога как Самому Богу.

Владыке Антонию суждено было сыграть ключевую роль в смуте, возникшей вокруг сформировавшегося учения об имяславии. Он признавал, что книга схимонаха Илариона «произвела большое впечатление на афонских монахов», написана «ярко, с большим подъемом» (61, т. 1, с. 299). Но именно на Афоне вспыхнула полемика, имяславие там было названо «новым еретическим учением», и это мнение было доведено до авторитетного архиепископа Волынского. Издаваемый Почаевской лаврой журнал «Русский инок» – очевидно, с благословения владыки Антония – в феврале 1912 года публикует резко критическую рецензию на книгу «На горах Кавказа». В 10 номере «Русского инока», в том же году, уже сам владыка, не читавший «На горах Кавказа», публикует свой комментарий к книге, основанный на мнении близких ему людей: «…Самое имя Иисус не есть Бог… Скорблю о том, что из-за этой книги произошло на ев. Афоне великое смятение и ссоры… Это никого не радует, кроме диавола, воспользовавшегося высокоумием мало учившегося богословию автора и исполнившего его последователей таким гневом» (61, т. 1, с. 357). Вождь имяславцев иеромонах Антоний Булатович начинает публичную полемику с архиепископом Волынским, и в этой борьбе все нарастающее взаимное ожесточение оппонентов завело обоих намного дальше здравого смысла и учения Церкви. В новой статье владыки, опубликованной в 15 номере «Русского инока», ощутимы уже раздражение и нетерпимость, местами развязность и грубость тона: «На Афоне продолжаются распри по поводу книги впавшего в прелесть схимонаха Илариона “На горах Кавказа”, весьма сходной с хлыстовщиной… Очень печально, что враг нашего спасения заразил гордынею и упрямством афонских подвижников и некоторых из них подвиг более верить самочинному пустыннику Илариону, чем самой Св. Церкви…» (61, т. 1, с. 359, 361). Дальше – больше: в частных письмах владыка выражает скорбь по поводу усиления «ереси, точнее, шайки сумасшедших, предводимых честолюбивым гусаром», говорит о необходимости «привести три роты солдат и заковать нахалов», а «Булатовичей всех прогонять и лишать монашества» (61, т. 1, с. 390). Увы, так и случилось.

Доклад владыки Святейшему Синоду об имяславии был выдержан в резких тонах, при этом отличался «публицистической заостренностью» и «крайней скудостью богословского содержания» (см. 61, т. 1, с. 484–491), но обер-прокурор В. К. Саблер «смотрел на это дело глазами архиепископа Антония Волынского». Царская власть, для которой авторитет архиепископа Антония был бесспорен, использовала силу для прекращения богословского спора. Русский посол в Константинополе М. Н. Гире, растерявшийся из-за конфликта в русском монастыре на Афоне, также прислушался к мнению владыки Антония и в таком духе повлиял на Константинопольского патриарха, дабы поскорее загасить неприятную церковную смуту. (Другое дело, что Патриарх Герман воспользовался этой смутой для ослабления и вытеснения русских с Афона, но такой опытный политик, как владыка Антоний, об этом почему-то не подумал). По мнению епископа Илариона (Алфеева), «архиепископу Антонию был глубоко чужд тот дух мистицизма, которым пронизана книга “На горах Кавказа”… Будучи воспитан в традициях русской академической науки, впитавшей в себя дух латинской схоластики и протестантского рационализма, архиепископ Антоний оказался неспособен воспринять иную богословскую традицию, сформировавшуюся на протяжении столетий в афонских монастырях» (61, т. 1, с. 490). Ближе ему оказались взгляды его любимого писателя. «В русском христианстве, – с одобрением истолковывает он Достоевского, – нет даже мистицизма, а только проповедь любви» (цит. по: 12, с. LXIII). Такого рода «духовный рационализм» позднее приводил его подчас едва ли не к утилитарному представлению о роли Церкви в мире.

Как бы то ни было, фактически именно владыка Антоний способствовал широкой известности важного, но достаточно специального богословского вопроса. Разгорелась публичная, с ненужной ожесточенностью полемика. Позднее по его внушению несколько сот русских иноков – сторонников имяславия были силою вывезены с Афона и подверглись наказаниям, что осложнило положение русского монашества на Афоне. Между тем такие разные люди, как Оптинский старец Варсанофий (Плиханков), православный публицист М. А. Новоселов, философ С. Н. Булгаков и священник Павел Флоренский, находили правду в идее имяславия.

В этом «Афонском деле» можно увидеть весь подход владыки Антония к вопросам существования Церкви в России, его нетерпимость к инакомыслию, доходящую до агрессивности, его верность узко рационалистическому пониманию православного учения, его убежденность в необходимости слияния и взаимопомощи Церкви и государства. Он видел нараставший кризис в церковной жизни, но упрощенно понимал его как влияние врагов изнутри и извне, уповая на усиление поддержки Церкви со стороны государства.

Между тем С. Н. Булгаков в одной из статей в связи с «Афонским делом» прозорливо писал: «Своими действиями Синод как будто хочет довершить давно уже происходящий разрыв нравственной связи между ним и церковным народом… Этот разрыв может не чувствоваться, пока церковная власть прикрыта оградой государства, но это обнаружится тотчас же, как только по воле судеб разрушится эта ограда» (цит. по: 61, т. 1, с. 585). Февральская революция 1917 года, лишившая Церковь в России защиты государства, сделала очевидным этот разрыв, когда произошел массовый отказ русских людей от традиционного порядка церковной жизни, отчасти – и от самой Церкви.

4

После Февральской революции владыка Антоний вынужденно подал прошение об увольнении на покой. Его репутация «монархиста», «реакционера» и «черносотенца» была слишком хорошо известна, и захватившие власть либералы не желали терпеть такого архиерея на Харьковской кафедре. В мае 1917 года состоялось официальное увольнение с назначением места жительства в Валаамском монастыре. В тиши русского севера владыка пишет сочинение «Догмат искупления», впоследствии вызвавшее бурную полемику среди православных богословов. Основным в искупительном подвиге Иисуса Христа он признает Гефсиманское борение, а не крестное мучение на Голгофе, в чем протоиерей Георгий Флоровский усматривает «непобежденный привкус психологизма», «решительное уклонение от святоотеческого предания», «рассудочность и примитивность доводов, какое-то богословствование от здравого смысла, который упрямо насилует свидетельства Откровения» (191, с. 434, 435), а митрополит Вениамин (Федченков) видел там «еретическое искажение догмата Искупления» (61, т. 2, с. 454). Но недолгим оказалось уединение на Валааме. Уже летом 1917 года на епархиальном собрании в Харькове владыка Антоний был избран архиепископом Харьковским и Ахтырским и утвержден в этом звании Синодом.

1917 год стал рубежным для Русской Церкви не только в силу революционных потрясений. В августе открылся Поместный Собор Русской Православной Церкви. Владыка Антоний стал членом Собора по должности епархиального архиерея, но также был избран от монашествующих. На Соборе владыка был избран одним из шести товарищей (заместителей) председателя – митрополита московского Тихона (Беллавина) и председателем Отдела единоверия и старообрядчества. Фактически в глазах соборян он стал воплощением определенного направления в церковной жизни, не встречавшего одобрение у церковных либералов, характеризовавших его как «лидера крайне правого крыла и ярого сторонника сохранения привилегий епископата», а в политической жизни – «крайне правого, реакционера», «довольно узкого русского националиста» (126, с. 40, 131). Владыка принимал активное участие в обсуждении многих вопросов, всегда имея свое мнение и твердо его отстаивая. Например, при обсуждении вопроса о выборности духовенства, владыка Антоний выступил решительно против этого, утверждая, что в обстановке тогдашней смуты большинство прихожан будут выдвигать на приход себе подобных и удобных, а епископ не решится им противоречить. В конечном счете предложенная им формулировка вошла в утвержденный Приходской устав. Ожесточенные споры разгорались и по вопросам о выборе архиереев, о единоверии, о гражданском и церковном браке и др. (см. 198, с. 37–44).

Горячий характер владыки Антония сказался в том, что он, для привлечения сердец членов Собора к идее патриаршества, организовал две поездки членов Собора в находившийся в 60 верстах от Москвы Воскресенский Ново-Иерусалимский монастырь, создание Патриарха Никона, где прочитал лекцию о нем. При рассмотрении вопроса о восстановлении патриаршества владыка Антоний произнес одну из самых горячих речей, ведь то было дело всей его жизни: «Патриаршество всегда было живо в сознании народном», – утверждал архиепископ Антоний. Будучи избранным одним из кандидатов на пост Патриарха, он первым набрал наибольшее число голосов, но воля Божия оказалась иной. 5 ноября 1917 года из трех кандидатов путем жребия был избран не «самый строгий» (владыка Антоний) и не «самый ученый» (владыка Арсений Стадницкий), а «самый добрый» – митрополит Московский Тихон (Беллавин). А владыка Антоний 28 ноября был возведен в сан митрополита, 7 декабря избран членом Священного Синода.

На братской трапезе в день настолования Патриарха Тихона владыка Антоний произнес приветственное слово, в котором сказал: «Ты, Святейший Патриарх, дарован нам Божиим чудом, и в этом светлый залог благой надежды на то, что служение твое, невзирая на все скорби окружающей нас жизни, невзирая на то, что поставление твое совершено в священнейшем из русских храмов с пробитым артиллерийским снарядом куполом, что эта богохульная пробоина совершена русскою рукою, а не внешними врагами России и Церкви, – невзирая на все это, будет служением плодоносным для веры и благочиния, ознаменованное несомненным проявлением среди нас перста Божественного Промысла… То смиренное и в смирении своем величественное настроение души, которое ты обнаруживаешь во все эти дни, та спокойная преданность воле Божией и забвение своей личности, своей личной жизни – это лучший залог благого поспешения в самых трудных и важных событиях, уже не скажу своей жизни, но в событиях мировой истории, в которые ты вступил в сей месяц 1917 года» (4, с. 60).

Деятельность Поместного Собора была нарушена разгоравшейся в России гражданской войной. Одной из первых жертв ее стал митрополит Киевский Владимир (Богоявленский). 19 мая 1918 года на старейшую Киевскую кафедру был избран митрополит Антоний. В то время на Украине подняли головы сторонники независимости, считавшие необходимым автокефалию Украинской Церкви. Митрополит Антоний, как русский патриот, был решительным противником идеи «самостийной Украины», но принял предложенное Всеукраинским церковным Собором компромиссное решение об автономии Украинской Церкви при сохранении канонической связи с Патриархом Всероссийским. 22 июля 1918 года митрополит Антоний председательствовал на Украинском Соборе, когда было принято решение об автономии.

О дружеском характере отношений между митрополитом Антонием и Патриархом Тихоном свидетельствует их переписка. Так, 24 сентября 1918 года святитель Тихон писал в Киев: «Наш Собор закончился 7/20 сентября. Следующая сессия не определена, когда созвать ее, а может быть, и совсем не будет до весны 1921 года. Уж очень трудно жить и работать при настоящих условиях… Опричники расстреливают нас, как куропаток… Теперь многие из нас бегут к Вам, но Вы к нам подождите» (157, с. 662).

Довелось пережить ему и тюремное заключение: в декабре 1918 года петлюровцы арестовали владыку Антония вместе с архиепископом Евлогием (Георгиевским). Испытание оказалось нелегким. В Тернополе их поместили в гостинице. У обоих владык провизии и денег не было. «Еврей-хозяин давал нам горячую воду с картофелем вместо супа и немного хлеба. Таково было все наше питание, – вспоминал митрополит Евлогий. – Комнату еврей не топил. Стояли морозы. Мы коченели: зимние рясы в стужу согревать нас не могли» (50, с. 294). Их перевезли из Киева в униатский монастырь в городе Бучач, в котором при захвате города польскими войсками, владыки оказались под арестом у поляков. Несколько месяцев пришлось провести в католическом монастыре под Краковом, фактически – в унизительном плену, но в конце концов благодаря посредничеству французской военной миссии их освободили. У 65-летнего митрополита Антония был выбор: уйти на покой, затвориться в каком-нибудь монастыре или вернуться в полное тревог и опасностей бурление церковной жизни. Он избрал второе.

В сентябре 1919 года митрополит Антоний вместе с войсками генерала А. И. Деникина находится на Кубани, в Ростове, Киеве и Екатеринодаре. Он, как старейший и авторитетнейший из иерархов в Белой армии, был избран почетным председателем Временного высшего церковного управления юго-востока России. После поражения Деникина владыка уезжает было в Грецию, но в Крыму укрепляет свои позиции генерал П. Н. Врангель, близкий ему по взглядам на будущее России, и глава ВВЦУ обосновывается в Симферополе. В ноябре 1920 года, после окончательного поражения Белого дела, митрополит Антоний навсегда оставляет Россию.

5

В ноябре 1920 года в Константинополе русские архиереи, бежавшие с Белой армией, обсуждали свое будущее. Владыка Антоний поначалу полагал, что за границей деятельность русского ВВЦУ следует прекратить, а духовное окормление русских беженцев должны взять на себя Православные Поместные Церкви. Однако, узнав о намерении генерала П. Н. Врангеля сохранить русскую армию для возобновления борьбы с большевиками, митрополит передумал. Он, очевидно, проникся ощущением необходимости сохранения духовной опоры Белого движения, а быть может, вдруг увидел себя одним из его лидеров. Показательно, что в апреле 1921 года на съезде русских монархистов в Германии митрополит Антоний был избран почетным председателем Высшего монархического совета.

На борту теплохода в константинопольском порту 19 ноября 1920 года состоялось заседание ВВЦУ, на котором был поставлен вопрос о статусе этого органа, за границами России ставшего ВВЦУЗ. Вопрос был решен быстро. 2 декабря 1920 года решением Вселенской Патриархии русские архиереи получили дозволение образовать «временную комиссию» для «пастырского обслуживания населения», для «надзора и руководства общецерковной жизнью русских колоний в пределах православных стран» (129, т. 3, с. 649). При этом Вселенская Патриархия сохраняла свой контроль над русскими церковными организациями. Данное решение не имело прецедентов и, как все понимали, во многом было вызвано общепризнанным авторитетом митрополита Антония в православном мире, уважением, которое питали лично к нему главы Поместных Церквей.

Воспользовавшись доброжелательным и сердечным отношением к русским беженцам Сербского Патриарха Димитрия, ВВЦУЗ переехало в Сербию. 21 ноября – 3 декабря 1921 года в городе Сремски-Карловцы с согласия Патриарха Димитрия состоялось общее собрание представителей Русской заграничной Церкви, позднее переименованное в Русский всезаграничный церковный Собор (о чем владыка Антоний в сентябре сообщил Патриарху Тихону и получил его благословение – 157, с. 192).

Председателем Собора был избран митрополит Антоний, в своих выступлениях заявивший открыто о верности идее монархии. Владыке Антонию, как естественному главе Русской Церкви за границей, предложили звание наместника Патриарха Всероссийского, но Патиарх Тихон не утвердил это предложение, и Антоний именовал себя председателем ВВЦУЗ. Собор поддержал идеи о восстановлении в России монархического строя, о возвращении в страну династии Романовых, а также призвал представителей мировых держав, собравшихся в Генуе впервые с участием представителей Советской власти, не признавать власти большевиков в России и помочь Белому движению в вооруженной борьбе против Советской власти.

Тем самым митрополит Антоний и ВВЦУЗ прямо выступили против важных положений в последних посланиях Патриарха Тихона, призвавшего церковных людей прежде к покаянию и милосердию, заявившего, что для Церкви безразлична форма государственной власти: «…установление той или иной формы правления не дело Церкви, а самого народа. Церковь не связывает себя ни с каким определенным образом правления, ибо таковое имеет лишь относительное историческое значение» (4, с. 163–164), – было сказано в послании Патриарха Тихона от 8 октября 1919 года. А глава ВВЦУЗ считал, что вопрос о государственном строе есть вопрос не политический, а церковный, вопреки мысли патриаршего послания: «Мы убеждены, что никакое иноземное вмешательство, да и вообще никто и ничто не спасет России от нестроений и разрухи, пока правосудный Господь не преложит гнева Своего на милосердие, пока сам народ не очистится в купели покаяния от многолетних язв своих» (4, с. 164).

В Сремски-Карловцах не сознавали, что народ отчасти задавлен террором новой власти, но отчасти принимает ее цели и лозунги, что народ русский отвернулся от слабой царской власти. А митрополит Антоний в январе 1922 года направляет воззвание к армии Приморского правительства с призывом «возродить старую Россию, настоящую русскую православную Россию, с царем из потомков Патриарха Филарета и Михаила Федоровича Романова» (157, с. 700–702). «Только злой дух мог продиктовать “Обращение”, принятое на Карловацком съезде», – писал позднее митрополит Евлогий (50, с. 365). Показательно, что епископу Вениамину (Федченкову) после упоминания в одной из его проповедей слов Патриарха Тихона «Нужно ли в России восстановление монархии?» священноначалием было предложено «впредь не касаться политических вопросов в проповедях» (31, с. 342).

Вопрос в данном случае состоял не только в различных взглядах двух иерархов. В Советской России полным ходом разворачивалась целенаправленная и жестокая борьба власти против Русской Церкви, и в этой борьбе антисоветская позиция русских архиереев во главе с митрополитом Антонием, состоящих в каноническом подчинении Патриарху Тихону, стала сильным обвинением против Патриарха и Церкви. В 1922 году арестованному Патриарху Тихону прямо ставилось в вину общение с ярым монархистом: «Именно через Антония Храповицкого… идут к Патриарху нити контрреволюционной организации, под маской “церковного управления” культивирующей самое неприкрытое черносотенство» (4, с. 248). В столицах, больших и малых городах, в деревнях и селах шли аресты епископов, священников, диаконов, монашествующих; по плану Л. Д. Троцкого и руками 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ было создано раскольническое «обновленческое движение»; атеистическая пропаганда среди широких масс населения набирала все большие обороты… Русская Церковь слабела, и само ее существование было поставлено под вопрос.

Вследствие названных причин 5 мая 1922 года постановлением Святейшего Патриарха Тихона, Священного Синода и Высшего Церковного Совета было упразднено ВЦУЗ, Карловацкий Собор признан не имеющим канонической силы, а его послание о восстановлении династии Романовых и обращение к Генуэзской конференции названы не выражающими позиции Русской Церкви (см. 4, с. 193–194). Однако большевистские правители в полной мере использовали монархическую и антисоветскую платформу Карловацкого Собора для обвинения Патриарха и всей Церкви. В обвинительном заключении по «делу Патриарха Тихона» очень часто встречается имя митрополита Антония (Храповицкого) как олицетворение контрреволюционера и монархиста. На допросах в ОГПУ арестованный святитель Тихон показал 25 января 1923 года: «Как мною уже показано на допросе от 18/1 с. г., я считаю данное мной благословение этому Собору ошибкой своей ввиду того, что этот Собор стал на путь политический и контрреволюционный» (157, с. 198).

Митрополит Антоний поначалу решил исполнить волю высшей церковной власти и подчиниться указу Патриарха, но в его окружении этому многие воспротивились. Вновь владыка оказался перед серьезнейшим выбором в своей жизни… и сделал его, по нашему мнению, неверно. 2 сентября 1922 года в тех же Сремски-Карловцах собрался новый Собор Русской Церкви за границей, на котором было решено ВЦУЗ распустить, но вместо него создать возглавляемый митрополитом Антонием Священный Архиерейский Синод РПЦЗ (Русской Православной Церкви за границей). Таким образом, была фактически нарушена воля законного главы Русской Православной Церкви (в новом указе от 10 ноября 1923 года подтвердившего свое решение от мая 1922 года), под иным названием сохранен незаконный церковный центр, что открыло путь к церковному расколу.

Сознавал ли это владыка Антоний? Конечно. Правда, положение его, не столь трагическое, как у Патриарха Тихона, было все же крайне тяжелым. С одной стороны, он был убежден в необходимости продолжения борьбы против богоборческой Советской власти, в невозможности никаких соглашений с этой властью, и в этом его поддерживало большинство русской эмиграции. С другой стороны, он долго не мог решиться выйти из канонического подчинения главе Церкви, разорвать связь с Матерью-Церковью из-за того, что она оказалась под гнетом большевистской власти… но решился. Похоже, он забыл завет покойного владыки Михаила (Грибановского) «не поддаваться горячности», забыл и сказанные им самим осенью 1917 года новоизбранному Патриарху слова о важности «смирения» и «забвения своей личности» ради следования воле Божией. Митрополит Вениамин (Федченков) вспоминал, как в те дни митрополит Антоний при встрече в карловацком патриаршем саду «обратился осторожно с предложением: – Мы, архиереи, сделали секретное постановление: впредь не принимать приказов Патриарха, если они нам покажутся несвободными. Вы согласны с этим?.. – Боже меня сохрани от этого! – ответил я ему» (31, с. 345).

Однако окружение митрополита Антония было настроено иначе, говорили: «Указ вынужденный – не свободное волеизъявление Патриарха; его можно не исполнять» (50, с. 370). Это потом владыке стало ясно, что ему трудно принимать решения стратегические, долгосрочные, а Святейший Патриарх Тихон, ранее казавшийся многим простоватым и недалеким, мудро и твердо ведет церковный корабль посреди страшной бури.

Митрополит Антоний накануне Рождества Христова решил удалиться на Афон, это виделось самым желанным и самым простым решением. Кинот Святой Горы сначала дал согласие на это, но после возражений со стороны нескольких греческих монастырей отказал. Владыка воспринял это решение как волю Божию, как повеление еще послужить Церкви.

Между тем Патриарх Тихон, которого кремлевские правители были вынуждены освободить из заключения, занимает вполне примирительную позицию в отношении главы «зарубежников». В интервью РОСТА 28 июня 1923 года он, в частности, отметил: «…Я думаю, что Церковь должна быть аполитичной, и во всей своей деятельности я буду твердо стоять на этом. Я проверю сведения о контрреволюционной деятельности Антония Храповицкого и других заграничных иерархов, и, если обнаружится, что эти сведения верны, я предложу им прекратить контрреволюционную работу как несогласованную со званием пастыря. Я думаю, что они меня послушаются. Ведь они меня еще признают… Ну а если они меня не послушаются, я их предам церковному суду» (4, с. 282). Уж казалось бы, что там Патриарху «проверять сведения», когда контрреволюционная и антисоветская деятельность митрополита Антония была всем известным фактом. Но самым тоном своим, в котором угадывается мягкая укоряющая улыбка, святитель

Тихон свидетельствует о желании сохранить единство с вынужденными церковными эмигрантами, призывает их понять новую реальность Советской России и поставить интересы Церкви выше интересов политических партий. Спустя несколько дней, 1 июля, в Патриаршем воззвании уже строгим тоном документа заявлено, что, поскольку «карловчане» не только не раскаялись в своих поступках, но, напротив, «еще более того ввергают Православную Церковь в политическую борьбу совместно с проживающими в России и за границей злоумными противниками Советской власти, принесшими немало несчастий Родине нашей, пусть хотя теперь они сознают это – смирятся и покаются, а иначе придется звать Преосвященных владык в Москву для ответа пред церковным судом… Господь да умудрит всех нас искать каждому не своих сил, а Правды Божией и блага своей Церкви» (4, с. 287).

Однако «карловчане» будто закупорились в скорлупе своей политизированной церковной доктрины, воспринимая себя как совершенно независимое верховное церковное управление. Например, они постановили: «В случае и в будущем времени каких-нибудь распоряжений Его Святейшества, касающихся Заграничной православной церкви, роняющих ее достоинство и при этом носящих столь же явные следы насильственного давления на совесть Св. Патриарха со стороны врагов Христовых, таковых распоряжений не исполнять, как исходящих не от Его Святительской воли, а от воли чужой; но в то же время сохранять полное уважение и преданность к личности невинного страдальца – Св. Патриарха…» (цит. по: 126, с. 124).

И тогда 8 апреля 1924 года Патриарх Тихон и Патриарший Священный Синод принимают специальное постановление: «Заявить, что со всей политической деятельностью заграничных иерархов, имеющих целью дискредитировать нашу государственную власть, ни Святейший Патриарх, ни существующее при нем Церковное Управление не имеют ничего общего и таковую деятельность осуждают… Заявить, что митрополит Антоний [Храповицкий], находящийся за границей, не имеет никакого права говорить от имени Русской Православной Церкви и всего русского народа, так как не имеет на это полномочий» (4, с. 314). Конечно, появление этого постановления было отчасти вынужденным: Патриарх боролся за легализацию Русской Церкви, и ему было необходимо показать Советской власти, что Церковь стоит вне политики. Но в немалой степени в постановлении виден и другой подход, и другие взгляды на миссию Церкви, чем у владыки Антония. Возможно, сыграла свою роль глубокая, с юных лет его увлеченность идеализированным образом Святой Руси, которую он противопоставлял императорской России, отвергая все положительные стороны петровских и послепетровских преобразований…

Митрополит Антоний остается главой Русской Церкви за границей. Он руководит деятельностью Архиерейского Собора и Архиерейского Синода, заявляет протесты против вмешательства Вселенской Патриархии в дела Русской Церкви, против стремления Константинополя подчинить диаспору Русской Церкви своей юрисдикции. Он посещает Каир, Александрию, Иерусалим, Лондон и Бухарест, встречая повсюду глубокое уважение и почтение.

Богослужения митрополита Антония были незабываемы. «Боярская красивая внешность… совершенная уверенность в церковном уставе и чинопоследовании. Прекрасный ритм и бесстрастность в служении. И в чтении, и в литургийных возгласах он не вкладывал ничего своего личного. Он так и считал, что личная интонация может только испортить впечатление… Отсутствие аффектации делало его службу чрезвычайно осмысленной, прозрачной, строгой и иконописно классической. Это был классик богослужения», – восхищенно писал архимандрит Киприан (Керн) (71, с. 33).

У владыки еще доставало сил и энергии не только на богослужение и официальные мероприятия. Он пытается защитить Церковь в России, активно борется с наглым обновленчеством. Летом 1922 года он направляет главам Поместных Православных Церквей послание: «Российская Православная Церковь, поверженная в тяжкие бедствия, радоваться о Христе Боге желает и, открывая свои глубокие раны, указуя на 28 могил убиенных своих архиереев и свыше тысячи убиенных иереев и сотни тысяч мирян, убиенных за благочестие, взывает к Вам словами Иеремии: Да не будет этого с вами, все проходящие путем! Взгляните и посмотрите, есть ли болезнь, как моя болезнь, какая постигла меня, какую наслал на меня Господь в день пламенного гнева Своего? (Плач. 1, 12). Страдания наши умножаются с каждым новым месяцем до настоящих дней, которые оказались еще более горестными, чем все пережитое нашею страною ранее. Именно в эти последние месяцы и дни богоборная рука врагов Христовых направилась против наших вековых святынь, ограбила из церквей священные украшения чудотворных икон и раки, содержавшие нетленные тела святых угодников, также священные сосуды Божественной евхаристии и все прочие ценности Божиих храмов. Злодеи довершили свои преступления тем, что пытаются отнять последнее утешение православного народа: они арестовали Святейшего Патриарха Всероссийского Тихона и объявили его низложенным за то именно, что он, даже не препятствуя продаже церковных ценностей в пользу голодающего народа, требовал, чтобы они отбирались из алтарей священными руками священнослужителей, как повелевают святые правила Вселенских Соборов… Не менее ужасно то, что заштатный епископ Антонин [Грановский], давно известный по своим беззакониям, и с ним несколько преступных священников, ни во что не верующих, объявили сами себя церковным правительством, а Святейшего Патриарха низложенным – в чем получают поддержку со стороны беззаконного советского правительства, коего 85 % составляют евреи, а остальные 15 % – безбожники. Заграничная русская иерархия является теперь единственным свободным русским церковным учреждением, которое может возвысить голос в защиту истины… Сугубо просим православных владык и преподобных отцов иереев, дьяконов и иноков и всех православных христиан возносить святые молитвы об избавлении Святейшего Патриарха Тихона от уз и об освобождении православного народа русского от деспотического ига коммунистов – гонителей святой веры… Святейших и преосвященнейших иерархов просим также об открытом заявлении своего протеста против пленения Всероссийского Патриарха и о побуждении к его защите всех, кто может сие исполнить» (103, т. 5, с. 98–100).

Эти послания митрополита Антония сыграли свою роль и побудили многих европейских церковных и политических деятелей выступить в защиту Патриарха Тихона. Кремлевские правители, уже подготовившие судебный процесс над Патриархом с неизбежным расстрельным приговором, весной 1923 года оказались вынужденными отступить.

Между тем обновленцы при помощи чекистов укрепили свое положение в стране и в сентябре 1923 года направили на имя митрополита Антония обращение, в котором… лишали его священного сана и «всяких прав на какое-либо управление церквами». Ответное послание владыки Антония было адресовано «именующему себя Митрополитом Евдокимом – Василию Ивановичу Мещерскому», которого он, еще будучи молодым ректором Московской Академии, в 1894 году постригал в монашество. «В ответ на Ваше дерзкое письмо посылаю Вам постановления Заграничного Православного Русского Синода, из коих видно, что Вы и Ваши товарищи по преступлениям, как явные нарушители и попратели канонов, уже по самым делам своим лишены сана… Все вы с вашими последователями вовсе отлучены от Св. Церкви Собором Заграничных Русских Иерархов… Покайтесь: ведь жить осталось нам немного; хотя Вы и мой ученик и, увы, постриженик, но и Вам 55 лет скоро исполнится, а при своих слабостях очень долго жить не будете, и на суде Божием ни евреи, ни попы-нигилисты за Вас не заступятся» (103, т. 5, с. 132–133). В октябре 1924 года по инициативе митрополита Антония Архиерейский Собор выразил протест Константинопольской Патриархии в связи с признанием ею обновленческого Синода высшим церковным управлением в России.

В годы пребывания на чужбине митрополит Антоний, как и ранее, всегда был окружен молодежью. С нею он делился своими обширными познаниями, немудреным угощением и неизменной лаской. Днем, обыкновенно в подряснике, подпоясанный ременным поясом, с золотой цепочкой от часов в петлице владыка сидел за письменным столом, разбирая почту, отвечая на письмо или читая книгу. Вечером, за чайным столом он редко был один: как правило, кроме келейника Федора сидели студенты богословского факультета университета и приезжие священники, дам почти никогда не бывало. В неспешной беседе за самоваром обсуждались вопросы богословские, церковные, аскетико-пастырские, литературные; нередко владыка рассказывал о своем прошлом, об академиях, профессорах и церковных лицах, рассказы эти были красочны, остроумны, характеристики иногда резки. Иногда просил голосистых студентов спеть какое-нибудь греческое песнопение, слушал, умилялся и тихо плакал, вспоминая Почаев, Киевскую Лавру, Москву и все былое великолепие русской церковной жизни.

И по-прежнему он уловлял чистые души и направлял на самый верный, по его убеждению, путь – путь монашеский. Архимандрит Киприан (Керн) вспоминал, как еще в революционной Москве, при случайной встрече митрополит Антоний обратил на него, восемнадцатилетнего студента-юриста, особое внимание. «Ну, знаете, это неспроста, – заметили знакомые. – Ведь это Антоний Храповицкий, великий уловитель душ в монашество. Быть вам, коллега, монахом». Константин Керн только рассмеялся в ответ. Но в эмиграции, в Белграде, по словам отца Киприана, «очень быстро Антоний стал моим авторитетом, почти кумиром. Я им увлекся, в него влюбился, был им покорен», а в 1927 году состоялось пострижение «милого Кернушки» в чин монашеский (см. 71). А вот другая история. Как-то в Харькове один из знакомых владыки рассказал, что у одного из предводителей дворянства старший сын, студент-юрист, очень интересуется духовными вопросами. Владыка тут же попросил отца привести к нему сына. Отец не смог этого сделать, владыка несколько раз напоминал, но все не складывалась встреча. Она произошла случайно, когда молодой Михаил Максимович (1896–1966) подошел под благословение, и так завязалось живое общение семьи Максимовичей с владыкой Антонием. После революции и гражданской войны они встретились в Белграде. В 1926 году митрополит Антоний постриг тридцатилетнего Михаила Максимовича в монашество с именем Иоанн в честь дальнего родича, святого Иоанна (Максимовича) Тобольского, быть может, предугадывая, какой благодатный и тяжкий путь предстоит его постриженику, вскоре после кончины причисленного РПЦЗ к лику святых.

Много времени митрополит Антоний уделил написанию «Опыта христианского православного катехизиса», который в марте 1925 года по решению Архиерейского Собора РПЦЗ должен был заменить Катехизис митрополита Филарета (Дроздова), освободить Церковь от «мертвящей схоластики Макария и Филарета», по выражению архимандрита Киприана (Керна) (71, с. 26). Но спустя месяц, учитывая протесты некоторых архиереев, владыка просил Синод отменить это свое решение.

В те дни в Москве скончался Патриарх Тихон. В своем Завещании (при всех сомнениях в его подлинности все же верно выражающем и взгляды, и церковную политику святителя Тихона – см. 150) он указывал: «Пора понять верующим христианскую точку зрения, что “судьбы народов от Господа устрояются”, и принять все происшедшее как выражение воли Божией. Не погрешая против нашей веры и Церкви, не переделывая чего-либо в них, словом, не допуская никаких компромиссов или уступок в области веры, в гражданском отношении мы должны быть искренними по отношению к Советской власти и работе СССР на общее благо, сообразуя распорядок внешней церковной жизни и деятельности с новым государственным строем, осуждая всякое сообщество с врагами Советской власти и явную или тайную агитацию против нее» (4, с. 362). Своим самозабвенным служением в небывалых ранее для Церкви условиях открытой борьбы атеистической власти против Церкви и веры святитель Тихон сумел не только сохранить единство Русской Церкви на основах Православия, но и проложил путь для дальнейшей жизни Церкви в Советской России. Продолжались аресты и расстрелы священнослужителей и верующих мирян, грабежи церквей по всей стране, наглая атеистическая пропаганды власти, вера в Бога была поставлена вне закона, но – Церковь жила.

Это не было понято в Карловцах. Всякий раскол неизбежно влечет за собой новый раскол.

В июне 1926 года Синод Зарубежной Церкви потребовал безусловного подчинения себе всего русского церковного зарубежья, что вызвало возражения со стороны митрополитов Евлогия (Георгиевского) и Платона (Рождественского). От «карловчан» откололись Западноевропейский и Североамериканский митрополичьи округа, но они по-прежнему не допускали возможности правоты своих оппонентов, слепо убежденные, что правда на их стороне.

В сентябре 1927 года, после известной Декларации Заместителя Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского), Архиерейский Собор РПЦЗ определил прекратить сношения с церковной властью в Москве. Сам ли митрополит Антоний решился на разрыв или его именем покрыли это решение? Видимо, решение это было вызвано, как дает понять в своих воспоминаниях архимандрит Киприан (Керн), влиянием его «мрачного политического окружения», «безответственным окружением политиканствующих его советников» (71, с. 51, 52). Ведь и его расхождение с митрополитом Евлогием, поначалу названное владыкой Антонием «грехом евлогианства», закончилось примирением, взаимными земными поклонами и мольбами о прощении. «Два старых дурака поссорились из-за выеденного яйца, а потом раздули», – с усмешкой отозвался об этом сам митрополит Антоний (71, с. 53).

Позднее верность пути Патриарха Тихона была признана самими иерархами РПЦЗ, хотя сам митрополит Антоний утверждал, что подпись Патриарха Тихона под завещанием с признанием Советской власти поддельна. Так, в 1925 году архиепископ Анастасий, говоря о «завещании Патриарха», признавал: «Патриарх ушел от нас, осудив наши взгляды и нашу церковную работу» (цит. по: 126, с. 126). Карловчане тогда отвергли «смелые» предложения о провозглашении владыки Антония главой Русской Церкви, однако заняли сдержанную позицию в отношении Патриаршего Местоблюстителя и его Заместителя.

После декларации 1927 года митрополита Сергия (Страгородского) о лояльности Русской Церкви к Советской власти отношение Карловацкого Синода к Москве стало прямо враждебным. Особое возмущение вызвали слова: «Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи» (4, с. 510).

Между тем философ Н.А. Бердяев предлагал эмигрантским кругам признать наконец, что «Церковь стоит над политикой, над борьбой интересов, что Она не от мира сего, что цели Ее лежат в вечности». Он писал в парижской газете «Последние новости» 13 сентября 1927 года: «Отдельный человек может предпочесть личное мужество. Но не таково положение иерарха, возглавляющего Церковь, он должен идти на иное мученичество и принести иную жертву. Свобода слова есть великое благо. Главное оправдание эмиграции в том, что в ней, может быть, очаг свободной мысли. Но все эти категории неприменимы к жизни Церкви. Эмигрантской Церкви быть не может. Эмиграция есть понятие политическое или бытовое, но не церковное. Существует Русская Церковь за границей как органическое ответвление Матери-Церкви в России, она не имеет самостоятельного источника бытия. Церковными кругами эмиграции должно быть наконец осознано, что двойное мученичество Русской Церкви есть ее религиозное и нравственное преимущество перед Церковью заграничной…» (цит. по: 167, с. 316–317). Карловчане, поддавшиеся в то время духу политиканства и даже декларировавшие верность великому князю Кириллу Владимировичу (в марте 1917 года предавшему законного царя) как претенденту на русский престол, таких мнений и слушать не желали. А митрополит Антоний, «сам предельно церковный человек, мыслящий в категориях канонов, соборности и святоотеческого предания… не учел исторически изменившейся обстановки» (71, с. 54). В одном из своих посланий к митрополиту Сергию он писал: «Мы, свободные епископы Русской Церкви, не хотим перемирия с сатаной» (цит. по: 198, с. 579). Видимо, в этом сказалась политизированность его мышления, забвение вневременности и вселенскости Церкви, так остро переживаемых святителем Филаретом (Дроздовым) или другом владыки Антония – епископом Михаилом (Грибановским).

Митрополит Сергий, пытаясь сохранить корабль Русской Церкви во взбаламученном море советской жизни, споря с оппонентами в стране и вовне, в марте 1928 года писал: «Каждый из вас, для кого Церковь Христова “мир и тихая пристань”, а не орудие политической и классовой борьбы, кто сознает серьезность совершившегося в нашей стране, кто верует в десницу Божию, неуклонно ведущую каждый народ к предназначенной цели, все те подпишутся под нашим посланием… Смотрите на первенствующих христиан, как они относились к той власти, которая посылала их на казни и муки», – и приводил мнение святого Григория Богослова об обязанности «повиноваться всем властям предержащим» (4, с. 592, 593). Стоит заметить, что даже твердый оппонент владыки Сергия митрополит Кирилл (Смирнов), споря с Заместителем Местоблюстителя, признавал: «Церковная жизнь в последние годы слагается и совершается не по буквальному смыслу канонов» (4, с. 654).

Однако в Карловцах стояли на своей точке зрения и даже спустя 67 лет после Декларации возмущались: «Церковь никак не может разделять “радости и успехи” правительства, если среди желаемых успехов правительство видит полное уничтожение Церкви и религии вообще» (80, с. 95), извращая текст Декларации, в которой содержался призыв к верности не «богоборческому советскому коммунистическому правительству», а – Родине. «Политический радикализм, теократизм и донатистские настроения» побуждали митрополита Антония к отстаиванию непримиримой позиции по вопросу о церковно-государственных отношениях в советской России, он прямо советовал митрополиту Сергию «пойти на мученичество» (38, с. 86).

Тем самым Карловацкий раскол фактически укладывался в стратегический план Л. Д. Троцкого по уничтожению Церкви, принятый на заседании Политбюро ЦК РКП(б) 24 мая 1922 года: «Централизованная церковь при лояльном и фактически бессильном Патриархе имеет известные преимущества. Полная децентрализация может сопровождаться более глубоким внедрением церкви в массы путем приспособления к местным условиям.

Возможна, наконец, и даже вполне вероятна такая комбинация, когда часть церкви сохраняет лояльного Патриарха, которого не признает другая часть церкви, организующаяся под знаменем синода или полной автономии общин. В конце концов такая комбинация была бы, пожалуй, самой выгодной» (19, кн. 1, с. 181).

В мае 1933 года митрополит Сергий (Страгородский) просил Сербского Патриарха Варнаву принять на себя посредничество в переговорах с руководством РПЦЗ с целью примирения с Матерью-Церковью. 25 мая Патриарх Варнава сообщил митрополиту Сергию о том, что митрополит Антоний решительно отклонил это предложение. Спустя год Заместитель Патриаршего Местоблюстителя и Временный при нем Патриарший Синод РПЦ предали архиерейскому суду и запретили в священнослужении митрополита Антония и группу единомышленных с ним иерархов-карловчан. Владыка Антоний не подчинился этому решению, убежденный, что оно было продиктовано советскими властями, и был поддержан епископатом Сербской Церкви (129, т. 3, с. 650). Между тем, по признанию даже его почитателя архимандрита Киприана (Керна), в вопросах заграничного раскола владыка Антоний был «непоследователен и нелогичен»; он «не остался последовательным проводником своих канонических принципов… под влиянием своего мрачного политического окружения организовал сначала на территории Югославии свое управление с Синодом и Собором (в чем очень мешал Сербской Церкви и вызывал большое неудовольствие Патриарха Варнавы, который мне это сам неоднократно говорил), а потом распространил свое управление и на всю Европу и даже на весь мир, совершенно не считаясь с канонической традицией о прерогативах Вселенского престола» (71, с. 51, 52).

В то же время он продолжал носить круглую панагию с изображением Богоматери и с уральскими камнями – подарок митрополита Сергия (Стратородского); на обороте панагии была надпись: «Дорогому учителю и другу. Матф. XXV, 8» (то есть обращение юродивых дев к мудрым: «Дадите нам от елея вашего, яко светильники наши угасают»).

Хотя физически владыка сильно ослабел, – его поразило неизлечимое нервное заболевание, приведшее к параличу ног, – но сохранил все умственные силы. Он, например, в 1935 году принял участие в обсуждении учения протоиерея Сергия Булгакова о Софии, Премудрости Божией, и признал это учение еретическим. Его слово оставалось решающим, его авторитет – непоколебимым. В мае 1931 года Архиерейский Собор РПЦЗ присвоил ему титул «Блаженнейший».

Скончался митрополит Антоний 10 августа 1936 года в городе Сремски-Карловцы, перед кончиной он принял схиму. В Белграде 13 августа Патриархом Варнавой и сонмом архипастырей была совершена Божественная литургия. Отпевание усопшего совершил его преемник на посту главы РПЦЗ митрополит Анастасий (Грибановский). Похоронили владыку Антония на русском участке Нового кладбища Белграда в Иверской часовне.

Удивительно цельная и яркая личность, митрополит Антоний исповедовал высокие идеалы Христа и старался быть им верным с детских лет до последнего дня жизни. Он выделяется из ряда выдающихся церковных деятелей России редкой открытостью, силой характера и страстностью натуры. Он не раздумывал долго перед встававшими вопросами и проблемами, не колебался, – похоже, что сомнения вообще не были ему свойственны. Сразу, наотмашь он принимал решения, в которых был уверен, ведь это были его решения, а он прекрасно сознавал силу своего интеллекта, объем познаний и богатство опыта. И он оказывался прав – почти всегда.

Великий иерарх, выдающийся духовный писатель, яркая личность, без учета деятельности и влияния которой невозможно верно понять историю Русской Церкви на рубеже XIX–XX веков, – трудно в нескольких словах исчерпывающе охарактеризовать митрополита Антония (Храповицкого). Он долго жил, он много трудился. Он всегда был с Богом, всегда в Церкви, а если заблуждался, то и заблуждения его оказывались соразмерны широкому размаху его натуры.

Человек Церкви иа рубеже эпох

С. Н. Дурылин

Водном из залов Церковно-археологического кабинета Московской Духовной Академии выставлен портрет кисти М. В. Нестерова, на котором изображен молодой православный священник. Приглядевшись, замечаешь, что не так-то он и молод, а внутреннее напряжение во взгляде свидетельствует о тяжелых испытаниях, перенесенных в жизни. Кто это? Подпись под портретом удивляет: «Портрет неизвестного священника», но ведь Нестеров-то знал, кого он пишет, и время написания – конец 20-х годов XX века – сравнительно близко к нам, чего ж таиться? Дело в том, что это портрет Сергея Николаевича Дурылина, уже снявшего с себя священнический крест и рясу, и потому художник не желал привлекать лишнего внимания к человеку, жизнь которого оказалась напрямую причастной к непростым проблемам Церкви той тяжелой поры потрясений и испытаний.

Первоначальное название портрета – «Тяжелая дума». И действительно, человек, смотрящий на нас с портрета, имел судьбу сложную именно потому, что оказался не только причастным, но и прямо участвующим в важных процессах переустроения церковной жизни России в первые десятилетия XX века, того века, в котором Православная Церковь приподнялась было, сбросив с себя оковы синодального правления и гнет государственного пригляда, но встать в полный рост так и не успела, попав вскоре под много более тяжкий гнет богоборческого атеистического государства.

Есть люди, в судьбах которых эпоха отражается удивительно ярко. Их жизнь оказывается настолько тесно переплетенной с историческими событиями, будто сама История пишет их судьбу, предлагая всегда очень трудный и опасный выбор пути. Сергей Николаевич Дурылин был активным участником многих событий в общественной и церковной жизни России начала XX века, будучи деятелем «второго ряда». Он не из тех, кто принимал судьбоносные решения, но от него и от стоявших рядом с ним, – а это богословы о. Павел Флоренский, о. Сергий Булгаков, художник М. В. Нестеров, композитор И. К. Метнер, поэт Б. Л. Пастернак, известные московские священники о. Валентин Свенцицкий, о. Алексей и о. Сергей Мечевы и десятки менее известных нам людей, – зависела судьба этих решений.

Марксизм – либерализм – христианство – Православие – таковы вехи его духовного развития, во многом типичного для того времени. Борьба за возрождение Церкви, за снятие с нее панциря «ведомства православного исповедания» и превращение в центр духовной жизни человека, обсуждение и решение многосложных вопросов о соотношении традиции и новизны в церковной жизни – это все начиналось тогда, но не получилось. Те же вопросы остаются и для нас во многом нерешенными до конца. Тогда не по своей вине Церковь потеряла целый век. Нам бы не потерять времени впустую…

В данном очерке не ставится задача рассказать о жизни С. Н. Дурылина – это отчасти сделал он сам в опубликованной книге «В своем углу», появились статьи и воспоминания о нем, проводятся специальные конференции. Здесь задача иная: увидеть в его судьбе – судьбу его времени, постараться понять цели и мотивы деятельности церковных людей, оказавшихся призванными к действию на переломе эпох в жизни Русской Церкви.

1

Как шел Дурылин к священству? То был типичный путь разночинца конца XIX века. Он родился в 1877 году и рос в тихом уголке Москвы, у Богоявления, что в Елохове, в собственном большом доме Николая Зиновьевича Дурылина, купца средней руки. Богоявленский приход был большим. Вокруг высокого и красивого храма (позднее ставшего кафедральным собором) стояли в то время купеческие и дворянские особняки, деревянные дома в обрамлении садов и палисадников; тихо было, булыжная мостовая заросла травой. Но ко времени рождения нашего героя неподалеку встали высокие кирпичные корпуса фабрик, а позднее на Коровьем броду появилось Высшее техническое училище. Текла тихая Яуза, и так же мерно текла жизнь маленького Сережи, окруженного любовью родителей. Нежную любовь к матери, Анастасии Васильевне, он пронес через всю жизнь; в письме от июля 1915 года признавался: «Со смертью мамы я потерял самую оправдывающую нужность своего существования, и теперь мне не найти ее…» (47, с. 26).

С. Н. Дурылин

Церковь была естественной частью жизни. В Елохове, вспоминал Дурылин, «стоят плечо с плечом, грудь в спину, спиной в грудь. Несколько тысяч человек в церкви – и все “простого” народу… Крестины и похороны были непрерывным ежедневным явлением у Богоявления, а каждое воскресенье… в церкви венчали пара за парою новобрачных, богатых и бедных…». Семьей ездили к Троице, на Угреши (Николо-Угрешский монастырь).

Ровное течение детства оборвалось с разорением и скорой смертью отца, когда Сергею едва минуло десять лет. Пришлось узнать изнанку жизни. Еще мальчиком он становится репетитором у состоятельных недорослей. Давал уроки за обед, за ужин, «а лучше бы хоть за пятачок», вспоминал позднее. Проявившиеся литературные способности побуждали Сергея Дурылина к творчеству. Были написаны «холмы» стихов и прозы, самостоятельные исследования поэзии Лермонтова, оставшегося любимым поэтом на всю жизнь. Гимназия оказалась ему не нужна, да и не хватало денег на оплату учения. С легкостью в 17 лет он бросает учебу и вступает во взрослую жизнь: становится сотрудником издательства «Посредник». Такие перемены в жизни, естественно, привели и к пересмотру мировоззрения.

В детстве Сергей послушно принимал готовые верования и считал их неприкосновенной святынею, по воскресеньям и праздникам ходил с родителями в храм, дома читал молитвы утром и вечером. Но по мере быстрого взросления сначала со страхом, потом с самодовольством одно верование за другим подвергалось сомнению, критике, признавалось нелепым и отвергалось.

В то время сама духовная жизнь русского общества оставалась многослойной, в ней уживались равнодушие к вере и тупое обрядоверие, пришедший с Запада крайний атеизм и глубокое благочестие, схоластическое богословие и богословские искания, сектантство и традиционное богомыслие. Сильно было влияние толстовства, и молодой человек пережил увлечение идеями «яснополянского вероучителя». Но вскоре Дурылин попал в радикальную разночинскую среду, обуянную духом революционаризма, готовую к последовательной и бескомпромиссной борьбе против власти, истово верующую в идеи Прогресса и Знания, долженствующие дать ответы на все вопросы. Конечно же, недовольство существующим строем, отказ от признанных авторитетов и поиски чего-то нового нашли отклик в его чистой, романтической душе.

Дурылин переживает период атеизма и жесткой критики тогдашнего российского общества. Приобщившись к революционным идеям еще в гимназии, в 16 лет он пишет стихотворение «Рабочая песня», которое публикуется в подпольном издании; в 1904–1907 годы он трижды сидел в тюрьме по несколько месяцев «за пропаганду». Его самый близкий друг Михаил Языков активно занимался революционной деятельностью и был убит жандармами в 1906 году.

В пору юности формируется личность человека, и чем бы он позднее ни занимался, какое бы место в обществе ни занимал, его отношение к обстоятельствам и людям будет определяться теми чертами его характера и натуры, которые возникли на заре жизни. Переживания детства и юности подчас определяют судьбу.

Сергей Дурылин, по воспоминаниям друзей юности, был «натурой созерцательной, мягкой, весь ушедший в себя, как бы боящийся внешнего своего проявления». Литература и искусство стали для него высшими ценностями, и всю долгую жизнь он, как верный рыцарь, служил им. Огромное богатство мировой культуры не оставалось для него предметом созерцания, он деятельно изучал его и осваивал, так, в 1913 году в издательстве «Мусагет» вышла его работа «Рихард Вагнер и Россия. О Вагнере и будущих путях искусства».

Однако это не помешало ему принять в 18 лет решение жить исключительно личным трудом и выполнить его. Определились симпатии и склонности Дурылина в общественной жизни и в литературе: он становится своим в издательстве «Мусагет», ставшем одним из центров московских символистов – литераторов и художников. «На мусагетских собраниях, – вспоминал Борис Пастернак, – Андрей Белый, Борис Садовский и другие занимались с молодежью историей немецкой романтики, русской лирики, эстетикой Гете и Рихарда Вагнера, древнегреческой досократовской философией». Дурылин пишет стихи, и его произведения вошли в сборник, выпущенный в 1911 году наряду со стихами А. Блока, А. Белого, М. Волошина, Н. Гумилева, В. Ходасевича, М. Цветаевой. Он помог напечатать первые поэтические произведения Бориса Пастернака, и позднее тот с благодарностью сказал: «Сережа, ведь вы привели меня в литературу» (48, с. 749).

Накануне первой русской революции Сергей Дурылин входит в Религиозно-философское общество имени Владимира Соловьева и скоро становится секретарем общества. Начало XX века частью русского общества воспринималось с обостренной тревогой, «все более и более нарастает чувство чрезвычайности» (А. Белый). Мир становится иным, все больше соблазнов и искушений, все серьезнее угрозы – и вновь в людях пробуждается религиозная потребность. По словам отца Георгия Флоровского, в те годы «религиозная тема ставится как тема жизни, не только как тема мысли… Вспыхивает жажда веры. Рождается потребность… строить свою душу» (191, с. 452).

И Сергей Дурылин переживает новый кризис. Для него смена убеждений не была подобна смене костюма. Он с болью отказывается от ложных, не оправдавших себя идеалов и, принимая новые ценности и идеи, устраивает согласно им свою жизнь и деятельность. В письме к своему революционному наставнику доктору А. С. Буткевичу, эмигрировавшему после революции 1905 года, Дурылин обвиняет его в том, что он и подобные ему «натаскивали молодежь на революционное дело», не дав им времени самим выработать свою философию жизни, без которой невозможно какое-либо ответственное действие. Дурылин отводит упрек в забывчивости: он не забыл ни нищих мужиков, ни голодных детей, ни убитого друга, но прежде принятия частных решений (то есть включения в революционную, антигосударственную деятельность) необходимо уяснить коренные, «самые тревожно-властные» проблемы бытия. (Но революционные симпатии жили в его душе; в 1924 году он с волнением вспоминает о внимании со стороны Веры Фигнер, знаменитой революционерки, одной из организаторов убийства Александра II, – см. 47, с. 218–219.)

1910 год стал переломным. Дурылин поступает на первый курс Археологического института и – возвращается к вере отцов. В 1906 году он впервые побывал на русском Севере – в Архангельске, Соловках, Кандалакше. Путешествие произвело на него сильнейшее впечатление, и, думается, не только красотой северной природы, но и правильностью жизни в тех краях, верностью заветам предков. В Соловецком монастыре он знакомится с епископом Михеем (Алексеевым), беседует со старцами. В декабре 1915 года он впервые едет в Оптину пустынь.

2

Прежде рассказа об этом этапном событии в жизни нашего героя, отметим некоторые особенности его натуры. Это скрытность, замкнутость, доходящие подчас до нелепостей (Дурылин, например, уменьшал свой возраст, из-за чего в некоторых книгах датой его рождения называется 1886 год), но это и тяга к людям, особенно к молодежи, желание влиять на людей и воспитывать их. В начале 1910-х годов вокруг получившего известность молодого писателя сложился круг молодежи – Сергей Сидоров, Николай Чернышев, Сергей Фудель и другие (хотя впоследствии, после снятия им священнической рясы, их дружба прервалась). Не зря же тянулись к нему молодые сердца, значит, было в нем что-то очень нужное и важное для чистой и ищущей молодежи.

Привлекали его цельность и отрешенность от мира. В его маленькой комнатке в одном из Обыденских переулков «это было вольное монашество в миру, с оставлением в келье всего великого, хотя и темного волнения мира» (195, с. 47).

В те же годы уже заметна и определенная двойственность мировосприятия Дурылина. Судя по его публикациям, вера в его душе встала рядом и на равных с искусством, и эстетические мотивы имели определенное значение в его принятии Православия. Можно увидеть здесь влияние сильного течения «богоискательства» в среде русской интеллигенции, разочаровавшейся в «исторической Церкви», но стремившейся выйти самой и указать другим выход из осознаваемого многими состояния «идейно-нравственного бессилия» (57, с. 6). Не о таких ли, как Дурылин, говорил в своем докладе на заседании Религиозно-философского собрания в ноябре 1901 года В. А. Тернавцев: «Есть много оснований думать, что в интеллигенции, теперь неверующей, потенциально скрыт особый тип благочестия и служения» (57, с. 9). Показательно, что Сергей Николаевич, всегда бывший человеком деятельным, в своих личных духовных поисках фактически воспринял подход Н. А. Бердяева, утверждавшего в 1911 году, что «свободная активность человеческой воли органически входит в тело Церкви», что «только свободные в силах утверждать Церковь несмотря ни на что, преодолевая все соблазны…» (23, с. 270, 271). Как бы то ни было, духовный мечтатель ступил на дорогу к храму.

Летом 1912 года Дурылин приехал в Нижегородскую губернию, на озеро Светлояр, в канун «китежской ночи», когда, по преданию, в предрассветный час в тихих водах озера является град Китеж, слышится звон колоколов и видятся китежские старцы в белых ризах. По легенде, имевшей широкое хождение среди старообрядцев, град Китеж после гибели его защитников от полчищ Батыя стал по молитвам праведников невидимым и ушел под воду. Легенда произвела сильнейшее впечатление на Дурылина и послужила импульсом к исследованию религиозно-философского значения феномена Китежа как тяготения народной веры к иной, «праведной Церкви», невидимой, доступной не каждому…

«Тихо плещется озеро. Оно, как горсть живого, светлого серебра, брошено меж желтеющих полей и темного леса, и тихо играет на солнце, и зыблется серебряной мелкой рябью… Три холма подступили к самой воде с другой стороны. А они заросли лесом. Густой лес, тихий, чистый – и прохладно в нем, и пахнет смолой… А Светлый Китеж стоит на тех же холмах, где стоял, над озером Светлояром. Так же блещут золотом осьмиконечные кресты его храмов… Так же сияет Пресветлый Китеж – только нам он невидим и незрим, по грехам нашим. Мы не видим, что холмы те лесистые – не лесом поросли, а застроены храмами златоверхими, палатами расписными, звонницами высокими… Мы слышим, как сосны шумят над озером и березки нежно шелестят листочками, а это – не сосны шумят и не березы шелестят; это в церквах Пресветлого Китежа благовестят, это звонкий и сладостный перезвон идет колокольный» (49, с. 55, 71). В этом поэтическом описании ощутима сильная жажда автора – жажда обретения истинно чистой и безусловно подлинной святыни. Но заметим, что книга «Церковь Невидимого Града. Сказание о граде-Китеже» вышла в один год с книгой о Вагнере, – настолько широк и многообразен был талант Дурылина, но настолько же ощутима и двойственность в метаниях его души: конечно, не случайно «образ тоскующего лермонтовского Демона был тогда его любимый поэтический образ» (195, с. 47).

Показательно, что в своих духовных и интеллектуальных исканиях Дурылин обращается также к наследию одинокого и всегда стоявшего особняком в русской культуре К. Н. Леонтьева, чья страстная личность сильно привлекала его. Думается, также не случайно в предреволюционные годы высшим авторитетом для Сергея Николаевича становится В. В. Розанов, один из самых ярких и самых противоречивых русских философов и писателей, яростный и непримиримый критик Православной Церкви (о степени их близости свидетельствует то, что Розанов сделал Дурылина своим душеприказчиком – см. 82, т. 1, с. 237). Не случайно и увлечение Дурылина учением А. Добролюбова о «невидимой Божией Церкви», издание им текстов Лао Цзы и Жития святого Франциска Ассизского. Казалось бы, зачем искать истину помимо Церкви? Перед ним находился источник жизни вечной, а он в силу какой-то неутоленности души искал еще чего-то.

Дурылина, как и многих интеллигентов, многое коробило в жизни синодальной Церкви: недостойные пастыри, циничные монахи, церковная неграмотность простого люда, очевидно возраставшее равнодушие к вере. В 1906 году, после первой русской революции, он пришел с матерью в родной храм Богоявления и поразился – там было почти пусто, «куда же ушел этот народ, некогда наполнявший храм до почти смертельной тесноты?». Его разочаровывала монашеская жизнь, о недостатках которой открыто писали церковные иерархи, например епископ Никон (Рождественский) в журнале «Приходское чтение» в 1910 году (см. 60, с. 243). Он напряженно искал Истину… Но как бы то ни было, а в декабре 1915 года, накануне Рождества Дурылин вместе с Николаем Чернышевым впервые отправился в Оптину.

Поезд опоздал к пересадке в Калуге на Козельск, и молодым паломникам пришлось проехать несколько десятков верст на лошадях. «Радостно было смотреть на намечающиеся церкви, башни, колокольню, – писал в письме к будущему протоиерею Сергею Сидорову Н. С. Чернышев. – И кажется, будто свет невидимый оттуда идет. Место истинно православное и святое. Крепкая опора Церкви в России… Сила духа, здесь царящая, вводит сама в молитву. Строгость молитвы окружающих облегчает молитву каждого… Очень советую, Сережа, вам сюда поехать, прямо нужно православному человеку тут пожить. Исповедовались мы у отца Анатолия…» (156, с. 174).

Так в жизнь Дурылина вошел великий Оптинский старец. Записей об их беседах не сохранилось, но думается, представление об исканиях мятущегося, потерявшегося в жизни интеллигента может дать беседа старца Анатолия с князем Н. Д. Жеваховым: «Батюшка отец Анатолий, не разберусь я ни в чем… Иной раз бывает так тяжело от всяких противоречий и перекрестных вопросов, что я боюсь даже думать. Так и кажется, что сойду с ума от своих тяжелых дум…». «А это от гордости», – ответил отец Анатолий. «Какая там гордость, батюшка, всегда я старался быть везде последним, боялся людей, сторонился и прятался от них». – «Это ничего, и гордость бывает разная. Есть гордость мирская – это мудрование; а есть гордость духовная – это самолюбие… Наш учитель – смирение. Бог гордым противится, а смиренным дает благодать. А благодать Божия – это все…» (52, с. 86).

Спустя год, в декабре 1916 года, Дурылин вновь вместе с Николаем Чернышевым и Сергеем Сидоровым приезжает в Оптину. Судя по воспоминаниям, в ходе бесед со старцем Анатолием он высказывает ему свое желание стать монахом, но не получает на то благословения, потому что пока не готов к этому (см. ИЗ, с. 667). В письме тех лет он пишет: «Я был на пороге двух аскетизмов: в юности рационалистического интеллигентского, теперь стою на пороге полумонашеского… И я знаю, что должен стоять, постояв, переступить этот порог и уйти. А во мне борется что-то, я люблю молодость, красоту…» (47, с. 26).

Спустя десятилетия умудренный С. И. Фудель, пытаясь понять личность своего старшего друга, выделяет такие качества: раздвоенность, мечтательность и нетерпение. «Одно дело писать о Китеже, а другое дело идти к нему… То, что надо было с великим, терпеливым трудом созидать в своем сердце – святыню Невидимой Церкви, – он часто пытался поспешно найти или в себе самом, еще не созревшем, или в окружающей его религиозной действительности. Его рассказы о поездках в Оптину были полны такого дифирамба, что иногда невольно им не вполне верилось…» (195, с. 49). Но Сергей Николаевич был всегда искренен. Личность и поучения Оптинского старца сильнейшим образом повлияли на него и его молодых друзей: те отбросили мистические увлечения и обрели твердость в Православии, а ему в 39 лет уже мало было только верить, ему хочется служить Церкви – но чем, как?

В те годы Дурылин часто появляется с рефератами в Религиозно-философском обществе, где молодые слушатели и слушательницы находили выступления молодого литературоведа с религиозно-философской устремленностью «поэтичными, лиричными, романтичными». Он появлялся

обычно в зале окруженный стайкой молодых круглолицых и румянолицых девиц Богомоловых (их было несколько сестер). Молодые люди были в восторге от романтической взволнованности Дурылина, то рассматривавшего судьбу Лермонтова в свете идей Владимира Соловьева, то толковавшего о значении Китежа как «Церкви невидимого града», то открывавшего глубины творчества Николая Лескова. Знал ли он тогда слова оптинского старца Нектария, что «все стихи мира не стоят одной строчки Священного Писания»?..

Дурылин любил молодежь и ощущал свое призвание в учительстве. Он стал другом и наставником молодых Сережи Фуделя, Сережи Сидорова и Николая Чернышева. По воспоминаниям С. И. Фуделя, он водил их «в кремлевские соборы, чтобы мы через самый покой их камня ощущали славу и тишину Церкви Божией, водил на теософские собрания, чтобы мы знали, откуда идет духовная фальшь, на лекции Флоренского “Философия культа”, чтобы мы поняли живую реальность таинства, в Щукинскую галерею, чтобы мы через Пикассо услышали, как где-то, совсем близко, шевелится хаос человека и мира, на свои чтения о Лермонтове, чтобы открыть в его лазурности, не замечаемой за его “печоринством”, ожидание “мировой души” Соловьева… Те Университеты, которые мы тогда проходили, особенно под влиянием С. Н. Дурылина, в главном можно было определить так: познание Церкви через единый путь русской религиозной мысли, начиная от древних строителей “обыденных храмов” и кончая точно случайными отсветами великого Света у некоторых современных русских писателей…» (195, с. 68).

Важной чертой личности Дурылина была самозабвенная любовь к книгам. «Какое наслаждение покупать книги, – признавался он в дневнике. – Покупаешь целый мир, особый, никак на другой не похожий, и можно выбирать эти миры – тот взять, а этот не брать» (48, с. 209). Он читал очень много и, не получив формального образования, благодаря напряженному самообразованию стал настоящим интеллектуалом.

Наступает 1917 год, в который происходит важнейший исторический переворот в истории России и в судьбе Русской Церкви: она освобождается от гнета государства, открывается путь самостоятельного развития, но какой ценой… Снимаются заслоны на пути стихий, хаос воцаряется в мире и смущает души людей. Происходит то, о чем задолго предупреждали русские старцы, ведь святитель Феофан Затворник еще в 1893 году писал в письме: «Гибнет Русь православная!.. Враг нашел вход в стадо наше, и все пошло кверху дном…» (178, с. 252).

Первые декреты Временного правительства об отделении Церкви от государства, о необязательности преподавания Закона Божия в учебных заведениях, о конфискации помещений церковно-приходских школ и о свободе выбора исповедания в 14 лет означали, что новое государство становится внеконфессиональным, отбрасывая часть исторического наследия России. Новый обер-прокурор Святейшего Синода – революционный бюрократ-мечтатель В. Н. Львов самовластно вмешивается в дела церковного управления, смещая иерархов и продвигая к кормилу церковного управления «демократическое духовенство». Осенью большевист-ская партия с легкостью смела власть самовлюбленных либеральных болтунов и установила свою диктатуру, открыто объявив себя атеистами и богоборцами. Уже 31 октября (ст. ст.) 1917 года проливается кровь священномученика Иоанна Кочурова, и это становится началом эпохи жесточайших гонений на Русскую Церковь.

Но в 1917 году еще сохранялись у людей иллюзии и надежды, иные пошучивали. Известен рассказ, как В. В. Розанов пришел с Дурылиным в Московский Совет и заявил: «Покажите мне главу большевиков – Ленина или Троцкого. Ужасно интересуюсь. Я – монархист Розанов». Дурылин едва сумел увести его (139, т. 1, с. 236).

Летом этого года в окрестностях Сергиева Посада М. В. Нестеров пишет двойной портрет отца Павла Флоренского и С. И. Булгакова, назвав его «Философы». В переданном на холсте глубоком, сосредоточенном молчании двух русских мыслителей угадываются вопросы, волновавшие тогда всех: в чем воля Божия относительно страны и Церкви? как надлежит поступать православным по отношению к наступающему злу?..

Сергей Николаевич Дурылин, к тому времени член Братства Святителей Московских Петра, Алексия, Ионы и Филиппа при Пудовом монастыре, входит в Кружок ищущих христианского просвещения, а в своей маленькой комнатке в Обыденском переулке жарко спорит с друзьями о будущем России и будущем Церкви. В качестве гостя он присутствует на заседаниях Поместного Собора, а весной 1918 года приглашен вместе с отцом Павлом Флоренским и М. А. Новоселовым принять участие в работе Соборного отдела о духовно-учебных заведениях (116, с. 32). По инициативе горячего апологета Православия М. А. Новоселова в апреле 1918 года на его квартире открылись по благословению Патриарха Тихона Богословские курсы, на которых владыка Феодор (Поздеевский) читал курс Священного Писания, сам Новоселов – патристику, а Дурылин – церковное искусство. Вскоре он переезжает в Сергиев Посад и принимает активное участие в работе Комиссии по охране памятников искусства и старины Троице-Сергиевой Лавры. В 1918-1920-х годах он работает вместе с отцом Павлом Флоренским (бывшем секретарем этой Комиссии), с которым был знаком ранее и чье влияние на себе ощущал сильно, особенно высоко ценя «Столп и утверждение Истины». В труднейший и голодный 1918 год затевается издание серии книг религиозно-национально-философского содержания «Духовная Русь» с участием А. Ф. Лосева, Н. А. Бердяева, С. Н. Булгакова, князя Е. Н. Трубецкого. В ней Дурылин намеревался издать две свои работы: «Религиозное творчество Лескова» и «Апокалипсис и Россия» (171, с. 68–69).

В те дни шли аресты «бывших»: дворян, чиновников, священников, простых обывателей. Тюремный быт для большинства граждан Советской России становился обыденностью, и только к расстрелам по приговорам «троек» и «трибуналов» было невозможным привыкнуть. В Москве было голодно и холодно, горсть пшена и кусок сахара оказывались немалой ценностью. Как писал поэт: «Не домой, не на суп, а к любимой в гости – две морковники несу за зеленый хвостик». Нам трудно себе представить тогдашнюю жизнь в ее невообразимом сочетании ужаса, страха, тягот и лишений с дерзновенными мечтаниями, напряженными духовными поисками и тихим стоянием в вере, то было время «скудости и богатства, темноты и духовного счастья».

Между тем все сильнее раскручивается кровавый и безжалостный маховик репрессий против народа и Церкви: убивают царя, разгорается жестокая гражданская война, Православие клеймят «устаревшим пережитком царского строя», священников изгоняют из храмов, объявив «классовыми врагами», и даже убивают, церковные святыни подвергаются поруганию. Все это происходит где при активном сопротивлении или ропоте народа, а где и при его молчании или содействии. Рушится миф о «народе-Богоносце».

Каждый человек в эти роковые дни принужден был сделан свой выбор, сделал свой выбор и Сергей Николаевич Дурылин: он едет в Оптину пустынь и просит старцев Анатолия и Нектария о благословении на принятие монашества. Ему хотелось укрыться за высокими стенами монастыря от ужасов жизни, хотелось молить Бога о прекращении вражды, о единении людей; желалось всегда быть с чистыми сердцем мальчиками, навечно остаться в жизнелюбивом аскетизме отрочества. (Позднее он записал в дневник: «После 20, 23 лет – будет много умного, интересного, волнующего – но вся эта “овчинка” житейская не стоит “выделки”, требующей столько труда, боли и тоски…» – 48, с. 303.) Старцы благословили его на иной путь – служения людям в качестве священника. По свидетельству протоиерея Сергея Сидорова, Дурылин, кроме иеросхимонахов Анатолия и Нектария, пользовался глубоким уважением у монашествующего старца архимандрита Феодосия (ИЗ, с. 67). Решение о принятии священства было истинно мужественным поступком: встать в ряды воинства Христова в те годы означало не только отказ от житейских благ и обычного житейского благополучия, но и готовность в любую минуту отдать свою жизнь за Христа.

3

Переехав в Москву, Дурылин готовится к перемене своей жизни под опекой отца Алексея Мечева в известном всей церковной Москве храме Николы в Клениках. 2 марта 1920 года он рукоположен в сан иерея (целибатом) и начинает свое служение в храме святителя Николая на Маросейке, где проводит внебогослужебные беседы.

Новый священник быстро получает известность своими «назидательными беседами». Отец Сергий два раза в неделю занимается с детьми; участвует в составлении службы Всем святым, в земле Русской просиявшим; составляет тропари канона святым Калужским (песнь 4, тропарь 7) и Тамбовским (песнь 9, тропарь 1) и второй святилен, обращенный к Софии Премудрости Божией (ИЗ, с. 667).

Церковную жизнь России тех лет неверно было бы свести лишь к мученическому стоянию за веру. «Это была жизнь скупости во всем и какой-то великой темноты, среди которой, освещенный своими огнями, плыл свободный корабль Церкви, – много позднее вспоминал С. И. Фудель. – В России продолжалось старчество, то есть живое духовное руководство Оптиной пустыни и других монастырей. В Москве не только у отца Алексея Мечева, но и во многих других храмах началась духовная весна, мы ее видели и ею дышали. В Лавре снимали тяжелую годуновскую ризу с рублевской “Троицы”, открывая божественную красоту. В Москве по церквам и аудиториям вел свою проповедь Флоренский, все многообразие которой можно свести к одной самой нужной истине: о реальности духовного мира» (195, с. 69).

Стоит привести и свидетельство «с другой стороны», свидетельство непримиримого врага Церкви – вождя обновленческого движения Александра Введенского: «В церковной жизни увеличивается религиозность. Массы новообращенных заливают дворы Господни… Новая церковная интеллигенция занимается организацией церковных сил… В 1919–1920 годы, несомненно, наряду с притаившейся… струей контрреволюции в церкви шумели весенним побегом воды подлинной религиозности» (цит. по: 91, т. 2, с. 215–216). Вопреки демоническому злу во многих крупных городах России образовались христианские студенческие кружки. В Москве их организатором был Владимир Марцинковский, привлекая не только православных, но и католиков, баптистов, протестантов, евангелистов. В кружках изучали Евангелие и Ветхий Завет.

Дурылин был воодушевлен этой обстановкой духовного возрождения тем более, что находился среди его активных деятелей. Перестраивалась жизнь прихода, вновь был поднят вопрос об имяславии, пересматривались некоторые вопросы в церковной истории России. Впервые за два века открыто, с участием мирян обсуждались кардинальнейшие вопросы жизни Церкви. Сторонники имяславцев имелись в среде духовенства, среди монашества и в кругу молодых москвичей – ревнителей Православия, среди которых особенно активен был философ А. Ф. Лосев. Близкий к Дурылину М.А. Новоселов самостоятельно занимался глубоким исследованием этого вопроса. Тогда формулировались основные идеи, позже вошедшие в документ под названием «Большое имяславие», в котором, в частности, утверждалось: «Похулено и осквернено сладчайшее Имя Иисусово, и вот постигла Россию великая разрушительная война, падение и расслабление великого народа, безумие и окаянство жесточайшего сатанинского десятилетия…» (цит. по: 171, с. 117).

На все прочее отец Сергий не обращал внимания. Быт его известен по воспоминаниям: жил в четырехметровой холодной комнате, при постоянных «стуках» – люди шли одни за другими, просьбы, слезы; недоедал, недосыпал, был плохо одет. Сам он будто ничего этого не замечал, но трудно было при такой непрактичности и неприспособленности просто выжить. У отца Сергия украли, например, материнский плед, служивший одеялом; он не раз падал в обморок от голода. Одна из молодых прихожанок, двадцатилетняя Ирина Комиссарова, стала подкармливать его: приносила со службы ведро ржаной каши, на которую собиралась ее знакомая молодежь, и отец Сергий кормился этой кашей.

Весной 1921 года отец Сергий совершает решительный поступок: без благословения отца Алексея Мечева переходит служить в Боголюбскую часовню у Варварских ворот Китай-города и становится там настоятелем. Поселившись во внутренних помещениях Варварских ворот, он служит там со своим другом отцом Петром (105, с. 668). Мы не знаем, что побудило отца Сергия оставить храм Николы в Клениках. Связей с отцом Алексеем, его сыном Сергеем и маросейской общиной он не порывал. Но как не вспомнить один из заветов Оптинского старца Нектария: «Самая высшая и первая добродетель – послушание. Это – самое главное приобретение для человека… И жизнь человека на земле есть послушание Богу» (32, с. 145).

А душу священника Сергия Дурылина смущают сомнения, позднее запечатленные в отрывочных записях: «Смотришь на липкую октябрьскую черноземную грязь, на старые заборы, на завалившиеся избы в деревнях, на заплеванные хмурые полустанки, из каждой щели которых глядит белесая вошь, слышишь “мать твою” во все предметы видимого и невидимого мира, видишь широкие скулы… бесцветные глаза, задыхаешься от густого… облака махорки, плывущего над Россией, обоняешь отвратительный рвотный запах самогона…»; «Дело в том, что человек бесконечно одинок, неописуемо одинок… И это одиночество… он пытается истребить, сливаясь с другими в любви, в знании, в искусстве, в Боге. Напрасный труд! Чем теснее слияние, тем глубже одиночество…»; «человечеству верилось до сих пор – и все было хорошо: и святые святы, и папы непогрешимы, и мощи благоуханны, и чудеса несомненны… Но вот пришел какой-то роковой рубеж времен… и не верится. Нс этим никто и ничего не поделает. Всему человечеству не верится» (47, с. 256, 258). Тайна души человеческой открыта Богу, не нам, но можно представить, как трудно было отцу Сергию бороться со своими сомнениями.

Его тонкую натуру коробила не только грубость жизни, но ставший открытым отход от веры в Бога при формальном соблюдении обрядов; так, по привычке, ходили иные люди в храм, не веря ни в Воскресение, ни в Жизнь вечную… В глубине души в нем жила та любовь к искусству, которую он не мог отбросить, и музыкальные созвучия Шопена или строчки Иннокентия Анненского по-прежнему заставляли трепетать сердце. Он был замечательный писатель, но сознавал, что писательство – дело страстное и потому для лица духовного ненужное. Он вошел в церковный алтарь, но и из алтаря оглядывался на полотна Рафаэля, романы Диккенса и Клода Фаррера, знал, что должен заменить Пушкина Макарием Великим, – и не мог…

Летом 1921 года еще одно страшное бедствие обрушивается на русский народ – голод в Поволжье. Голодали целые губернии, вымирали деревни. В августе 1921 года Святейший Патриарх Тихон обращается с посланиями к главам отдельных христианских Церквей с призывом во имя христианской любви «немедленно высылать хлеб и медикаменты». Был создан Всероссийский Церковный комитет помощи голодающим, и во всех храмах начались сборы денег для оказания помощи. 6 (19) февраля 1922 года Патриарх выпускает послание, в котором допускает жертвовать на нужды голодающим драгоценные церковные украшения и предметы, не имеющие богослужебного употребления. Но богоборческая власть увидела в этом послании повод для нового витка борьбы против Церкви: 13 (26) февраля ВЦИК постановил изъять из православных храмов все драгоценные церковные вещи, в том числе и имеющие богослужебное назначение. Едва Патриарх осудил это, назвав святотатством, как вся пропагандистская машина большевиков обрушилась на него и на Церковь, обвиняя «церковников» в равнодушии к бедствию народа.

Война государства против Церкви и Православия приобрела небывалый размах. Во всех газетах появлялись статьи и фельетоны с клеветой и нападками на священников, монахов и архиереев; тысячи агитаторов выступали на собраниях и митингах, клеймя «жадных и корыстных попов». Советскими законами священнослужители были лишены гражданских прав, не могли получить продовольственные карточки, дети священнослужителей не принимались в вузы и на работу в советские учреждения. ВЧК (с 1922 года – ОГПУ) установила через своих «секретных сотрудников» контроль за деятельностью церковных общин; власти всех уровней принимали различные меры для стеснения деятельности священников, активно занимавшихся проповедничеством и имевших авторитет. Например, в декабре 1920 года Секретный отдел ВЧК принял решение «о нежелательности появления Патриарха Тихона на церковных службах», и органы юстиции крайне редко давали санкцию церковным общинам Москвы на приглашение Святейшего Патриарха для службы в приходском храме (4, с. 169). Глава ВЧК Ф.Э. Дзержинский в декабре 1921 года предложил Политбюро ЦК ВКП(б) проведение «политики развала» Церкви, для чего предлагал использовать тонкие методы «лавирования» (19, кн. 1, с. 9) – так было положено начало расколу Церкви и появлению под контролем чекистов «обновленческого движения». 11 марта 1922 года Л. Д. Троцкий, возглавивший в Политбюро борьбу с Церковью, предлагает создание секретной комиссии для руководства изъятием церковных ценностей. 19 марта 1922 года В. И. Ленин пишет «строго секретное» письмо членам Политбюро, запретив им снимать копии. Это письмо по поводу событий в Шуе, где рабочие возмутились изъятием церковных ценностей и попытались воспрепятствовать этому, было опубликовано лишь в начале 90-х годов. Письмо имело директивный характер не в отношении целей – они давно были известны, а в отношении методов борьбы с верой: предлагалось действовать «с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь подавлением какого угодно сопротивления», требовалось подавить сопротивление «с такой жестокостью, чтобы они [духовенство] не забыли этого в течение нескольких десятилетий» (19, кн. 1, с. 141, 142). Поднимается волна массовых арестов духовенства, вскоре на скамью подсудимых власти посадят Святейшего Патриарха Тихона, митрополита Вениамина и еще многих священномучеников; положено начало концентрационному лагерю на Соловках, где позднее соберется Собор русских архиереев.

20 июня 1922 года священник Сергий Дурылин был арестован и помещен в Бутырскую тюрьму. По обыкновению, начались хлопоты, и наиболее авторитетные из его знакомых во главе с академиком архитектуры А. В. Щусевым обратились с ходатайством к народному комиссару просвещения А. В. Луначарскому. Для знакомых отца Сергия советский нарком виделся могущественной личностью, они не знали, что в партии до сих пор ему ставят в вину былое «богоискательство», что его якобы свободные диспуты о вере со священником Александром Введенским – спектакль, о деталях которого «диспутанты» договариваются заранее за чашкой чая на квартире наркома. Луначарский отлично понимал, когда, за кого и о чем можно ходатайствовать перед могущественными ОГПУ и Политбюро; знал, что по инициативе Ленина готовится высылка за границу наиболее видных философов и писателей, настроенных откровенно оппозиционно к Советской власти. Он поставил условие: Дурылин должен снять с себя сан – лишь тогда он сможет помочь. И отец Сергий снимает с себя священнический крест и становится мирянином Сергеем Николаевичем.

Быть может, провидели это Оптинские старцы, не благословив его на монашеский путь? Старец Нектарий в революционные годы твердо говорил: «Я тебе заповедую монашество больше всего хоронить. Если к тебе револьвер приставят, и то монашества не отрекайся», «отречься от монашества – отречься от второго крещения, а значит, и от Христа» (32, с. 158).

Но по рассказам близких к Дурылину людей, он «никогда не снимал с себя сан», а просто воспользовался слухами о снятии сана и не опровергал их (49, с. 41).

Он отсидел еще полгода во Владимирской тюрьме; в 1923 году его отправляют в ссылку в Челябинск, и по благословению отца Алексея Мечева за ним едет та Ирина Алексеевна Комиссарова, которая некогда кормила его кашей и которой предстоит стать его женой.

Но это начало новой жизни Дурылина. Ему предстоит стать доктором филологических наук, профессором, старшим научным сотрудником, видным историком литературы, театра, живописи и музыки, он напишет много хороших книг, в том числе биографию великого русского художника М. В. Нестерова, будет награжден орденом Трудового Красного знамени и медалями, о нем появится статья в Большой Советской Энциклопедии, его друзьями станут замечательные актеры Малого театра, хотя немало видимых и невидимых бед и напастей придется ему пережить. Он принужден был служить, но служил не Советской власти, а своему народу и любимому искусству. Мог ли он забыть слова апостола Павла: Дары различны, но Дух один и тот же; и служения различны, а Господь один и тот же… (1 Кор. 12, 4–5).

Представление о характере его духовных терзаний дают отрывочные дневниковые записи, сделанные в ссылке в 1926–1927 годах. То он винит Церковь в недостаточности ее служения людям: «Мучит меня эта мысль. Никак не отвяжусь. Книги Толстого, вроде “Так что же нам делать?”, все-таки остаются неопровержимыми свидетельствами огромной недостачи “продуктов любви” в жизни, в мире… Тут у него великая правда и великая правота». То осуждает дореволюционных профессоров духовных академий, самодовольно, «за кулебякой с визигой», «опровергавших» Толстого, Ницше, Канта, Дарвина в никем не читаемых академических журналах. То клеймит пьянство и корыстолюбие деревенских попов: «Пьют отцы наши духовные горькую чашу, и не только пьют сами, но и народ спаивают…». Он противопоставляет привычное, формальное богослужение духовенства и «высокоодухотворенное» театральное представление актеров МХТа. И вдруг взволнованно поражается: «Толстой эпохи “Анны Карениной” вспоминает наряду с Пушкиным и Ломоносовым – Филарета! Стало быть, это имя для него так же значительно и великолепно, как для Пушкина…, для Гоголя…, для Тютчева…, не говоря уже о славянофилах» (48, с. 314, 342, 348, 400, 441). Это самопризнание сокровенности имени московского митрополита Филарета показательно…

В эти годы ссылки, по всей видимости, Сергей Николаевич отчасти вынужденно, отчасти сознательно уходит от внешнего мира в свой сокровенный, внутренний мир, отрытый для него Лермонтовым.

Любил с начала жизни я

Угрюмое уединенье,

Где укрывался весь в себя,

Бояся, грусть не утая,

Будить людское сожаленье;

Счастливцы, мнил я, не поймут

Того, что сам не разберу я,

И черных дум не унесут

Ни радость дружеских минут,

Ни страстный пламень поцелуя…

При внешней бессобытийности тех лет в нем происходит интенсивная внутренняя работа, в немалой степени отраженная в дневниковых записях. Дурылин философствует, у него «своя философская мысль, свои онтология и гносеология» (В.П. Визгин). Он выстраивает для себя систему категорий для понимания явлений жизни и культуры: бытие – бывание – бытование – небытие. 3 июля 1930 года он вспоминает своего старца Анатолия, смотрит на его фотографию: «… лицо о. Анатолия всегда было в бытии (= радости и свете), а наши лица погружены почти всегда в унылое бывание, а то еще и хуже: в пошлое, тоскливое бытование» (48, с. 767). И мы в нашей земной жизни существуем в бывании, но можем и должны подняться к бытию, страшась опуститься в бытование или пасть в небытие… Так он думал, так старался жить.

В 1930-1940-е годы Дурылин писал статьи, рецензии, книги, научные доклады, но сейчас их трудно читать: скучные, ровные строчки, будто выписанные по шаблону. Нет и следа той взволнованной и поэтической искренности, переполнявшей его дореволюционные статьи… Их писало время (редакторы и цензоры), а не Сергей Николаевич, который скрывал свое сокровенное. «…И звуков небес заменить не могли / Ей скучные песни земли» – эти лермонтовские строчки нередко встречаются в записях Дурылина.

Он принципиально избегал всех официальных проявлений советской действительности. Например, не ездил на заседания ученого совета Института искусствознания под предлогом утомительности дороги из подмосковного Болшево, когда же за ним посылали машину – опаздывал из-за «пробок» на железнодорожном переезде. Однако тихо и упорно отказывался переехать из своего угла в Москву. Он не примерял на себя маску «советской лояльности», просто ушел в сторону. В дневник он записал фразу своего друга Н. К. Метнера, вернувшегося в Советскую Россию после пятилетнего отсутствия и увидевшего на Никитской улице вывеску: «Улица Герцена». «Ничего не сказал, только спросил: “А Никитский монастырь тоже теперь переименован в монастырь Герцена?”» (48, с. 378).

Небольшой деревянный дом Сергея Николаевича в Болшево и сейчас производит впечатление «неотмирного». В его комнатах будто застыла давняя тишина и отголоски давних разговоров. Не случайно, конечно, Ирина Комиссарова смогла использовать для постройки дома деревянные материалы от разрушенного в начале 1930-х годов Страстного монастыря (двери, оконные рамы, доски).

Уж не жду от жизни ничего я,

И не жаль мне прошлого ничуть;

Я ищу свободы и покоя!

Я б хотел забыться и заснуть!

Дурылин был не один в своем стремлении отъединиться от подавляющей советской действительности. Человек его поколения и его круга – писатель М. М. Пришвин уехал из Москвы в подмосковную деревню Дунино. 7 января 1940 года он записал в дневнике: «Прошлый год еще “Комсомольская правда” имела лицо, а теперь все кончено: все газеты одинаковы. И этот процесс уравнения, обезличивания шествует неумолимо вперед, и параллельно ему каждое живое существо залезает в свою норку и только там, в норке, в щелке, в логове, о всем на свете позволяет себе думать по-своему» (131, с. 9). Тем не менее оба старых интеллигента не бедствовали, были официально признаны властью, публиковали книги, оба имели орден Трудового Красного знамени и – скончались в один год, в 1954 году.

В 1944 году дочь его друга молодости протоиерея Сергея Сидорова (расстрелянного к тому времени в застенке, но до ареста не изменившего отношения с Дурылиным) приехала к нему на дачу в подмосковное Болшево, «…помню ощущение довольства и сытости, столь необычное для меня в обстановке тогдашнего недоедания и неустройства. Помню обед на залитой солнцем террасе, белые салфетки, милую тихую его жену. И самого Сергея Николаевича, маленького, суховатого, немногословного и очень уверенного в себе», «незаурядного, талантливого человека» (156, с. 171).

Жестокая эпоха придавила и скрутила Дурылина, оборвав его деятельность в философии и литературе, и он, видимо, терзался невозможностью полнее раскрыть свои таланты. «’’Жизнь пронеслась без явного следа”. Строчку эту помню с ранней юности. Помню. А думал ли, что это будет итогом? Для юности – жизнь горит звездой, которая вся – моя. В зрелых годах – это лампа, в которую надо подбавлять керосину, чтобы она не потухла. В старости – это свеча (дай Бог, чтобы не сальная, а восковая), которая вот-вот потухнет…» (48, с. 509).

В записях для себя, опубликованных почти сорок лет спустя после его кончины, Сергей Николаевич Дурылин вспоминал старца Анатолия: «Он никогда и никому, сколько знаю, не приказывал и не повелевал никем, хотя знаю десятки людей, только и желавших, чтоб он приказывал им. Я сам был одним из них долгие годы. Вероятно, если б сказать ему, что он высоко ценит свободу человеческую и свободное деяние человека, он засуетился бы, замял бы разговор с детскою стеснительностью, с улыбкой пощады и даже вины какой-то. А он действительно ценил эту свободу… Где свобода, там и борьба. От этой благой борьбы он не избавлял тех, в силы коих верил…» (47, с. 315). Эту трудную проблему – свободы в христианстве – Дуры-лин решал своей жизнью.

4

До сих пор не прекращаются споры по вопросу, снял ли он с себя сан – многие отрицали этот факт. Б. Селиверстов считал, что Дурылин сана не снимал, но прекратил служить из-за женитьбы на Ирине Алексеевне из мечевской общины (ИЗ, с. 668). С. И. Фудель объяснял иначе: «Человек, полный веры, наверное, ничем не жертвует, отходя от мира, с тайным вздохом о своей жертве, так как, наоборот, он все приобретает: он становится теперь у самых истоков музыки, слова и красок. Если священство есть не обретение “сокровища, скрытого в поле”, а некая “жертва”, то, конечно, тоска о пожертвованном будет неисцельная и воля в конце концов не выдержит завязанного ею узла. Так я воспринимаю вступление Сергея Николаевича в священство и его уход из него… Мне кажется, что Сергей Николаевич принял на себя в священстве не свое бремя и под ним изнемог. Как сказал апостол, до чего мы достигли, так и должны мыслить и по тому правилу жить (Флп. 3, 16). Нельзя жить выше своей меры, выше того, чего достигла душа» (195, с. 45, 52).

А в письме находившегося в ссылке митрополита Кирилла (Смирнова) от 12 (25) апреля 1934 года мы вдруг видим упоминание об «одаренном человеке» – «о. С. Дурылине» (4, с. 869), а уж маститый иерарх должен был знать давние-давние новости.

Сергей Николаевич Чернышев, сын Коли Чернышева, в детские годы прожил несколько лет в Болшево, в доме Дурылина. Он рассказывал, что Сергей Николаевич и Ирина Алексеевна даже в праздники не ходили в церковь, расположенную в сотне метров от их дома, но – по утрам в комнату Сергея Николаевича почему-то нельзя было входить, у него всегда были свежие просфоры, а на внутренней стороне двери висела его епитрахиль…

Для написания портрета «неизвестного священника», возможно в 1927 году, Сергей Николаевич Дурылин принужден был вновь надеть рясу и священнический крест. Тяжелая дума на его лице. О чем? Быть может, вспоминал он в те минуты слова святителя Феофана Затворника: «Бог везде доступен. И сам Он не ближе к Афону, чем к Елатьме. Всяко делайте, как душа!..».

Воин за Церковь Христову

Священномученик архиепископ Иларион (Троицкий)

В давние времена существовали священнические династии. Мальчик, родившийся в семье священнослужителя, должен был стать служителем Церкви. В конце XIX века у священника Алексея Троицкого, служившего в селе Липицы Каширского уезда Тульской губернии, родилось три сына – Владимир, Дмитрий и Алексей. Все они пошли по стопам отца, причем первые два даже стали архиереями. Наш рассказ о старшем сыне.

Владимир Алексеевич Троицкий родился 13 сентября 1886 года. Детство его было трудным, он рано лишился матери, которую заменила ее сестра. Мальчик оказался очень способным, рано выучился читать; с пяти лет он стоял на клиросе, читал Часы и шестопсалмие.

Никого не удивило, что после обучения в духовном училище и семинарии епархиальное начальство направило двадцатилетнего Владимира Троицкого на обучение в Московскую Духовную Академию на казенный счет. Смутное было тогда время в России. Только что отбушевала гроза революции 1905–1906 годов, разделившая народ на сторонников законной власти и ее противников, выплеснувшая на улицы ожесточенную борьбу революционеров за власть. Самодержавие сумело ответить на силу силой и подавило пламя революции, но не полностью, – остались искры и головешки, которые раздували разные темные силы. Немало людей отвернулось в то время от Церкви, сочтя ее «ненужной» в «век прогресса и просвещения», а иные попросту жили одними суетными заботами в погоне за материальными благами.

Таким образом, Владимир Троицкий, как и большинство его соучеников, был поставлен перед необходимостью не только учиться, но и определить свое место в общественной жизни. Обладая чистым сердцем и ясным умом, воспитанный в традициях глубокой церковности, он не испытывал колебаний, сомнений не было: его место в Церкви и с Церковью. И после никогда он не поклонялся идолам революции, прогресса или материального преуспеяния.

Священномученик Иларион (Троицкий)

С молодых лет Владимир Троицкий не скрывал своей жизненной позиции ревностного защитника Православия. В студенческие годы он опубликовал несколько работ, посвященных раскрытию православного учения о Церкви, утверждая: «Христианства нет без Церкви». Способности его были оценены, три его работы были удостоены престижной Макариевской премии. Молодой богослов был оставлен в академии в должности профессорского степендиата и принялся за написание магистерской диссертации. С огромным увлечением погрузился молодой человек в изучение различных наук; в академической библиотеке читал труды Отцов Церкви на древнегреческом и латинском языках, сочинения современных богословов на немецком, французском и английском. То было не школярское впитывание разнообразных сведений, а творческое их усвоение ради выработки своего взгляда, своего отношения, буквально следуя словам Писания: И сказал Бог Соломону: за то, что это было на сердце твоем, и ты не просил богатства, имения и славы и души неприятелей твоих, и также не просил ты многих дней, а просил себе премудрости и знания… премудрость и знание дается тебе… (2 Пар. 1, 11–12). Любознательность и интерес к новому побудили его в 1908 году совершить поездку по Балканам, а летом 1912 года он проехался по Германии, Швейцарии и Франции, воочию увидев мощь и комфорт крепнущей западноевропейской цивилизации.

В то же время светская культура не слишком интересовала его, современную беллетристику Владимир читал в дороге или перед сном. Он рано сделал выбор между горним и дольним и не знал сомнений в своем духовном пути. Все у него шло благополучно, но все же внутреннего удовлетворения не было.

В годы обучения в академии в стенах Лавры преподобного Сергия Владимир с особенной остротой прочувствовал и осознал то, что знал с детства. Он ощутил в себе сильное желание уйти от мира и служить миру в монашеском уединении. Не под влиянием порыва, а после зрелого обдумывания было принято решение. «Иду в путь свой светло и с радостью», – писал он родным (42, т. 4, с. 390).

Великим постом, 28 марта 1913 года, в 26 лет он принимает постриг с именем Иларион, в честь преподобного Илариона Нового, жившего во второй половине VIII века. Как открылось позднее, имя свое он получил промыслительно: будучи игуменом Пеликитского монастыря, преподобный Иларион Новый совершил много дивных чудес и претерпел гонения от мучителей за почитание честной иконы Спасителя. Казалось бы, кто в те годы мог и помыслить о предстоящих гонениях на Церковь? Но после пострига ректор МДА преосвященный Феодор (Поздеевский) в напутственном слове новому иноку сказал: «Истина Христова проста, и лишь сами люди усложнили и усложняют ее различными мирскими и житейскими мудрованиями. Эта истина в том, что самое ценное, самое важное для жизни – это выяснение в своем внутреннем человеке образа Христа. Он, этот образ, бывает темей, как темей лик на древней иконе; но как опытный художник может очистить его от копоти времени и позднейших наслоений, так и живущий в нас нетленный лик Христа можно освободить от посторонних теней. Это можно сделать слезами, терпением, борьбою, причем борьба эта может быть и не без крови, значит, и не без жертвы. Нужно быть готовым жертвовать ради высшей цели всем, как бы дорого нам что-либо ни было, как бы важно ни казалось. Ради этого следования Христу должно пожертвовать и наукой, и академией, потому что они без Христа – ничто, а во Христе всякий везде может принести пользы больше, чем в свещнице академической науки» (цит. по: 42, т. 4, с. 389–391). Истинность этих слов спустя десятилетие доказал инок Иларион, да и сам владыка Феодор, оклеветанный и замученный…

В апреле 1913 года Иларион был рукоположен в сан диакона, в июне – в сан священника. 5 июля он получает сан архимандрита и должность профессора, став самым молодым в России обладателем этих почетных званий. Его блестящие публичные лекции о Церкви и о России, прочитанные прекрасным языком и содержащие публицистический элемент, а также его статьи в журналах сделали имя его широко известным.

Главной идеей архимандрита Илариона в церковной публицистике была идея Церкви, которую он формулировал исчерпывающе ясно: «Без Церкви нет спасения». Подобно многим своим собратьям, он обличал русскую интеллигенцию, которая «стала и нерелигиозна, и ненациональна». «Может быть, самое печальное в наше время есть именно подделка Христа и Церкви, – писал он. – На христианство смотрят не как на новую жизнь спасенного человечества, объединенного в Церкви, а только как на сумму некоторых теоретических и моральных положений. Слишком много и часто стали теперь говорить о христианском учении и забывать стали про церковную жизнь… Без Церкви, без церковной жизни в ничто разрешается самое христианство, и чтением литературных памятников умершей жизни заменить нельзя» (см.: 62, с. 15–18).

Высокий и стройный, с ясным и прекрасным взглядом голубых глаз (он был немного близорук, но никогда не пользовался очками), всегда смотревший уверенно и прямо, с высоким лбом и волосами, которых он никогда не завивал (в отличие от многих), с небольшой окладистой русой бородой, он производил обаятельное впечатление. Нельзя было не любоваться этим чисто русским человеком, богатырем с чистой, благородной душой и глубоким интеллектуалом. В отличие от иных профессоров о нем никогда не ходило никаких сплетен. Особенно он привлекал молодежь прямотой и решительностью в отстаивании убеждений, своей бодростью и жизнерадостностью, неожиданными у монаха.

Богослужение архимандрит Иларион совершал величественно и красиво, его мягкий, но сильный баритон пленял и в пении, и в чтении. По воспоминаниям современника, «было нечто возвышенное, легкое и прекрасное в его чтении Евангелия, произнесении возгласов и молитв звучным и раскатистым голосом, властно заполнявшим все пространство обширного академического храма… В его служении замечалась некая восторженность, вполне искренняя, чуждая малейшей тени театральности, увлекавшая молодежь и запомнившаяся мне на всю жизнь. Он отдавался богослужению всей душой, всем существом своим как главному делу своей жизни» (35, с. 120).

В то же время в житейском плане молодой монах оказался человеком «не от мира сего», он не умел да и не хотел заботиться о себе. Эти обязанности были возложены на келейника Ваську, его ровесника и односельчанина, не имевшего ни профессии, ни образования и прибившегося к Илариону. Тот взял его из жалости в услужение. Васька служил преданно, заменяя ученому монаху заботливую няньку впрочем, это не мешало ему нещадно обкрадывать Илариона, который не вникал в хозяйственные дела. Добрый до самозабвения Иларион прощал Ваську, терпел его пьянство и сквернословие, хотя это бросало тень на его чистое имя.

Цельность была главной чертой его личности. Все в жизни он воспринимал и осмыслял с церковной точки зрения. В августе 1916 года, в разгар Первой мировой войны, в лекции перед студентами Духовной Академии архимандрит Иларион сказал: «Ныне мы опять переживаем тяжелую Отечественную войну и снова воочию видим неприглядную изнанку европейской культуры. Неужели и эта война пройдет бесплодно для русского общества, как без пользы пережита была Отечественная война сто лет назад? А ведь у нас и теперь раздаются голоса о том, что мы воюем не с западноевропейской культурой, а только с прусским милитаризмом. А эта война, казалось, могла бы научить русских людей многому, – прежде всего тому, что для излечения разъедающих русскую душу ран необходимо раскаяться в двухвековом грехе против Церкви, возвратиться всем к вере отцов и дать Православной Церкви прежнее место в жизни государственной и общественной» (42, т. 4, с. 395).

В марте 1917 года, после смещения новой, революционной властью епископа Феодора (Поздеевского) с поста ректора Московской Духовной Академии делами академии практически управлял архимандрит Иларион. «Многие полагали, что именно он и станет новым ректором, поскольку Иларион обладал несомненно выдающимися организаторскими талантами, был блестящим педагогом и проповедником, “столпом веры”, а кроме того, пользовался всеобщим уважением и любовью», – вспоминал С. Волков (35, с. 122). Но этому решительно воспротивилась группа либеральной профессуры, и, дабы сохранить внутренний строй академии, была предложена компромиссная фигура профессора А. П. Орлова, человека мягкого и покладистого. В сане протоиерея он и возглавил академию до ее закрытия.

В 1917 году открылся Поместный Собор, призванный определить условия деятельности Церкви в России после свержения самодержавия. Архимандрит Иларион был участником Собора и сыграл важную роль в принятии судьбоносного решения о восстановлении патриаршества. Даже свои академические лекции в силу природного темперамента Иларион не мог произносить спокойно, – по воспоминаниям студента, он «должен был гореть, зажигать своих слушателей, спорить, полемизировать, доказывать и опровергать». Он был человеком дела, всегда стремившимся претворять свои убеждения в поступки. Показательно, что на Соборе его имя, единственного не архиерея, называлось среди желательных кандидатов на патриарший престол.

Два с лишним столетия Русская Церковь была лишена канонической формы управления, однако и на Соборе нашлись ее противники. Завязались на много дней ожесточенные споры. По воспоминаниям современников, когда 23 октября на трибуну вышел молодой высокий монах, зал замер. «Зовут Москву сердцем России, – говорил он. – Но где же в Москве бьется русское сердце? На бирже? В торговых рядах? На Кузнецком мосту?.. Нет, в Успенском соборе… Святотатственная рука нечестивого Петра свела Первосвятителя российского с его векового места в Успенском соборе… И когда под звон московских колоколов пойдет Святейший Патриарх на свое историческое священное место, тогда будет великая радость на земле и на небе» (42, т. 4, с. 402). Будто тихий ангел пролетел по залу, гася крылами своими споры и возражения. Соборяне сплотились, и историческое решение было принято. А 21 ноября (4 декабря) 1917 года в Успенском соборе произошло восшествие святителя Тихона (Беллавина) на престол Патриарха Московского и всея России.

Вместе со всей православной Россией радовался этому архимандрит Иларион, но радость людская была омрачена. 25 октября (7 ноября) 1917 года власть в стране захватили большевики и тут же начали ожесточенную борьбу против Церкви. Он провидел это и мудро обронил как-то: «Теперь наступает такое время, что венец патриарший будет венцом не “царским”, а, скорее, венцом мученика и исповедника, которому предстоит самоотверженно руководить кораблем Церкви в его плавании по бурным волнам моря житейского…».

Путем обмана и террора большевики утверждали свое господство над народами России, а в этом им препятствовала Церковь, отвергающая ложь и насилие. Большевистская власть решила уничтожить Церковь. Главный удар свой красные правители направили против самых видных церковных служителей, одним из которых они считали молодого монаха, ставшего секретарем и консультантом Патриарха Тихона.

Архимандрит Иларион впервые был арестован в марте 1919 года. «Дело мое и следователю показалось смешным, – писал он из Бутырской тюрьмы родным, – и вины он никакой не нашел». Однако заключение продолжалось около трех месяцев.

Вслед за испытанием последовала радость. 24 мая 1920 года архимандрит Иларион был наречен во епископа и принял на себя трудный крест архиерейского служения, втройне тяжкий в условиях объявленной большевиками войны против Церкви. В своем слове при наречении архимандрит Иларион сказал: «Среди ветров лжеучений, среди мутных, яростных волн злобы, лжи и клеветы неистовых врагов как скала стоит Церковь, та Русская Православная Церковь, о которой так любили недавно повторять, что она в параличе, что лишь полицейской силой государства держится она. Но вот силы государства направились против Церкви, и наша Церковь дала больше мучеников и исповедников, нежели предателей и изменников. Наблюдая все это и размышляя над всем этим, чувствую я, что распространились стопы мои подо мною (Пс. 17, 37) и на камне поставил Господь ноги мои (Пс. 39, 3), да не ослабеет сердце мое (Втор. 20, 3)» (цит. по: 42, т. 4, с. 405). Представление об условиях его служения дает тот факт, что, будучи назначен наместником московского Сретенского монастыря, он даже не мог ступить туда: помещения монастыря были «национализированы», монахов выселяли из келий, и самому наместнику пришлось поселиться неподалеку, на Сретенке, у товарища по академии.

Времени свободного у епископа Илариона почти не стало после поручения ему значительной части обязанностей по управлению Московской епархией. Он объезжал приходы, и в 1920 году служил он почти ежедневно утром и вечером, иногда произнося за день по две проповеди, побывал в храмах и монастырях Верейского уезда, при этом продолжая читать лекции студентам МДА. «Совсем потерял свободу, – писал владыка родным. – Будто арестант, прикованный к своей тачке, – так и живу. Не только дней нет свободных, нет и часа свободного, когда мог бы я заняться тем, чем хочется, а не тем, что нужно к спеху. Уж хоть бы в Бутырку на отдых взяли. Это единственная доступная нам дача или санаторий» (42, т. 54, с. 408).

В свободные дни владыка принимал людей, несших к нему свои насущные проблемы и беды. Владыка ободрял колеблющихся, укреплял малодушных, поддерживал ревнителей православного церковного строя. Пламенный проповедник, умевший говорить просто и эмоционально, «он пользовался огромной популярностью среди московского духовенства и буквально обожанием народа».

В условиях большевистской власти он был верен Церкви и в большом и в малом. Например, осенью 1921 года обратился в новую советскую организацию Главмузей, захватившую контроль над всеми культурными ценностями России (ее главой была жена Троцкого, Наталья Седова) с просьбой о предоставлении Владимирского образа Божией Матери для богослужения. Вместо иконы он получил повестку в суд за «оскорбление Советской власти», правда, тогда суд его оправдал.

Патриарх Тихон сделал его своим первым помощником. Еще в 1919 году архимандрит Иларион возглавлял делегацию Русской Церкви на совещаниях с католическими духовными лицами. На опасения верующих, не приведут ли совещания к соединению Церквей, ответил иронически и многозначительно: «Эти собрания проходят под моим председательством, а потому от них вряд ли может быть положительный результат. Впрочем, если Рим покается, то…». Намного большее значение имела для молодого владыки апология христианской веры. На начинавшихся в те годы религиозных диспутах епископ Верейский Иларион смело возражал коммунистическим агитаторам, силой веры и пламенностью слова неизменно вызывая поддержку аудитории. Собратья-архиереи стали называть его «Иларион Большой».

Большевики по-своему «оценили» активность молодого архиерея: 22 марта епископ Иларион был арестован ГПУ по делу о сопротивлении декрету об изъятии церковных ценностей и помещен во внутреннюю тюрьму ГПУ. На следствии владыка Иларион заявил: «Предъявленные мне обвинения считаю совершенно голословными и ничем не обоснованными». Формально так оно и было, но у чекистов было свое обоснование его вины перед Советской властью: «Иларион устраивает в рабочих районах диспуты и, обладая большой эрудицией по богословским вопросам, дискредитирует выступавших против него оппонентов-рабочих», – сообщали осведомители. 4 марта 1922 года епископом Иларионом была произнесена проповедь, имевшая «явно выраженную тенденцию создать враждебное настроение среди религиозных масс против изъятия церковных ценностей», – сообщалось в ежедневном рапорте ГПУ для В.И. Ленина (19, кн. 2, с. 28).

23 июня 1922 года Коллегия ГПУ приговорила епископа Илариона к ссылке на один год в Архангельскую губернию. То было началом его длительного странствия мученика и страстотерпца. Он не пал духом, тяготился лишь запретом служить в храмах, в письмах к знакомым уверял не без иронии, что наслаждается свежим воздухом и покоем: «Маленькая комнатка… книжки и свободное время. Господь помог и здесь устроиться, так что можно жить без назойливых забот, а убожество обстановки нисколько не огорчает мою пролетарскую душу…».

Между тем кремлевские правители, помимо прямого давления на Церковь, использовали коварный маневр, вызвав церковный раскол. Возникшее движение «обновленчества» прямо поддерживалось чекистами. В мае 1922 года Патриарх Тихон был арестован. Самозваные церковные управители священники Александр Введенский и Владимир Красницкий вместе с епископом Антонином (Грановским) начали свои «преобразования», которые привели к глубокой смуте в умах части верующих и взаимной ругани «обновленцев». Владыка Иларион не мог не переживать случившееся: «Я могу быть равнодушен к моей собственной судьбе и жизни, – писал он в письме, – но дело Церкви мне всегда будет дорого и близко. Сейчас вижу только одно: сатана работает без передышки и завертел иных даже разумных людей. Правда, среди новых «деятелей» подавляющее большинство авантюристов и аферистов, от этих нечего и ждать, кроме глупостей, безобразия и озорства… Я же надеюсь к грехам своим не прибавить еще отступничество, хотя бы и пришлось еще много путешествовать…».

В письмах из ссылки к собратьям он писал: «Со дна поднялись самые густые остатки грязи… Еще не все для себя выяснил, но уже вижу много глупости и низости, лжи и неправды… Во всем виновата, конечно, советская власть. Она искусственно создала расстройство церковного управления, арестовав людей, не имеющих никакого отношения к политике» (129, т. 22, с. 146).

По окончании срока ссылки владыка вернулся в Москву и 5 июля 1923 года освятил великим чином прежде захваченный обновленцами собор Сретенского монастыря. Возведенный в сан архиепископа, он вновь стал первым помощником Патриарха Тихона, которого в июне 1923 года власти были вынуждены освободить. Их первой задачей стало преодоление последствий раскола. За несколько месяцев пребывания на свободе – с 5 июля по 15 ноября 1923 года – владыка Иларион внес большой вклад в разоблачение организованного большевиками раскола в Церкви.

Быстро поняв церковную ситуацию, молодой епископ проводил переговоры с сотнями священников, монахов и мирян. Он разработал особый чин покаяния, принял десятки обновленческих священников, договорился с московскими приходами о чине их присоединения к Патриарху. «Благодаря неукротимой энергии этого человека церковная организация в Москве была восстановлена в два дня», – писали церковные историки.

В те дни неизменно и всюду Святейшего Патриарха сопровождал епископ Иларион. На патриарших богослужениях он выступал с проповедями, в которых без робости касался актуальных церковных проблем, пламенно призывая пастырей стать вождями народа, который ожидает от них слов правды и любви. После публичного покаяния митрополита Сергия (Страгородского) в августе 1923 года в Донском монастыре именно владыка Иларион подал ему белый клобук. Разъяренные обновленцы поспешили направить донос на Лубянку, сообщая, что выступления епископа Илариона в московских храмах «носят явно контрреволюционный и погромный характер… Открыто ведутся речи о необходимости погрома евреев и прочее, что первый враг русского народа – Советская власть, а второй – обновленческое церковное движение… Если его явно контрреволюционной деятельности не будет положен предел, то неизбежны общественные беспорядки и избиение церковных обновленцев».

По благословению Патриарха епископ Иларион принял на себя тяжкую и неблагодарную роль посредника в делах с властью, точнее – с ОГПУ, по вопросам церковно-государственных взаимоотношений. Высокообразованный богослов вел беседы с начальником 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ Е. А. Тучковым, закончившим всего четыре класса школы, зато летом 1917 года вступившего в партию большевиков и в 1919 году в Уфимской ЧК начавшего свою борьбу с «церковниками». Тучков быстро убедился в талантах своего оппонента, тем более что по докладам агентов, к осени 1923 года у обновленцев в Москве и губернии осталось несколько десятков храмов – большая часть вернулась под омофор Патриарха.

На переговорах с обновленческими лидерами владыка Иларион был готов проявить гибкость, но отказался пойти на принципиальные уступки ради скорейшего достижения церковного мира. В августе 1923 года из-за провокационного поведения вождей обновленчества переговоры об условиях их возвращения в патриаршую Церковь были прекращены.

17 августа 1923 года владыка Иларион прочитал в Политехническом музее трехчасовую лекцию «Тихоновцы и обновленцы: что их разделяет?». 4 сентября в том же зале состоялся диспут на тему: «Обновленческий Собор 1923 года». Владыка Иларион указал на очевидные факты: обновленческие лидеры использовали с самого начала ложь, подлог и грубое нарушение церковных канонов. После доклада владыки, закончившегося аплодисментами всего зала, в качестве оппонентов выступали обновленцы, успеха не имевшие.

В октябре в Политехническом музее прошли еще несколько диспутов, на которых оппонентами владыки Илариона выступили вождь обновленчества священник Александр Введенский и нарком просвещения А. В. Луначарский. На одном из них нарком с усмешкой спросил: «Как же так, вы, служители культа, совершенно погрязли в противоречиях. С одной стороны, для вас Священное Писание – это нечто непререкаемое, а с другой, там ведь неоднократно говорится, что несть власти не от Бога… А Советскую власть вы ругаете, недовольны ею. Как вы, гражданин Троицкий, ответите на этот вопрос? – А мы разве говорим, что Советская власть не от Бога? – тут же парировал владыка Иларион. – Да, конечно, от Бога! В наказание нам за грехи…» (42, кн. 4, с. 425).

Вспоминал ли он свою давнюю проповедь в дни начала роковой Первой мировой войны? В августе 1914 года в Сергиевом Посаде он говорил: «Пробил грозный час суда над Русской землей. За последние десять лет мы все немало грешили. Мы, русские люди, допустили в нашей родной земле распространиться неверию. У нас небывалое прежде развращение нравов. Мы, русские люди, грешны перед нашей славной историей. Мы грешны перед памятью и заветами наших предков. Мы грешны перед нашими родными святынями. Стали мы терять страх Божий. Разучились любить Царя и Родину. Мы привыкли поносить и хулить все свое и родное, хвалить и превозносить все чужое. Пришел час искупить перед Богом наши народные вины, наши народные грехи…» (цит. по: 42, т. 4, с. 394).

Тучков сделал вывод: пребывая в Москве, Иларион «приносит громадную пользу Церкви и ярому контрреволюционеру Патриарху Тихону». Чекист решил ударить по Патриарху, арестовав его помощника. 15 ноября 1923 года архиепископ Иларион был арестован. 20 ноября Патриарх обращается в народный комиссариат юстиции с просьбой разобраться в деле «моего ближайшего помощника по управлению Московской православной епархией», чья помощь как «епископа энергичного и высокообразованного крайне необходима и незаменима». На запрос НКЮ под грифом «совершенно секретно» 30 ноября заместитель начальника Секретного отдела ОГПУ Я. С. Агранов и начальник 6-го отделения Секретного отдела Е. А. Тучков ответили: «Гр. Троицкий арестован за контрреволюционную деятельность, выразившуюся в антисоветской агитации на устраиваемых им диспутах, лекциях и в распространении провокационных слухов с контрреволюционной целью… Считаясь с серьезностью состава преступления, удовлетворить ходатайство быв. [так в тексте – Авт.] Патриарха Тихона БЕЛЛАВИНА СООГПУ не находит возможным» (19, кн. 2, с. 506). 7 декабря архиепископ Иларион коллегией ОГПУ приговорен к трем годам заключения в концлагерь – в Соловецкий лагерь особого назначения. При виде ужаса барачной обстановки и лагерной пищи владыка печально сказал: «Отсюда живыми мы не выйдем».

В лагере вместе с другими архиереями и священниками владыка Иларион занимался плетением сетей и ловлей рыбы, был лесником и сторожем. Он сохранил монашескую нестяжательность, детскую незлобивость и простоту, не отвечал на оскорбления окружающих, казалось, не замечая их. Он всегда был мирен и весел, просто отдавал всякому то, что у него просили. «Отдыхаю и живу мирно на Соловках», – писал он в письме на волю. Ко всем окружающим, от профессора до вора, он относился с подлинной любовью и пониманием, в каждом человеке видя образ Божий. Богослужение начальство строго запрещало, и лишь тайком удавалось совершить на Пасху праздничную службу.

Патриарх Тихон прилагал усилия для спасения служителей Церкви. 26 и 28 мая 1924 года он направлял на имя Тучкова прошения об освобождении из заключения нескольких членов Священного Синода, в их числе и владыки Илариона. Хорошо представляя отношение чекистов к своему помощнику, он специально добавлял, что намерен направить его «правящим архиереем в Симбирскую или иную епархию», то есть подальше от Москвы. Тучков лишь отчеркнул чернилами последние слова Патриарха, пытавшегося его провести (157, с. 373, 374).

Но и в условиях лишений, убогих условий жизни и постоянной угрозы владыка Иларион не падал духом – видно, не случайно нарекли его при пострижении Иларионом, что означает по-гречески «тихий», «радостный». Когда же искусители предложили ему пойти на сговор ради свободы, владыка резко отказался.

В июле 1925 года владыку вдруг перевели в Ярославский политизолятор, куда направляли преимущественно важных политических оппонентов. Его поместили в одиночную камеру, что, конечно, было явным облегчением после трудных условий Соловков. Разрешались две часовые прогулки в день, было позволено вести деловую переписку, получать любые книги с воли, заниматься научной работой. «Ведь вот как устраивает Господь (через ОГПУ) жизнь мою: живу без нужды и без забот вот уже четыре года», – с обычной иронией писал он родным (цит. по: 42, т. 4, с. 433). Видимо, владыка Иларион сразу понял, что за этим решением Тучкова была какая-то специальная цель, ведь за все надо расплачиваться.

Действительно, дважды его в тюрьме посещал начальник 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ.

Тучков предложил присоединиться к возникшему григорианскому расколу ради создания нового временного управления Церковью. Владыка Иларион счел предложенные способы легализации церковного управления неканоничными и твердо отказался их поддержать. Переговоры ни к чему не привели: владыка настаивал на предоставлении Церкви полной самостоятельности и был по-прежнему непримирим к обновленцам, отстаивал строго канонические нормы устройства церковной жизни. «Я скорее сгнию в тюрьме, но своему направлению не изменю» – эти его слова обновленческому «архиерею» Гервасию Малинину скоро стали известны многим. Не многие знали об ответной реакции Тучкова: «Ну, так и сгниешь!».

В апреле 1926 года узника вернули на Соловки. В бывшей Филипповской пустыни, в трех километрах от монастыря, в маленьком домике жил теперь архиепископ Верейский, числившийся сторожем. «Меня совершенно не интересует моя личная судьба, потому что внешнее положение для меня не составляет ничего важного… Но я не могу не страдать и не говорить горячо, видя и понимая страдания Русской Церкви», – писал он в Москву (цит. по: 42, т. 4, с. 413). В ноябре, когда закончился срок заключения владыки, Особое совещание при коллегии ОГПУ снова приговорило его к трем годам заключения на Соловках, ибо страшилась власть пламенного Илариона. Владыка не унывал, он жил одной мыслью: «Надо верить, что Церковь устоит. Без этой веры жить нельзя. Пусть сохранятся хоть крошечные, еле светящиеся огоньки – когда-нибудь от них все пойдет вновь. Без Христа люди пожрут друг друга…» – говорил он молодому товарищу по заключению.

В 1927 году «Декларация» митрополита Сергия (Страгородского) взбаламутила всю церковную жизнь, смутила многих на свободе и в заключении. Владыка Иларион убеждал собратьев епископов: «Никакого раскола!». В письмах на волю он объяснял: «Всем отделяющимся я до крайней степени не сочувствую. Считаю их дело совершенно не основательным, вздорным и крайне вредным… Я ровно ничего не вижу в действиях митрополита Сергия и Синода его, что бы превосходило меру снисхождения и терпения. Ну а возьмите деятельность хотя бы Синода с 1721 по 1917 год. Там, пожалуй, было больше сомнительного, и однако ведь не отделялись…» (цит. по: 42, т. 4, с. 440).

Прошли еще три года. И вновь Особое совещание при коллегии ОГПУ 14 октября 1929 года приговорило архиепископа Илариона к трем годам ссылки, на этот раз в Казахстан, с холодного севера на жаркий юг.

На этапе владыку обокрали до нитки, оставив в рубище, кишащем паразитами. Он заболел, 19 декабря был помещен в тюремную больницу в Ленинграде, откуда написал родным: «Я тяжело болен сыпным тифом, лежу в тюремной больнице, заразился, должно быть, по дороге; в субботу 28 декабря решается моя участь – кризис болезни, вряд ли переживу…». Санитар сказал, что его надо обрить. «Делайте со мной теперь, что хотите, – ответил мученик в полубреду. – Вот теперь-то я совсем свободен, никто меня не возьмет…».

Владыка Иларион 28 декабря тихо скончался в больнице. «Как хорошо! Теперь мы далеко от…» – были его последние слова.

Митрополит Серафим (Чичагов), занимавший Ленинградскую кафедру, добился разрешения взять тело для погребения. В больницу доставили белое архиерейское облачение и белую митру. Покойного перевезли в церковь Новодевичьего монастыря. Владыка страшно изменился: в гробу лежал жалкий, весь обритый седой старичок. Одна из родственниц покойного, лишь глянув на него, упала в обморок – так изменился прежний богатырь.

Эта печальная новость дошла до русской эмиграции с опозданием. «Умер преосвященный Иларион – невознаградимая потеря!» – сокрушался 30 марта 1930 года в письме митрополит Антоний (Храповицкий), позднее, 8 июля 1930 года, написавший: «Так, гениальный архиепископ Иларион 15 декабря внезапно умер в Петрограде (не отравили ли?)» (15, с. 177). До времени, до срока ушел из жизни великий деятель Русской Церкви, но за десять с небольшим лет своего служения он поистине раскрыл в себе облик Христа, жертвуя всем ради следования Христу и монашеским обетам.

В 1998 году состоялось церковное прославление святителя Илариона (Троицкого), причисленного к лику святых Русской Православной Церкви, ради которой он жил, трудился и страдал.

Свет негаснущих звезд

О новомучениках российских

Чем ночь темней – тем ярче звезды,

Чем глубже скорбь – тем ближе Бог.

А. Майков

В августе 2000 года в Москве, в храме Христа Спасителя проходил юбилейный Архиерейский Собор Русской Православной Церкви. Одним из важнейших его деяний стало прославление новомучеников и исповедников Российских XX века, причисление к лику святых сотен епископов, священников, диаконов, монахов и мирян, которые в годы лютых гонений Советской власти на веру под угрозой лишений, тюрьмы, ссылки и даже смерти не отступили от Христа.

Мы никогда не узнаем точно, сколько их было. Старики и молодые, мужчины и женщины, в Москве, Петрограде, Вологде, Барнауле, Уфе, Оренбурге, Хабаровске, Ялте, Симферополе, Харькове, Ташкенте, Ярославле… – по всей бывшей Российской империи после 1917 года началась борьба новой власти с верующими (не только с христианами, но и мусульманами, иудеями, католиками, буддистами, хотя – с меньшей ожесточенностью). Многие из них закончили свою жизнь в тюремных бараках и братских могилах, погибали от голода или пули по приговору «тройки» ОГПУ-НКВД.

Вершители их судеб в Политбюро ВКП(б), подобно римским императорам в первые века гонений на христиан, полагали, что с уничтожением еще нескольких тысяч верующих, с разрушением церквей и монастырей, с ужесточением запретов на исповедание веры и чтение Библии в СССР окончательно победит коммунистическая идеология и будет создан новый тип людей – человек советский.

Этого не получилось, ибо сказано однажды и навеки: …создам Церковь мою, и врата ада не одолеют ее (Мф. 16, 18). Рухнул коммунистический режим, хотя не вовсе тщетны оказались его старания: в России, как и во многих европейских странах, православная вера и Церковь перестали быть основой духовной жизни большинства людей.

Однако сам по себе факт твердого стояния за веру и добровольного принятия мученичества тысяч людей на протяжении семи десятилетий Советской власти в России стал неопровержимым свидетельством силы христианства. В этом главное значение подвига новомучеников и исповедников Российских. А между тем это были по виду и образу жизни совсем обыкновенные люди.

1

Начало гонений на Православную Церковь в России обыкновенно отсчитывают от захвата власти большевиками 25 октября 1917 года. Это верно, потому что уже 28 октября в Царском Селе красногвардейцами был зверски убит протоиерей Иоанн Кочуров. Но семена вражды и ненависти упали на подготовленную почву.

Христианство пришло на Русскую землю в 988 году из Византии. Крещение Руси способствовало становлению личности человека и открывало ему путь к жизни с Богом, положило начало формированию на просторах Восточно-Европейской равнины особой цивилизации, создало условия для развития всего общества – просвещения народа, развития искусства и литературы. Вместе с православным учением мы унаследовали статус православной веры как веры государственной, при котором государство выступало не только верховным охранителем Церкви, но нередко вмешивалось в ее дела. Петр I, с уничтожением патриаршества и созданием коллегиального управления церковной жизнью в виде Святейшего Синода, с 1721 года и вовсе превратил Церковь в часть государственного аппарата, «ведомство православного исповедания». В условиях определенного упадка и застоя церковной жизни в том виделась некоторая польза, но чем дальше, тем больше нарастало в сердцах многих православных людей желание изменить это положение, выйти из-под жесткого пригляда государства. Тем не менее в течение двух столетий Церковь в Российской империи находилась под защитой государства, Православие оставалось господствующей религией.

В начале XX века на Западе стали господствовать идеи прогресса и материального преуспеяния, а христианские ценности вытеснялись из практической жизни, укреплялся скептицизм в отношении веры. Но в своем искреннем желании счастья на место отвергаемой христианской веры люди пытались поставить иные духовные и идеологические основы: одни обращались к язычеству и магии (в Западной Европе и в России широко распространяются идеи теософии, интерес к буддизму, занятия спиритизмом); других людей привлекали идеи марксизма и социализма. Основатель течения марксизма в России Г. В. Плеханов проповедовал, что «современное освободительное движение рабочего класса есть движение против эксплуатирующего меньшинства», и это движение необходимо предполагает отрицание религии вообще (см. 120, т. 3, с. 326–437). Светлая мечта о скором наступлении всеобщего царства справедливости оказалась соблазнительной для многих.

Замена идеала идолом оказалась успешной в России, но немногие в те годы осознали ее потенциальную опасность. Известный церковный публицист М. А. Новоселов 26 октября 1905 года писал в письме: «“Свобода” создала такой гнет, какой переживался разве в период татарщины. А – главное – ложь так опутала всю Россию, что не видишь ни в чем просвета… Обман, наглость, безумие – все смешалось в удушающем хаосе. Россия скрылась куда-то: по крайней мере, я почти не вижу ее. Если бы не вера в то, что все это – суды Господни, – трудно было бы пережить сие великое испытание» (106, с. XXI).

В русском народе, и в верхах, и в низах его, нарастает духовная смута. В крестьянской среде активизируются различные секты, растет пьянство; в народе бродит стихийный дух в о л и, не признающий никаких авторитетов и преград.

Осознание кризиса, между тем, возникло не только среди духовенства, но и в среде интеллигенции. В 1901 году в Петербурге открываются Религиозно-философские собрания, на которых начинается диалог интеллигенции и Церкви. Увы, большинство русских либералов отнеслись к деятельности православного духовенства высокомерно и снисходительно, утверждая, что именно «в интеллигенции, теперь неверующей, потенциально скрыт особый тип благочестия и служения» (57, с. 9).

А между тем русские марксисты активно распространяли семена своего учения, причем борьба с религией становится одним из важнейших направлений в их деятельности. В ответ на попытки С.Н. Булгакова, Н.А. Бердяева, С. Л. Франка и других представителей интеллигенции обратиться к вере отцов (сборник статей «Вехи») В. И. Ленин в сентябре 1909 года гневно обрушился на попытки богоискательства, утверждая, что «русской буржуазии в ее контрреволюционных целях понадобилось оживить религию, поднять спрос на религию, сочинить религию, привить народу или по-новому укрепить в народе религию. Проповедь богостроительства приобрела поэтому общественный, политический характер…» (81, т. 16, с. 30).

В конечном счете злая сила одолела, и лишь тогда открылись у многих «свободомыслящих интеллигентов» глаза. Парадоксальный скептик В. В. Розанов, в течение десятилетий ожесточенно критиковавший Русскую Церковь, прозрел духовно после Октябрьской революции. Он писал в августе 1918 года в предсмертных записках: «Большевики… Большевизм… А позвольте, с 1863 года, и даже с 14 декабря 1825 года… разве с этого времени не началось постоянное, уже ни однажды не задерживаемое, ни однажды не останавливаемое, никогда решительно не одолеваемое – торжество большевизма над умеренными; и беспрерывные победы большевиков, только большевиков, всегда большевиков. Одних и без исключения всегда большевиков» (142, с. 169). Однако не только пагубное влияние анархических, материалистических и либеральных идейных течений углубляло духовную смуту в русском обществе.

К началу XX века нарастал кризис внутри самой Русской Церкви. Двухвековое пребывание ее в качестве государственного «ведомства православного исповедания» привело к появлению элементов казенщины в богослужении, а стеснение социальной активности священнослужителей со стороны власти вызвало тенденцию к простому требоисполнению; получило известность и вовсе неблаговидное поведение нескольких архиереев. Многие газеты и журналы открыто глумились над православным монашеством и требовали закрытия монастырей. Однако звучал и голос Церкви.

На первом Всероссийском съезде монашествующих, состоявшемся в стенах Свято-Троицкой Сергиевой Лавры в июле 1909 года, во всеуслышание было заявлено, что, во-первых, православные монастыри существуют не на государственный счет, а трудами иноков и доброхотными жертвами верующего православного народа, а во-вторых, определенный упадок монастырей вызван конкретными причинами, которые церковноначалие в силах устранить, дабы вернуть монастыри к святым заветам их основателей – пока не поздно. Епископ Никон (Рождественский) предложил проект обращения съезда ко всей монашествующей братии, в котором, в частности, отмечалось: «Никогда на протяжении почти двух тысяч лет сатана в союзе с миром не воевал столь жестоко на Церковь Божию, как в наше смутное, грешное, гордое время… Никогда злоба врагов человечества не изливала в души людские столько яда богохуления, кощунства, безбожия, разврата духовного и телесного, как теперь. Весь ад, кажется, двинул всех своих союзников на Божию Церковь» (115, с. 269).

Негативные явления породили, с одной стороны, целую поросль деятельных священнослужителей, стремившихся и в существующих рамках возжечь в сердцах своих прихожан огонь веры, а также выступавших за проведение некоторых преобразований в церковном строе, за созыв Поместного Собора, за возрастание самостоятельности Церкви. Но с другой стороны, в среде священнослужителей сформировалось и радикальное течение, выступавшее за решительные перемены в порядке богослужения, за перевод его на русский язык, за полную демократизацию церковного управления. Отсутствие внутреннего единства отчасти ослабляло Церковь и вызывало в памяти слова апостола: время начаться суду с дома Божия… (1 Пет. 4, 17).

2

Перемены начались уже в марте 1917 года, после победы «бескровной» Февральской революции и отречения императора Николая II. Новая власть ужесточила свое отношение к Православной Церкви.

Революционный обер-прокурор Святейшего Синода В. Н. Львов бесцеремонно вмешивался в чисто церковные вопросы, а когда члены Синода с ним перестали соглашаться, то были отправлены в отставку. Решением Временного правительства церковно-приходские школы были изъяты из ведения Церкви, в школах и гимназиях запрещено преподавание Закона Божия, а закон о свободе совести декларировал свободу религиозного самоопределения для каждого гражданина по достижении 14-летнего возраста. Взамен христианских ценностей детям предлагалась свобода, свобода всех во всем и от всего, полное отвержение не только старого строя, но и всего традиционного уклада жизни. Для большинства вседозволенность оказалась роковым, непреодолимым искушением. Миллионы русских людей в той или иной степени поддались обольщениям соблазнителей и возжелали одни – немедленного обогащения, другие – быстрого уравнивания всех людей ради создания рая на земле, третьи – своей полной самореализации без всяких преград, четвертые – не ограниченной ничем воли…

Достойно внимания, что в самом начале революционной смуты, 2 марта 1917 года в селе Коломенское под Москвой была чудом явлена Державная икона Божией Матери как утешение и призыв к верности Христу.

В те дни начался процесс распада империи как единого государства, развал всей системы управления и хозяйственной жизни, что отразилось и на положении Церкви. Рухнули ослабевшие моральные устои. «В деревнях грабежи и разбой, в уездах погромы помещичьих усадеб и убийства помещиков. Случалось, что в праздник деревня отправлялась в церковь, а после обедни всем миром грабила соседние усадьбы» (50, с. 265). После отказа государства от прямой поддержки и защиты Церкви, увы, отношение к ней у многих людей изменилось. Многие храмы опустели. На фронте к причастию стали подходить не более 10 % солдат, хотя раньше причащались все. Дезертиры с фронта и просто грабители разрушали монастыри и храмы, издевались над священнослужителями, оскверняли святыни.

Революционный восторг затуманил головы многим. По воспоминаниям митрополита Евлогия (Георгиевского), в первые революционные дни в Житомире одни люди ликовали, другие рыдали: «Иеромонах Иоанн, несмотря на пост, приветствовал меня: “Христос Воскресе! Христос Воскресе!” – а в ответ на мои увещания быть более сдержанным возразил: “Вы не понимаете!.. С первых же дней против меня началась травля…” – владыка считался убежденным монархистом» (50, с. 263).

Тем не менее изменившиеся условия жизни позволили православным верующим и священнослужителям вернуться к соборной форме управления церковной жизнью. 15 августа 1917 года, в праздник Успения Пресвятой Богородицы, в Успенском соборе Московского Кремля открылся Всероссийский Поместный Собор, канонически высший орган церковного управления, ожидаемый православными людьми более 200 лет. Перед участниками собора стояло много сложных вопросов внутрицерковной жизни, но их можно было свести к одному: как жить Церкви без поддержки государства? «Свободная печать» без всяких на то оснований объявила Собор «контрреволюционным», а всех его участников – «монархистами». Но власть либеральных демагогов оказалась слабой и лишенной широкой народной поддержки, а потому и была сметена в результате большевистского переворота.

В Москве шли бои между юнкерами и красногвардейцами, пушки били по Кремлю, в котором продолжались заседания Собора.

Неожиданно для многих основным вопросом стал вопрос о главе Церкви. После принятия решения о восстановлении патриаршества 5 ноября 1917 года из трех кандидатов путем жребия Патриархом Московским и всея России был избран святитель Тихон (Беллавин, 1865–1925), митрополит Московский.

По получении этого известия святитель Тихон сказал: «Конечно, беспримерно мое благодарение ко Господу за неизреченную ко мне милость Божию. Велика благодарность и к членам священного Всероссийского Собора за высокую честь избрания меня в число кандидатов на патриаршество. Но, рассуждая по человеку, могу многое глаголать вопреки настоящему моему избранию. Ваша весть об избрании меня в Патриархи является для меня тем свитком, на котором было написано: плач, и стон, и горе, и каковой свиток должен был съесть пророк Иезекииль (Иез. 2,10; 3,1). Сколько и мне придется глотать слез и испускать стонов в предстоящем мне патриаршем служении, и особенно в настоящую тяжелую годину!.. Отныне на меня возлагается попечение о всех церквах российских и предстоит умирание за них во вся дни. А к сим кто доволен, даже и из креплих мене! Но да будет воля Божия! Нахожу подкрепление в том, что избрания сего я не искал, и оно пришло помимо меня и даже помимо человеков, по жребию Божию. Уповаю, что Господь, призвавший меня, Сам и поможет мне Своею всесильною благодатию нести [3] бремя, возложенное на меня, и соделает его легким бременем. Утешением и ободрением служит для меня и то, что избрание мое совершается не без воли Пречистой Богородицы… Да прострет же Она – Многомощная – и мне, слабому, руку Своей помощи и да избавит и град сей, и всю страну Российскую от всякой нужды и печали» (198, с. 34).

Большевики начали наступление на Церковь с первых дней своего пребывания у власти, рассчитывая разгромить ее одним ударом. 24 декабря 1917 года было объявлено о переходе всех духовных академий, семинарий и училищ под контроль Наркомата просвещения, 31 декабря – о введении гражданского брака вместо церковного, 20 января 1918 года опубликован Декрет об отделении Церкви от государства и школы от Церкви.

Формально этот декрет свидетельствовал лишь о светском характере государства, его второй и третий пункты запрещали «издавать какие-либо местные законы или постановления, которые бы стесняли или ограничивали свободу совести… Каждый гражданин может исповедовать любую религию или не исповедовать никакой» (147, с. 29). Фактически же декрет (написанный высокообразованным юристом М. А. Рейснером) означал объявление войны Церкви. Большевики понимали, что если они хотят окончательно покончить со старым режимом, то мало разгромить самодержавную власть как государственный и политический институт; прежде и важнее того – подорвать саму основу, на которой стояла Россия и развивалась народная жизнь, – Православную Церковь.

Согласно пунктам восьмому и девятому оформление актов рождения и брака переходило в ведение административных органов; школа отделялась от Церкви, причем было заявлено: «Преподавание религиозных вероучений во всех государственных и общественных, а также частных учебных заведениях… не допускается». В заключительных, двенадцатом и тринадцатом, пунктах декрета объявлялось: «Никакие церковные и религиозные общества не имеют права владеть собственностью. Прав юридического лица они не имеют. Все имущества существующих в России церковных и религиозных обществ объявляются народным достоянием» (147, с. 29–30).

Церковь лишалась всего своего имущества и права владеть им. Сразу были отняты более 6 тысяч храмов и монастырей, в том числе в Московском Кремле, конфискованы все банковские счета церковных организаций, лишенных также прав на «взыскание сборов и обложений». Запрещалось преподавание религиозных вероучений во всех государственных, общественных и частных учебных заведениях. Отныне религиозные организации (в лице 20 мирян) могли лишь получать в «бесплатное пользование» церковные здания и предметы – с разрешения местной или центральной власти, а «обучаться религии» могли лишь взрослые граждане частным образом. Таким образом, была сломана в масштабах всей страны существовавшая церковная структура. Духовенство, включая архиереев, оказалось лишенным всяких прав и возможностей, их власть в церковной жизни отныне определялась добровольным признанием верующих.

Не все у большевиков шло гладко. В Петрограде в январе 1918 года при попытке властей захватить Александро-Невскую Лавру монахи ударили в набат, стеклась огромная толпа верующих, изгнавших красногвардейцев из Лавры. При этом был убит священник Петр Скипетров. Рабочие ближних фабрик объявили о своей готовности составить отряды для защиты Лавры. В Смольном решили временно отступить.

Оправдались скорбные опасения новоизбранного Патриарха, но великим счастьем для Русской Церкви стало его избрание. В условиях разгоравшейся гражданской войны, жестокого давления на верующих со стороны Советской власти и нараставшего раскола внутри Церкви святитель Тихон стал твердым центром притяжения и единства всех православных верующих, он сумел в изменившихся условиях организовать новую систему церковного управления и прилагал большие усилия для налаживания нормальных отношений с большевистскими правителями ради выживания Церкви.

При этом особое значение приобрела личность Патриарха, обаяние которого признавали не только его почитатели, но и его враги. Из трех кандидатов на патриарший престол он не был самым ученым, не был самым известным, но оказался «самым добрым». Святитель Тихон был неизменно ласков, мягок и доброжелателен, по воспоминаниям современников, он излучал любовь. В то же время кроткий монах-молитвенник обладал качествами опытного администратора и мудрого церковного политика, а в стоянии за веру и Церковь проявлял неколебимую твердость и непреклонность, подобно своим великим предшественникам на Московской кафедре – святителям Филиппу, Ионе, Гермогену. Подобно им, Патриарх Тихон осуждал изменническую политику самозваных правителей, комиссаров Совнаркома, пошедших в январе 1918 года на сепаратный мир с Германией и отдавших врагу огромную часть территории страны в соответствии с условиями Брестского договора; осуждению подверглась и насаждаемая большевиками в умах и сердцах людей идея классовой борьбы, что привело к разгоранию гражданской войны, в которой врагами Советской власти были объявлены все, принадлежавшие к старым господствующим классам и слоям: торговцы, предприниматели, чиновники, офицеры, учителя, журналисты, даже студенты…

«Тяжкое время переживает ныне Святая Православная Церковь Христова в Русской земле: гонение воздвигли на истину Христову явные и тайные враги сей истины, и стремятся к тому, чтобы погубить дело Христово, и вместо любви христианской всюду сеют семена злобы, ненависти и братоубийственной брани, – говорил Святейший Патриарх Тихон в своем послании от 1 февраля 1918 года. – Забыты и попраны заповеди Христовы о любви к ближним: ежедневно доходят до Нас известия об ужасных и зверских избиениях ни в чем не повинных и даже на одре болезни лежащих людей, виновных только разве в том, что честно исполняли свой долг перед Родиной, что все силы свои полагали на служение благу народному… Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню гееннскому в жизни будущей – загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей – земной. Властию, данной Нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафемствуем вас, если только вы носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной… Гонение жесточайшее воздвигнуто и на Святую Церковь Христову: благодатные таинства, освящающие рождение на свет человека или благословляющие супружеский союз семьи христианской, открыто объявляются ненужными, излишними; святые храмы подвергаются или разрушению чрез расстрел из орудий смертоносных (святые соборы Кремля Московского), или ограблению и кощунственному оскорблению (часовня Спасителя в Петрограде); чтимые верующим народом обители святые (как Александро-Невская и Почаевская Лавры) захватываются безбожными властителями тьмы века сего и объявляются каким-то якобы народным достоянием; школы, содержащиеся на средства Церкви Православной и подготовлявшие пастырей Церкви и учителей веры, признаются излишними и обращаются или в училища безверия, или даже прямо в рассадники безнравственности. Имущества монастырей и церквей православных отбираются под предлогом, что это – народное достояние, но без всякого права и даже без желания считаться с законною волею самого народа… Где же пределы этим издевательствам над Церковью Христовой? Как и чем можно остановить наступление на Нее врагов неистовых? Зовем всех вас, верующих и верных чад Церкви: станьте на защиту оскорбляемой и угнетаемой ныне Святой Матери нашей… А если нужно будет и пострадать за дело Христово, зовем вас, возлюбленные чада Церкви, зовем вас на эти страдания вместе с собою словами святого апостола: Кто ны разлучит от любое Божия: скорбь ли, или теснота, или гонение, или глад, или нагота, или беда, или меч (Рим. 8, 35)» (4, с. 83).

В то же время неверным было бы приписывание Патриарху Тихону какой-то политической антисоветской платформы, как пытались делать и его враги-большевики и его недалекие сторонники в эмиграции. После убийства императора Николая II святитель Тихон в июле 1918 года в проповеди публично осудил это злодеяние власти, сказав: «Наша совесть примириться с этим не может, и мы должны во всеуслышание заявить об этом как христиане, как сыны Церкви» (4, с. 143), а в ноябре, в послании по поводу первой годовщины большевиков выступил с обличением: «Вы разделили весь народ на враждующие между собой станы и ввергли его в небывалое по жестокости братоубийство. Любовь Христову вы открыто заменили ненавистью и вместо мира искусственно разожгли классовую вражду… Соблазнив темный и невежественный народ возможностью легкой и безнаказанной наживы, вы отуманили его совесть и заглушили в нем сознание греха… во всяческом потворстве низменным страстям толпы, в безнаказанности убийств и грабежей заключается дарованная вами свобода».

Но в то же время памятуя, что несть власти аще не от Бога (Рим. 13, 1), глава Русской Церкви заявил: «Не Наше дело судить о земной власти; всякая власть, от Бога допущенная, привлекла бы на себя Наше благословение, если бы она воистину явилась “Божиим слугой” на благо подчиненных и была “страшна не для добрых дел, а для злых”» (4, с. 149–151), тем самым свидетельствуя о готовности со стороны Церкви проявить лояльность к Советской власти. Святитель Тихон обращался в Кремль с просьбой о приеме его В. И. Лениным, но получил отказ, а на его жалобы и прошения отвечали второстепенные чиновники.

Патриарх нисколько не обольщался в своих обращениях к новой власти. Уже в мае 1918 года в письме к Константинопольскому Патриарху Герману святитель Тихон писал о десятках известных ему случаев убийства священников и архиереев, благочестивых мирян. «Не одна только жизнь пастырей и пасомых подвергается опасностям со стороны врагов нашей святой веры. Люди, вставшие у власти в нашей стране, возымели нечестивое намерение устранить от руководства народной жизнью и от ее освящения Православную Церковь» (4, с. 131–132).

Священнослужителей убивали, закапывали в землю живыми, поливали на морозе водой, закалывали штыками, вешали на царских вратах в церквах, распинали на шпалах, топили в реке… 15 июня 1918 года епископ Гермоген (Долганов) был утоплен в реке Тобол под Тюменью под громкий хохот озверевших людей. 20 июня 1918 года в окрестностях Перми был расстрелян архиепископ Андроник (Никольский), пользовавшийся большой известностью по всей России своими проповедями, ревностным служением и аскетически скудным образом жизни. 18 августа 1918 года решением Нижегородского военно-революционного трибунала по обвинению в контрреволюционной агитации среди крестьян к расстрелу были приговорены архимандрит Августин, протоиерей Николай Орловский и еще пятнадцать человек. Пока их везли на

Мочальный остров посреди Волги, красноармейцы поражались их спокойствию: по дороге они отслужили по себе панихиду. В сентябре – декабре 1918 года только в Перми и Пермском уезде были расстреляны священники Константин Широкинский, Алексей Стабников, Петр Вяткин, Василий Комакин, Иоланн Швецов, Сергей Колчин, псаломщики Анатолий Попов и Александр Зуев, диакон Василий Кашин расстрелян вместе с десятью прихожанами своей церкви, утоплены в Каме священники Иоанн Пьянков, Александр Посохни, Алексей Сабуров и Николай Яхонтов, священники Николай Бельтюнов и Александр Савелов изрублены саблями и расстреляны… Их были десятки и сотни в каждой епархии – священников, епископов, монахов, псаломщиков, дьяконов, церковных старост и простых мирян (42, т. 2, с. 112, 113–116; т. 1, с. 123). Сбывались Евангельские слова: Преданы также будете и родителями, и братьями, и родственниками, и друзьями, и некоторых из вас умертвят; и будете ненавидимы всеми за имя Мое, но и волос с головы вашей не пропадет, – терпением вашим спасайте души ваши (Лк. 21, 16–19).

В своем известном призыве от 21 июля 1919 года святитель Тихон обращается ко всем воюющим сторонам с призывом прекратить братоубийственную войну. «Даже если бы сердца наши разрывались от горя и утеснений, наносимых нашим религиозным чувствам, нашей любви к родной земле, нашему временному благополучию, даже если бы чувство наше безошибочно подсказывало нам, кто и где наш обидчик, – взывал Патриарх, – нет, пусть лучше нам наносят кровоточащие раны, чем нам обратиться к мщению, тем более погромному, против наших врагов или тех, кто кажется нам источником наших бед. Следуйте за Христом! Не изменяйте Ему. Не поддавайтесь искушению. Не губите в крови отмщения и свою душу. Не будьте побеждены злом. Побеждайте зло добром…» (4, с. 161). Святитель Тихон призывает к милосердию с обеих сторон, не желая разделять свою паству, которая оказалась под разными знаменами. В Москве в те дни ожидали то англо-французской интервенции, то Деникина, войска которого подошли уже к Туле, большевики готовились бежать, а Патриарх в своем послании от 8 сентября 1919 года твердо заявил: «…установление той или иной формы правления не дело Церкви, а самого народа. Церковь не связывает себя ни с каким определенным образом правления, ибо таковое имеет лишь относительное историческое значение… Мы убеждены, что никакое иноземное вмешательство, да и вообще никто и ничто не спасет России от нестроения и разрухи, пока Праведный Господь не преложит гнева своего на милосердие, пока сам народ не очистится в купели покаяния от многолетних язв своих, а чрез то не возродится духовно в нового человека, созданного по Богу в праведности и святости истины» (4, с. 163–164).

А народ между тем или оставался глух к призывам главы Церкви или настолько устал, или так был напуган, что не внимал таким наставлениям. Москвич Н. П. Окунев записывал в дневник 1/14 октября 1919 года: «Накануне сегодняшнего праздника (Покрова) был в нескольких церквях, наблюдал, какие жуткие времена переживают наши храмы и духовенство. Там, где нет архиерейской службы, прославленного хора певчих, – там пяток молящихся (в большинстве случаев старушек), скудное освещение… и душу ущемляющая обстановка службы… нет псаломщиков, певчих, и службу совершает один только печального вида священник, а на клиросе какой-нибудь богомольный прихожанин, умеющий прочитать что нужно и пропеть положенное… Как-никак антирелигиозная пропаганда сделала громадное дело – дух безверия коснулся миллионных масс. А что будет дальше, когда станет холоднее? Я думаю, что многие храмы совсем закроются… Откуда брать средства для поддержания их и существования духовенства? Церковь от государства отделена – это еще полгоря; но люди-то государства отделились от нее – вот в чем безмерное горе! Точно обрадовались: вот, мол, были церковные расходы, а теперь я волен их и не делать. Бессовестные мы, простые русские люди, в особенности пожилые и старики. Ведь не всех нас перестреляли и заточили по тюрьмам и лагерям. Кому бы, как не нам, теперь еще чаще бы, чем прежде, направлять стопы свои в храм Божий, а мы сидим себе в своих комнатах и кряхтим о трудностях современной жизни. Прогневался на нас Господь, но это по делам нашим!» (110, с. 295).

3

В годы гражданской войны вся жизнь в России перевернулась и начала устанавливаться на новых основах, но были основы и неизменяемые: история, традиции страны и народов, ее населяющих, наконец, само географическое положение огромного государства. Большевистские правители в Кремле были вынуждены отказаться во многом от абстрактных целей своего эксперимента: от немедленного установления в России коммунистического строя и раздувания из России по всему свету мировой коммунистической революции. В то же время стало очевидным, что новая власть обладает определенным доверием у народа, что эта власть в состоянии сохранить Россию как единое и сильное государство.

С 1921 года, после частичного возвращения к нормальным основам государственности и хозяйствования, Церковь вновь пыталась договориться с кремлевскими правителями об условиях своего существования; было ясно, что Церковь не представляет никакой политической угрозы, но большевики не желали мира с Церковью. Вся их власть и вся их государственность были построены на идеологической платформе марксизма, развитой В. И. Лениным, и, с позиций ограниченного материализма, безусловно и окончательно отрицали веру в Бога. Целью коммунистов стало создание нового человека, у которого место веры в Бога заменяла бы вера в идею коммунизма, а духовная жизнь определялась бы постановлениями ЦК РКП(б). Церковь оказалась для большевиков таким же принципиальным и опасным врагом, как монархический строй, капиталистические отношения, свобода слова и совести.

Летом 1921 года на Россию обрушилось огромное стихийное бедствие – засуха. Голод поразил 34 губернии Поволжья, Приуралья и юга Украины, 20 миллионов голодали, сотни тысяч людей умирали от истощения, случаи людоедства исчислялись сотнями. Церковь первой в стране приступила к оказанию помощи голодающим, причем растерявшаяся власть позволила это. Вскоре в Кремле спохватились и сообразили, что наконец-то могут нанести по Церкви сильнейший удар. По всей стране по команде ЦК РКП(б) была начата кампания по изъятию церковных ценностей якобы на помощь голодающим. «Якобы», потому что в послании Патриарха разрешалось жертвовать некоторые предметы церковного убранства и утвари, изготовленные из драгоценных металлов или украшенные драгоценными камнями, но не имеющие богослужебного значения. Власть же отнимала все. Церковный народ возмутился. Прошли волнения в Москве, Смоленске, Калуге… В городе Шуе 17 марта 1922 года верующие не допускали комиссию по изъятию ценностей в храм, тогда призванные красноармейцы открыли стрельбу из пулеметов и винтовок. Было убито 5 человек и ранено 15. Возмущенные рабочие двух ткацких фабрик объявили забастовку. Стало ясно, что народ не поддерживает борьбу против Церкви. 19 марта ЦК РКП(б) шифротелеграммой предупредил все партийные комитеты о «временной приостановке изъятия церковных ценностей» (19, кн. 1, с. 130–139).

19 марта 1922 года В. И. Ленин направил В. М. Молотову строго секретное письмо с указанием «ни в каком случае копий не снимать», и это письмо в течение семи десятилетий было важной тайной Советского государства. Вождь откровенно писал: «По поводу происшествия в Шуе, которое уже поставлено на обсуждение Политбюро, мне кажется, необходимо принять сейчас же твердое решение в связи с общим планом борьбы в данном направлении… для нас именно данный момент представляет из себя не только исключительно благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем 99-ю из 100 шансов на

полный успех разбить неприятеля на голову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь подавлением какого угодно сопротивления… Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр). Без этого фонда никакая государственная работа вообще, никакое хозяйственное строительство в частности… совершенно немыслимы. Взять в свои руки этот фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (а может быть, и в несколько миллиардов) мы должны во что бы то ни стало. А сделать это с успехом можно только теперь. Все соображения указывают на то, что позже сделать нам этого не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс, который бы либо обеспечивал нам сочувствие этой массы, либо, по крайне мере, обеспечил бы нам нейтрализирование этих масс… Один умный писатель по государственным вопросам справедливо сказал, что если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществлять их самым энергичным образом и в самый краткий срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут… Поэтому я прихожу к безусловному выводу, что мы должны именно теперь дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий… процесс против Шуйских мятежников, сопротивляющихся помощи голодающим, [должен быть] проведен с максимальной быстротой и закончиться не иначе, как расстрелом очень большого числа самых влиятельных и опасных черносотенцев г. Шуи, а по возможности, также и не только этого города, а и Москвы и нескольких других духовных центров. Самого Патриарха Тихона, я думаю, целесообразно нам не трогать, хотя он, несомненно, стоит во главе всего этого мятежа рабовладельцев. Относительно него надо дать секретную директиву Госполитупру, чтобы все связи этого деятеля были как можно точнее и подробнее наблюдаемы и вскрываемы, именно в данный момент… На съезде партии устроить секретное совещание всех или почти всех делегатов по этому вопросу… [и] провести секретное решение съезда о том, что изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, должно быть проведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать…» (19, кн. 1, с. 140–143).

По всей стране началось небывалое и казавшееся ранее невозможным разграбление Советской властью церковного имущества. Сотни священнослужителей, которые этому препятствовали или просто были неугодны власти своей активностью, арестовывали, сажали в тюрьмы, направляли в ссылку в Сибирь и Туркестан, а также в создаваемый в бывшем северном Соловецком монастыре концентрационный лагерь особого назначения. 25 марта 1922 года в газете «Известия» опубликовали список «врагов народа», в котором на первом месте стояло имя Патриарха Тихона. На Лубянке начались допросы Патриарха.

Невольную услугу большевистской власти оказали бежавшие из Советской России архиереи во главе с митрополитом Антонием (Храповицким). В ноябре 1920 года в югославском городе Сремски Карловцы они призвали к восстановлению монархии Романовых и побуждали европейские правительства к вооруженной интервенции в Россию, что стало предлогом для обвинения всей Русской Церкви в «контрреволюционности».

В мае в Москве и в июне в Петрограде прошли «процессы церковников», на которых девять человек были приговорены к смертной казни за якобы имевшее место «противодействие изъятию церковных ценностей», в их числе в Петрограде – святитель Вениамин (Казанский), митрополит Петроградский, архимандрит Сергий (Шеин), Юрий Новицкий и Иван Ковшаров, а в Москве – протоиерей Александр Заозерский, иеромонах Макарий (Телегин), Михаил Розанов, Василий Вишняков и Анатолий Орлов. Накануне расстрела в предсмертном письме митрополит Вениамин писал: «В детстве и отрочестве я зачитывался житиями святых и восхищался их героизмом, их святым воодушевлением, жалел всей душой, что времена не те и не придется переживать, что они пережили. Времена переменились, открывается возможность терпеть ради Христа от своих и от чужих. Трудно, тяжело страдать, но по мере наших страданий избыточествует и утешение от Бога… Я радостен и покоен, как всегда. Христос – наша жизнь, свет и покой. С Ним всегда и везде хорошо. За судьбу Церкви Божией я не боюсь. Веры надо больше, больше ее иметь надо нам, пастырям. Забыть свои самонадеянность, ум, ученость и силы и дать место благодати Божией… Надо себя не жалеть для Церкви, а не Церковью жертвовать ради себя…» (цит. по: 198, с. 89–90).

Стоит указать, что и награбленным большевики не захотели распорядиться с пользой для народа. В марте 1 миллион рублей в счет изъятых церковных ценностей был направлен на получение хлеба для голодающих, и об этом широко сообщалось в советской прессе. Не сообщалось о том, что 10 млрд рублей направлено на расходы комиссий по изъятию ценностей; что, согласно «строго секретному» постановлению Политбюро от 2 апреля 1922 года, на подарок 1-й Конной армии было ассигновано 24 млрд рублей, на особый кредит Военной школе имени ВЦИК – 15 млрд рублей, а на сверхсметный кредит служащим ВЦИК – 20 млрд рублей (19, кн. 1, с. 154–155, 167).

Положение православных людей осложнялось тем, что внутри Церкви возник раскол. Часть русского духовенства, бежавшая из страны вместе с остатками Белой армии, в эмиграции заняла жесткую и бескомпромиссную позицию борьбы с Советской властью. Внутри страны немало епископов и священников, напуганных жестокостями большевиков или искренне увлеченных их лозунгами о «всеобщем народном счастье», одобрили насильственное изъятие церковных ценностей и осудили Патриарха.

По плану Л.Д. Троцкого и при прямой поддержке ОГПУ внутри Церкви было сформировано «обновленческое движение», целью которого было декларировано «приближение церковной жизни к условиям современности», а фактически – уничтожение патриаршества, ослабление Церкви и сведение ее до состояния разрозненных и враждующих между собой маленьких общин под приглядом чекистов (19, кн. 1, с. 161–164). Власть формально признала законность всех течений внутри «обновленческого движения» и стала передавать им в пользование православные храмы, под разными предлогами отнимая их у «тихоновцев». В массе своей церковный народ не признал обновленцев, их храмы пустовали, они сталкивались с враждой простых верующих, но церковный раскол стал реальностью.

В мае 1922 года Патриарха вынудили отказаться от исполнения своих обязанностей и арестовали. Его перевезли в Донской монастырь, где святитель Тихон под охраной чекистов был лишен права переписки, свиданий и даже возможности посещать церковные службы. Началась подготовка судебного процесса над главой Русской Церкви, который должен был закончиться расстрельным приговором. «Обновленцы», в свою очередь действовали активно, к концу 1922 года при прямой поддержке власти сумели захватить почти две трети церквей в стране, а на своем «соборе» в мае 1923 года лишили Патриарха Тихона его сана.

По указанию Л. Д. Троцкого, вся советская печать взяла «бешеный напор» в осуждении Русской Церкви, ее главы и ее священнослужителей. Во всех газетах изо дня в день печатались «письма красноармейцев и рабочих» с осуждением «жадных попов-кровопийцев». Церкви стали закрывать «по просьбам трудящихся» и передавать под клубы и театры, а в монастырях устраивали тюрьмы и колонии; на месте снесенных кладбищ создавали «парки культуры и отдыха». Например, в московском Пименовском храме устроили «комсомольскую аудиторию имени Демьяна Бедного», на место икон повесили портреты вождей революции, в открытых царских вратах – бюст Карла Маркса, на иконостасе – лозунг «Религия – опиум для народа» (110, с. 594). Вместо таинства крещения придумали обряд «октябрин», причем детям стали давать нехристианские имена: Федерация, Коммуна, Трактор, Облигация, Рыбка и т. и. В разных городах комсомольцы все чаще стали проводить антирелигиозные демонстрации, как правило, приурочивая их к большим христианским праздникам, чтобы очевиднее пародировать их. «Не надо нам раввинов, не надо нам попов, – пели парни и девушки. – Бей буржуев, дави кулаков!». Так буквально сбывалось Евангельское пророчество: Если бы вы были от мира, то мир любил бы свое; а как вы не от мира, но Я избрал вас от мира, потому ненавидит вас мир (Ии. 15, 19).

Представление о характере тогдашних настроений в среде интеллигенции дает не только множество антирелигиозных стихов и иных сочинений В. В. Маяковского, Демьяна Бедного, А. Безыменского и иных. В июле 1923 года красный командир С. Коршунов направил в ЦК РКП(б) письмо с предложением организовать в «Красной Москве “первый в мире музей или Красную лавру богов всего мира”, к которой граждане Советской Республики придут не поклониться, а поучиться и узреть своими глазами свой вековой обман, наряду с этим заезжая на сельскохозяйственную выставку» (147, с. 62–64).

О характере отношений советской государственной власти к Русской Церкви свидетельствует письмо главы ВЧК-ОГПУ Ф. Э. Дзержинского Ленину в декабре 1921 года: «Мое мнение: церковь разваливается, поэтому нам надо помочь, но никоим образом не возрождать ее в обновленной форме. Поэтому церковную политику развала должен вести В. Ч. К., а не кто-либо другой… Наша ставка на коммунизм, а не религию. Лавировать может только В. Ч. К. для единственной цели – разложения попов». Но чекисты перестарались. В июле 1923 года нарком просвещения А. В. Луначарский писал члену Политбюро ЦК ВКП(б) Л. Б. Каменеву, что в церковной среде всем известен «Игумен», под которым разумеется «работник ГПУ под фамилией Тучков, который действительно является как бы своеобразным Победоносцевым при церковном управлении. Причем делается это настолько открыто, что “Тихоновцы” на всех перекрестках говорят о рабской зависимости обновленческой церкви от ГПУ – Тучкова, что вряд ли для нас выгодно» (19, кн. 1, с. 9; кн. 2, с. 355).

Однако и в таких тяжких условиях в России продолжалась церковная жизнь. В Москве на Маросейке, в небольшом и малозаметном храме святителя Николая в Клениках служил протоиерей Алексей Мечев, удивительный старец, сплотивший вокруг себя большую общину из людей молодых и старых, высокоинтеллигентных и малообразованных. Он за долгие годы служения превратился в мудрого духовного исцелителя; зная все человеческие слабости, он не потворствовал им в своих духовных детях, а доводил их самих до осознания своей греховности, а после раскаяния – до желания избавиться от своих пороков и слабостей.

Протоиерей Николай Смирнов, напротив, служил в очень известном в Москве храме Воскресения Христова в Кадашах. Кадашевский батюшка высоко поднял уровень церковной жизни в храме: он, например, отказался от привычного и приятного для многих партесного пения наемного хора и декламации при чтении, а заменил это простым, общенародным пением и установил неспешное и вразумительное чтение. Народ потянулся к храму, приходили даже на ночные бдения по афонскому уставу. С 1910 года отец Николай завел коллективные паломничества по святым местам, ранее небывалые в России (см. 17).

С 1919 года в Москве действовало Братство ревнителей Православия в честь святителя Алексия, созданное священником Романом Медведем. Члены Братства каждый день встречались за ранней литургией (до начала работы), по вечерам были вечерние богослужения с беседами, в которых разъяснялось богослужение, толковались тексты

Евангелия, читалась святоотеческая литература. Каждый из присутствующих мог задать вопрос и поделиться своими мыслями. После всех говорил отец Роман, призывая к решительному покаянию и сознательному исполнению обетов крещения. Давшие обет послушания приносили батюшке раз в неделю письменное ежедневное исповедание своих помыслов и дел и получали наставления по всем вопросам. В храме все делалось бесплатно: мыли полы, зажигали паникадила и лампады, звонили на колокольне, продавали свечи, читали каноны, пели на клиросе. Шла глубокая духовная работа каждого человека над своей душой (42, т. 4, с. 302–304).

В разных храмах Москвы произносил проповеди замечательный священник Валентин Свенцицкий, прошедший непростой путь духовных исканий. В декабре 1921 года, после службы Патриарха Тихона в храме Преображения Христова во Спасском протоиерей Валентин произнес слово о мученически погибшем по воле царя Ивана Грозного митрополите Филиппе: «Мы будем учиться у святителя Божия Филиппа. В минуты упадка – будем учиться твердости духа. В минуты нетерпеливого ропота – терпению. В минуты малодушия – мученическому его дарованию» (152, т. 1, с. 248).

По Москве с конца 1922 года тайком из рук в руки передавали православные люди «письма о вере», содержащие как отклики на текущие события в церковной жизни, так и глубокие богословские рассуждения по многим вопросам. Много позднее стал известен их автор – Михаил Александрович Новоселов, завоевавший еще до революции глубокий авторитет в качестве церковного публициста (см. 106).

Об отношении простых людей к арестованному Патриарху свидетельствовала неизменно большая группа верующих, дежурившая возле южных ворот Донского монастыря, где в небольшом домике содержался святитель Тихон. Женщины добровольно организовались – добывали в голодной Москве продукты для Святейшего, стирали его вещи. Один из обычных москвичей – Михаил Макаров вспоминал, как в 1922 году шестнадцатилетним мальчиком проходил мимо Донского и увидел патриарха, медленно шедшего по стене, – то была его ежедневная прогулка. «Стража внимательно следила за ним. Он дошел до башни и стал возвращаться назад. Тут я подошел ближе к стене и сложил ладони рук, прося его благословения. Патриарх увидел меня, лицо его просияло доброй улыбкой, и он широко и не спеша благословил меня со стены. Военные молча, не двигаясь с места, смотрели на Патриарха и на меня» (89, с. 5).

Между тем на Западе развернулось широкое движение протеста против гонений на Церковь в России. Папа Римский, архиепископ Кентерберийский, Патриарх Константинопольский, главы государств и правительств, парламенты Чехословакии, Великобритании, Италии, США прямо осуждали арест Патриарха Тихона, единственная вина которого состояла в верности Христу. Известный полярный исследователь Фритьоф Нансен обратился с личным письмом к Л. Д. Троцкому с просьбой «спасти жизнь Патриарха Тихона». Нарком иностранных дел Г. В. Чичерин в письме к секретарю ЦК РКП(б) И. В. Сталину в связи со сложившейся в мире ситуацией указывал, что «вынесение смертного приговора в деле Тихона еще гораздо больше ухудшит наше международное положение во всех отношениях» и предлагал «заранее отказаться от самого вынесения смертного приговора Тихону» (19, кн. 1, с. 278, 264). И власть отступила.

Патриарх был освобожден, хотя и вынужденно подписал обращение в Верховный суд РСФСР с признанием своей вины перед Советской властью и обещанием: «…отныне я Советской власти не враг» (19, кн. 1, с. 286). Святитель Тихон возвращается в Донской монастырь, где уже сняты посты охраны. Он начинает борьбу с обновленческим движением, часто совершает богослужение в разных храмах Москвы и Подмосковья, ободряя и укрепляя православных людей в вере, активно занимается внутренним устройством церковной жизни, вступая по необходимости в соглашения с властью. По видимости, жестокая борьба против веры утихла, но вовсе не прекратилась; не стало открытых расстрелов, но продолжались массовые гонения.

Главным орудием Советской власти в борьбе с Церковью оставалось ОГПУ. В докладе начальника 6-го отделения Секретного отдела ОГПУ Е. А. Тучкова (занимавшегося только церковными вопросами) от 1 февраля 1925 года сообщалось: «Одним из существенных достижений отделения является насаждение спецосведомления среди церковников и сектантов, на что в последнее время было обращено особое внимание… Результатами правильной постановки осведомления явились: 1) Наша полная осведомленность об антисоветской деятельности объектов отделения… 2) Поддержание раскола церкви на две враждующие половины – тихоновцев и обновленцев, который без нашего влияния мог ликвидироваться… Кроме того, подготовлен кадр попов, численность до тысячи человек, который может по первому же указанию публично снять сан и перейти в неверие» (160, т. 2, с. 410–411).

Святейший Патриарх Тихон на Троицком Подворье

И сам Патриарх, и его кремлевские недруги прекрасно сознавали, что признание себя «не врагом Советской власти» вовсе не равнозначно признанию себя ее другом. Как ни боролся святитель Тихон за признание за Русской Церковью официального статуса, власть не соглашалась на это. В упомянутом докладе Е. А. Тучкова признавалось: «В настоящее время тихоновская церковь, в значительной мере изжившая последствия столкновения с государством в 1922 году, приобрела вновь вид идеологического и органического целого… В настоящее время тихоновщина – наиболее сильная и многочисленная из оставшихся в СССР антисоветских группировок» (160, т. 2, с. 411–413).

Кончина святителя Тихона, случившаяся 7 апреля 1925 года, в канун праздника Благовещения, стала тяжелой потерей для Церкви. Лишь тогда стали видны плоды мученического служения Патриарха, с особенной яркостью высветилась его личность и очевидным стал совершенный им духовный подвиг.

4

Правители Советской России не могли позволить созыв очередного Поместного Собора для избрания нового Патриарха. Поэтому почти два десятка лет во главе церковной иерархии стоял Патриарший Местоблюститель – сначала святитель Петр (Полянский), а затем митрополит Сергий (Страгородский). Сложность сосуществования Православной Церкви с открыто враждебным коммунистическим государством усугублялась возникшим соперничеством некоторых архиереев и допущенными Местоблюстителями некоторыми ошибками, а также искусственно поддерживаемой ОГПУ обстановкой раскола и разобщенности духовенства. Но власти мало было лишь ослабить Церковь, целью было – полное уничтожение христианства.

В одном из своих писем 1923 года М. А. Новоселов задался вопросом: каков же смысл переживаемых православными людьми испытаний – и пришел к непростому заключению: «Россия давно начала внутренне отпадать от Церкви, что же удивительного, если государство отвергло, “отделило” Церковь и, по естественному Божьему закону, подвергло ее гонению? Давнишнее и все углублявшееся многообразное отступление народа от пути Божия должно было вызвать кару Божию, может быть, для спасения от гибели того, что могло быть спасено чрез очистительный огонь испытания» (106, с. 69). Долгое время М. А. Новоселов скрывался от властей, но в конце 1928 года был арестован и в мае 1929 года Особым Совещанием при коллегии ОГПУ был осужден на 3 года заключения, которое отбывал как «особо вредный элемент» не в лагере, а в Ярославском политизоляторе. Уже в тюрьме в 1931 году он получил новый срок – 8 лет, а в 1937 году – еще 3 года за «контрреволюционную деятельность». В январе 1938 года Новоселова перевели в Вологодскую тюрьму, где он был приговорен к расстрелу (106, с. LI).

Известный философ А. Ф. Лосев, еще в молодые годы получивший известность своими научными работами, был истово верующим православным человеком. В июне 1929 года он и его жена были тайно пострижены в монашество с именами Андроника и Афанасии, а в апреле 1930 года были оба арестованы и отправлены в ссылку, в которой Алексей Федорович потерял зрение (171, с. 123).

16 февраля 1931 года был арестован протоиерей Роман Медведь и 30 человек из Братства святителя Алексия. 6-е отделение СО ОГПУ проанализировало деятельность Братства и пришло к выводу об очевидном вреде его деятельности для Советской власти. Власти была опасна активная церковная деятельность священника, он и его прихожане были обвинены в том, что являются «членами контрреволюционной организации “Братство ревнителей Православия” и вели антисоветскую агитацию». Во внесудебном порядке коллегия ОГПУ приговорила 24 члена общины к различным срокам заключения и ссылки, протоиерея Романа – к 10 годам заключения в концлагере. В крайне тяжелых условиях священник полностью подорвал свое здоровье и вскоре после освобождения, в августе 1937 года, скончался (42, т. 4, с. 308, 333, 362).

Всего, по данным игумена Дамаскина (Орловского), за период 1929–1933 годов было арестовано около 40 тысяч церковно– и священнослужителей, в том числе в Москве и Московской области – 4 тысячи человек. Число церквей и молитвенных домов в 1935 году в СССР составило 25 тысяч (в 1914 году церквей было 50 тысяч) (42, т. 3, с. 18).

Собор новомучеников и исповедников Российских

Несмотря на это, религиозная жизнь в стране не угасла. Более половины новорожденных приносили в храмы для крещения, около половины умерших отпевали в храмах. Созданный по указанию ЦК ВКП(б) Союз безбожников терял свою численность, а журнал «Безбожник» – своих подписчиков. Результаты переписи населения СССР в 1937 году поразили власть: из 98,4 млн человек верующими себя назвали 55,3 млн, в том числе 19,8 млн мужчин и 35,5 млн женщин; из них православными себя исповедали 41,6 млн человек, или 42,3 % всего взрослого населения страны и 75,2 % от числа верующих (42, т. 3, с. 20). Вся борьба коммунистов против веры и Церкви начиная с 1918 года, все планы «безбожных пятилеток», вся жестокость и хитроумность ОГПУ оказались почти напрасными.

И в мае 1937 года коммунистическая власть начинает последний и решительный бой против Церкви, намереваясь окончательно уничтожить Православие в России. Массовые аресты верующих прокатились по всей стране. Арестовывали их и осуждали именно за веру в Бога, хотя Особые совещания и «тройки» в качестве основания приговора писали «контрреволюционная деятельность». В 1937 году было арестовано 136 900 православных священнослужителей, из них расстреляно 85 300; в 1938 году – арестовано 28 300, расстреляно – 21 500; в 1939 году – арестовано 1 500, расстреляно – 900; в 1940 году – арестовано 5 100, расстреляно – 1 100; в 1941 году – арестовано 4 000, расстреляно – 1 900 (42, т. 3, с. 23).

Так Советская власть завершила 20-летний период гонений на Церковь, последствия чего ощутимы в нашем обществе и сейчас. Правда, в 1943 году И.В. Сталин в условиях жестокой войны по вполне прагматичным соображениям пошел на легализацию Православной Церкви и даже позволил избрать нового Патриарха, которым стал владыка Сергий (Страгородский), стали открывать закрытые церкви, было позволено начать подготовку священнослужителей и издавать один журнал. Но уже в правление Н. С. Хрущева, в 1950-е – начале 1960-х годов, проходит новый этап гонений, правда, без расстрельных приговоров.

Церковь всегда укреплялась на крови мучеников. Еще в первые века христианства верующие люди записывали известия о претерпеваемых мучениях и стоянии за веру своих собратьев. Однако было бы неверным сводить их мученичество к одному геройству. Христианский мученик не герой, а свидетель, писал протоиерей Александр Шмеман, «принятием страданий и смерти он утверждает, что царство смерти кончилось, что жизнь восторжествовала; он умирает не за Христа, а с Ним и тогда в Нем же получает жизнь…» (208, с. 62).

Архиерейский Собор Русской Православной Церкви в ходе своей работы 13–16 августа 2000 года принял решение о соборном прославлении новомучеников и исповедников Российских XX века и о совершении празднования их памяти 25 января (7 февраля). «Прославляя подвиг новомучеников, – говорится в деяниях Собора, – Русская Православная Церковь уповает на их предстательство и молится, да пробавит Господь милость Свою на нас и даст всем нашим соотечественникам время на покаяние, зажжет в их сердцах огонь веры, ревность о возрождении Руси Святой, нашего земного Отечества».

Вера и жизнь митрополита Вениамина

Митрополит Вениамин (Федченков)

В последнее десятилетие история Русской Православной Церкви в XX веке предстает перед нами как большой континент, ранее скрытый бурными водами смутного времени. И среди вершин этого континента одна из наиболее примечательных – личность митрополита Вениамина (в миру Ивана Афанасьевича Федченкова, 1880–1961). Он прожил жизнь большую и трудную по житейским меркам, но яркую и очень содержательную по меркам духовным.

Родившись в простой крестьянской семье в средней полосе России, Иван Федченков после принятия монашества с именем Вениамин поднимается к высотам духовного образования и церковного управления. Его судьба во многом стала олицетворением судьбы Церкви в России после революции 1917 года: мучительные поиски своего места, непрестанное стремление быть с народом и служить народу, отрицание атеистической Советской власти, твердая защита церковного единства и, наконец, примирение с безбожной властью ради сохранения Церкви в России, подневольное служение под жестким присмотром Советского государства. Ему не пришлось пострадать за веру, подобно православным новомученикам в России, его деятельность по виду была проста и обыкновенна, но в этой простоте и обыкновенности совершался самозабвенный подвиг веры.

1

Родился будущий митрополит 2(15) сентября 1880 года в Кирсановском уезде Тамбовской губернии в большой и дружной семье Афанасия Ивановича и Наталии Николаевны Федченковых. Отец, бывший дворовый человек господ Баратынских, обладал «золотыми руками» – плотничал, столярничал, мог починить часы, был человеком грамотным и любознательным. «Особенно поражал меня его интерес к звездному небу, – вспоминал много позднее владыка Вениамин, – он знал имена многих созвездий и объяснял нам» (31, с. 49). Мать, дочь сельского диакона, «женщина необычайно сильная духом», главенствовала в семье. «Нет никакого сомнения, что воспитанием всех нас, шестерых детей, из которых трое получили образование в высших учебных заведениях, а трое – в средних, мы обязаны больше всего нашей могучей матери. Отец наш, добрая душа, лишь помогал ей в этом, конечно, тоже с радостью. Царство им небесное за одно это!» (31, с. 58) – с благодарностью писал владыка в автобиографической книге «На рубеже двух эпох».

Митрополит Вениамин (Федченков)

Иван выделялся среди сверстников большими способностями к учебе, а еще – замечательным голосом, благодаря чему был хорошим певцом и регентом. По окончании Духовного училища и Тамбовской Духовной Семинарии в 1903 году Иван Федченков поступает в Санкт-Петербургскую Духовную Академию, а в 1907 году принимает монашество.

Не случайным было его вступление на церковную стезю. Несмотря на кризисные явления в духовной жизни России на рубеже эпох, русский народ до революции оставался в массе своей верующим. И этот простой русский мальчик с ясными глазами отправился искать Бога, не зная, что его духовное путешествие окажется длиною в жизнь.

В родном селе маленький Иван ходил с бабушкой и родителями в красивую церковь, выстроенную помещиками далеко от имения, ближе к селу и беднякам, чтобы удобнее было народу. В доме у Федченковых постоянно горела лампада перед иконами, каждодневно звучали молитвы, ибо с прошением о милости или с благодарностью родители обращались к Богу; отмечались все большие православные праздники. В то время вся жизнь человека привычно была переплетена с Церковью: «Пришли святки и тут же целый венок праздников: Рождество Христово, Обрезание и Новый год, Крещение, Василий Великий, Иоанн Креститель… Прошли святки, святые дни, скоро масленица и пост: заунывный благовест, темные облачения, говение (и рыбы не полагалось есть…), исповедь искренняя, святое Причастие… А там поражающие дни страстные… И полуночная Светлая Заутреня… Пасха! Воскресение Христово… Боже, какая радость…» (30, с. 79).

Семья не голодала: всегда была корова, надежная кормилица. Правда, мать обыкновенно снимала с горшков сливки на масло для продажи, и дети пили снятое молоко, но кроме молока всегда было довольно хлеба, который пекли сами. Проголодавшись, дети просили: «Мама, дай хлебца» и съедали его до последней крошки. Жили тяжело, отец нередко терял работу, но вспоминал владыка, «наша семья всегда была верующей, и это облегчало нам нести страдания…» (30, с. 63).

У Наталии Николаевны в душе всегда жила мечта: сделать хотя бы одного мальчика батюшкой, иметь своего молитвенника у престола Божия. Да и с житейской точки зрения сословное и материальное положение сельского священника было высоким. И мать строго экономила на всем, чтобы дать детям образование; сама в любую погоду ходила за 25 верст в Тамбов с ведром масла, чтобы продать подороже; надорвала сердце, заработала болезни на всю жизнь, но цели своей добилась.

На последнем курсе Духовной Академии, 26 ноября 1907 года ее сын принимает монашество. Пострижение совершил архимандрит (впоследствии архиепископ) Феофан (Быстров), инспектор академии, духовник царской семьи. Этот человек оказал большое влияние на формирование личности будущего святителя, в его судьбе стойкого и прямодушного защитника веры, тихого и сильного молитвенника угадывается будущее его постриженника. Архимандрит Феофан в петербургской атмосфере, густо насыщенной «передовыми» идеями либерализма и революционаризма, оказался вынужденным противостоять профессуре академии, для которой также лозунг «свободы» и открытой оппозиции власти оказался притягательным. Он, введший Григория Распутина в петербургские салоны и в царскую семью в качестве подлинного подвижника веры из народа, оказался вынужденным осудить Распутина, который под влиянием столичной публики сильно переменился к худшему. В начале 1911 года епископ Феофан предложил Синоду выразить неудовольствие императрице Александре Федоровне в связи с поведением Распутина, но Синод предложил это сделать ему самому как духовнику императрицы.

Находясь в то время на кафедре в Крыму, осенью 1911 года, при посещении императорской семьей Ливадии, владыка беседовал с императрицей, и государыня «была очень обижена». Через некоторое время он был переведен на кафедру в Астрахань. Пример служения владыки Феофана, великого и смиренного молитвенника, сильно повлиял на его постриженника.

При пострижении молодому монаху было дано имя Вениамин в память священномученика диакона Вениамина Персидского, жившего в начале V века, прославившегося обращением в христианство многих персов-язычников и потерпевшего за то мученическую кончину. Память этого святого празднуется 13 октября и совпадает с празднованием Иверской иконы Божией Матери. Владыка Вениамин всю жизнь особенно почитал этот образ Пресвятой Богородицы, а в последние годы жизни составил особую службу, в которой соединил службу в честь Иверской и новую службу на память своего небесного покровителя.

2

В первые годы нового XX века начинается вполне успешная церковная карьера инока Вениамина: иеродиакон, иеромонах, инспектор семинарии, личный секретарь при архиепископе Финляндском Сергии (Страгородском) (с которым Божий промысел надолго и накрепко связал его судьбу). 26 декабря 1911 года иеромонах Вениамин был возведен в сан архимандрита, назначен ректором Таврической, затем Тверской семинарии. Но то была внешняя сторона жизни владыки Вениамина.

Личность чистая и цельная, он мучился двойственностью своего положения, желая постигнуть главную тайну – тайну веры. «Батюшка! – обратился он, будучи студентом, к святому и праведному Иоанну Кронштадтскому, – скажите, пожалуйста, откуда у вас такая пламенная вера?» Отрицать ее у о. Иоанна было уже никак невозможно – это был общеизвестный факт. Владыка позднее вспоминал: «Для меня его вера была как бы загадкою. “Откуда вера? – задумчиво переспросил медленно уже болезненный старец… – Я жил в Церкви!” – вдруг твердо и уверенно ответил батюшка. Я, “богослов”, студент, – увы! – не понял этих слов» (30, с. 76–77).

Русское общество до революции, прежде всего интеллигенция, но и большая часть дворянства, относилось к Церкви не как к духовной основе своей жизни, а как к полезному государственному институту, необходимому для поддержания нравственности в народе. Более того, охлаждение в вере коснулось и части духовенства. С горечью вспоминал позднее владыка: «Нет, не горели мы, не горели…». Молодой монах был поглощен своими духовными поисками; отчасти эта трудная духовная работа описана им в очерке о валаамском старце Никите, которого Иван Федченков посетил еще до пострижения. При встрече с ним у студента Духовной Академии стало на душе «так тихо и отрадно, что я точно в теплом воздухе летал… Затем разговор прервался; и вдруг отец Никита берет меня под левую руку и говорит совершенно твердо, несомненно, следующие поразившие меня слова: “Владыка Иоанн… Пойдемте, я вас буду угощать”. Точно огня влили мне внутрь сердца эти слова… Я широко раскрыл глаза, но произнести ничего не мог от страшного напряжения» (32, с. 30). Получив такое несомненное благословение, двадцатисемилетний студент решился.

Имя Вениамин, данное ему при пострижении в монашество, означало «сын десницы (правой руки)», «любимый сын». Кто мог знать тогда, в начале XX века, какой путь уготован молодому, высокообразованному монаху? Он сам колебался. В памятное свидание с отцом Никитой признался старцу: «– Батюшка! Боюсь, монашество мне трудно будет нести в миру. – Ну и что же? Не смущайтесь. Только не унывайте никогда. Мы же не Ангелы…» (32, с. 31). Путем терпеливого служения, преодоления скорбей и искушений, путем сосредоточенных раздумий, с помощью трудов Отцов Церкви и силою молитвы владыке Вениамину суждено было обрести пламенную веру. Однако ему выпало жить и трудиться в сложное время. Материальные условия жизни людей менялись стремительно, в международной жизни нарастало ожесточение между великими державами, а в смятенных душах людей не стало покоя. Менялся и монашеский образ жизни. Некоторые вспоминали, что, по учению православных отцов, монахи последних времен «отнюдь не будут иметь монашеского делания, но им попустятся скорби, и те из них, которые устоят, будут выше нас и отцов наших» (преподобный Исхирон Скифский).

В 1917–1918 годах архимандрит Вениамин принимал участие в работе Поместного Собора Русской Православной Церкви, внес свой вклад в деяния этого судьбоносного для Церкви собрания православных священнослужителей и мирян. Вспоминая те дни, он причислял себя к «консерваторам», которых на Соборе оказалось большинство; либеральное же меньшинство, «люди с самоуверенным духом, большими знаниями и способными, развязными языками» (31, с. 283) производили лишь большой шум.

Молодой монах выступил на одном из заседаний с возражением по принципиальному вопросу. В докладе о церковном проповедничестве утверждалось, что проповедь – главнейшая обязанность священника. «В сознании православных людей, – указал архимандрит Вениамин, – пастырь является прежде всего тайносовершителем, тайноводителем… Народ более всего обращается к своему пастырю со словами: “Батюшка, помолись за нас”. Народ почитает в священнике прежде всего не оратора, а молитвенника…» (198, с. 37). Стоит ли говорить, что сам отец Вениамин ревностно следовал такому образу служения.

Собор большинством голосов восстановил патриаршее управление и приступил к выработке нового уклада церковной жизни в изменившихся условиях отделения Церкви от государства, но труды его оказались прерванными.

3

Революционная буря сломала весь существовавший в России строй жизни. Много проклятий обрушилось на революционеров, и было за что. Сначала, в феврале 1917 года, либералы, а затем, в октябре, большевики целенаправленно и упорно навязывали стране и народу новый образ существования. И те и другие пытались оторвать Россию от ее истории, от ее корней, от всего традиционного уклада жизни и действовали при этом решительно и кроваво во имя своей умозрительной мечты. Поэтому в Церкви они видели своего естественного врага.

В начале 1919 года архимандрит Вениамин возвращается в Крым и по просьбе преподавательской корпорации вновь становится ректором Таврической семинарии. 10 февраля 1919 года прошла хиротония архимандрита Вениамина во епископа Севастопольского. В годы гражданской войны владыка Вениамин становится главой военного духовенства Белой армии (в 1919–1920 годах – епископ армии и флота на юге России), тесно сотрудничает с генералом П. Н. Врангелем в качестве представителя Церкви в Совете министров, но это не превращает его в борца против Советской власти.

Владыка Вениамин прежде всего оставался христианином и с позиций христианина пытался понять ту правду, которая стояла за его противниками – не новоявленными кремлевскими вождями, а мужиками в красноармейских шинелях. «Что вы все об интернационале думаете? – спросил владыка в годы гражданской войны одного большевика в Севастополе. – Лучше бы о своей нации больше думать!» А тот, «простой фельдфебель, полненький, низкого роста», ответил: «Мы любим свой народ! Но мы хотим добра и другим народам!». «Наш народ ЖЕРТВЕННЫЙ» (33, с. 18), – делает вывод владыка, и этот вывод укрепляет его в желании служить народу. Он видел примеры истинного геройства и самопожертвования со стороны защитников старого строя, но поражался их безбожию: «Мы белые большевики, мы погибнем!» (31, с. 245) – заключал он.

Однако с Белой армией епископ Вениамин в 1920 году уходит с родной земли и на долгие десятилетия оказывается на чужбине. Турция, Болгария, Югославия, Чехословакия, Германия, Франция, Англия, США – в этих странах ему пришлось жить, где – месяцы, где – годы.

Не сладкой была эта жизнь по житейским понятиям. То бедный, заброшенный сербский монастырь Петковице, то почти нищенское существование в благополучной и сытой Чехословакии (из воспоминаний: «Ну, Иван, – говорю я хозяину вечером, – завтра у нас с тобой ни хлеба, ни сахара, лишь чай остался. И кушать не на что…» (31, с. 356)), то более сносное, но никак не «архиерейское» пребывание во Франции.

Идеал западного мира встал перед ним во всей полноте: «Материальное, мещанское благополучие. Это и чувствовал я везде: вот бы иметь дом и доход, а еще бы лучше – красивую дачку в лесу за городом, и этого довольно. Ни о каком Царстве Небесном они не хотят помышлять, все “тут” для них, в царстве земном» (31, с. 266). Но как жизнь человеческая несводима к материальному, так и тем более жизнь владыки Вениамина за рубежом определялась прежде всего его горячей верой в Бога и надеждой на непреложную Божию помощь.

Помощь и утешение непременно приходили. То в Чехословакии в трудный момент заглядывает молодая женщина и приносит хлеба, сахара, масла, картофеля; то «любезное и сердечное» отношение простых католиков во Франции к православным (в отличие от католических верхов); то памятное прощальное богослужение владыки в Нью-Йорке, на которое собралось около 3 тысяч людей и все городское духовенство.

В эти десятилетия перед русским духовенством за границей, и в том числе владыкой Вениамином, возникали новые трудные проблемы, не имевшие аналогов в церковной истории. Как устраивать церковную жизнь в эмиграции? Как относиться к главе Русской Церкви, оказавшемуся под пятой большевистской власти? Можно ли отделить вопросы церковной жизни от вопросов политических? В Константинополе владыка Вениамин поначалу предложил создать эмигрантское церковное управление, имея в виду распоряжение Святейшего Патриарха Тихона о возможности самостоятельного решения дел в епархиях, лишенных связи с Москвой. В декабре 1920 года с разрешения Местоблюстителя Вселенского Патриарха возникло Временное Высшее русское церковное управление за границей. Однако вскоре это ВВЦУ явочным порядком расширило сферу своей деятельности, обратившись к политике, и предъявило притязания на управление всей Русской Церковью.

В ноябре – декабре 1921 года на территории Сербии, в городе Сремские Карловцы с согласия Сербского Патриарха Димитрия состоялся Русский Всезаграничный церковный Собор. Собор усвоил звание заместителя Патриарха митрополиту Антонию (Храповицкому) и принял обращение к народам Европы и мира: «Пожалейте наш добрый, открытый, благородный по сердцу народ русский, попавший в руки мировых злодеев! Не поддерживайте их, не укрепляйте их против ваших детей и внуков! А лучше помогите честным русским гражданам. Дайте им в руки оружие, дайте им своих добровольцев и помогите изгнать большевизм, этот культ убийства, грабежа, из России и всего мира» (цит. по: 198, с. 557–558). Перед окончанием работы Собора епископу Вениамину, как главному инициатору и организатору Собора, пропели многолетие. Сам же он, видя глубокую степень политизации церковных вопросов, не испытывал радости: «Я глубоко раскаивался, что создавал его» (31, с. 342).

Патриарх Тихон в письме поблагодарил Сербского Патриарха Димитрия за помощь «русским изгнанникам», но в мае 1922 года направил митрополиту Антонию (Храповицкому) постановление, в котором Карловацкий Собор признавался «не имеющим канонического значения», а призыв к «восстановлению династии Романовых» – призывом, который «не выражал официального голоса Русской Церкви»; заграничное ВЦУ следовало упразднить (198, с. 558). На совещании заграничных архиереев епископ Вениамин предложил во исполнение воли Патриарха упразднить ВЦУ: «Митрополит Евлогий должен взять управление в свои руки без всякого Собора, а если необходимо Синод временно сохранить, то надо, чтобы митрополит Евлогий – не митрополит Антоний – был его председателем». «Тут мне и следовало проявить власть, – много позднее сокрушался митрополит Евлогий, – заявить, что я исполню волю Патриарха… Но я ради братского отношения к собратьям-архиереям, закинутым в эмиграцию, во имя любви к митрополиту Антонию, старейшему зарубежному иерарху… пренебрег Правдой – волей Патриарха. В этом была моя великая ошибка…» (50, с. 371). Не решившись пойти на открытый разрыв с законным главой Русской Церкви, Архиерейский Собор в Карловцах упразднил ВЦУ, но образовал Синод во главе с митрополитом Антонием с такими же функциями и той же открыто антисоветской политической ориентацией. Это прямо противоречило посланию Патриарха Тихона от 25 сентября 1919 года о невмешательстве православного клира и мирян в политическую борьбу: «…Установление той или иной формы правления не дело Церкви, а самого народа. Церковь не связывает себя ни с каким определенным образом правления, ибо таковое имеет лишь относительное историческое значение», что созвучно словам апостола Павла: Молю вы, братие, блюдитеся от творящих распри и раздоры… и уклонитеся от них (Рим. 16, 17).

Инициатор созыва заграничного Собора оказался этим же Собором отвергнут. Оставшись в одиночестве, епископ Вениамин уходит от дел церковного управления и поселяется в сербском монастыре Петковице; в 1923–1924 годах он окормляет православных Карпатской Руси в Чехословакии; в 1924 году возвращается в Сербию, служит настоятелем русской церкви и законоучителем в двух кадетских корпусах. В 1925 году митрополит Евлогий (Георгиевский) пригласил владыку в Париж для работы инспектором и преподавателем созданного Свято-Сергиевского богословского института, епископ Вениамин согласился и фактически возглавил институт.

Подобно многим великим деятелям Церкви, владыка Вениамин был настоящим пастырем, спешившим на помощь людям, нуждающимся в духовном наставлении и окормлении. В Париже с ним познакомился двадцатилетний князь Дмитрий Шаховской. Молодого студента экономического факультета университета в Бельгии, увлеченного исканиями русской религиозно-философской мысли, не удовлетворяли идеи литератора Д. В. Мережковского и философа Н. А. Бердяева и даже богословские исследования протоиерея Сергия Булгакова. Его душа искала чего-то иного, искала выхода из «мелкого погружения в глубочайшие Божьи тайны». И владыка Вениамин «просто и ясно» открыл ему будущий путь иноческого служения Богу и людям (70, с. 52, 53).

«Мой духовник, очень искренний и добрый человек, глубокой веры, епископ Вениамин (Федченков)», – вспоминал позднее архиепископ Иоанн (Шаховской), и «через него я, никогда и мыслей не имевший о служении Церкви, был призван на это служение… Весною 1926 года из Брюсселя я написал своему духовнику епископу Вениамину в Париж, что жизнь в Европе мне стала духовно трудна, и я прошу его благословить меня уехать в Африку, в Бельгийское Конго… Ответ владыки Вениамина был таков: “Дорогой Дмитрий Алексеевич, пет воли Божией на Ваш отъезд в Африку. Ваш путь: монашество и Духовная Академия – служение Церкви”» (70, с. 57–58). И это лишь один пример пастырской деятельности владыки Вениамина.

Сам же он в 1920-е годы оказывался перед теми же вопросами, что и в начале своего монашеского пути: как жить в миру и освободиться от мирских пут? Как сохранить верность Церкви перед открытыми угрозами ее существованию? Как отличить правду Божию от правды человеческой?

Мысли о Евангельской проповеди для родного народа, о судьбе терзаемой большевистской властью и обновленцами родной Церкви никогда не оставляли владыку Вениамина, которого все более тяготили споры между Антонием и Евлогием. Еще в 1924 году он предпринял попытку вернуться на родину, но из послушания церковной власти в лице митрополита Евлогия (Георгиевского) отказался. «Дорогой Владыка! – писал ему в записке митрополит Евлогий. – Именем Божиим умоляю Вас: откажитесь от поездки в Россию. Слухи об этом как-то проникли уже в ряды эмиграции и вызывают лишь большой соблазн, что архиерей едет в Советскую Россию…» (31, с. 382). Тем не менее он, один из немногих оказавшихся за рубежом архиереев, глубоко и чутко реагировал на события церковной жизни в России.

Владыка Вениамин был очень внимателен к проявлениям духовной жизни. Он впитал в себя лучшие традиции Оптинского старчества, пользуясь наставлениями великих старцев Анатолия и Нектария. Это проявлялось и в отношениях с его духовными чадами, и в анализе своей духовной жизни. Сильнейшее впечатление на него произвел сон, увиденный как-то во время пребывания в Каннах в 1924 году: «Будто я в каком-то огромном городе. Кажется, в Москве… Но на самой окраине. Уже нет улиц, а просто разбросанные кое-где домики… Вдруг кто-то говорит: Патриарх идет… Глядим – почти над землей двигается Святейший Тихон. В мантии архиерейской, в черном монашеском клобуке (не в белом патриаршем куколе)… И вдруг я ощущаю, как в сердцах окружающих меня крестьян начинает что-то изменяться: они точно начинают “отходить”, оттаивать… И понял я, что сначала надо пригреть грешную душу – и уже после выправлять. И Святейший мог это: он очень любил этих грешных, но несчастных детей своих. И любовью отогрел их… Наконец, не выдержав, я решаюсь обратиться к нему с безмолвным вопросом: Владыко! Ну что же нам делать там (за границею)?.. Куда же мне идти?.. Я ждал ответа… Какого? Можно было сказать ему: иди к м. Антонию, или, наоборот, к м. Евлогию, или что-либо в этом стиле, вообще по поводу разделения… Но ответ был совершенно неожиданным, какого никак не придумать: ПОСЛУЖИ НАРОДУ… Вот какие поразительные и неожиданные слова сказал мне святейший: ни о митрополитах, ни о разделении, ни об юрисдикции, а о службе народу… И именно народу, то есть простонародью» (32, с. 333–335).

Вот почему упорная верность митрополита Антония (Храповицкого) идее самодержавия показалась ему в то время ненужной. Однажды митрополит Антоний в разговоре убежденно произнес: «Церковь нуждается в православном царе». «А если царя не будет?» – спросили в ответ. «Русская Церковь тогда станет захудалой, как Коптская или Эфиопская», – ответил владыка (70, с. 78). Его младший собрат думал иначе.

4

В 1927 году епископ Вениамин поддержал известную «декларацию» митрополита Сергия (Страгородского), в которой провозглашалась лояльность Церкви к Советской власти. «Одною из забот почившего Святейшего отца нашего Патриарха Тихона, – говорилось в документе, – пред его кончиной было поставить нашу Православную Русскую Церковь в правильное отношение к советскому правительству и тем дать Церкви возможность вполне законного и мирного существования… Тем нужнее для нашей Церкви и тем обязательнее для нас всех, кому дороги ее интересы, кто желает вывести ее на путь легального и мирного существования, тем обязательнее для нас теперь показать, что мы, церковные деятели, не с врагами нашего советского государства… а с нашим народом и с нашим правительством… Выразим всенародно нашу благодарность и советскому правительству за такое внимание к духовным нуждам православного населения, а вместе с тем заверим правительство, что мы не употребим во зло оказанного нам доверия… Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской Родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи…» (цит. по: 198, с. 158–159).

Решение это далось владыке Вениамину непросто, ибо не только вся белая эмиграция резко осудила «капитуляцию» митрополита Сергия, оказавшегося в положении временного главы Русской Поместной Церкви, но и немалая часть епископата в Советской России. Более десяти архиереев, недовольных новым курсом церковной политики, подали прошение об увольнении на покой. Епископ Дамаскин (Цедрик) излил свое негодование в резком послании к митрополиту Сергию: «За что благодарить? За неисчислимые страдания последних лет?

За храмы, попираемые отступниками? За то, что погасла лампада преподобного Сергия?.. За то, что замолчали колокола Кремля? За кровь митрополита Вениамина и другие убиенных? За что?..» (цит. по: 198, с. 165).

За пределами России реакция была еще более жесткой. «Болыпевизаны» и сторонники «красной Церкви» подвергались бойкоту в эмигрантской среде. Показательно, что духовное чадо владыки Вениамина Иоанн (Шаховской), рукоположенный им в феврале 1927 года в сан иеромонаха, отвернулся от своего старца, хотя и продолжал высоко ценить его. «При всем своем церковном консерватизме преосвященный Вениамин обладал живым движением души. Человек большой церковной культуры и искренности, он учил этому и меня… Знаток литургики и церковной музыки, владыка Вениамин открывал мне красоту церковных служб, дух устава и духовничества. Простой, как птица в небе, добрый, легкодвижный и искренний, он всегда был готов всем помочь. Выросший на любви к Слову Божию и святым отцам, он заменил мне богословскую школу» (70, с. 66). Владыка Вениамин оказался почти в одиночестве, хотя русские люди и за пределами России тянулись к Церкви.

Оторванные от родной земли, лишенные всего имущества, русские эмигранты обратились к вере отцов как своему последнему оплоту. По воспоминаниям митрополита Евлогия (Георгиевского), наплыв богомольцев в Париже был так велик, что русский храм святого Александра Невского «не вмещал всех собравшихся, была давка; на церковном дворе, даже на улице перед церковью – всюду толпился народ». Правда, сказывалась на большинстве оторванность от церковной жизни, они тяготились «слишком длинным» богослужением, и когда митрополит Евлогий утвердил уставное служение, то получил от великой княгини Елены Владимировны прозвище «большевик» (50, с. 375, 378). Тем не менее в эмигрантских кругах возникло стойкое неприятие какого-либо компромисса Церкви с Советской властью, отрицалась сама возможность их мирного сосуществования.

Конечно, владыка Вениамин в Париже не до конца представлял себе масштабы и характер гонений на священнослужителей и простых верующих, коварство и жестокость руководителей ОГПУ и Политбюро ЦК ВКП(б), но он был уверен в главном: Церковь должна быть с народом. О глубине его размышлений свидетельствует тот факт, что, прежде чем дать свое согласие на признание «Декларации» 1927 года владыки Сергия (будущего Патриарха), он отслужил в сентябре – октябре 1927 года 40 литургий, после совершения каждой из которых размышлял на страницах дневника, поверяя бумаге все движения сердца и рассуждения ума:

«Первая литургия. Ныне впервые почувствовал сердцем, что в принятом мною важном решении есть смирение… А обратное решение (в той или иной редакции) было бы не смиренно… И от одного представления их сжалось больное сердце. Слава Богу!.. Вторая литургия. Вчера читал на трапезе жизнь св. Александра Невского, который, спасая душу народа, спасал этим и государство; для этого и смирялся перед ханами. Но наше дело, духовенства, – думать хотя бы об одной душе народа. А все прочее предоставить на волю Божию, – и самый народ с его властью… Пятая литургия. Уже доходят вести, что раздражение на меня среди беженцев растет… Это так и должно быть. Я этого ожидал. И в Евангелии сказано: возненавидят самые близкие родные… Но это лишь новое свидетельство, что они больны, и мне с ними не по пути. Ни злобою, ни местью не спасти никого и ничего… Девятая литургия. Вчера одновременно получил я два письма, из коих одно прямо звало меня “раскаяться перед Архиерейским Синодом” в Карловцах и отречься от своего решения о подписи… Другое письмо, любезное, предупреждает о невозможности принятия мною этого решения… Двенадцатая литургия. Позабывают, что оскверняют человека не политические формы, не экономические порядки вообще, но происходящее внутри человека от сердца: прелюбодеяние, убийство, воровство, обиды, обман, хула, гордыня, безумство… Ведь вся беда мира в ГРЕХЕ… Он есть коренное мировое зло… Двадцатая литургия. Опять пришло письмо. Что же делать наконец? Господи, помоги! Просвети тьму мою!.. Тридцать пятая литургия. О жизнь, жизнь! Ты – почти сплошной крест. Нет здесь радости… Наконец отслужил сороковую литургию 11(24) октября… В городе на душе было так ясно и отрадно от мысли о послушании… Так кончился святой сорокоуст» (167, с. 403–475).

Люди вольно и невольно тянутся к чистоте. Так и в Париже вокруг епископа Вениамина постепенно образуется небольшой круг близких ему по духу людей. В 1930 году обнаружилось, что в храме Сергиевского подворья не стало ни одного диакона. Владыка обратился за помощью к студентам, и на его призыв отозвались двое. Вскоре оба были пострижены в монашество и рукоположены во иеродиакона. Тем не менее твердость и принципиальность в церковных делах, проявленные владыкой Вениамином, вели к непониманию и одиночеству в среде эмиграции. В 1931 году, после перехода митрополита Евлогия под юрисдикцию Вселенского Патриарха, он заявил о своей верности митрополиту Сергию и был вынужден уйти из преподавателей Православного Богословского института, перестал служить в русском храме Сергиева подворья в Париже (50, с. 569).

Некоторое время владыка скитался по знакомым, но потом организовал в подвальном помещении здания на рю Петель первый в Париже приход Московской Патриархии – Трехсвятительскую церковь в память святителей Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоустого, второй престол – во имя святителя Тихона Задонского. Чего это стоило ему, сколько добрых людей отозвалось на его призыв, какие чудеса при этом случались – описано в разных трудах владыки Вениамина. Вспоминаются слова апостола Павла: Делая добро, да не унываем, ибо в свое время пожнем, если не ослабеем (Гал. 6, 9).

Поначалу задача виделась абсолютно невыполнимой. Необходимо было снять помещение и переоборудовать его под молитвенный дом. Группа верующих, желавших устроить храм, где поминался бы глава Русской Церкви, начали собирать средства, но почти вся эмиграция ненавидела большевиков и не желала жертвовать на Патриарший храм, а люди их круга жили в ужасной нищете.

Деньги были нужны немалые. И тут Надежда Андреевна Соболева (впоследствии – мать Силуана), жена богатого нефтепромышленника, пожертвовала свои бриллианты, подаренные мужем на свадьбу. Она отнесла владыке Вениамину 20 тысяч франков. На эти деньги сняли старый гараж. Нижнее подвальное помещение оборудовали под храм, а наверху устроили трапезную и монашеские кельи. «Душой и вдохновителем этого дела был епископ Вениамин» (174, с. 31). Храм освятили в феврале 1931 года. Из разных концов Европы к епископу Вениамину приехали его постриженники и близкие по духу архимандриты Афанасий (Нечаев), Стефан (Светозаров), Феодор (Текучев) и другие монашествующие, составившие монастырское подворье (174, с. 30–31).

По воспоминаниям бывшего поручика лейб-гвардии Г. Фракмана, как-то случайно от знакомых он услышал о благолепии церковных служб в храме Трехсвятительского подворья на рю Петель. «Люди, достойные доверия, говорили, что для желающих молиться нет лучшей церкви в Париже. Меня это заинтересовало; вот как туда пойти? Мне казалось, что если даже церковь на рю Дарю опорочена былой подпиской о лояльности, то что сказать о церкви Патриаршей, на которой среди моих единомышленников установилась репутация “большевицкой”? Но не оставил меня Господь Бог, и в одну из суббот я пересилил себя и вошел в казавшуюся мне ненавистной церковь. Как описать свои первые впечатления?., в этом храме я сразу почувствовал присутствие благодати Божией… Представьте себе храм в подвале: каменные, нештукатуреные стены, деревянный иконостас, заполненный бумажными, копеечными иконами, духовенство в облачениях, трогающих сердце… Идет служба, поет строго и проникновенно прекрасный хор, и вдруг вы начинаете чувствовать, что клир, духовенство действительно предстоят пред Престолом Всемогущего Бога, что между ними и толпой, заполняющей церковь, установилась невидимая, неразрывная связь, что это единое церковное тело… Какое разительное, какое трогательное несоответствие между материальной нищетой и духовным благолепием, этим единственным богатством Русской Патриаршей Церкви, ее даром Духа Святаго…» (167, с. 512–513).

В те же годы происходит новое чудо. В 1930 году один из эмигрантов рассказал владыке Вениамину, что увидел в витрине антикварного магазина Иверскую икону, как оказалось, вывезенную солдатами наполеоновской армии из Москвы в 1812 году. Русские верующие, живущие во Франции, решили выкупить икону. Требовалась огромная по тем временам сумма – 25 тысяч франков. Сначала собрали часть денег в виде задатка, и антиквар Коган позволил взять икону. Ее стали перевозить по храмам и по частным домам для сбора средств. Но повторилось то же, что и раньше: богатая верхушка тогдашней эмиграции не желала иметь ничего общего с «большевицкой церковью». Коган отобрал икону и вновь выставил ее на продажу, рассчитывая на американских миллионеров. Узнав об этом, владыка Вениамин тут же поехал к антиквару. Внутренне молясь, он просил снизить цену, но антиквар согласился лишь на продажу иконы в рассрочку, причем требовал 8 тысяч уплатить немедленно. Привезя чудотворный образ в Трехсвятительский храм, в котором по стенам висели лишь бумажные иконы, владыка поставил образ на середине храма. На следующий день он сказал вдохновенную проповедь, указав верующим, какая благодать изливается через этот чудотворный образ, каким утешением для всех русских людей станет обретение великой святыни Русской земли, и призвал всех пожертвовать свои трудовые деньги для выкупа святыни. Деньги на поднос клали все, многие – последнее, что имели, – так, одна русская няня пожертвовала деньги, собранные на похороны. И все равно на первый взнос не хватало. Тогда владыка Вениамин разослал близким ему людям в разных городах Франции письма с просьбой ссудить его и прислать свои «квартирные деньги», которые они платили за три месяца вперед, причем просрочка на день грозила немедленным выселением, это был для каждого эмигранта «неприкосновенный запас». Никто не ответил отказом – и к указанному сроку необходимая сумма была собрана (и никого из тех, кто прислал деньги, не согнали с квартиры). Антиквар, зная бедственное положение русских эмигрантов, был поражен, сочтя это явным чудом Божиим. Для оплаты следующих взносов с образа сделали фотографии, и эти иконки разошлись не только по Парижу и Франции, но по многим странам мира, дошли до Америки и Австралии. По благословению владыки Вениамина двери подворья не запирались ни днем, ни ночью, так что каждый мог помолиться перед образом. Многие приезжавшие поклониться святыне жертвовали на выкуп иконы, многие присылали деньги на имя владыки – так была собрана нужная сумма (174, с. 32–36).

При храме устроили библиотеку православной литературы; в помещении над храмом создали типографию, где печатались и труды самого владыки Вениамина: Акафист Трем святителям, «Всемирный светильник – преподобный Серафим Саровский», «Небо на земле» (О Божественной литургии) и др.

Семнадцатилетний Андрей Блум, будущий митрополит Антоний Сурожский, с 1931 года прислуживал в храме Трехсвятительского подворья. Он вспоминал: «Как-то пришел вечером. Храм не закрывался – красть было нечего. Церковь была подвальная, затем была лесенка, каменный коридор и две или три кельи. В одной из них жил владыка Вениамин… Я вошел в этот коридор и вижу: владыка Вениамин лежит на каменном полу, завернувшись в черную монашескую мантию. Увидев меня, он встал. Я говорю: “Владыка, что вы здесь делаете?”.– “Да знаешь, я здесь ночую”.– “А разве комнаты у вас нет?”.– “Да, есть комната, но ты представляешь, как замечательно, – у меня там четверо нищих спят: один на кровати, другой на матрасе, третий на ковре, а еще один на подушках. Я им оставил эту комнату – им так трудно днем живется. Как же лишить их ночи?”» (8, с. 804). Что здесь еще можно сказать?

5

Жизнь в чужой стране была трудной. В Сербии вокруг были свои, православные, во Франции – католики. Владыка Вениамин со своей всегдашней доброжелательностью и открытостью признавал: «Народ французский мне весьма понравился», но в то же время отмечал «большую душевную слабость этого милого народа»; они терпеливы, трудолюбивы, их «никак нельзя называть безбожниками», но положение католицизма «далеко не радостное в этой стране», хотя «я ни разу не видел никаких публичных безбожных выступлений или озорства» (31, с. 369–371). Часто общаясь с католическим духовенством, получая от него помощь (в католическом монастыре владыку излечили от тяжелой болезни), владыка Вениамин с сожалением констатировал: от них «веяло холодом», «все – от ума, а сердца не слышно», богослужение в огромном католическом соборе «казалось мертвым». Причем сами католики признавали: у русских «сердечная вера» (31, с. 328–330).

В то же время владыка в своих размышлениях нисколько не обольщался и не впадал в возвеличивание своего только потому, что оно свое. Увидев в константинопольском соборе Святой Софии самозабвенно молящегося турка, он невольно задумался: «…пожалуй, сейчас во всем великом городе не найдешь грека, так смиренно молящегося где-нибудь в храме. Все они заняты “делами”, а о Боге вспоминают лишь по праздникам. О русских беженцах и говорить не стоит! Даже немыслимо представить кого-либо из нас, архиереев ли, генералов ли, солдат, казаков, интеллигентов, вот так публично и сосредоточенно молящихся. Не терпим ли мы, и греки, и русские, наказания Божие за то, что продаем свое первородство христианской истины за чечевичную похлебку материальной привязанности, как прочие, неверующие? Христианство прекрасно, высоко, но не плохими ли мы стали христианами в мире?» (31, с. 333–334).

Будучи требовательным к другим, владыка оставался строгим и к себе. На подворье он служил в общей череде священническим чином. Образ жизни его оставался простым и скромным. Отрешившись от церковно-политических дел, владыка все более сосредоточивался на главном – служении Богу и людям, на молитвенном духовном делании. Примечательно, что старец Силуан Афонский, с которым владыка поддерживал постоянные отношения, в одном из писем отозвался о нем так: «Господь Иисус Христос любит архиепископа Вениамина» (177, с. 332).

Русская эмиграция не жаловала Трехсвятительское подворье, пустили слух, что там над иконами висят серп и молот… Но постепенно, год за годом все больше русских людей стало приходить в храм, привлеченных особой теплотой, будто дыханием родной земли. Примечательно, что осенью 1941 года в Трехсвятительский храм пришел помолиться великий князь Владимир Кириллович с некоторыми близкими представителями русской аристократии. Немцы предложили ему, как законному главе Дома Романовых, стать императором Российским на «освобожденных» ими землях. Великий князь ответил: «На штыках врагов моего народа я никогда не буду императором». Немцы дали пять дней на размышление, пригрозив расстрелом в случае отказа. Вот на исходе пятого дня Владимир Кириллович и пришел помолиться перед возможной смертью в «болыне-вицкий» храм… Но все обошлось (174, с. 43–44). После Второй мировой войны замечательные фрески иеромонаха Григория в парижской «церкви в гараже» были объявлены памятником национальной культуры Франции (118, с. 177).

В 1933 году владыка Вениамин отправляется в США по благословению митрополита Сергия для чтения лекций, а вскоре, указом от 22 ноября 1933 года назначается архиепископом Алеутским и Северо-Американским, экзархом в Северной Америке. И вновь, в который раз ему приходится столкнуться с большими трудностями, неодолимыми на первый взгляд.

Алеутская и Северо-Американская епархия на территории США была утверждена Святейшим Синодом в 1900 году, и к концу 1917 года в ее состав входили 271 храм, 257 священнослужителей и до 300 тысяч прихожан. После революции затрудняется сообщение с главой РПЦ. В сентябре 1921 года Архиерейский Собор Сербской Православной Церкви учредил Американо-Канадскую епархию, оторвав сербские приходы от юрисдикции Русской Православной Церкви. Этим же воспользовался Константинопольский Патриарх Мелетий IV, который 1 марта 1922 года утвердил решение Священного Синода «об обязательном и исключительном подчинении Константинопольской Церкви всей православной диаспоры», то есть православных вне территории автокефальных Церквей. Так, в нарушение церковных канонов, была создана Американская архиепископия Константинопольского патриархата в Северной Америке (129, т. 2, с. 15, 159,161). Русские архиереи отвергли притязания патриарха Мелетия IV, а Патриарх Тихон назначил митрополита Платона (Рождественского) патриаршим представителем в этой епархии (со статусом митрополичьего округа). Однако в тяжелые и трагические для Русской Церкви годы митрополит Платон, подобно карловчанам, решился на резкие публичные заявления с осуждением Советской власти, что вынудило Патриарха Тихона уволить его от управления делами епархии. Однако сам владыка Платон не признал этого решения и увел епархию от законного церковного управления, объявив о «временном самоуправлении». Православное сообщество в США оказалось расколотым, лишь несколько приходов остались верными Матери-Церкви.

Трудно даже представить, сколько мужества и стойкости понадобилось владыке Вениамину в первые годы его служения на Американском континенте. На что он мог рассчитывать в Нью-Йорке? Кафедральный собор святителя Николая обманом захвачен обновленцами, притязающими и на другое имущество Русской Церкви; общины приходских церквей настроены яро антисоветски и видеть не хотят «большевицкого епископа»; греческие и сербские архиереи пекутся лишь о своих интересах… Первое время владыка Вениамин жил буквально в нищете: спал на полу, подметал улицы; приходилось переносить оскорбления за верность Матери-Церкви от ревностных не по уму защитников «чистоты Церкви». Как-то после одного собрания среди сторонников раскола ему предложили для безопасности выйти через запасной выход. Но владыка решил идти, как и входил, через главный вход. Кто-то бросил в него окурок, раздались оскорбительные выкрики. Но архиепископ Вениамин мужественно сохранил свое достоинство (177, с. 329). И произошло чудо, объяснимое одним – его верой.

Вероятно, вспоминал он наставление старца Нектария Оптинского, полученное незадолго до революции: «Батюшка… примите совет на всю вашу жизнь: если начальники или старшие вам предложат что-нибудь, то, как бы трудно или даже как бы высоко ни казалось это вам, – не отказывайтесь. Бог за послушание поможет!» (32, с. 129).

Он много трудился. Богослужение, проповедничество, назидательные беседы, литературный труд; ведение всех канцелярских дел (владыка лично отвечал на все письма и на все поздравления), а ко всему еще и служение немощным. Владыка обладал редким даром подлинно христианского, благоговейного отношения к человеку, к любому из встреченных им. Проявленная стойкость и образ жизни по Христу были увидены и поняты. К нему присоединился епископ Аляскинский Антоний (Покровский); приехали из Франции иеромонах Феодор (Текучев), из Сербии – иеромонах Георгий; верной и многолетней сотрудницей владыки была матушка Анна (Ольга Владимировна Обухова). Постепенно духовенство и некоторые приходы стали присоединяться к митрополиту Вениамину (этот сан он получил в 1938 году), и его паства стала расти. За 14 лет своего служения в Америке владыка Вениамин создает «из ничего» 50 приходов Московского Патриархата, становится видным церковным деятелем в масштабах США.

В те годы он вновь обращается к вопросу, волновавшему Русскую Церковь незадолго до революции – вопросу об имяславии. Проблему имяславия, возникшую в 1907 году после публикации книги схимонаха Илариона «На горах Кавказа» и отчасти расколовшую церковный народ на сторонников и противников особого почитания Имени

Божьего, не успели обсудить на Поместном Соборе 1917–1918 годов. Между тем проблема эта явно выходила за рамки богословия, затрагивала глубины духовной жизни православного человека. Может быть, и неслучайно митрополит Антоний (Храповицкий) сразу оказался среди противников имяславия, а владыка Вениамин – среди его горячих сторонников. В 1937–1938 годах завязывается переписка по этим вопросам между Местоблюстителем Патриаршего престола митрополитом Сергием (Страгородским) и экзархом Московской Патриархии в Северной Америке митрополитом Вениамином. Письма митрополита Сергия свидетельствуют о его критическом отношении к «имябожничеству», но показывают, что он далек от огульного осуждения этого движения. Письма и доклад митрополита Вениамина содержат подробное изложение истории вопроса и аргументацию верности идеи имяславия: «Первое. Сила действия имени Божия происходит от БЛАГОДАТИ Божией, присущей САМОМУ ИМЕНИ, в нем заключающейся. Второе. Поэтому именно и можно говорить, что имя Божие прежде всего действенно САМО ПО СЕБЕ, то есть Благодатию, в нем сущей. Третье. В этом смысле не только можно, но и должно (и у святых отцов, – не говоря уже об о. Иоанне Кронштадтском, – так это и есть) говорить и по существу верно, что “молитва есть Бог действующий”…» (цит. по: 61, т. 2, с. 452–453).

22 июня 1941 года, при получении известия о нападении Германии на СССР митрополит Вениамин твердо заявил: «Все кончится добром!». Патриотизм владыки был активным, деятельным, у него слова с делами не расходились. 2 июля 1941 года владыка выступил на многотысячном митинге в Нью-Йорке в Мэдисон-сквер гарден: «От судьбы России зависят судьбы всего мира!». В разных городах США митрополит Вениамин выступал с лекциями и речами перед американцами, призывая их к сбору пожертвований на помощь русскому народу. Себя он не жалел, и, даже будучи больным, ехал на очередное собрание, бросив лишь: «Сейчас некогда болеть» (177 с. 329–330). Он провел колоссальную работу, способствуя повороту американского общественного мнения от вражды к сочувствию в отношении Советской России.

За каждым богослужением в русских храмах Америки возносились молитвы о победе русского оружия. Владыка смог объединить соотечественников, даже находящихся вне Матери-Церкви, в организации помощи воюющему советскому народу, в сборе денежных средств, на которые закупали медикаменты, продовольствие, оборудование для госпиталей. Он становится Почетным председателем русско-американского комитета помощи России.

6

В начале 1945 года владыка Вениамин посещает Родину после четвертьвекового отсутствия, участвует в избрании нового Патриарха Алексия (Симанского). В том году он публикует статью, в которой пишет: «Горяча вера у русского православного народа… Русь и теперь святая… И вообще пришел к несомненному убеждению, что не только в отдельных личностях, но и в широчайших толщах народа – вера жива и растет» (31, с. 35). Спустя два года он окончательно возвращается в Россию.

Возникшее в годы войны отчасти идеалистическое представление о советском образе жизни и о положении Церкви под властью большевиков теперь рассеивается. Он узнает о могуществе власти и всеохватном контроле НКВД. Митрополит Питирим (Нечаев) вспоминал, что, когда в перерыве заседаний Собора 1945 года он подошел к митрополиту Вениамину и передал ему поклон от сестры, тот испуганно воскликнул: «Какая сестра? Нет у меня никакой сестры!». «Владыка, не бойтесь», – успокоил его девятнадцатилетний Константин Нечаев и подвел Надежду Афанасьевну, бывшею женою священника Федора Шебалина (118, с. 178). Больше четверти века брат и сестра не виделись и даже не переписывались. Страх довлел в советской жизни и тем более в жизни церковной.

Но в то же самое время митрополит Вениамин поражается тому, что в храмах на богослужении много детей, вновь радуется силе веры людей, он утверждается в убеждении, что лишь Православие «еще сохранило дух истинного христианства», в то время как католицизм и протестантство «износились», «упали в материализм». Задумываясь над вопросом о влиянии России на будущий мир, владыка в дневнике честно признается: «В моей душе нет ясного ответа».

В то же время митрополит Вениамин всегда верил в конечную победу добра, никогда не утрачивал радостно-смиренной веры в благой Промысел Божий: «Нужно твердо верить в эту святую истину о Промысле! Всем управляет Господь наш Иисус Христос… И как это прекрасно, утешительно и ободрительно… Везде, всегда, до конца мира. Сам ведет – поддерживает, наставляет, направляет, помогает, укрепляет, охраняет, спасает. Как люди мало веруют в это конкретно! А ведь так есть, ибо Он Сам сказал: “Я – с вами”. Христос – глава Церкви, а она – Его тело… Истина ясна» (177, с. 334).

В стране господствовала атеистическая идеология, с которой мирилось большинство людей, однако и среди верующих не было единства. Сохранялись остатки обновленчества, упорствовала так называемая катакомбная Церковь, не исчезали группы людей, ожидающих близкого конца мира и отвергающих Церковь. Об этих последних владыка отзывался резко: «Это – сектантское, противоцерковное настроение: эти люди воображают себя избранниками Божиими… запугивают покорных слушателей бедствиями и своими “откровениями”… Необходимо бороться с этой язвой духовной» (33, с. 56–57).

Сложным оставалось и положение самой Церкви, лишенной возможности разрешения многих накопившихся проблем и вопросов, в частности о богословском просвещении верующих, зачастую лишь отстаивающих часы в храме. Размышляя о главном богослужении – литургии, владыка сокрушался: «О горе, горе! Где же молитва? И стоят наши долготерпеливые богомольцы с серьезными лицами. А понимает-то за них Церковь в лице авторов служб да немногих знатоков… Что делать? Бегут на сектантские разговоры и легкие песенки. А у нас непочатое богатство!

Неужели ничего нельзя сделать? Неужели? Не знаю» (34, с. 53). Но подчас и среди собратий митрополит Вениамин, в котором удивительно сочетались старческая мудрость и глубина познаний с почти детской открытостью и доверчивостью, оказывался одинок. В конце 1949 года записал в дневник: «В Москву решил меньше показываться: много причин этому. Печально – но лучше так… Не с кем открыто поговорить по многим вопросам… Какая грусть! Неужели это всегда бывало так?» (33, с. 69).

Он не знал, конечно, о секретной записке, поданной в 1949 году в ЦК КПСС с характеристикой архиереев: «Московская Патриархия обладает небольшим кругом архиереев с долголетним стажем службы. Это по большей части люди, побывавшие в заключении за фанатическую пропаганду религии, люди, внешне подчеркнуто лояльные, но внутренне старых монархических тенденций… Возвращенцев из бывших эмигрантов очень ценят, но боятся их выдвигать на видные места (митрополит Вениамин, б. Американский…). Эти архиереи в основном старики-идеалисты с оттенком фанатизма» (198, с. 334).

Главное, был уверен митрополит Вениамин, «быть в истинной Церкви Христовой»: «И Патриарх Сергий писал мне в Америку: “Главное – быть в Церкви. Если мы в Церкви, то мы имеем все. А “внешних” (чужих) судит Бог!..» (177, с. 335).

Занятый церковной административной деятельностью, митрополит Вениамин много служил в храмах, вел немалую переписку, писал воспоминания и дорабатывал начатые ранее богословские труды. Он по-прежнему оставался мягким и сердечным пастырем, из-за чего иные считали владыку «идеалистом», а то и «блаженным», но это привлекало к нему сердца многих и многих. «Ну и чудак же он был, – вспоминал митрополит Питирим (Нечаев). – Сначала его определили в Саратов, но долго он там не удержался. Едет, бывало, в машине; если на дороге кто-то голосует, он обязательно подвезет, а по дороге начинает обращать в веру. Властям это не понравилось…» (118, с. 178).

Именно эта сосредоточенность на внутреннем притягивала людей. В 1948 году во время своего пребывания на Рижской кафедре митрополит Вениамин познакомился с писательницей Н. А. Павлович, духовной дочерью старца Нектария. Она, услышав проповедь митрополита, сказала: «Этот владыка, вероятно, имел связь с Оптиной: так близок дух его к ней!». Сам же владыка после разговора с Н. А. Павлович записал: «Святые и усопшие, живущие на небесах, имеют гораздо более тесное, близкое общение с нами, живыми, чем мы обычно привыкли об этом думать в жизни своей. И эту женщину послал ко мне сам о. Нектарий. Это я и считаю чудом» (32, с. 135).

Первым делом для него оставалась по-прежнему внутренняя духовная жизнь, в которой он сурово и нелицеприятно судил не других, а себя. Запись в дневнике 1952 года: «Вообще же нужны всегда скорби: они невольно смиряют. А всякие похвалы – надмевают… Поневоле даже… Слава Богу и за скорби!»; от 21 сентября 1953 года: «…Душевное состояние? По совести сказать: не вижу улучшения. Правда, будто бы сознаю больше греховности, чем прежде… Но это – не улучшение, а сознание прежней плохой моей действительности. И только. И потому уверенности в спасении – нет…»; от 27 октября 1953 года: «Главное же – сознание своей худости!.. Почему? Потому что я ясно вижу свое несовершенство, а по сравнению с Ангелом и святыми – пустоту…» (33, с. 94, 101, 105). Как не вспомнить тут случай из жития святого Антония Великого, к которому однажды собрались прославленные старцы. Один рассказал, что стяжал непрестанную молитву, другой – имеет дар чудотворения, третий сподобился видеть Ангелов. Святой Антоний ответил им: «Истинно говорю вам, братие: не великое дело творить чудеса, не великое дело видеть Ангелов; великое дело – видеть свои собственные грехи» (см. 43, т. 1, с. 109–110).

Владыки не коснулись явные репрессии, он был слишком заметной фигурой, однако частые перемещения с кафедры на кафедру (Рига в 1947–1951 годах, Ростов-на-Дону в 1951–1955 годах, Саратов в 1955–1958 годах), намеренные стеснения его деятельности со стороны власти угнетали старого монаха. В 1958 году он был уволен на покой, и вдруг вспомнился ему давний, в 1912 году услышанный рассказ оптинского старца Нектария о патриархе Никоне, сосланном в монастырь. «И только ныне утром вдруг мне мелькнула эта мысль – что и я буду сослан в монастырь. И тоже по государственным мотивам…» (33, с. 125).

В то же время владыка на протяжении десятилетий, со времен сербского Петковице, стремился к уединенной монастырской жизни. По его словам, «монашество есть именно покаянное житие… Покаянное житие – есть красота, есть весна красная…» (177, с. 347). Последние годы жизни митрополит Вениамин провел в стенах Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря. Впервые он посетил его в 1949 году, совершил несколько служб, прошел вокруг обители с крестным ходом. «Митрополит Вениамин был каким-то особенно благодатным владыкой, – вспоминал протоиерей Евгений Пелешев. – Таких я прежде, пожалуй, и не встречал: кроткий, смиренный, милостивый, терпеливый и ко всем без исключения ласковый… Владыка в каждом своем движении был так благообразен, что, глядя на него, действительно можно было вспомнить, что в человеке присутствует образ Божий…» (177, с. 333).

В тихом уединении Печор владыка приводил в порядок свои богословские труды, воспоминания, собрания повествований о великих святых и скромных подвижниках Православия. Поразительная искренность и мудрая простота видны на страницах его трудов. «Православие же требует преимущественно внутренней работы своей, конечно, по руководству Церкви. Эта работа тяжела. Свобода еще тяжелее. А нужно нести их, иначе погрузишься в “сон” хладной веры, то есть в безжизненность. А это путь к смерти… Современный мир живет самим собою, и притом земными, низшими интересами своими. О Боге думают вскользь, лучшие помнят в некоторые моменты дня, другие – по праздникам… Но и это все лишь прибавка к основе жизни, а не само существо ее.

Между тем единственно сущее, подлинное, само в себе существующее и источник всего прочего, высочайшее бытие – это есть лишь Бог» (177, с. 372–374).

Физическая немощь старца усугубилась тяжким испытанием – лишением речи. Тогдашний наместник обители, архимандрит Алипий (Воронов), вспоминал о митрополите Венимине: «Доброта и покаяние! В последнее же время его жизни – сплошное покаяние. Как ни придешь его навестить, он все на кровати плачет, слезы так и бегут… Больше всего помнится: старец, белый как лунь, и слезно кается, как последний грешник… А ведь жизнь-то почти святую прожил. И вот пред Господом так о грехах скорбел… Последнее время говорить не мог: молчит – и все плачет…» (177, с. 347).

Там митрополит Вениамин скончался 4 октября 1961 года и был погребен в пещерах монастыря. Всей своей жизнью он следовал завету апостола Павла: Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите… Духа не угашайте (1 Сол. 5, 16–19).

Огромное творческое наследие святителя Вениамина бережно сохранялось его почитателями и во многом издано усилиями А.К. Светозарского. Это книга воспоминаний «На рубеже двух эпох», в которой дана панорама жизни старой России, написанная ярко и правдиво, даны портреты современников, от безвестных миру крестьян до видных архиереев и царственных особ. Книга размышлений «О вере, неверии и сомнении» была начата в Америке, а закончена на родине; в ней автор как бы оставляет в стороне свой богословский багаж и на живых примерах показывает и объясняет, что есть разумная вера, религиозный опыт, свобода воли, чудеса Божии, – это, по словам автора, «записки или заметки сердца, облеченные потом и в формы ума. А кому-нибудь пригодятся: люди – подобны» (30, с. 16). Его работа «Всемирный светильник преподобный Серафим Саровский» посвящена горячо любимому в народе святому, а «Небо на земле» – святому и праведному Иоанну Кронштадтскому; в книге «За Православие помилует меня Господь» собрана часть дневниковых записей конца 40-х – 50-х годов; «Божьи люди. Мои духовные встречи» содержат живо и ярко написанные истории о примечательных встречах, а также о подвижниках Православия; в труде «О богослужении Православной Церкви» собраны работы, имеющие богословское значение: о строе православного богослужения, о литургии, о молитве Господней, извлечены из архива ОВЦС РПЦ и изданы материалы митрополита Вениамина об имяславии. Остальные труды митрополита Вениамина еще ожидают издания.

«Он горел чистым Божественным огнем любви Христовой. Все, кто знал или хотя бы раз в жизни видел владыку, тот знает тайну его личного обаяния, тот знает тайну, которой он привлекал сердца людей: эта тайна – любовь Христова, которая жила в нем. Он много оставил в назидание нам своих примеров терпения, кротости и любви. В 83-летней своей жизни он никогда не имел стяжания, он не отличал рубля от копейки, а поэтому вся его жизнь была жизнью истинного странника на земле сей» (177, с. 331), – вспоминал наместник Псково-Печерской обители архимандрит Алипий (Воронов).

Жизнь и деятельность владыки Вениамина являют для нас убедительнейший пример возможности существования христианина среди пустоты и суеты современного мира; это жизнь по Евангельским заповедям, жизнь, наполненная любовью к Богу и ближнему. «Пусть я недостойный и грешный, – записал в 1950 году в дневник владыка, – но за Православие помилует меня Господь, как и доселе миловал и хранил». В 2001 году был поднят вопрос о причислении митрополита Вениамина (Федченкова) к лику святых.

Крестный путь святителя Луки

Святитель Лука (Войно-Ясенецкий)

XX век стал временем явного и массового отхода людей от веры и от Церкви. Это происходило в разных странах, причем в некоторых, как в Советской России, государством проводилась открыто атеистическая политика, в иных государство оставалось нейтральным. Исповедание христианской веры и принадлежность к Церкви все более требовали от людей осознанного выбора, а в условиях СССР еще и немалой стойкости. На этот вызов Русская Церковь ответила мужественным стоянием за веру, появлением сонма христианских мучеников и подвижников. Один из них – святитель Лука (Войно-Ясенецкий, 1877–1961), архиепископ Симферопольский и Крымский.

В отличие от многих известных церковных деятелей будущий святитель принадлежал не к династии священнослужителей: его род Войно-Ясенецких, известный с XV века, имел польско-литовские корни и был занят придворной службой. За несколько столетий произошло его обнищание, и уже дед будущего святителя жил в курной избе, зарабатывал на существование благодаря мельнице. Отец, Феликс Станиславович, сумел получить образование, по специальности был провизором, но оставил аптекарское дело и перешел на государственную службу. Он был ревностным католиком, однако никому своей веры не навязывал. Мать, Мария Дмитриевна (Кудрина), напротив, была вполне православной христианкой и своих детей – двух дочерей и троих сыновей – воспитывала в традициях Православия.

27 апреля 1877 года в Керчи в семье Войно-Ясенецких родился мальчик, получивший при крещении имя Валентин. В день его рождения Православная Церковь празднует память апостола и священномученика Симеона, сродника Господня по плоти, бывшего вторым епископом в Иерусалиме после апостола Иакова и распятого за свою веру на кресте в 107 году. Как знать, не судьба ли апостола Симеона определила будущий земной путь младенца, Валентина, которому предстояло и мученичество, и апостольское служение… Спустя несколько лет семья переехала в Киев, поселилась в центре, на Крещатике. В этом городе прошли детские и юношеские годы Валентина Феликсовича Войно-Ясенецкого.

Большие способности юноши проявились еще в гимназии, где он показал заметные успехи по всем предметам. Любовь к рисованию и очевидные способности привели его в Киевское художественное училище, которое он закончил параллельно с гимназией.

Святитель Лука (Войно-Ясенецкий)

Критическое отношение к вере и Церкви, охватившее в то время русское образованное общество, затронуло и Войно-Ясенецкого. «Религиозного воспитания я в семье не получил, – вспоминал он позднее, – и если можно говорить о наследственной религиозности, то, вероятно, я ее наследовал главным образом от очень набожного отца». Мать усердно молилась дома, но в церковь ходила редко из-за возмущения недостойным поведением приходских батюшек. Войно-Ясенецкий пережил короткий период увлечения толстовством, в котором юношу привлекало заявленное стремление стать ближе к простому народу, послужить народу. Излечился он от пагубного заблуждения после прочтения книжки Льва Толстого «В чем моя вера?», в которой распознал ересь, отказ от христианства. Особенно дорогой для него книгой становится Евангелие, подаренное директором гимназии при получении аттестата зрелости, как напутствие в жизнь.

Разнообразные таланты Валентина Феликсовича осложнили для него выбор жизненного пути. Он мечтал об Академии художеств и потому поехал в Санкт-Петербург, но уже во время вступительного экзамена его посетило сомнение, правильный ли путь он избирает. Чему посвятить свою жизнь: тому, что нравится, или тому, что полезно людям? Не всякий молодой человек в восемнадцать лет способен всерьез задуматься над этим непростым выбором, над словами Иисуса Христа: жатвы много, а делателей мало (Мф. 9, 37). Решиться было трудно, сомнения не оставляли его. Все же Войно-Ясенецкий поступил на юридический факультет петербургского университета, но спустя год переехал в Мюнхен и обучался некоторое время живописи в частной школе. В 1898 году он возвращается в Киев и поступает на медицинский факультет Киевского университета. Выбор был сделан окончательно и на всю жизнь.

Медицина всерьез увлекла Валентина Феликсовича. Он становится одним из лучших студентов на факультете. Его авторитет признавался и однокурсниками, избравшими его старостой курса. В эти годы сформировался образ жизни будущего святителя, определяющими чертами которого стали самозабвенное служение народу и глубокая вера в Бога. «В это время, – вспоминал он впоследствии, – впервые проявилась моя религиозность. Я каждый день, а иногда и дважды в день ездил в Киево-Печерскую Лавру, часто бывал в киевских храмах…» В 1903 году выпускные государственные экзамены Войно-Ясенецкий сдал блестяще, и перед ним открывалась приятная перспектива научной карьеры, но он сказал однокурсникам, что намерен стать земским врачом. «Вы будете земским врачом?! – поразились молодые люди. – Ведь вы ученый по призванию!» Как это понятно нам, как это объяснимо для людей, служащих для того, чтобы жить. Им трудно понять тех, что живет ради служения. Показательно ответное признание двадцатишестилетнего Валентина Феликсовича: «Я был обижен тем, что они меня совсем не понимают, ибо я изучал медицину с исключительной целью быть всю жизнь деревенским, мужицким врачом, помогать бедным людям».

Но прежде русской деревни молодому врачу довелось побывать на войне. Он добровольно отправился с киевским госпиталем Красного Креста на театр русско-японской войны, войны ненужной и неудачной (что определило критическое отношение Войно-Ясенецкого к царскому режиму). Это его решение оказалось чрезвычайно важным: молодому врачу было поручено заведование хирургическим отделением, в котором он сам неутомимо работал, и самые сложные операции проходили удачно, по его признанию, «несчастий не бывало». Опыт оперирования на костях, суставах и черепе вкупе с осмыслением подмечаемых закономерностей привел Валентина Феликсовича к размышлениям над проблемой обезболивания при операциях, что в конечном счете вылилось в научное исследование. Там же, в госпитале, Войно-Ясенецкий встретил сестру милосердия Анну Васильевну Панскую, покорившую его «не столько своей красотой, сколько исключительной добротой и кротостью характера». В своих воспоминаниях архиепископ Лука откровенно рассказывает обо всех сложностях своей любви, в которой предугадывалось нарушение воли Божией.

По возвращении в Россию началась работа в земских больницах в городе Ардатове Симбирской губернии, в селах Верхний Любаж и Фатеж Курской губернии, селе Романовка Саратовской губернии и городе Переславль-Залесский. По повестям В. Вересаева и М. Булгакова можно составить верное и красочное представление о быте и работе молодого врача в дореволюционной деревне, сходной оказалась и жизнь земского доктора Войно-Ясенецкого. Талантливый хирург скоро стал знаменитым среди окрестных жителей благодаря удачным операциям, но независимый характер и самостоятельность суждений привели к трениям с земскими управами. Аналитические способности и очевидная склонность к научной деятельности побудили Валентина Феликсовича к написанию докторской диссертации о регионарной анестезии, которую он успешно защитил в 1916 году. Варшавский университет отметил эту работу как «лучшее сочинение, пролагающее новый путь в медицине», премией в 900 рублей золотом, но автор не сумел их получить, не успев представить в Варшаву требуемое количество своей книги. Он трудился не ради денег (хотя жил с женой и тремя детьми на одно жалованье) и не ради славы (хотя признание коллег было приятно). Он трудился потому, что видел в медицинской деятельности путь, указанный ему Богом. Тогда же ему пришла мысль о работе над темой «гнойная хирургия», оказавшейся очень важной впоследствии.

Первая мировая война и революции 1917 года стали важнейшими рубежами в развитии России, отразились они и на жизни доктора медицины. Он оказывается с семьей в Средней Азии, чудом избегает расстрела, в 1919 году в Ташкенте умирает жена. В условиях гражданской войны и разрухи оставшись с четырьмя детьми, из которых старшему было двенадцать, а младшему шесть лет, Валентин Феликсович обращается с молитвой к Богу и скоро получает ответ. Для заботы о детях Господь указал сестру Ташкентской больницы Софью Сергеевну Белецкую, ставшую второй матерью для них, но не женою для него, ибо самому доктору предстояло новое служение.

У земского врача выходных не бывает, воскресные и праздничные дни – самые занятые, поэтому Войно-Ясенецкий в течение тринадцати лет почти не имел возможности бывать на церковном богослужении, несколько лет не говел. Все изменилось в Ташкенте. Потрясения общественные и личные усилили его внимание к духовной жизни. Главный врач городской больницы и заведующий кафедрой Туркестанского университета не только стал постоянным участником церковных служб, но и вступил в церковное братство. Валентин Феликсович регулярно посещал церковные собрания и даже проводил серьезные беседы о вере.

Сейчас нам трудно представить себе, каким поразительным событием оказалось это для ташкентского общества, ведь перед революцией отход интеллигенции от Православия стал почти всеобщим, Церковь отрицали или, в лучшем случае, требовали ее «решительного обновления». Захватившие власть большевики пошли еще дальше и начали борьбу с целью полного уничтожения Церкви, намереваясь заменить для людей веру во Христа верой в идола «коммунизма». По планам Ленина и Троцкого во всей Советской России разгоралась война против Церкви, в которой власть использовала демагогию и открытый террор, угрозы и раскол церковного сообщества. Людям навязывалось представление об ограниченности жизни человека материальными условиями, всякая духовная жизнь отрицалась. Увы, большинство людей смирилось с обстановкой воинствующего безбожия. По улицам многих городов пошли комсомольские антихристианские карнавалы, журнал «Безбожник» издавался многотысячным тиражом, во многих домах на место икон вешали портреты вождей, в школах детям запрещали носить нательные крестики, священнослужители и члены их семей были лишены гражданских прав. В этих условиях любое проявление веры в Бога требовало смелости, а выступление с апологией Православия – немалого мужества.

В 1922 году новоявленные «обновленцы» при поддержке ОГПУ открыто повели дело к расколу и уничтожению Русской Церкви. Патриарх Тихон (Беллавин), названный «врагом Советской власти № 1», находился под арестом, так же как и большинство авторитетных архиереев. Заправилы «обновленчества» объявили себя руководством Церкви, начали вводить изменения в церковной жизни, противоречащие церковным канонам, с помощью чекистов отнимали у «тихоновцев» церкви. Сопротивление им стали оказывать многие архиереи, священники и миряне.

В Ташкенте еще в январе 1921 года был созван епархиальный съезд для «суда» над архиепископом Туркестанским и Ташкентским Иннокентием (Пустынским). Доктор Войно-Ясенецкий был приглашен в качестве гостя, но не удержался и выступил с большой и взволнованной речью. Глубокая вера, твердость характера, самостоятельность суждений и присущий ему дар живого слова позволили склонить участников съезда в защиту правящего архиерея. По окончании заседания владыка Иннокентий отвел его в сторону и сказал: «Доктор, вам надо быть священником!». «У меня и мысли не было о священстве, – писал позднее Войно-Ясенецкий, – но слова преосвященного Иннокентия я принял как Божий призыв архиерейскими устами, и, минуты не размышляя, сказал: “Хорошо, владыко! Буду священником, если это угодно Богу!”»

В конце января 1921 года состоялось посвящение доктора во диакона, 2 февраля, в праздник Сретения Господня прошла священническая хиротония. Иерей Валентин был назначен четвертым священником в ташкентский собор, ему было поручено произнесение проповедей. Это необыкновенное событие стало сенсацией в городе и в университете, преподаватели и несколько студентов медицинского факультета пришли к профессору-священнику для выражения недоумения. Священник устоял и перед моральным давлением своего окружения. Теперь он не только делал операции в больнице, читал лекции студентам и писал книгу «Очерки гнойной хирургии». Профессор медицины в рясе проповедовал на воскресных службах, выступал на публичных диспутах против отрекшегося от Бога протоиерея Ломакина, на которых к радости слушателей неизменно одерживал вверх.

Спустя два года, в самый разгар богоборческой войны, когда Политбюро ЦК РКП(б) планировало дату судебного процесса над Патриархом Тихоном с расстрельным приговором, когда сотни священнослужителей арестовывались и ссылались, раскол проявился и в Ташкенте. Несколько видных священников примкнули к «обновленцам», многие священники скрылись, нареченный во епископа архимандрит Виссарион был арестован. Напуганный архиепископ Иннокентий тайно, ночью уехал в Москву, надеясь пробраться в Валаамский монастырь. Этот архипастырь из семьи вологодских священнослужителей, закончивший Киевскую Духовную Академию, удостоенный ученой степени магистра богословия, на двадцатом году своего епископского служения презрел завет Иисуса Христа: …пастырь добрый полагает жизнь свою за овец. А наемник, не пастырь, которому овцы не свои, видит приходящего волка, и оставляет овец, и бежит; и волк расхищает овец, и разгоняет их. А наемник бежит, потому что наемник, и нерадит об овцах {Ии. 10, 11–13). Как позднее стало известно, в том году владыка Иннокентий примкнул к «обновленчеству»… Но все же владыка Иннокентий успел поставить на церковную свещницу активного отца Валентина.

В обстановке церковной смуты, не обращая внимания на угрозы «обновленцев», священники Валентин Войно-Ясенецкий и Михаил Андреев в мае 1923 года созывают съезд духовенства и мирян, оставшихся верными Патриарху Тихону. И на этом съезде неожиданно отец Валентин был избран на ташкентскую кафедру. В иной стране в иное время повторилась ситуация, случившаяся в 374 году в Медиолане (современный Милан): в разгар ожесточенной борьбы православных с ересью арианства на Медиоланскую кафедру был избран высокообразованный интеллигент и блестящий оратор Амвросий, ставший одним из великих западных отцов Церкви.

Сосланный в Ташкент епископ Андрей (князь Ухтомский) одобрил это избрание и тайно постриг Валентина Феликсовича в монахи с именем Лука в память апостола и евангелиста Луки, бывшего врачом и иконописцем. Тайно же состоялась епископская хиротония (подробно описанная святителем Лукой в воспоминаниях). Она пришлась на 18/31 мая, когда Церковь отмечает память девятнадцати святых мучеников первых веков христианства. Будущий путь был ясен, но владыка Лука его не устрашился.

Он успел отслужить только две архиерейские литургии. 28 мая /10 июня его арестовали. «Я простился с детьми и с Софьей Сергеевной и в первый раз вошел в “черный ворон”… Так положено было начало одиннадцати годам моих тюрем и ссылок», – эпически спокойно вспоминал позднее святитель Лука.

В тюрьме арестованному епископу позволили писать, и он сумел закончить свой труд «Очерки гнойной хирургии». В августе епископа

Луку отправили в Москву, где ОГПУ освободило его. То было время временного отступления большевистской власти от жесткой линии в борьбе с верой, слишком сильным оказалось сопротивление православных верующих, слишком резким осуждение гонений на Церковь со стороны западных стран, в сотрудничестве с которыми нуждалась Советская власть. Владыка Лука несколько раз встречается с освобожденным Патриархом Тихоном, служит с ним литургию. Патриарх не только одобрил епископскую хиротонию профессора, но, будучи сам высокообразованным человеком, благословил епископа Туркестанского и Ташкентского заниматься и далее хирургией.

Смягчение политики власти в борьбе с Церковью вовсе не означало прекращения этой борьбы. Уже осенью 1923 года святитель Лука был арестован, а в начале зимы отправлен в первую ссылку. Тюмень, Омск, Новосибирск, Красноярск, Енисейск, деревня Хая на реке Чуне, Туруханск, селение Плахино за Полярным кругом – таковы этапы первой ссылки епископа-профессора. Его везли то в «столыпинском» вагоне вместе с уголовниками, то в санях в 40-градусный мороз, то гнали пешком. Он обнаружил у себя миокардит; еда была скудная, вещи нередко крали, условия жизни в северном поселении оказались первобытно убоги… Но святитель не изменил своему призванию, ведь испытания ломают слабых, а сильных лишь закаляют. Везде, где возможно, он служил литургию; везде, где требовалось, он лечил людей, подчас совершая трудные операции.

По окончании срока ссылки в январе 1926 года святитель Лука вернулся в Ташкент. Там ожидал его удар со стороны недавнего сподвижника: вернувшийся также из ссылки священник Михаил Андреев представил о нем неблагоприятные отзывы заместителю Местоблюстителя Патриаршего престола митрополиту Сергию (Страгородскому). По совету находившего в Ташкенте в ссылке митрополита Арсения (Стадницкого) святитель Лука подает прошение об увольнении на покой, которое было удовлетворено в 1927 году. Это было отступление от следования воле Божией. Позднее сам святитель Лука расценивал свое решение как «начало греховного пути», за чем последовало и «Божье наказание за него». Теперь ему осталась лишь врачебная практика на дому и пребывание на богослужении в Сергиевской церкви Ташкента, во время которых он стоял в алтаре.

В 1930 году произошел новый арест и, после года тюремного заключения, ссылка на три года в Архангельск. И в этом городе святитель занимался лечением людей, проводил операции. В 1933 году, «оставленный Богом и лишенный разума», по собственным словам, он вновь отказался от предложенной епископской кафедры. Напротив, преисполнившись честолюбия, епископ Лука пытался договориться с представителями власти о продолжении его исследований по гнойной хирургии. Но ни в чем не стало успеха: впервые у него пошли неудачные операции, он перенес тяжелую болезнь с осложнением на глаза. Обо всем этом честно и безжалостно к себе святитель рассказал в автобиографии.

В 1937 году последовали новый арест и ссылка в село Большая Мурта Красноярского края. Владыке уже исполнилось шестьдесят лет. Казалось бы, естественная усталость вкупе с перенесенными тяжелейшими испытаниями должны были смирить его, подчинить беспощадному гнету власти. Но святитель Лука оказался в высокой степени преисполнен внутренней свободы. Его глубокая вера, закаленная в немалых испытаниях и искушениях, позволила ему освободиться от всего мирского и в полной мере ощутить себя рабом Божиим, покориться воле Божией – и это дало ему, гонимому священнослужителю, трижды судимому и ссыльному, свободу и независимость. Он направляет наркому обороны СССР К. Е. Ворошилову письмо, в котором просит позволить ему продолжить работу по проблемам гнойной хирургии, крайне важной для военно-полевой хирургии в условиях надвигающейся войны. Видимо, вследствие положительного решения чекисты позволили епископу-профессору два месяца поработать в библиотеке Томского университета, благодаря чему он успел перечитать всю новейшую литературу по гнойной хирургии на немецком, французском и английском языках. По возвращении в Большую Мурту можно было закончить большой труд. В этом селе владыку Луку застала Великая Отечественная война.

В первые дни войны ссыльного Войно-Ясенецкого назначили главным хирургом эвакогоспиталя в Красноярске. Работа отнимала у него много времени, но результаты ее оказывались неизменно более успешными, чем в других госпиталях, особенно при операциях на больших суставах. «Раненые офицеры и солдаты очень любили меня, – рассказывал владыка Лука. – Когда я обходил палаты по утрам, меня радостно приветствовали раненые. Некоторые из них… неизменно салютовали мне высоко поднятыми прямыми ногами».

Будучи профессионалом высочайшего уровня, владыка Лука не терпел разгильдяйства и нерадивости, требовал полной самоотдачи и от врачей, медсестер, санитаров. И раненых, и медперсонал поражало то, что епископ Лука в своем кабинете повесил икону, перед операциями всегда совершал молитву, на врачебных совещаниях занимал место в президиуме в рясе, клобуке и с панагией на груди.

В 1942 году Священный Синод при Местоблюстителе Патриаршего престола митрополите Сергии назначил владыку Луку главой Красноярской епархии. От этого назначения святитель уже не отказался, хотя служение его проходило совсем не в архиерейских комфортных условиях, – в маленькой кладбищенской церкви на окраине города, ибо все остальные церкви в городе и области были закрыты или разрушены. «Ходить я доложен был по такой грязи, что однажды на полдороге завяз и упал в грязь и должен был вернуться домой», – вспоминал он. «Служить архиерейским чином было невозможно, так как при мне не было никого, кроме одного старика священника, и я ограничивался только усердной проповедью слова Божия». Но и это было немало в атеистическом государстве. Святитель воодушевлялся словами апостола Павла: Бодрствуйте, стойте в вере, будьте мужественны, тверды. Всё у вас да будет с любовью (1 Кор. 16, 13–14).

В своих проповедях владыка Лука затрагивал самые важные вопросы христианской жизни. «Вы знаете, что было и есть много вождей, которых избирает себе род человеческий, много учителей, указывающих различные пути жизни. Но Господь Иисус Христос велит нам, христианам, не за ними идти, а только за Ним, за Пастырем добрым, полагающим душу Свою за овцы Своя. Почему же это так?.. Все учения человеческие направлены к тому, чтобы усовершенствовать жизнь нашу общественную и политическую. Они говорят почти только о том, как нужно устроить жизнь с внешней стороны, какие государственные законы установить, как достигнуть наиболее совершенной формы государственного устройства. Много мудрого, много великого, много полезного известно нам из этих учений человеческих. Перед лучшими и достойнейшими, перед самыми справедливыми из них и мы преклоняемся… В чем же коренное отличие учения Христова от всех учений человеческих? В том, что Он учил нас о сердце нашем, наставлял в той глубокой, великой истине, которую слышите вы в словах Евангельских… В нашей жизни духовной, а следовательно, во всей нашей жизни внешней, которая находится в теснейшей связи с жизнью духовной, – над умом нашим, над волей и стремлениями нашими царит и властвует наше сердце… Каково сердце наше, такова и деятельность наша. Если сердце чисто, свято, если оно проникнуто горячей любовью к Господу Иисусу Христу, то все деяния наши, все помышления, все наши общественные и политические взгляды, вся философия наша будут проникнуты этим чувством, этими святыми велениями сердца… А если темное зло царит в сердце нашем, то тогда, как бы ни было совершенно общественное и государственное устройство, как бы ни были справедливы установленные законы, – все равно сердце наше будет творить зло. Никакие законы, никакое общественное устройство не могут обуздать сердце человеческое… Сделать это может только Господь Иисус Христос, ибо Он принес нам Свое Божественное учение о том, каково должно быть сердце наше, как должны мы исправлять его. И Своей Кровью и Телом Своим, которыми мы причащаемся, Он дает нам силы к борьбе со злом, к очищению сердец наших…»

Уже в этой проповеди святитель предлагает не только твердое исповедание православной веры, но и открытую полемику с коммунистическим учением, вознамерившимся создать «нового человека» по планам партии Ленина-Сталина. Значение его проповеди усиливалось тем, что произносил ее не простой священнослужитель, а ученый профессор. Едва ли это нравилось партийному начальству, но работа владыки Луки в госпитале была полезной настолько очевидно, что его проповедничеству не чинили препятствий. Стоит заметить, что он не просто числился главой епархии, а в труднейших условиях пытался навести порядок в епархии, снимал нерадивого пастыря и назначал взамен достойного без согласования с властями, препятствовал активизации деятельности «обновленцев», пересылал в Москву ходатайства из городов и сел об открытии закрытых церквей.

В сентябре 1943 года по решению И. В. Сталина состоялся наконец Поместный Собор Русской Православной Церкви, на который многие участники были доставлены прямо из лагерей и ссылки. Митрополит Сергий (Страгородский) был избран Патриархом, а архиепископ Лука – членом Священного Синода. Между Патриархом и святителем Лукой завязывается переписка по самым разным вопросам, с мнением красноярского архиерея считаются в Синоде, но сам владыка просит об освобождении его от регулярных приездов в Москву из-за большой занятости в госпитале.

По окончании срока ссылки и после переезда госпиталя в Тамбов владыка в 1944 году получил назначение на Тамбовскую кафедру. В этом крае церковная жизнь также пострадала от богоборческой войны Советской власти: из 110 церквей действовали лишь две – в самом Тамбове и в Мичуринске. Обширное поле деятельности предстояло стареющему архиерею, который не мог отказаться и от своей медицинской практики.

В госпитале рабочий день архиепископа Луки продолжался более 8 часов, ежедневно он делал по 4–5 операций, консультировал молодых врачей, занялся исследованием новых вопросов в хирургии.

С первых дней управления епархией святитель стал добиваться от властей открытия новых церквей, в частности Спасо-Преображенского собора в Тамбове, разрешения на проведение епархиального собрания духовенства и мирян. Ему отказывали. Тем не менее власть отметила его самоотверженное служение в медицине: архиепископ Лука был награжден медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов», а в 1946 году за работу «Очерки гнойной хирургии» ему была присуждена Сталинская премия 1-й степени. Из 200 тысяч рублей премиальных владыка перечислил 130 тысяч в помощь детям, пострадавшим в войне. Жители Тамбова по сей день вспоминают добрым словом святителя-хирурга. Одна из больниц в городе была названа его именем, в 1994 году ему был установлен памятник.

Почему вдруг коммунистическая власть решилась отметить высокой наградой работу своего духовного противника? Очевидно, что в последнюю очередь имелись соображения научные, а в первую очередь – политические. Конец 1945 – начало 1946 годов были временем сохранявшегося сотрудничества союзников, победивших во Второй мировой войне. Сталин рассчитывал на помощь США в восстановлении разрушенного хозяйства СССР, надеялся договориться о сохранении раздела мира великими державами. Поэтому он должен был считаться с мнением не только американского правительства, но и американской общественности, которая возмущалась гонением на Церковь в СССР. В США стало известно о замечательном хирурге в рясе: в прессе появились статьи о нем, интервью, фотографии. Прагматичный вождь решил использовать это обстоятельство. Внутри страны такой демонстративный акт власти после многолетних преследований ею всего, связанного с христианством, должен был способствовать сплоченности общества.

Тем не менее Советская власть не могла изменить своей природы. Было перехвачено письмо архиепископа Луки к митрополиту Николаю (Ярушевичу) от 15 июля 1944 года, в котором святитель предлагал программу активизации деятельности РПЦ: «Не терпит душа, и не могу молчать, видя, что творится в Церкви Божией, – писал он. – О, какая страшная разруха, какой страшный голод духовный, какое множество некрещеных и лишенных христианского погребения, какая беспросветная религиозная тьма. Поскорее, поскорее надо нам, архипастырям, не покладая рук трудиться над восстановлением лежащей в развалинах, в пепле Церкви российской, и покарает нас Господь, если не будем спешить… Простой народ дичает в голоде духовном. Ему надо помочь экстренными мерами в деле восстановления богослужения… Не надо останавливаться перед трудностями, не надо лавировать и изобретать способы человеческие, чтобы обойти их… Вторая причина распространения безбожия и отказа от религии в наших образованных и полуобразованных кругах состоит в том, что скудомыслие и духовное убожество свойственно всякой толпе, все равно, образованной или темной, пожалуй, даже в гораздо большей степени полуобразованной толпе, чем простым, неученым людям, среди которых немало людей ясного ума и глубоких духовных запросов…» Но «люди интеллигентной толпы этого не понимают», и «такие убогие интеллигенты безнадежны для истины». Заместитель начальника Управления агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) Г. Ф. Александров направил копию письма секретарю ЦК ВКП (б) Г. М. Маленкову, известному своей радикально враждебной позицией в отношении к Церкви и вере, с пояснением: «В своем письме Войно-Ясенецкий выдвигает широкую программу активизации деятельности духовенства и непримиримой борьбы церковников против материализма» (146, с. 117–119, 121–122, 321). Тогда святителя Луку власть «взяла на заметку».

В январе 1945 года в Москве открылся Поместный Собор для избрания нового Патриарха. Владыка Лука не получил на него приглашения, потому что не согласился с порядком открытого голосования на Соборе. Однако в феврале новоизбранный Патриарх Алексий I (Симанский) наградил его правом ношения на клобуке бриллиантового креста.

В мае 1946 года владыка Лука был переведен на должность архиепископа Симферопольского и Крымского, к великой печали его тамбовской паствы. Семидесятилетний старец воспринял это как волю Божию. Можно усмотреть в этом решении, явно продиктованном Патриарху Советом по делам религий, отдаленные последствия знаменитой Фултонской речи У. Черчилля, в марте 1946 года сказавшего о «железном занавесе», разделившем Европу, и призвавшего к противостоянию с СССР. Сотрудничество с Западом оказалось невозможным. Вследствие этого наметился резкий поворот и во внутренней политике, ее ужесточение. В этих условиях власти решили убрать подальше слишком яркую и известную фигуру, к тому же известную своей непримиримостью к господствовавшей коммунистической идеологии.

На новом месте архиепископ Лука приступает к своему служению столь же ревностно, как и ранее. Правда, сил становилось все меньше, слабело зрение, и от штатной медицинской службы пришлось отказаться, лишь в отдельных случаях владыка консультировал, нередко поражая врачей точностью диагноза.

Политика Советской власти в отношении Церкви после очевидного подъема патриотизма в годы войны поначалу заметно изменилась. «Надо мягче, – заявил в январе 1945 года М. И. Калинин. – Главное все-таки – пропаганда, разъяснение. Увидел у парня крестик – поговори с ним мягко, скажи о крестике, что это отжившее дело…» (198, с. 329). Однако на местах сохранился «советский дух», враждебное отношение властей к «мракобесам-церковникам». Из опубликованных недавно секретных документов открывается руководящая роль Крымского обкома КПСС в кампании вражды к Церкви и лично архиепископу Луке. Так, в апреле 1947 года секретарь обкома Чурсин предупредил уполномоченного по делам Церкви, что обком партии считает чтение лекций владыкой в рясе «явлением недопустимым, хотя он и лауреат Сталинской премии, и дал указание не допускать чтения лекций и докладов [владыкой] Лукой в своей духовной одежде (в рясе) и если последний желает их делать, то пусть делает в гражданской» (155, с. 38). В следующем докладе уполномоченный сообщает, что архиепископ Лука «…уже с лекциями и докладами по вопросам хирургии не выступает, но больных у себя на дому иногда принимать продолжает» (155, с. 48).

Случалось, коллеги-медики срывали его выступления перед врачами: например, его не допустили читать лекции в Крымском мединституте. «Как вы можете, профессор, верить в Бога, которого никто никогда не видел?» – спросил его как-то один военный хирург. «Вы верите в любовь? В разум?» – задал ответный вопрос архиепископ-профессор. – «Да». – «А вы видели ум?» – «Нет». – «Вот так и я не видел Бога, но верю, что Он есть» (90, с. 68).

Фигура святителя Луки оказалась крайне неудобной не только для власти, но и отечественной интеллигенции. Всей своей деятельностью он недвусмысленно опровергал укоренившееся в России мнение о неизбежности для интеллигента либерального мировоззрения, вольнодумства или безразличия к вере. Он не вписывался и в романтическую дворянскую традицию оппозиционности власти, отсчет которой велся от мятежа декабристов, ведь власть преследовала его не за идеи вольности, не за политику, а за Православие. Он принадлежал к православному меньшинству в образованном слое российского общества, до настоящего времени в целом безразличного к вере.

Главным образом святителю Луке приходилось постоянно спорить с местным уполномоченным по делам религии, отстаивая то свое право перемещать священников, то его обязанность обращаться к архиерею не по имени и отчеству, а «владыко» или «ваше преосвященство». Уполномоченный Совета по делам Русской Православной Церкви при Совете министров СССР при Крымском облисполкоме в 1946–1955 годах Я. Жданов часто сообщал в Москву, что архиерей «с моими замечаниями или советами не считается» (155, с. 19). Основной причиной их конфликтов было противодействие уполномоченного открытию новых церквей и стремление к закрытию существующих. Механизм был прост: или уполномоченный длительное время не регистрировал священника, и потому владыка не мог назначить его в храм, который закрывался как «недействующий», или община не имела средств для ремонта здания и тем самым нарушала один из пунктов договора с местным Советом, который получал право закрыть церковь, как «аварийное здание». Во всех случаях владыка категорически отказывался закрывать церкви сопротивлялся до последнего, но возможности его были невелики.

В одном из своих докладов в январе 1948 года Я. Жданов сообщал, что указал архиепископу Луке на отказ общины церкви в селе Черноморском выполнить указание райисполкома о побелке церкви.

«Я обратил его внимание, – пишет Я. Жданов, – что данная церковь находится в центре села, в окружении зданий, занимаемых советскими учреждениями, вид ее невзрачный, с момента открытия в 1941 году совершенно не ремонтировалась, штукатурка на наружных стенах обвалилась, крыша протекает и здание церкви подвергается разрушению, а поэтому райисполком вправе потребовать, согласно договора, не только побелки церкви, но и полного ее ремонта…», а невыполнение пункта договора «может повлечь за собой его расторжение». И владыка Лука не смел сказать советскому чиновнику, что церковное здание находится в бедственном состоянии по вине именно власти, которая отобрала церковь у верующих, но не тратила средств на ее содержание. Когда же в годы немецкой оккупации церковь открыли, то у людей не было возможности заняться ее ремонтом. Владыка говорил лишь о бедности приходской общины, о том, что священник и псаломщик этой церкви просто голодают и средств на ремонт нет. «На это я ему еще раз разъяснил о взятых на себя обязательствах верующими при заключении договора с райисполкомом…» – с удовлетворением заключил уполномоченный (155, с. 51). В октябре 1950 года Жданов сообщал: «Ряд церквей по области давно бы прекратили свою деятельность, если бы архиепископ Лука их не поддерживал материально за счет епархиальных средств, как то: по ремонту, по содержанию священников и т. д., таких церквей до десятка…» (155, с. 95).

Стоит отметить, что архиепископ не лицемерил с чиновником, говорил в глаза Я. Жданову: «При моем предшественнике в Крыму было более 60 церквей, когда я прибыл в Крым, принял 58 церквей, а сейчас осталась 51, а через пару лет останется 40 или еще меньше… вы, коммунисты, ведете к тому, чтобы церкви и религиозность среди населения свести на нет, а новых церквей не разрешаете открывать, хотя население их желает иметь… Поэтому вас, коммунистов, и ругают везде за границей, что в СССР гонение и преследование Церкви… я 11 лет пробыл в тюрьмах, в ссылках, и никакого мне обвинения не предъявлялось». «Мои замечания и разъяснения о неправильном его суждении, – осторожно объясняет уполномоченный, – убедить его не могли» (155, с. 88). Бороться в открытую было не только бесполезно, но и вредно для церковного дела. И приходилось архиерею приглашать своего уполномоченного на именины, угощать, уговаривать – словом, проявлять гибкость в отношениях с властью.

Нелегко было и с паствой. Многие были запуганы жестокими преследованиями верующих. Например, на квартире владыки Луки в октябре 1946 года его знакомые музыканты устроили концерт камерной музыки в честь полученной им Сталинской премии. Через несколько дней одного из музыкантов уволили из филармонии, другому комитет комсомола филармонии объявил строгий выговор. Известны были случаи, когда певчих церковного хора увольняли за это из государственных организаций; со школьниками учителя вели строгие беседы, требуя снять с шеи крестик, а родителям запрещали пускать детей в церковь. Я. Жданов указал владыке Луке, что в одном из сел священник «окрестил сразу 17 детей, в том числе и ребенка члена партии. Луке я заметил, что уже не раз обращал внимание его и священников о недопущении массовых крещений на дому… Архиепископ Лука мне заявил, что с этим не согласен…» (155, с. 31, 84, 106).

Необходимо учесть и то обстоятельство, что за несколько десятилетий атеистической политики Советского государства люди забыли традиционные ценности, огрубели от пережитых бедствий. В одной из своих проповедей святитель Лука заговорил о предмете, на житейский взгляд несерьезном, – о нашей речи, указав на слова Иисуса Христа, что «даже за праздные только слова дадим мы ответ перед Богом! А сколько среди нас таких, уста которых ничем не ограждены, сколько таких, которые беспрестанно, без умолку говорят, говорят, и болтают, и болтают с утра до ночи. И, разумеется, среди этой болтовни есть бесконечное множество слов пустых, слов праздных, злых… А кроме этой нечистоты словесной, как много отвратительных ругательств льется из уст многих… Празднословие и пустословие глубоко опустошают душу человеческую. Не только тогда мы тяжко вредим себе, когда сами произносим слова гнилые, слова пустые, но и тогда, когда слушаем эти слова, исходящие из чужих уст. И если слушаем мы это, то так же повинны перед Богом, как те, кого слушаем… Надо вам знать, что сила слова человеческого огромна. Ни одно слово, исходящее из уст человеческих, не теряется в пространстве бесследно. Оно всегда оставляет глубокий, неизгладимый след, оно живет среди нас и действует на сердца наши, ибо в слове содержится великая духовная энергия – или энергия любви и добра, или, напротив, богопротивная энергия зла… Энергия духовная тоже никогда не исчезает бесследно, она распространяется повсюду, она действует на всех… Если же царит в душе народа духовная зараза, исходящая из уст неправедных, то злая энергия пустых, гнилых слов разрушает град не только в духовном, но и в физическом отношении. Вы это знаете. Вы видите, как страшна, как велика наша ответственность за всякое гнилое, злое, нечистое слово, ибо этими нечистыми словами отравляем мы сердца и умы ближних наших…».

Положение в епархии было трудным. Вся область с трудом выходила из разрухи после жестоких, разрушительных боев на Крымском полуострове. Владыка главное внимание обращал на духовное состояние народа. В своем рапорте в 1948 году святитель сообщал Патриарху о тяжелейшем состоянии сельских приходов, в которых даже открытые храмы по воскресным и праздничным дням пустуют, народ отвык от богослужений; забыли о венчании браков, о крещении детей, об отпевании умерших. Но, с другой стороны, сами власти препятствуют верующим посещать богослужения, то устраивая «воскресники», то проводя осмотр скота. Владыка был взыскателен и к священникам. За малейшее нарушение канонических правил или иные провинности он переводил их с одного прихода на другой, увольнял за штат, лишал сана. Такая строгость была вызвана не жестокостью, а ревностью о церковном благочинии. В своих посланиях к священнослужителям епархии владыка неоднократно призывает их соблюдать все церковные каноны, следовать правилам совершения таинств и обрядов, осуждать тех, кто смотрит на свое служение как на «средство пропитания, ремесло требоисполнения» (90, с. 61). Владыке мало было только служить – он хотел бороться за души людей, которых власть лишила Церкви.

За крымским архиереем наблюдали внимательно. На владыку посылали доносы: «Вся религиозная деятельность Луки носит ярко выраженный антисоветский характер, – сообщал в Москву в октябре 1948 года секретарь Крымского обкома ВКП(б) Н. Соловьев. – По приезде в Крым Лука развивает энергичную религиозную деятельность. В своих проповедях Лука открыто и систематически проповедует сочувствие к царскому самодержавию и ненависть к советскому строю и его руководителям» (90, с. 64), – хотя темы проповедей были: «О науке и религии», «Об истоках современного безбожия», «О суетности славы человеческой». Несмотря на очевидную лживость доноса, от Патриарха потребовали запрета на произнесение архиепископом Лукой проповедей по будням. В марте 1949 года уполномоченный Я. Жданов сообщал в Москву: «После указа Синода… его проповеди стали носить больше церковный характер, но он все же продолжает их читать ежедневно» (155, с. 75). Стоит заметить, что в течение десяти лет проповеди архиепископа Луки регулярно печатались в «Журнале Московской Патриархии»; за свои проповеди он был избран почетным членом Московской Духовной Академии.

В эти годы владыка завершает работу над богословским трудом «Дух, душа, тело», начатым еще в 1920-е годы. В небольшом по объему, но глубоком по содержанию эссе святитель Лука рассматривает теорию высшей нервной деятельности академика

И. Павлова с точки зрения православного богослова. И уже с 1950-х годов эта книга ходила в кругах «церковного самиздата», помогая бороться с «антирелигиозными предрассудками» советских людей. И это тоже ставилось в вину святителю Луке.

В секретном докладе осведомителя власти протоиерея Александра Осипова давалась такая характеристика епископам Русской Церкви: «…Московская Патриархия обладает небольшим кругом архиереев с долголетним стажем службы. Это по большей части люди, побывавшие в заключении за фанатическую пропаганду религии, люди, внешне подчеркнуто лояльные, но внутренне старых монархических тенденций, вздыхающие по “старом, добром времени”, но сознающие его невозвратимость (митрополит Григорий, сам Патриарх и ряд др.)… Здесь есть и фанатически преданные своим идеям мечтатели, и идеалисты высокого полета: архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий) – неокантианец, мечтающий о соединении религии и науки…» (198, с. 334).

В докладе осведомителя власти не было названо одно из важнейших качеств святителя Луки – его самозабвенное пастырство. Сам же он постоянно помнил, что его обязанностью является наставничество и сохранение душ человеческих, врученных ему Богом. В одной из проповедей, говоря о жизни христианской, он указывал: «Гибнут, гибнут те, кто идет, не зная, куда идет, не зная, по верному ли пути идет. А таких чрезвычайное, огромное большинство. Не думают о пути, о пути жизни, не думают, что идет к смерти, что после смерти откроется им вечность, не думают, что их ждет в вечности. И беспечно, занятые повседневными своими делами, занятые по горло, занятые всецело и ни о чем, кроме этого, не думая, люди так беспечно идут день за днем…» (86, с. 9). Предлагая остановиться и обратиться к своей душе, в другой проповеди, произнесенной на третий день светлой седмицы, святитель сказал: «Крест – крест надо помнить всегда, крест всегда носить в сердце своем, даже в эти светлые, полные радости дни помнить о святом Кресте Христовом. Господь своим Крестом указал путь, которым мы должны идти, страданием своим изобразил наш христианский путь – путь страдания, страдания ради того, чтобы войти в Царство Божие» (86, с. 170). То были не просто звучные слова. Он и сам в своем земном служении следовал образу Крестного пути Спасителя.

С приходом к власти Н. С. Хрущева начинается новый подъем борьбы Советской власти против Церкви. 7 июля 1954 года было опубликовано постановление ЦК КПСС «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения», в котором фактически критиковалась церковная политика Сталина с 1943 года как «примиренческая». Началась крупномасштабная атеистическая кампания. Крымский архиепископ ответил на это своей проповедью в октябре 1954 года: «…Везде и повсюду, несмотря на успех пропаганды атеизма, сохранилось малое стадо Христово, сохраняется оно и поныне. Вы, вы, все вы, слушающие меня, – это малое стадо. И знайте, и верьте, что малое стадо Христово непобедимо, с ним ничего нельзя поделать, оно ничего не боится, потому что знает и всегда хранит великие слова Христовы: Созижду Церковь Мою и врата адова не одолеют ей (Мф. 16, 18). Так что же, если даже врата адовы не одолеют Церкви Его, то чего нам смущаться, чего тревожиться, чего скорбеть?! Незачем, незачем! Малое стадо Христово, подлинное стадо Христово неуязвимо ни для какой пропаганды» (90, с. 67). И уже сам Хрущев потребовал: «Уберите этого старика». Патриарх отказывал в этом не раз, указывая на любовь верующих к своему архипастырю.

Православные люди любили своего владыку за ревностное служение Богу, за любовь и внимание к самым разным людям. На двери его квартиры висело объявление, что профессор медицины ведет бесплатный прием ежедневно, кроме праздничных и предпраздничных дней. Он никому не отказывал в помощи. Владыка неизменно связывал физическое выздоровление с обращением к Богу и наставлял больных просить выздоровления у Бога.

Однажды владыку пригласили в госпиталь для консультации: поступивший на долечивание больной юноша, получивший в боях контузию, жаловался на боли в правом бедре, но специалисты госпиталя никакой патологии не нашли ни на снимках, ни в анализах. Главный хирург решил: «Он симулянт. Выписывайте!». Владыка долго смотрел в глаза юноши и, отстранив снимки и анализы, сказал: «Увезите больного. И вызовите его маму». Когда юношу увезли, владыка сказал врачам: «У больного рак предстательной железы с метастазами в бедро». Пораженные врачи недоверчиво переглядывались. Сделали наружный разрез бедра и часть опухоли отправили на гистологию. Вскоре прибежала врач-гистолог, подтвердившая прозвучавший диагноз (90, с. 79).

Некоторые больные со сложными заболеваниями, подчас признанные безнадежными, получали от владыки совет не лечиться у врачей, использовать элементарные средства – воду, соль, йод, а то и вовсе просто положиться на волю Божию. После выздоровления они были уверены, что болезнь отступила по молитвам святителя Луки.

Между тем зрение у него медленно угасало, и в 1958 году владыка Лука ослеп. Однако даже такой тяжкий недуг не мешал владыке совершать богослужение. Без посторонней помощи архиепископ Лука входил в храм, прикладывался к иконам, читал наизусть богослужебные молитвы и Евангелие, помазывал елеем, произносил проникновенные проповеди. Он продолжал управлять епархией еще в течение трех лет. Иногда принимал больных, поражая местных врачей безошибочностью диагнозов.

Характер его отношений с новым уполномоченным по делам Церкви сохранялся прежним. В январе 1959 года А. Гуськов сообщал в Москву: «Архиепископ Лука под влиянием окружающих его священников-западников [из западных областей Украины] отдал в последнее время указание по епархии производить крещение взрослых, что раньше делалось только в кладбищенской церкви города Симферополя… необходимо больше поработать со священниками, архиепископом Лукой и его окружением по вопросам прекращения крещения взрослых, добиваясь через беседы, доклады, лекции, печать, радио, индивидуальную работу того, чтобы вообще свести крещение взрослых до минимума или совсем на нет» (155, с. 189). Борьба за души людей не утихала.

Одна из постоянных тем проповедей владыки Луки – тема покаяния: «Из житий святых знаем мы много примеров необычайно глубокого покаяния. Такое покаяние обязательно и необходимо для всех тяжких грешников, которые обращаются к Богу. А что сказать о нас, о средних людях, которых нельзя назвать очень тяжкими грешниками, которые не жили блудной жизнью, которые не погрязли в разврате, пьянстве, злодействах, воровстве? Что сказать о нас, рядовых христианах?.. Как говорят многие из нас: “Ну какие же у меня особенные грехи? Обыкновенные, человеческие”… Господа нужно возлюбить всем сердцем, нужно страшиться всяких малых грехов своих, нужно быть подобным всем тем святым подвижникам благочестия, которые не имели тяжких грехов, но всю жизнь проводили в покаянии… мы должны всегда искать всякую нечистоту в сердце своем, не быть беспечными в деле спасения нашего, ибо беспечность – это смерть духовная. Но бывает, что люди впадают в другую крайность, – бывает, что тяжкие грешники отчаиваются в спасении своем, отчаиваются в милосердии Божием… А милосердие Божие гораздо более бесконечно, чем океан, и в этом Божием милосердии можно легко потопить все тяжкие грехи, если всем сердцем будем каяться в них».

Земной путь святителя Луки закончился 29 мая (11 июня) 1961 года, в день памяти всех святых, в земле Российской просиявших. Множество людей пришло и приехало проводить в последний путь своего архипастыря. До самого кладбища путь был усыпан розами.

По свидетельствам десятков людей, святитель Лука и после смерти своей приходил людям на помощь, приносил исцеление от разных болезней (см.: 90, с. 84–87,213–266).

В ноябре 1995 года архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий) определением Синода Украинской Православной Церкви Московского Патриархата был причислен к лику местночтимых святых как святитель и исповедник веры. Останки его были перенесены в Свято-Троицкий кафедральный собор Симферополя. В поселке Кацивели заложен храм в честь святителя Луки. В 2000 году решением Архиерейского Собора РПЦ архиепископ Лука был причислен к Собору новомучеников и исповедников Российских для общецерковного почитания.

Патриархи советской эпохи

Патриарх Сергий (Страгородский), Патриарх Алексий (Симанский), Патриарх Пимен (Извеков)

Советская эпоха, а с нею и история Русской Церкви в советский период как будто отодвинулись в далекое, почти легендарное прошлое, стали частью истории России. Однако важность этого периода, особенно истории церковно-государственных отношений в 1940-1980-е годы, весьма велика.

В эти десятилетия Русская Церковь в условиях открытого притеснения и подавления со стороны Советской власти и почти полного равнодушия со стороны советского общества преимущественно пыталась выжить. Эта задача, естественно, отодвигала на будущее все насущные вопросы церковного устройства и реализацию решений Поместного Собора 1917–1918 годов. Столь же важным, как выживание, оставалось дело церковной миссии – благовествования истины Христовой.

Надо помнить дела и людей той безвозвратно ушедшей от нас эпохи – мирян, священников, архиереев и патриархов. Они своим трудом и верой смогли сохранить Русскую Церковь. Их опыт, их уроки до сего дня помогают нам жить и действовать, хотя иные их надежды не оправдались, а иные упования оказались тщетными. В эти несколько десятилетий сложился определенный характер церковно-государственных отношений, формирование церковных институтов происходило при прямом или косвенном участии государственной власти, и разные последствия этих процессов ощутимы в церковной жизни до настоящего времени.

1

Восстановление патриаршества как канонической формы управления Русской Церковью произошло в сентябре 1943 года, после почти двадцатилетнего перерыва. Неожиданный, поражающий по крутизне поворот атеистической Советской власти от своей откровенно богоборческой политики одних удивил, других привел в недоумение. Главная причина состояла для Советской власти в стремлении к самосохранению, а для достижения этой главной цели власть была готова использовать любые подходящие меры.

Следует подчеркнуть, что Советское государство было основано его создателями на идеологических, а не правовых государственнических основах и вся общественная жизнь по воле правящей партии определялась коммунистической идеологией, точнее – коммунистической верой. Идея коммунизма стала системообразующей для советского общества, что в условиях авторитарного режима делало невозможным существование какой-либо конкурирующей идеологии и тем более веры в Бога. Нельзя не отметить, что сами по себе идеи социализма – справедливости, равенства людей и отсутствия эксплуатации человека человеком – оставались привлекательными для населения СССР, содействовали сохранению лояльности правящему режиму. Против своих противников в 1918–1941 годы режим боролся свирепо и жестоко. Скоординированная деятельность мощных репрессивного и пропагандистского аппаратов в течение двух десятилетий привела к резкому падению значения веры и Церкви в народе. «По человеческому рассуждению, – писал протоиерей Владислав Цыпин, – Церковь, у которой в 1939 году осталось менее ста приходов и без малого все епископы и клирики были перебиты или заточены, обречена на скорое уничтожение. Но кровью российских новомучеников, терпением и стойкостью исповедников, вынесших пыточные допросы и каторжные работы, пред лицом всего мира еще раз была явлена непреложность обетования Божия о неодолимости Церкви вратами ада (Мф. 16, 18). Русская Церковь восстала из руин» (198, с. 654). На смягчение отношения власти к Церкви влияли и иные обстоятельства.

В те годы внутренняя политика Советской власти не была монолитной, и стоит различать в ней два направления: национально-государственническое, неизбежно опирающееся на вековые традиции России, и партийное, основанное на абстрактных идеях марксизма-ленинизма. В таких условиях значимость решения И. В. Сталина усилить важность национально-государственнического направления, – а решение принимал лично он, – особенно велика. Фактически это означало некоторый отход от монополии коммунистической идеологии в общественной жизни страны в предвоенные годы. Смысл и значение этого исторического поворота до настоящего времени остаются темой дискуссионной.

Поворот во внутренней политике был вызван не только субъективным фактором, но и сочетанием нескольких объективных факторов.

Прежде всего, следует сказать о подъеме патриотизма русского и других народов Советского Союза. При возникновении внешней угрозы существованию их страны и их уклада жизни, более того – угрозы самой жизни они отложили в сторону свое недовольство или несогласие с властью, все, связанное с идеологией, и сплотились ради защиты своего Отечества. Но судьба многонациональной России настолько тесно связана с Православной верой и Русской Церковью, что, несмотря на все «безбожные пятилетки», в условиях войны народ ощутил живейшую потребность в вере и Церкви. Власть должна была с этим считаться, памятуя и результаты переписи 1937 года, согласно которым около половины населения СССР назвали себя верующими. Власть должна была также учитывать факт открытия немецкими властями на оккупированных территориях десятков и сотен церквей, которые наполнялись молящимися. Стало известно о четко заявленной патриотической позиции православных священнослужителей (за редкими исключениями). В крайне тяжелой для власти, смертельной борьбе с самой сильной военной державой мира дорог был любой серьезный союзник. В Русской Церкви Сталин увидел такого союзника и поспешил использовать его для достижения победы над врагом. Но это решение стало лишь расширением предусмотрительно начатого им ранее поворота в сторону национально-государственнических ценностей.

Подлинный вождь мировой коммунистической революции Л. Д. Троцкий с негодованием писал еще в 1936 году в книге «Преданная революция»: «Забота об авторитете старших повела уже… к изменению политики в отношении религии… Ныне штурм небес, как и штурм семьи, приостановлен… По отношению к религии устанавливается постепенно режим иронического нейтралитета. Но это только первый этап…» (175, с. 128–129). И «демон революции» оказался прав.

В условиях жесткого контроля государства над всеми сферами общественной жизни не случайным стало появление в журналах в 1937 и 1938 годах статей историков С. В. Бахрушина и Е. Ф. Грекулова с положительной оценкой Крещения Руси: поэм молодого К. М. Симонова «Ледовое побоище» (1937) и «Суворов» (1939). В 1940 году была отменена пятидневка (непрерывная неделя со скользящими выходными) и в жизнь людей вернулось воскресенье. Еще более важными стали события в «самом массовом из искусств» – кино: выход на широкий экран кинофильмов «Александр Невский» (1938), «Минин и Пожарский» (1939), «Суворов» (1941), «Кутузов» (1944). Поначалу им противостояли фильмы с иной идеологией, повествующие о героях гражданской войны, – «Чапаев» (1934), «Щорс» (1939), «Котовский» (1943), но уже с началом войны власть попыталась соединить эти два начала – советское и русское.

В своей речи 4 июля 1941 года Сталин впервые за годы коммунистического режима публично вспоминает героев русской истории, в речи 6 ноября говорит о «великой русской нации» и ее славных представителях Суворове и Кутузове, 7 ноября призывает вдохновляться «мужественным образом наших великих предков» Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова. Более чем вероятно, что ему сообщили о слове митрополита Алексия (Симанского), произнесенном 10 августа в московском Богоявленском соборе, в котором владыка, в частности, сказал: «Как во времена Дмитрия Донского и святого Александра Невского, как в эпоху борьбы с Наполеоном, не только патриотизму русских людей обязана была победа Русского народа, но и его глубокой вере в помощь Божию правому делу…» (127, с. 104).

В конце 1941 года попытку симбиоза этих начал – советского и русского – по поручению Главполитуправления РККА предпринял С. Я. Маршак в двустишии: «Бьемся мы здорово, колем отчаянно – внуки Суворова, дети Чапаева» (74, с. 251). В разгар битвы за Сталинград, в июле 1942 года, состоялось учреждение новых наград для командного состава Красной Армии – орденов Суворова, Кутузова и Александра Невского – не только героя, но князя и канонизированного святого. Любая награда несет идеологическую нагрузку, и в новых орденах видно намерение совместить «национальное» и «советское».

И все же стоит отметить внутреннюю противоречивость политики власти в отношении Церкви. На 22 июня 1941 года планировалось закрытие последних московских церквей, в частности Богоявленского собора и церкви Ильи Обыденного… Война изменила многое. Важным показателем изменения отношения власти к Церкви стало ослабление репрессий. По сведениям В. М. Шкаровского, с осени 1941 года аресты клириков Московской Патриархии почти прекратились (206, с. 197). А в Пасхальную ночь с 4 на 5 апреля 1942 года в Москве, к радости православных верующих, был отменен комендантский час (87, с. 161).

В идеологической жизни СССР в первой половине 1943 года происходит возрождение национальной темы, в литературе и искусстве провозглашается «примат патриотизма» (8, с. 260). В передовой статье газеты «Литература и искусство» за 10 апреля 1943 года, в частности, говорилось: «Одной из важнейших задач деятелей литературы и искусства является воспитание всего советского народа в глубоком уважении к русской национальной культуре, к ее лучшим традициям, воспитание в советской молодежи любви к русскому искусству…» (цит. по: 54, с. 261). Но совершенно очевидной была неразрывная связь истории Руси и Русской Церкви, а также русской культуры и христианства. Поэтому следующим и логичным шагом власти стало изменение отношения к Церкви.

К субъективным факторам, вызвавшим исторический поворот 1943 года, следует прежде всего отнести мудрую политику Патриаршего Местоблюстителя митрополита Сергия (Страгородского). Вспомним его послание «Пастырям и пасомым Христовой Православной Церкви» от 22 июня 1941 года. В нем митрополит Сергий буквально реализует принцип, заявленный им в Декларации 1927 года: радости и успехи Родины – это радости и успехи ее православных граждан, беды и неудачи Родины – наши неудачи. Фактический глава Русской Церкви призвал «вспомнить святых вождей русского народа» и «неисчислимые тысячи простых православных воинов», заявил, что «жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени перед неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему отечеству». В Послании прозвучал недвусмысленный призыв: «Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины. Господь нам дарует победу» (167, с. 550–551). В своем послании митрополит Сергий предвосхитил содержание и понятийный строй речей Сталина от 6 и 7 ноября.

Менее значимым, но также существенным оказалось влияние внешнего фактора: давление правительства США, побуждаемого христианскими кругами в Америке защитить гонимую Русскую Церковь. Ведь на трехсторонних англо-американо-советских переговорах, проходивших в Москве с 28 сентября по 1 октября 1941 года, А. Гарриман специально спросил Сталина о реализации принципа свободы совести в Советской России. Вождь сослался на соответствующую статью в Конституции. А. Гарриман все понял и сообщал Ф. Рузвельту: «У меня создалось впечатление, что Советы хотят ограничиться словесными обещаниями и некоторыми примерами, которые могли бы создать иллюзию смягчения их позиции, на самом деле практически ничего не меняя в своей нынешней политике» (цит. по: 29, с. 546–547). Но это не беспокоило Белый дом, американская помощь по ленд-лизу[4] потекла в СССР без каких бы то ни было условий.

Наконец, скажем и о таком субъективном факторе, как личность И. В. Сталина, всевластного правителя СССР, вершителя судеб народов и людей. Думается, что в данном случае не стоит обольщаться видимой сентиментальностью диктатора. Конечно, ему были дороги воспоминания детства о годах в тифлисской семинарии, о добром инспекторе иеромонахе (впоследствии схиархиепископе) Димитрии (Абашидзе), которого в годы гражданской войны Сталин спас от расправы в застенках киевского ЧК. Но все это не могло подвигнуть жестокого и крайне прагматичного правителя к изменению государственной политики. Вспомним, что без его санкции не могли быть разрушены ни храм Христа Спасителя в 1931 году, ни кремлевский собор Спаса-на-Бору в 1933 году, ни проводиться массовые расстрелы священнослужителей и верующих в 1937–1938 годах. По данным Московского Патриархата, к 1941 году за веру было репрессировано 350 тысяч человек, в том числе не менее 140 тысяч священнослужителей (в одном 1937 году было арестовано 150 тысяч человек, из которых 80 тысяч расстреляно). В Московской Патриархии осталось 4 правящих архиерея и около 10 архиереев находились на покое (206, с. 127, 131). В результате двух десятилетий жесточайших гонений и открытого террора Русская Православная Церковь была практически разгромлена. Могло ли это происходить без участия фактического правителя России? Иное дело то, что с позиций коммуниста-интерна-ционалиста Сталин постепенно перешел на позиции национально-государственные. И только.

Представляется, что его побуждения к пересмотру характера церковно-государственных отношений были весьма прагматическими. Во-первых, желание завершить свое идейное противоборство с уже убитым в 1940 году Л.Д. Троцким, ставшим олицетворением идеи мировой коммунистической революции. Напомним, что долгие годы Советская власть боролась с Русской Церковью – и боролась успешно – по плану, составленному Троцким в 1922 году и предусматривавшему ослабление Церкви путем ее раздробления на враждующие группировки (см. 19, кн. 1, с. 181). После устранения своего единственного политического соперника и отказа от идеи «мировой революции», роспуска Коминтерна и Союза воинствующих безбожников, Сталин попытался завершить формирование нового государственного организма под названием СССР на иных идеологических основах. В 1936 году Сталин отверг запрет на отправление религиозных культов и заявил, что «не все бывшие кулаки, белогвардейцы или попы враждебны Советской власти»; в отчетном докладе на XVIII съезде ВКП(б) Сталин 10 марта 1939 года в качестве важной задачи партии назвал «развитие и культивирование» советского патриотизма (165, с. 592).

Означало ли это изменение характера режима? Нет. В изменившихся после 1917 года внутренних и внешних условиях вождь решил отказаться лишь от «рудиментов» революционности. Присущие ему традиционный склад мышления и непомерное честолюбие наряду с учетом объективных закономерностей общественного развития России привели его к идее о «советской империи», единовластным правителем которой он, естественно, видел себя. А поскольку всякая земная власть нуждается в санкционировании высшей силой, Сталину оказалась необходимой санкция Русской Церкви, видевшейся ему элементом его «советской империи».

Примечательны на встрече И. В. Сталина и В. М. Молотова с митрополитом Сергием (Страгородским), митрополитом Алексием (Симанским) и митрополитом Николаем (Ярушевичем) в Кремле 4 сентября 1943 года два таких момента: Сталин демонстративно, перед лицом священноначалия Русской Церкви наставляет будущего главу Совета по делам Православной Церкви Г. Г. Карпова: «Помните: во-первых, вы не обер-прокурор; во-вторых, своей деятельностью больше подчеркивайте самостоятельность Церкви». Между тем несомненно, что вождь уже видел в новом государственном органе именно «советскую обер-прокуратуру» в чекистском варианте. И второй момент: на предложение В.М. Молотова сфотографироваться с митрополитами Сталин отвечает: «Нет, сейчас уже поздно… мы сделаем это в другой раз» (109, с. 290, 291). Смешно вождю, по слову которого идут на смерть тысячи людей, беспокоиться о сне придворного фотографа. Сталин не хотел оставлять слишком яркие свидетельства проводившегося им поворота во внутренней политике, а фотография дружелюбно беседующих вождя ВКП(б) и православных иерархов стала бы неопровержимым свидетельством ревизии программы и политики партии, а значит, вызвала бы сопротивление в широких слоях партии.

В известном эпизоде, когда по окончании ночной беседы в Кремле Сталин провожал руководителей Церкви и бережно, под руку, поддерживал митрополита Сергия, также видится не смирение вождя, а гордыня. Ведь он ощущал себя всевластным царем, которому все и всё подвластны, отчего ж тут не показать и смирение. Истинное мировоззрение вождя передает эпизод из его встречи в 1947 году с создателями кинофильма «Иван Грозный». По воспоминаниям И. К. Черкасова, «коснувшись ошибок Ивана Грозного, Иосиф Виссарионович отметил, что одна из его ошибок состояла в том, что он не довел до конца борьбу с феодалами, – если бы он это сделал, то на Руси не было бы Смутного времени… И затем Иосиф Виссарионович с юмором добавил, что тут Ивану помешал Бог [в тексте с маленькой буквы – Лет.]: “Грозный ликвидирует одно семейство феодалов, один боярский род, а потом целый год кается и замаливает “грехи”, тогда как ему нужно было бы действовать еще решительнее!”» (201, с. 380–382). Это ли взгляд христианина?

Стоит обратить внимание также на то обстоятельство, что в 1941 году у руководителя СССР теоретически была и альтернатива: обращение к Ватикану как влиятельному религиозному и политическому игроку на мировой арене. Католический автор А. Венгер пишет, что с 22 июня 1941 года папа Пий XII «придерживался строгого нейтралитета по отношению к обеим воюющим сторонам». Однако уже 23 июня 1941 года, по словам того же А. Венгера, «Святой Престол попытался воспользоваться ситуацией, сложившейся в результате оккупации немцами обширных советских территорий, стараясь направить в эти области своих священников до того, как нацистская администрация установила бы там свой собственный “религиозный режим”. Не появился ли наконец у Католической Церкви шанс – с помощью войны – проникнуть в Россию?.. Как бы то ни было, действовать надо было быстро, чтобы использовать уникальную ситуацию» (29, с. 536, 544). В марте 1942 года по миру разнеслось известие о письме, якобы направленном Сталиным папе, с просьбой об установлении дипломатических отношений между СССР и Ватиканом. По всей видимости, то был пробный шар, пущенный Святым престолом, помнившим тайные переговоры с Кремлем в 1922–1924 годах (29, с. 258, 260, 456–463). В декабре 1943 года появляется информация о якобы заключенном Ватиканом и Москвой договором относительно восточной Польши и гарантии свободы совести в СССР (29, с. 551, 553). Все это были только слухи. Ватикан надеялся напрасно. К тому времени Сталин, видимо, определился в своей религиозной политике.

С осени 1943 года церковно-государственные отношения видимо изменились: Русская Церковь стала признанным участником общественной жизни в СССР. Означало ли это ее свободу? Конечно, нет. Ведь официально идеологический курс никто не пересматривал, ВКП(б) по-прежнему оставалась единственной политической партией, атеизм оставался частью государственной идеологии. В то же время не стоит и умалять значение «кремлевского конкордата», положившего начало проведению иного, неофициального курса во внутренней политике Советского государства. Государство оказалось вынужденным вывести Церковь, как узника, из темницы. И пусть узник был еще скован, но угроза смерти отошла от него, и это было благо.

Очевидным показателем истинных намерений Сталина стали указания, полученные Г. Г. Карповым от В. М. Молотова в октябре 1943 года: решать все принципиальные вопросы о Русской Церкви в СССР будет лично Сталин; православные храмы в некоторых местах придется открывать, но «нужно будет сдерживать» этот процесс; следует не препятствовать распаду обновленчества и поддержать переход обновленческого духовенства в «патриаршую Сергиевскую Церковь» (167, с. 745–747). Таким образом, для Сталина главным было возрождение не Московского Патриархата как сильной Поместной Церкви, а Московской Патриархии как авторитетного органа церковного управления, долженствующего служить достижению его целей во внешней и отчасти внутренней политике.

Святейший Патриарх Сергий и его соратники, митрополит Алексий (Симанский) и митрополит Николай (Ярушевич), понимали это, но вправе ли были они отказаться от предложенного властью компромисса? Уповая на Волю Божию, они призывали всех православных молиться Богу. Их уделом стали терпение и стойкость, по слову Священного Писания: будь мужествен, и будем стоять твердо за народ наш… а Господь сделает, что Ему угодно (2 Цар. 10, 12).

Следует подчеркнуть, что в своих посланиях Патриарх Сергий строго отдавал кесарево кесарю, а Божие Богу (Мф. 22, 21). В Послании от 7 ноября 1943 года, посвященном 26-й годовщине Октябрьской революции, он призывал: «Усилим сегодня молитву и о том, чтобы Господь “возглаголал в сердцах наших Правителей благое и о Церкви Своей Святой, да тихое и безмолвное житие поживем мы, верующие, во всяком благочестии и чистоте”. Имеем основание думать, что эта наша молитва не будет лишь внешним исполнением гражданского долга пред государством, лишь внешней формой, без внутреннего желания получить просимое и без веры в то, что молитва наша будет услышана (см.: Мк. И, 23–24). Такая молитва, конечно, бесполезна и даже кощунственна (см.: Иак. 1, 6–7). Нет, мы будем молиться, и веруем, что будем услышаны, и веруем не просто в надежде вообще на благость Божию, но и потому, что имеем некоторый осязательный залог этого в судьбах нашего Отечества». Указав на «мудрую национальную политику правительства», Патриарх Сергий подчеркивает: «Вера, не колеблясь, указывает нам и высшую причину, от которой исходит и сама мудрая политика. “Это перст Божий”,– говорит нам вера», это Бог «государственную жизнь нашу направляет так, что мы можем жить во всяком благочестии и чистоте». «Итак, пред началом нового государственного года поусерднее помолимся о Богохранимой стране нашей и о властех ее во главе с нашим Богоданным вождем… Помолимся и о нашей доблестной Красной Армии, да увенчает Господь ее подвиги и труды конечной победой над врагом и да сподобит всех нас снова увидеть страну нашу мирной и процветающей да и другие страны ведущей за собою к свету, миру и всякому преуспеянию. И да будут милости великого Бога и Спаса нашего Иисуса Христа со всеми вами. Аминь» (109, с. 294–297).

Конечно же, религиозным сознанием болезненно воспринимались такие молитвы за вождя, непосредственно причастного к уничтожению Церкви, за Красную Армию, воины которой в 1922 году в Шуе стреляли в верующих, защищавших церковное имущество. Но ведь и в первые три века жесточайших гонений на христианство последователи Христа молились не только за власть, но и за мучителей своих. А в 1920-1930-е годы то был не «союз Христа с Велиаром», по выражению архиепископа Илариона (Троицкого) (4, с. 525), а выживание бесправной Церкви под пятой всесильного государства. Альтернативой этому было предлагавшееся Сталину в 1938 году секретарем ЦК ВКП(б) Г. М. Маленковым радикальное решение – «покончить в том виде, как они сложились, с органами управления церковников, с церковной иерархией» (206, с. 93–94).

Только этим можно объяснить униженно-умиленный тон статьи митрополита Николая (Ярушевича) «На приеме у Сталина»: «Ко всем нашим планам и нуждам Иосиф Виссарионович отнесся в высшей степени сочувственно и сердечно и пообещал поддержку нам и в дальнейшем… Беседа была совершенно непринужденной беседой отца с детьми» (55, 1945, № 5, с. 25). Как не вспомнить здесь трагический псалом Давида: При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе… Там пленившие нас требовали от нас слов песней, и притеснители наши – веселья… (Пс. 136, 1–3).

В то же время, будучи летом 1945 года в Англии и Франции, митрополит Николай охлаждал пылких молодых и старых эмигрантов, поверивших в искренность поворота церковной политики Советского государства. Одному он прямо сказал, что «в России духовная работа, несмотря на все перемены, – тяжелый крест и что заграничный русский не сможет приспособиться к тамошней психологии». Он также «посоветовал», чтобы Свято-Сергиевский богословский институт не переезжал из Парижа в Москву (197, с. 164).

В опубликованных записях бесед Патриарха Сергия с председателем Совета по делам РПЦ Г. Г. Карповым прежде всего бросается в глаза жесткая, пристальная до мелочности опека государственного административного органа над Церковью и ее руководством. Патриарх обязан согласовывать с председателем Совета перемещения не только архиереев, но часто и священников; его обязывают написать ту или иную статью для ЖМП; ему сообщают о письмах и телеграммах, приходящих на адрес Патриархии, о новых изданиях книги «Правда о религии в России» на иностранных языках (см. 109, с. 291–308).

Например, 5 мая 1944 года председатель Совета указал Патриарху на «ряд неправильных притязаний со стороны архиепископа Луки, неправильных его действий и выпадов». В частности, на то, что архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий) в своем кабинете в госпитале повесил икону, перед операциями молится, на совещании врачей хирургического госпиталя сидел за столом президиума в архиерейском облачении и т. и. «Сергий заявил, что он обратит на это внимание и примет меры воздействия», – все это под грифом «совершенно секретно» сообщает Карпов в СНК СССР (109, с. 313). И Патриарху это унизительное подчинение надо было вытерпеть, вынести ради блага Церкви.

Патриарх Сергий (Страгородский)

Очевидным ответом на вопрос, надо ли было идти Церкви на компромисс с Советской властью, является докладная записка Г. Г. Карпова в Совет Народных Комиссаров СССР на имя И. В. Сталина, В.М. Молотова и Л. П. Берия от 19 апреля 1944 года. Карпов сообщает о праздновании Пасхи в Москве, указывая, что на ночной пасхальной службе в «30 церквах патриаршей ориентации и одной обновленческой… было большое переполнение верующих». Общее число молящихся Карпов оценивает приблизительно в 300 тысяч человек (это в условиях еще военной Москвы, когда въезд в столицу был ограничен), детализируя: половина молящихся – пожилые люди, 25 % – среднего возраста и 25 % – молодежь. «Выборочные данные о посещаемости церквей в эту ночь в Московской области показывают, – отмечает Карпов, – что количество верующих в церквах было значительно выше, чем в праздник Пасхи 1943 года» (109, с. 308–309). Таким образом, как только государство прекратило гонения и легализовало Церковь, люди стали открыто возвращаться к Богу.

Патриарха Сергия осуждали и продолжают осуждать многие церковные люди за «политиканство» и «заигрывание с властями». Но вот в своих воспоминаниях известный переводчик Н. М. Любимов (1912–1992) приводит слова Патриарха, произнесенные в январе 1944 года в Елоховском соборе: «Давайте же как можно чаще думать о нашей вере – о силе нашей веры: она, эта вера, свое возьмет, она непобедима ни для каких темных сил». И эти слова, пишет Любимов, «вспышкой молнии озарили мне подлинную сущность Сергия, вынужденного в крайних обстоятельствах жертвовать белоснежностью риз своих ради общего дела… Для такого человека, как Сергий, для которого христианская мораль являлась не сухой догмой, не отвлеченной идеей, а живой плотью… вынужденное, вымученное криводушие представляло собою бремя потяжелее тюрьмы и каторги. С 1927 по 1944 год он безотлучно пребывал на каторге нравственной…». Но мудрый страж Дома Господня сумел «сохранить уголок священной рощи, которая, чуть только распогодилось, мгновенно стала выбрасывать побеги…» (89, с. 98–99, 93).

По Промыслу Божию Патриарху Сергию не суждено было увидеть «землю обетованную». Период его патриаршества можно сравнить с тяжким путем народа через пустыню – пустыню арестов, смертей, измен, обманов, безверия, угроз и искушений, но путем, одухотворенным верою и надеждою на милость Божию.

2

Первые годы патриаршего правления Алексия I проходили в обстановке удивительного с советской точки зрения сотрудничества с властью. Было разрешено проведение Поместного Собора Русской Православной Церкви, и он состоялся в январе – феврале 1945 года с участием более сорока архиереев, десятков клириков и мирян, в присутствии трех патриархов и представителей иных Православных Церквей. Деяния Собора освещались советскими средствами массовой информации: заметки и статьи в газетах, даже сюжеты в кинохронике. Это произвело сильное, хотя и неоднозначное впечатление на советское общество и способствовало усилению расхождений в коммунистической среде между «твердыми ленинцами» и иными коммунистами, не до конца задавившими в себе голос сердца.

Однако демонстрационный эффект не был главным для Церкви. Главными задачами Собора Местоблюститель патриаршего престола митрополит Алексий назвал избрание Патриарха и утверждение «Положения об управлении Русской Православной Церковью». Содержание разделов положения основывалось на утвержденных документах Поместного Собора 1917–1918 годов и определяло строго иерархический строй церковного управления, увеличивая полномочия Патриарха, епархиальных архиереев и настоятелей приходов (198, с. 324).

В заключительном слове митрополит Алексий, избранный Патриархом, сказал: «Если труден подвиг пастыря, если еще тягостнее труды архипастыря, то во сколько же крат тяжелее и необъятнее подвиг того, кому от Господа через голос поместной Церкви вверяется эта Церковь! И потому устрашает мои слабые силы высота и ответственность служения, к которому я призываюсь ныне, и усугубляет во мне чувство моей немощи. И вместе с тем умножает нужду в Вышней помощи. Но я готов все же исполнить волю честнейших о Господе собратий и чад, призывающих меня взойти на святейший престол Патриархов Московских и всея Руси. Уповаю на благодатную помощь Господню» (цит. по: 198, с. 327).

В те же дни в советской печати появились документы, содержащие весьма примирительные в отношении веры заявления, а богоборческие вопли вдруг исчезли с газетных страниц. Точнее всего новый подход власти к Церкви оказался выражен в словах Председателя Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинина: «Конечно, атеизм остается основой программы, мы от того, что религия – опиум, не отказались. Но надо мягче» (цит. по: 198, с. 329).

На первый взгляд, продолжался исторический поворот государства к Церкви, начавшийся сентябрьской ночью 1943 года, но у этого поворота были сильные ограничители: советское законодательство и коммунистическая идеология. Без изменения законодательства о Церкви и без ликвидации господствующего, монопольного положения коммунистической идеологии в жизни государства и общества не могло состояться подлинное возрождение церковной жизни; «новая церковная политика» не имела законодательного основания и оставалась личной политикой Сталина.

Сталин, по окончании Второй мировой войны выстраивая новую мировую систему, отвел Русской Церкви роль своего удобного инструмента в решении некоторых внешнеполитических задач в Восточной Европе и на Ближнем Востоке, отчасти используя опыт правителей Российской империи.

Стоит обратить внимание на его попытку взаимодействия с Ватиканом в 1944 году, что, возможно, является ответом на «пробные шары» из Рима. 27 апреля 1944 года Сталин имел четырехчасовую беседу с американским католическим священником польского происхождения Станиславом Орлеманским. В интервью московскому радио Орлеманский заявил, что, к великому своему удивлению, обнаружил: Сталин – друг Католической Церкви, ничего не имеет против религии и готов начать с Ватиканом переговоры о заключении соглашения. «Сталин по-настоящему демократичен и открыт», – заключил Орлеманский (29, с. 555), но ему мало кто поверил. Однако взаимодействия не получилось. Жесткая антикоммунистическая позиция Пия XII, а также проблема униатов на юго-западе СССР побудили вождя отказаться от напрасных попыток перехитрить Ватикан. Более того, по мнению О. Ю. Васильевой, в конце 1940-х – начале 1950-х годов «борьба с Ватиканом была одним из центральных направлений внешнеполитической деятельности страны» (27, с. 91). Правда, у простых католиков на Западе еще сохранялись иллюзии: в 1951 году деятель итальянской христианско-демократической партии Дж. Ла Пира направляет Сталину письмо в поддержку мира в Корее (170, с. 520).

Заметим, что Алексий I в мае 1945 года, в первые дни своего пребывания на патриаршем престоле, обратился к униатам с призывом возвратиться в лоно Матери-Церкви и порвать все связи с Ватиканом. В данном случае Русская Церковь не могла обойтись без помощи государства. Сталин, исходя из своих имперских целей, распорядился оказать потребную помощь. Видимо, Патриарх Алексий (Симанский), из родовитой дворянской семьи, еще «царский архиерей», ему в этом отношении импонировал. В католических кругах решение в СССР проблемы униатов, особенно с излишним применением силы и государственного давления, породило убеждение, что «Православная Церковь заявляла себя союзницей советского правительства в его экспансионистских и имперских планах по отношению к Европе…» (29, с. 557).

Конечно же, власть рассматривала Русскую Церковь не как «союзницу», а лишь как удобный и послушный инструмент, вторгаясь даже в канонические вопросы церковной жизни. Например, 29 мая 1946 года Совет министров СССР принял постановление, обязывающее Совет по делам Русской Православной Церкви «начать подготовку к проведению в Москве Вселенского Предсоборного Совещания с участием глав Автокефальных Православных Церквей» и даже утвердил срок проведения Совещания – октябрь 1947 года (27, с. 51–52). Власть не посчиталась с тем, что ставит Московскую Патриархию в трудное положение, навязывая ей функции, свойственные Вселенской

Патриархии. Сталин стремился усилить свой контроль над странами Восточной и Южной Европы, для чего намеревался (наряду с Коминформом) использовать признанный в мире авторитет восточных патриархов. В 1948 году шла «холодная война», и Кремль беспокоило, что американцы намереваются усилить свое влияние на православный мир, продвигая кандидатуру архиепископа Нью-Йоркского Афинагора на Вселенский патриарший престол. Точно так же сугубо церковные вопросы об отношении к экуменизму, вступлению во Всемирный Совет Церквей и о присоединении униатов решались Сталиным исходя из интересов его внешнеполитического курса. По верному замечанию О. Ю. Васильевой, «униаты оказались гонимы Советской властью, а не Православием…» (27, с. 79).

В то же время очевидный «дрейф» вождя к превращению СССР из «родины коммунизма» в «советскую империю» повлек за собой во второй половине 1940-х годов некоторое ослабление коммунистической составляющей в тогдашней идеологии, заметное умаление значения ВКП(б) – КПСС и возрастание роли государственных структур. Эта тенденция вызывала серьезное недовольство в партийных кругах и внутри самого кремлевского руководства, но открыто выступать против курса Сталина его соратники тогда не решались.

Стоит заметить, что сталинский режим опирался на им же сформированное общественное сознание народа, особенно молодого поколения, в котором преобладало коммунистическое мировоззрение. Режим сумел сформировать мировосприятие этого нового поколения под своим влиянием, они ощущали себя «родом из Октября», а не из исторической России. В поэме А. И. Солженицына «Дороженька» есть такие строки (162, с. 30):

Тетя водила тогда меня в церковь

И толковала Евангелие.

«В бой за всемирный Октябрь!» – в восторге

Мы у костров пионерских кричали…

Искушение революционаризма не могло исчезнуть в Советском государстве даже без Троцкого. Например, тот же А. Солженицын во время войны в письме другу выражает удовлетворение, что армия находится на грани «войны отечественной и войны революционной», призванной распространить коммунистический строй на Запад. Эту настроенность революционного романтизма, по мнению В. В. Кожинова, «разделяли тогда с Солженицыным множество людей в СССР…» (74, с. 178).

Молодой поэт М. Кульчицкий, погибший на войне, в своем стихотворении выразил мечту нового поколения советской молодежи пронести красное знамя коммунизма по всему миру:

Но мы еще дойдем до Ганга,

Но мы еще умрем в боях,

Чтоб от Японии до Англии

Сияла родина моя!

Прагматику И. В. Сталину не были свойственны романтические мечтания. После 1945 года «особое отношение» вождя к Церкви меняется. В феврале 1946 года в одной из речей Сталин сказал: «Война устроила нечто вроде экзамена нашему советскому строю, нашему государству, нашему правительству, нашей Коммунистической партии и подвела итоги их работы… Наша победа означает прежде всего, что победил наш советский общественный строй…» (цит. по: 74, с. 174). Нет речи ни о России, ни о народе, ни о братьях и сестрах… Таким образом, Сталину не понадобилось много времени для «отката» на более сдержанные позиции и в отношении Русской Церкви.

Однако новый Патриарх поспешил использовать благоприятные условия для укрепления положения Русской Церкви в СССР. В 1947 году Церкви возвращают мощи святителя Алексия. Продолжается налаживание приходской жизни; создается заново система церковного образования; возрождается церковная печать в виде «Журнала Московской Патриархии»; Церкви возвращена Свято-Троицкая Сергиева Лавра; начинаются межцерковные контакты на высшем уровне, впервые глава Русской Православной Церкви посещает братские Поместные Церкви, совершает паломничество к святым местам в Палестине.

Все это, ставшее уже привычным для нас в посткоммунистической России, следует воспринимать в обстановке Советского государства, когда еще возвращались из лагерей священники и только начинали втайне составлять синодики тысяч погибших за веру. Не удивительно, что в атмосфере все новых и новых небольших уступок со стороны Советской власти церковные люди искренне поверили в возможность подлинного церковного возрождения. И сам Патриарх Алексий, награжденный советским орденом Трудового Красного знамени, говорил о возможности создания «Московского Ватикана», а митрополит Григорий (Чуков) мечтал о внутреннем расширении

Церкви «до размеров старого доброго времени» (цит. по: 198, с. 331).

То были не совсем беспочвенные надежды, и ради их реализации священноначалие считало возможным идти на уступки Советской власти в вопросах второстепенных. Например, в церковный календарь включили светские и советские праздники: день памяти В. И. Ленина, день Красной Армии, годовщину Великой Октябрьской социалистической революции, день Сталинской Конституции, – фактически как бы призывая верующих почитать память своих же гонителей. Один из современных историков называет это «демонстрацией верноподданнического усердия» РПЦ (54, с. 257). Но можно ли упрекать Церковь за этот вынужденный компромисс? Можно ли ставить в вину выведенному из темницы узнику, еще скованному по рукам и ногам, что он по требованию тюремщиков благодарит их за свежий воздух и солнечный свет? Бог судья таким коммунистическим и либеральным историкам.

В воспоминаниях А. Б. Свенцицкого приводится случай вызывающе антисоветского выступления в московской церкви. В мае 1946 года в храме Ильи Обыденного в праздник иконы Нечаянная Радость служил Патриарх Алексий. По окончании литургии протодиакон Николай Орфенов, обладавший сильным голосом, прогремел многолетие Святейшему Патриарху, а после начал: «Богохранимой стране нашей Российстей, властем и воинству ея и первоверховному Вождю…». И в это время какая-то пожилая женщина, плюнув в протодиакона, закричала во весь голос с солеи: «Не смейте поминать диавола, христопродавцы!». Отец Николай во всю силу голоса уже не пел, а кричал: «Многая лета!». Хор поспешно загремел: «Мно-о-о-гая ле-е-та!!!». Но женщину заглушить не могли. «Христопродавцы! – яростно кричала она. – Не сметь поминать!» Настоятель отец Александр Толгский побелел. В храме началась давка. Молящиеся бросились к дверям, к открытым выходам, и в несколько минут храм опустел. Спокойным оставался лишь Святейший Патриарх. Почему никто из служителей храма впоследствии не пострадал, недоумевал А. Б. Свенцицкий, непонятно, «у меня же тогда было такое ощущение, что вот-вот подадут автобусы и всех нас повезут расстреливать». Выйдя их храма, он буквально бросился бежать домой (151, с. 280–281).

Фактом остается то, что Русская Церковь была полностью лишена свободы в своей не только внешней, но и внутренней деятельности. Выборы патриархов, назначения епископов, хиротонии священников, количество православных храмов, издание Библии и богослужебной литературы, численность студентов духовных учебных заведений и многое другое определялось не церковным сообществом, а государственной властью. Вавилонское пленение Русской Церкви продолжалось.

Стоит рассмотреть основные положения Инструкции уполномоченным Совета по делам Русской Православной Церкви от 9 января 1947 года, переданной в областные центры. В Инструкции не только детально расписано содержание ежеквартальных отчетов, которые уполномоченные должны были посылать в Москву: «1. Подробный анализ происшедших за квартал изменений количества действующих церквей… с указанием причин этих изменений, а в отношении монастырей подробно докладывается о выполнении Постановления Правительства от 29/1-1946 г.»; «2. О духовенстве в отчете дается объяснение происшедших за квартал изменений, т. е. сколько убыло и по каким причинам и вновь рукоположено, выделив число лиц с богословским образованием»… «5. Привести конкретные факты о нарушениях закона и постановлений Правительства о Церкви советскими органами и их представителями и духовенством, и что предпринято по устранению этих нарушений»; «6. Привести факты вмешательства во внутрицерковную жизнь представителей советских органов». В инструкции имеются следующие рекомендации уполномоченному: «При ознакомлении на местах с положением и деятельностью приходов, с состоянием религиозного движения среди населения и т. и. не допускать даже видимости вмешательства во внутрицерковные дела, поэтому Совет запрещает уполномоченным производить специальные вызовы духовенства, церковных служителей и отдельных верующих с целью получения от них сведений о церковной жизни и о религиозном движении, а также вести специальные опросы и требовать какие-либо письменные сведения, справки и т. и., касающиеся церковной жизни… Все интересующие вопросы и сведения необходимо выяснять путем тактичных попутных бесед с отдельными, заслуживающими доверие лицами из числа духовенства, церковных служителей и верующих и другими путями» (155, с. 5–6).

Итак, с одной стороны, подчеркивается самостоятельность Церкви, с другой – попросту рекомендуют заводить тайных осведомителей. Особый раздел посвящен взаимоотношениям уполномоченного с епархиальным архиереем. В нем содержится предупреждение от выражения как «пренебрежительного», «не совсем нормального отношения» к епископу, так и от «недостаточно критичного», вследствие чего уполномоченный рискует «подчас подпасть под влияние» епископа (155, с. 6–7). Отчеты уполномоченных в 1946–1953 годах были еже-квартальными, в 1954–1957 годах – полугодовыми, а с 1958 года – годовыми.

Что же удивительного, что в таких условиях обширные планы Патриархии о строительстве в Москве Православного центра, включающего храмы, учебное заведение, типографию, были легко забыты властью.

Наибольшее развитие в конце 1940-х – начале 1950-х годов получили международные контакты РПЦ. Упрочиваются отношения с братскими Поместными Церквами Сербской, Румынской, Болгарской и Греческой; происходит обустройство Чешской Православной Церкви; улажены отношения с Польской Церковью, получившей статус автокефальной; в ходе паломничества Патриарха Алексия на Святую землю в 1945 году был решен вопрос о возвращении части имущества Русской духовной миссии законному хозяину – РПЦ. После встреч и переговоров Патриарха Алексия с главами Поместных Церквей – Александрийской и Антиохийской – восстанавливаются нормальные межцерковные связи. Митрополит Николай (Ярушевич) заложил начало двусторонних связей с Англиканской Церковью и Всемирным Советом Церквей.

Святитель Лука Крымский, икона афонского письма

Все это могло происходить только с согласия власти. Например, возвращение имущества Русской духовной миссии произошло в израильской части Палестины благодаря тому, что СССР решительно поддержал создание еврейского государства, и еврейские лидеры готовы были во многом пойти навстречу Москве. Но другие объекты недвижимости находились под контролем Иордании, чья политика контролировалась из Лондона, и там Русская Церковь ничего не смогла вернуть. О важности поддержки государства для Церкви свидетельствовали, например, беседы Патриарха Алексия в Египте в 1960 году. В одном из приходов в Каире было 30 человек, но среди них раскол: часть считала священника «красным коммунистическим священником» и не разделяла его стремления к установлению связей с Московской Патриархией. Тем не менее, при содействии сотрудников советского посольства приход перешел под юрисдикцию Московской Патриархии (1, л. 33).

О степени самостоятельности священноначалия во внешних связях свидетельствуют два документа из фондов архива МИД СССР. В первом председатель Совета по делам религий Куроедов обращается к заведующему отделом Ближнего Востока МИД СССР Киселеву: «Что же касается приема Патриарха Алексия президентом и премьер-министром Израиля, то, видимо, неудобно будет отклонять их предложения, хотя мы и не заинтересованы в том, чтобы эти встречи имели место» (3, л. 31). Второй документ – указания Патриарху. В них, в частности, говорится: «В случае приезда Патриарха Венедикта… организовать с ним деловую беседу без лишних свидетелей. Если

Венедикт в беседе коснется и подтвердит имеющиеся у Алексия сведения, то Алексию следует внимательно выслушать Патриарха, не давая ему понять, что сам Алексий в курсе дела. При этом надо придерживаться позиции, что имущество, находящееся в руках раскольников “карловчан” в Иордании, принадлежит РПЦ, и раскольники пользуются им незаконно, и сами они запрещены в служении и преданы церковному суду. Если Патриарх Венедикт сам не проявит твердого намерения обратиться к Патриарху Алексию с письмом по этому поводу, то Алексий должен настойчиво порекомендовать Венедикту сделать это, предложив ему личные услуги по надежной доставке его писем и тактично пообещав Венедикту, что от урегулирования канонических и имущественных вопросов в пользу РПЦ Патриарх Венедикт будет иметь большую личную выгоду. Алексию необходимо проявить в этой беседе максимум инициативы и активности и немедленно информировать египетскую Патриархию» (2, л. 31).

Власть допускала свободный (по видимости) выход Русской Церкви в мир, что работало на повышение престижа СССР в начавшейся «холодной войне» с Западом. Высшей точкой этого неравноправного сотрудничества стало празднование в июле 1948 года 500-летия автокефалии РПЦ. В связи с этими торжествами состоялось Совещание глав и представителей Поместных Православных Церквей, что подтвердило статус Москвы как важного мирового центра Православия.

Но уже в сентябре 1948 года секретариат ЦК ВКП(б) подготовил секретное постановление «О мерах по усилению антирелигиозной пропаганды», в котором было указано на необходимость «коммунистического воспитания трудящихся» и необходимость ведения «борьбы против религиозной идеологии», хотя и оговаривалась недопустимость «администрирования по отношению к Церкви» (27, с. 357). Тем самым Церкви и всему народу власть показала, что далее достигнутого предела она не пойдет, что Русская Церковь может существовать в достигнутых масштабах, не рассчитывая на возрастание своего влияния в обществе; что внешние связи для РПЦ допустимы, но лишь в тех направлениях и тех пределах, которые выгодны для политики власти. Происходят отдельные аресты священнослужителей, вновь закрываются храмы, активизируется атеистическая пропаганда. Видимо, то была уступка Сталина твердым коммунистам-ленинцам.

После смерти И. В. Сталина наступает новый период в отношениях Церкви и Советского государства, связанный с личностью Н. С. Хрущева. Новый советский лидер, по видимости – искренний романтик коммунизма, был ловким, циничным и жестоким политиком. В ходе шедшей внутри правящего слоя советского общества жестокой борьбы между течениями государственников и партократов он, исходя из честолюбивых побуждений, стал выразителем интересов вторых. И если для Сталина главной его должностью был пост главы правительства, то для Хрущева – главы партии. Начинается возрождение роли Коммунистической партии в качестве ведущей силы советского общества и государства, возрастает роль коммунистической идеологии как единственно возможной и допустимой в советском обществе. Естественным следствием нового курса Хрущева стал поворот вспять в отношениях с РПЦ.

В июле 1954 года было опубликовано постановление ЦК КПСС «О крупных недостатках в научно-атеистической пропаганде и мерах ее улучшения», ставшее строгой ревизией «кремлевского конкордата» 1943 года. По справедливому замечанию протоиерея В. Цыпина, в постановлении «подвергнута жесткой критике та линия в отношениях с Церковью, которую проводил Сталин с 1943 года. Эта политика охарактеризована как “примиренческая”, не соответствующая идеологическим заветам Ленина» (198, с. 363). (Может быть, в этом сказались троцкистские увлечения молодого Хрущева.) Власть смогла легко отказаться от сталинской «новой церковной политики» не только потому, что изменилась воля лидера страны, но и вследствие сохранения старого законодательства о религии, а также пассивного отношения большей части населения к вере и Церкви.

По всей стране поднялась кампания пропагандистской агрессии против Церкви под лозунгами «разоблачения реакционной сущности и вреда религии» и «наступления на религиозные пережитки». В селах и городах местные власти стали закрывать церкви, уничтожать святые источники, привлекать духовенство и верующих к административным наказаниям, комсомольцы хулиганили и сквернословили в храмах. Кампания набрала такой оборот, что власть поспешила ее приостановить. Уж очень провозглашенная война против Церкви контрастировала с декларированными Хрущевым принципами «мирного сосуществования» и «борьбы за мир» во внешней политике, а также курсом «оттепели», отказа от жестокостей сталинского режима во внутренней политике.

Уже в ноябре 1954 года появляется новое постановление ЦК КПСС «Об ошибках в проведении научно-атеистической пропаганды среди населения». Там указывалось на «грубые ошибки на местах», приведшие к «оскорблению чувств верующих», но всем было понятно, что, изменив характер своей антирелигиозной политики, власть не намерена отказываться от самой государственной политики атеизма. При сохранении в неизменности объема внешних связей РПЦ и даже ее активизации в рамках Советского комитета защиты мира деятельность Церкви внутри страны была еще больше стеснена.

Да, возвращались из мест заключения священнослужители и миряне, продолжалось богослужение в церквах, в 1957 году возобновилось богослужение в Троицком соборе Александро-Невской Лавры, к 80-летию Святейшего Патриарха Алексия в газетах была опубликована поздравительная телеграмма главы правительства СССР, но то была короткая передышка перед началом нового «штурма небес».

В октябре 1958 года Совет министров СССР, главой которого ранее стал Хрущев, принял два постановления: «О монастырях в СССР» и «О налоговом обложении доходов предприятий епархиальных управлений, а также доходов монастырей». За ними в 1960 году последовало принятие постановления ЦК КПСС «О мерах по ликвидации нарушений духовенством советского законодательства о культах». С 1959 года начал выходить массовым тиражом антирелигиозный журнал «Наука и религия».

Советская власть вновь перешла в наступление на Церковь, но действовала уже не так грубо и нахраписто, как в 1954 году, а хитрее. Исходя из иллюзорной задачи «построения коммунистического общества к 1980 году», было решено, наряду с усилением атеистической пропаганды, ослабить Церковь экономическими и правовыми мерами. Патриарху Алексию было предложено сократить число действующих монастырей и скитов, прекратить финансовую поддержку «слабых» приходов и монастырей, запретить священникам критику атеистов в проповедях. Решениями власти предусматривалось уменьшение земельных участков монастырей и запрещение использования на них наемного и добровольного труда немонашествующих, повышение ставок налога с земельных участков; одновременно резко увеличивалась отпускная цена на свечи, а церквам было запрещено делать наценки для получения дохода. Десятки приходов и монастырей оказались не в состоянии уплачивать налоги, что порождало угрозу местных властей об их закрытии. Закрытие церквей приняло массовый характер по всей стране, были закрыты десятки монашеских обителей и пять духовных семинарий, увольнялись на покой неугодные властям архиереи, несколько сот священников было арестовано, епархиями стали фактически управлять уполномоченные Совета по делам религий (см. 198, с. 383–393).

Трудно переоценить значение деятельности Святейшего Патриарха Алексия в те тяжелейшие для Церкви годы. Твердо и мужественно маститый старец пытался сопротивляться. Он настойчиво обращался в Совет по делам Православной Церкви, передавал туда коллективные обращения верующих с мест, направил личное письмо на имя Хрущева и просил о встрече с ним, но все было напрасно. В этом был тяжкий крест Патриарха Алексия, о котором он сам говорил при вхождении на патриарший престол: не только не сметь ничего делать без позволения Совета по делам РПЦ, но и молчать, не сметь сказать даже слово об очевидном пленении Церкви. Быть может, это было тяжелее, чем открытое гонение, тюрьма и лагерь.

Единственный раз он нарушил молчание. В феврале 1960 года на заседании Конференции за разоружение Патриарх произнес речь, в которой сильно и смело сказал о роли Церкви. Напомнив о значении Русской Церкви в истории Российского государства, о ее вкладе в утверждение в народе нравственных основ семейной и гражданской жизни, в развитие просвещения и культуры, в укрепление государственности, Патриарх сказал: «Моими устами говорит с вами Русская Православная Церковь, объединяющая миллионы православных христиан – граждан нашего государства… Это та самая Церковь, которая создала замечательные памятники, обогатившие русскую культуру и доныне являющиеся национальной гордостью нашего народа… Это она, наша Церковь, укрепляла тогда дух народа верой… Это она служила опорой русскому государству… И она же оставалась вместе с народом во время последней мировой войны, всеми мерами способствуя нашей победе и достижению мира. Словом, это та самая Русская Православная Церковь, которая на протяжении веков служила прежде всего нравственному становлению нашего народа, а в прошлом – и его государственному устройству… Правда, несмотря на все это, Церковь

Патриарх Алексий (Симанский)

Христова, полагающая своей целью благо людей, от людей же испытывает нападки и порицания, тем не менее выполняет свой долг, призывая людей к миру и любви… ибо что могут значить все усилия человеческого разума против христианства, если двухтысячелетняя история его говорит сама за себя, если все враждебные против него выпады предвидел Сам Христос, сказав, что и врата адовы не одолеют Церкви Его (ср.: Мф. 16, 18)» (55, 1960, № 3, с. 33–35).

Власть, и прежде всего лично Хрущев, восприняла речь Патриарха как прямой выпад против нее. В качестве карательной меры был отправлен на пенсию глава Совета по делам Русской Православной Церкви Г. Г. Карпов, занимавший, по мнению цековских идеологов, слишком «примиренческую позицию» в отношении РПЦ; он, например, рекомендовал в 1957 году «обеспечить стойкие нормальные отношения между государством и церковью…», а в марте 1959 года в письме секретарю ЦК КПСС Е. А. Фурцевой прямо осуждал «грубое администрирование по отношению к церкви», «извращения в научно-атеистической пропаганде» и «взрывы церковных зданий» (цит. по: 206, с. 358; 6, с. 111).

Также был устранен от активной церковной деятельности митрополит Николай (Ярушевич), последовательный и решительный защитник прав Церкви. Это было предпринято по прямому указанию Хрущева, причем проведено – по отработанной властью методике – руками самого Патриарха, согласившегося на удаление своего ближайшего соратника и друга, на его фактическую изоляцию и запрет на служение.

На проведенном в апреле 1960 года новым главой Совета по делам РПЦ В. А. Куроедовым всесоюзном совещании уполномоченных Совета было заявлено об ошибочности проводимой ранее государством «политической и тактической линии» в отношении Церкви, приведшей к укреплению в СССР религии, и решительном отказе от такой «линии» (129, т. 1, с. 689). В январе 1961 года Совет министров СССР принял постановление «Об усилении контроля за деятельностью церкви». В нем предусматривалось отстранение духовенства от административных и финансово-хозяйственных дел, ликвидация льгот священнослужителей в отношении подоходного налога и другие положения того же рода. Смысл новой политики власти состоял не только во всемерном ослаблении Церкви, но и в прекращении ее влияния на общество: предусматривалось «перекрытие всех каналов благотворительной деятельности Церкви» и «ограждение детей от влияния религии» (см. 198, с. 114–115). Опять закрывались церкви (под предлогом «укрупнения приходов»), прекращали свою деятельность монастыри, затруднялось получение церковного образования. Духовная школа в те годы, по воспоминаниям митрополита Кирилла (Гундяева), «представляла собой грустное явление» (200, с. 258). Вводился фактический запрет на проповеди священников.

Под прямым давлением власти Русская Церковь была вынуждена принять тяжелое решение об изменениях в приходской жизни. Это решение Священного Синода, а затем и Архиерейского Собора 1961 года, подобно Декларации митрополита Сергия 1927 года, вызвало недоумение и возмущение в церковной среде.

В то же время Патриарх Алексий, сам будучи верным ревнителем традиций русской церковной жизни и благочестия, стремился сохранить этот надежный оплот церковности. Изустно передавали такое его наставление: «Пусть все кругом меняется – мы должны остаться такими, какими были сотни лет назад. Пусть наша неизменяемость, неподчиняемость духу времени символизирует вечность Церкви. Нам радостно видеть, что нас и ныне окружает то же самое в церкви, что мы видели с детских лет, чем жили отцы, деды и прадеды. Нам должно научиться хранить прошлое вопреки настоящему. В этом наша сила, в этом наша правда» (цит. по: 198, с. 331). Можно добавить: это единственное, что было оставлено Церкви. Из-за тотального контроля государства над всеми сферами церковной жизни сама эта жизнь почти замерла.

И в этом видится еще одна трагическая сторона деятельности Патриарха Алексия I. В 1920-е годы он пережил аресты, ссылку, вынужденный компромисс с властью (он отменил в 1923 году отлучения от Церкви лидеров обновленческого движения отца Александра Введенского и отца Владимира Красницкого, что усилило их позиции в борьбе за раскол Русской Церкви), страх за судьбу близких и духовенства. В 1940-1950-е годы искренние надежды на церковное возрождение сменились осознанием усиления зависимости Церкви от государства. Искренний почитатель митрополита Филарета (Дроздова), Патриарх Алексий не мог не сознавать, что гнет «советских обер-прокуроров» покруче, чем царских обер-прокуроров Нечаева и Протасова. Но, по воспоминаниям митрополита Питирима (Нечаева), он «был очень спокоен внутренне, несмотря на все сложности…» (118, с. 279).

В те же годы Патриарх принимал твердые меры прещения в отношении изменников веры, агентов власти внутри Церкви. В декабре 1959 года Священный Синод изверг из сана около 200 священнослужителей, отступивших от Православия, а мирян отлучил от Церкви (198, с. 688). В их числе были профессор Ленинградской духовной академии протоиерей Александр Осипов, преподаватель Саратовской семинарии священник Евграф Дулуман и менее известные, выступившие в советской печати с резкими антицерковными заявлениями и ставшие лекторами «по вопросам религии».

Ответом на этот удар по Церкви стало стихотворение анонимного автора «Новый Иуда», распространявшееся в рукописном виде среди учащихся семинарий:

Первый Иуда, предавший Христа,

Чувствовал – совесть его нечиста.

Мучился, точно в кипящем котле,

И успокоился только в петле.

У Дулумана иная сноровка.

Совести нет, не нужна и веревка —

Был бы лишь туго набитый карман.

Умер духовно Евграф Дулуман.

Стоит заметить, что в 1950-е годы отступление от веры происходило уже не перед прямой угрозой смерти или тюремного заключения, а под моральным и административным давлением власти, которое в немалой мере поддерживало тогдашнее советское общество. В этот период внешних гонений верующие люди оставались меньшинством, причем меньшинством угнетаемым. Немало примеров этому приведено в книге воспоминаний Н. Н. Соколовой: в школе ее дети скрывали, что их отец священник; саму Н. Н. Соколову не могли избрать председателем родительского комитета школы как жену священника; в музыкальном училище учащихся не допускали к сдаче экзаменов без выяснения их отношения к вере и т. д. (161, с. 254, 262, 328).

К тому времени в советском обществе произошли серьезные перемены. В послевоенное время в СССР размылось былое единство людей на основе идеи патриотизма. Тотальная пропаганда мощнейшего идеологического аппарата приносила свои плоды: в духовной жизни людей все большую силу обретали пропагандируемые партией идеи материализма, а также цели материального преуспеяния. Это можно было понять: люди устали от постоянного напряжения, материальной скудости и лишений. Постепенно уходило поколение, еще помнившее традиции церковной жизни, и в немалой части советского общества вырабатывалось просто равнодушное отношение к Церкви, укоренялась духовная леность.

В среде интеллигенции набирали силу либеральная, прозападная идеология потребительства и необольшевистская идеология «детей XX съезда»: возврат к «чистоте» ленинизма. Обе эти тенденции были явно антихристианскими и антицерковными. В то же время продолжали существовать довольно узкие слои твердо православных людей в среде рабочих, колхозников, служащих и интеллигенции, которые оставались верной опорой Церкви. Стоит назвать имя Н. Е. Пестова, и ведь он был не один. А чистота и красота идей христианства или памятников православной культуры нередко невольно трогала сердца людей, даже «шестидесятников». В эти годы в среде интеллигенции зарождается новое течение, крепнущее на основах национально-патриотических идей.

Однако господствовал в советском обществе иной дух. Показателем нараставшей атеистичности общественного сознания стало, например, широкое распространение в городах нерусских и неправославных имен: Эльвира, Эдуард, Роберт. В. В. Кожинов указывал, что в годы хрущевской «демократизации» дореволюционное бытие и сознание России представало в глазах целого поколения как «чуждое» и «чужое» (71, с. 353), а «революционность» Хрущева «всецело разделяла очень значительная часть населения страны – особенно из числа молодежи», которая составляла тогда более трети населения (75, с. 362).

Выражением таких настроений стали некоторые произведения поэтов, писателей, художников, кинорежиссеров. Так, Андрей Вознесенский с сожалением писал о семинаристе, «надевшем клобук», вместо того чтобы в пляске «ломать каблук», или декларировал: «Я себя под Лениным чищу, чтобы плыть в Революцию дальше»; Булат Окуджава пел о «комиссарах в пыльных шлемах»; Владимир Тендряков в повести «Чудотворная» (1958) осудил якобы вредное влияние веры на подростка; по этой повести в 1960 году был снят кинофильм, а театр «Современник» поставил в 1963 году спектакль под названием «Без креста»; за роль академика Дронова в фильме «Все остается людям» (1963, сценарий С. Алешина), одерживающего верх в идеологическом споре со священником, актер Н. К. Черкасов был удостоен высшей в то время Ленинской премии. К этому надо добавить тысячи статей во всех газетах и яростную антирелигиозную деятельность комсомола, как «верного помощника партии».

Комсомольские отряды особенно бесчинствовали на Пасху. «Кругом свистели, пели похабные частушки, улюлюкали сидевшие на крышах домов и на деревьях молодые люди, – вспоминал современник празднование Пасхи в 1961 году в Елоховском соборе. – Перед Светлой заутреней, когда полунощница уже началась, комсомольцы вошли в храм и, встав цепью, стали раскачивать богомольцев. Все происходящее представлялось страшноватым, особенно в свете покушения на Патриарха в Вербное воскресенье…» (87, с. 219).

В тех же целях советская пропаганда использовала бурное развитие науки и техники, усилившее рационалистический подход к жизни. Очевидные достижения в изучении природы, освоении космоса и атомной энергии подавались в средствах массовой информации как безусловная победа научного коммунизма над «церковным мракобесием». Это находило отзвук особенно среди молодежи, лишенной возможности узнать иную точку зрения, вовсе не знакомой с иным, некоммунистическим мировоззрением. Стоит ли говорить, что написанная с православных позиций научная работа архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого) апологетического характера «Дух, душа, тело» не могла в то время стать известной широким слоям населения, в то время как курс «Основы научного атеизма» стал обязательным в учебных планах всех высших учебных заведений.

Внутри церкви вызревало течение, желающее открыто противостоять новой волне государственного атеизма. Патриарх Алексий I, лишенный свободы слова, 9 июня 1961 года прямо говорил на заседании государственного Совета по делам РПЦ, что «на него плохо смотрят верующие и духовенство, считают, что Патриарх потерял своим бездействием авторитет в глазах верующих и духовенства и не пользуется уважением в глазах советских властей, правительства, которое не хочет его принять» (цит. по: 206, с. 269).

Между тем в недрах режима вызревало намерение вернуться к более жесткой линии в отношении Церкви. После вооруженного подавления народного возмущения в Новочеркасске, 19 июля 1962 года Президиум ЦК КПСС принял секретное постановление об усилении борьбы с инакомыслием в стране. К постановлению был приложен проект приказа председателя КГБ А. Н. Шелепина, содержащий пункты с воинствующе антицерковным содержанием: «Решительно повысить уровень агентурно-оперативной работы по пресечению враждебных проявлений со стороны церковников и сектантов, обратив особое внимание на быстрейшую парализацию деятельности нелегальных групп и общин. В отношении руководителей и организаторов церковных и сектантских формирований осуществлять активные чекистские мероприятия, которые позволили бы в ближайшее время полностью разоблачить проводимую ими антисоветскую работу, а злостных из них в соответствии с законом привлечь к уголовной ответственности» (цит. по: 119, с. 244).

Возврата к открытым репрессиям не произошло в силу прагматичности «революционного романтика». Хрущев оказался крайне заинтересованным в развитии связей с Италией и установлении дипломатических отношений с Ватиканом. Среди орудий для достижения этих целей он увидел Русскую Церковь, и это привело в конечном счете наших наблюдателей на Второй Ватиканский Собор в октябре 1962 года. В который раз властью был отброшен тезис об отделении Церкви от государства. В данном случае, отмечает О.Ю. Васильева, «в свою тайную дипломатию государство ввергло и Русскую Православную Церковь, навязав ей присутствие на Католическом Соборе, не считаясь ни с догматическими расхождениями между Православием и Католицизмом, ни с прозелитическими притязаниями Ватикана и ответными действиями православного мира» (27, с. 123).

Впрочем, это не повлияло на богоборческий характер власти. В июне 1963 года на пленуме ЦК КПСС секретарь ЦК по идеологии Л. Ф. Ильичев, в частности, заявил: «Религия – главный противник научного мировоззрения внутри страны, один из самых цепких пережитков прошлого, от которого не освободились еще значительные слои населения» (цит. по: 27, с. 272). Свобода совести в 1960-1970-е годы оставалась экспортным продуктом в СССР.

Русская Церковь смогла выстоять в годы хрущевского произвола, но, безусловно, сильно ослабела в кадровом составе и во влиянии на общество. Уровень подготовки духовенства понизился, достижения отечественной церковной науки были забыты, приходская жизнь была сведена к более или менее регулярным богослужениям, миссионерская, просветительская и благотворительная деятельность священников и верующих была запрещена. Силой государства Русская Церковь оказалась вытеснена на «обочину» общественной жизни, усилиями власти ее пытались превратить в полумаргинальное явление. Одним из следствий этого в духовной жизни стало расширение явления сектантства и различных мистических увлечений.

В то же время Церковь оставалась живым организмом, в силу своей природы не способным к окаменению.

В начале 1960-х годов возникает церковное диссидентство. Это уже не сторонники «катакомбной Церкви», возникшей в 1920-е из-за нежелания пойти на признание Советской власти, а вчерашние комсомольцы, вдруг открывшие для себя свет Евангельского слова. Это привело, например, к возникновению в 1964 году в среде студентов и преподавателей Ленинградского университета Всероссийского социал-христианского союза освобождения народа (И. Огурцов и Е. Ванин), просуществовавшего три года; к открытой миссии молодых священников Дмитрия Дудко (1924–2004) и Александра Меня (1935–1990), проводивших пастырские беседы, пользовавшиеся особой популярностью у молодежи и интеллигенции, но подвергавшихся репрессиям властей. Стоит заметить, что такие разные люди, как протоиерей Всеволод Шпиллер и протоиерей Александр Шмеман, разделяли «более чем критическое отношение» к деятельности этих священников. Так, отец Всеволод находил отца А. Меня «умным, интересным и давным-давно сделал бы его протопресвитером, но только еврейской автокефальной церкви в Тель-Авиве» (213, с. 511, 517).

Молчание церковной власти порождало подчас открытые протесты и вызвало к жизни движение религиозных диссидентов. Так, в ноябре 1965 года был отправлен на покой архиепископ Калужский Ермоген (Голубев, 1896–1978) после осуждения им закрытия Советской властью церквей и вмешательства государства в дела Церкви, изложенного в 1961 году в письме на имя Н. С. Хрущева, а в 1965 году – в заявлении на имя Патриарха, поддержанном девятью архиереями, с требованием отказа от реформы приходского управления. По рукам в «самиздате» ходила книга священника Сергия Желудкова «Почему и я – христианин?», статьи А. Левитина-Краснова, листовки религиозного содержания. Власти выслеживали и преследовали подпольные группы, занимавшиеся изданием религиозной литературы, молитвенников и церковных календарей. В конце 1965 года два московских священника Николай Эшлиман и Глеб Якунин направили в адрес Патриарха и светских властей письма с протестом против преследования Церкви.

Не замечать неблагополучие внутри Церкви, возникшее из-за неравноправных отношений Церкви и государства, было невозможно. Но отношение к разрешению этого неблагополучия различалось в церковных кругах. Один из наиболее авторитетных московских священников – вернувшийся после войны в СССР из эмиграции протоиерей Всеволод Шпиллер (1902–1984) стремился раскрыть за внешними проявлениями конфликта его внутреннюю сущность. В частности, он отмечал, что внутри самой Церкви подчас утеряно понимание ее не только как «правовб организованного общества», но и «учреждения особой юридической природы». Даже у части епископата отсутствует понимание «двух правопорядков» – государственного и церковного, ибо Церковь бесспорно обладает «в своей сакраментальной сущности также и правовым, юридическим содержанием не в условном, а в собственном смысле слова». «В устройстве и управлении Церкви не может быть ничего противоречащего законам страны, это само собой разумеется, – писал протоиерей Всеволод митрополиту Никодиму (Ротову) в марте 1966 года. – Но гражданский закон не может быть каноническим основанием церковного устройства, да еще в стране, где по конституции Церковь отделена от государства. Это тоже не менее ясно. Между тем Синод объявляет гражданский, государственный закон основанием радикальнейшей канонической перестройки…», и «важнейшая область безусловно внутренней жизни Церкви в сущности оказывается изъятой из компетенции Ее священноначалия» (213, с. 248, 252, 256–257).

Между тем после реализации решений Архиерейского Собора 1961 года каждый церковный приход оказался перед опасностью его секуляризации – ведь настоятель храма был выведен из состава церковной общины и сделан наемным служащим. На Западе даже заговорили о противостоянии «подлинной катакомбной Церкви» и «анти-Церкви», представленной всей видимой реальностью Московской Патриархии.

Возражая такого рода мнениям, протоиерей Всеволод Шпиллер писал архиепископу Брюссельскому и Бельгийскому Василию (Кривошеину): то, что видно в церковной жизни СССР, «не делая меня чрезмерным оптимистом, не дает основания быть и чрезмерным пессимистом». А в письме к Патриарху Болгарскому Кириллу в своих рассуждениях он опирался на многовековой опыт Христианской Церкви: «Все процессы становления в Церкви, чего бы то ни было нового в Ее жизни, всегда сопровождались страшными трудностями… Однако всегда все трудности в конце концов преодолевались при помощи Божией. На этом основывается и наша полная уверенность в том, что теперешние трудности повсюду, во всем христианском мире будут преодолены. И то же в нашей Русской Церкви, под омофором Святейшего Патриарха Алексия, вовсе не стоящей в “мертвой неподвижности” – как это кажется некоторым поверхностным наблюдателям – некоего “духовного окостенения в верности одному лишь внешнему обряду”, но, напротив, живущей – я даже не скажу: только интенсивной, а скажу – трепещущей Духом жизнью, наполненной глубочайшим, чисто православным новым религиозным опытом сегодняшнего дня» (213, с. 292, 329–330).

Видимым вразумлением Божиим для православной России стало чудо: Зоино стояние в Куйбышеве (Самаре) в 1956 году. Работница трубного завода Зоя во время рождественского поста устроила дома вечернику. Ее жених Николай запаздывал, а ей хотелось танцевать. Тогда она сняла со стены икону святителя Николая и с нею пошла по кругу. На третьем круге в комнате возник вихрь, сверкнул ослепительный свет и Зоя застыла с прижатой к груди иконой. Она окаменела, и все попытки сдвинуть ее с места или привести в чувство оказались напрасными. Весть о чуде разнеслась по городу, и народ повалил посмотреть Зоино стояние. Многие поспешили креститься, крещеные надели крестик на шею. Вскоре городские власти выставили милицейский пост и отрицали чудо. Зоя простояла 128 дней – до Пасхи, после чего стала оживать и всех просила молиться о мире, гибнущем в грехах (90, с. 21–23).

В годы правления Л.И. Брежнева, человека более мягкого и трезво мыслящего, власть прекратила открытую войну с Церковью. Это не означало отказа от репрессий в отношении верующих и священнослужителей или сокращения атеистической пропаганды, но борьба против веры и Церкви фактически была предоставлена идеологическому аппарату КПСС, а собственно государство избрало политику «взаимно терпимого сосуществования» с Церковью, создав правовую основу церковно-государственных отношений (законодательные акты 1966 года и 1975 года). Например, на заседании секретариата ЦК КПСС в декабре 1970 года в ответ на предложение опубликовать в журнале «Коммунист» большой материал на атеистические темы Брежнев ответил: «Не надо. Зачем накалять чувства верующих?» (85, с. 103). Но фактически власть намеревалась превратить Церковь и верующих в некий «музейный заповедник», экзотический экспонат для отечественных и иностранных туристов.

Отказу от политики «штурма небес» способствовали объективные обстоятельства: очевидная невозможность путем насилия задавить в людях чувство веры в Бога. Ведь даже коммунистическая идеология признавала необходимость существования моральных принципов – хотя бы и ложно понимаемых, а вся человеческая мораль основана на заповедях Божиих. Кроме того, в те годы для СССР возрастает значение внешнеполитических и внешнеэкономических связей с Западом, в глазах которого брежневский режим не хотел предстать в образе богоборческого. По сути дела, во внутренней политике Советского государства происходила не только реабилитация Сталина, но и возвращение ко многим принципам его правления, в частности – к «сентябрьскому конкордату» 1943 года.

Стоит сказать, что смягчению государственной политики способствовали как стойкость, так и гибкость церковноначалия. Например, митрополит Никодим (Ротов), узнав об угрозе закрытия Ленинградской Духовной Академии, пригласил для обучения в ней студентов из африканских стран; для прекращения бесчинств в Пасхальную ночь пригласил главу Финской лютеранской Церкви присутствовать на богослужении (200, с. 272, 273). Митрополит Таллиннский Алексий (Ридигер) пригласил делегацию немецкой Евангелической церкви в женский Пюхтитский монастырь накануне его предстоящего закрытия, и власти не решились исполнить свое решение. В то время «внешняя деятельность помогала Церкви выжить, выстоять в тех непростых условиях беспощадной травли, организованной атеистическим государством», – отмечал митрополит Смоленский и Калининградский Кирилл (Гундяев) (200, с. 273–274).

Каковы были пределы сотрудничества с государством? Ответ на этот вопрос дает архиепископ Тверской и Кашинский Виктор (Олейник): «Сейчас многие способны обвинять преждебывших иерархов в сотрудничестве якобы с КГБ… Но другого-то выхода и быть не могло: жить-то Церковь должна была. Потому и реализовалась особая деятельность, чтобы не допустить полного уничтожения Церкви» (200, с. 360).

В этот период видимого застоя Церковь в СССР не только пережила, но и глубоко осмыслила полувековую историю церковно-государственных отношений, и прежде всего – деятельность святителя Тихона, первого Патриарха советской эпохи. По словам митрополита Сурожского Антония (Блума), святитель Тихон, «оказавшись перед лицом совершенно небывалых событий, неслыханных ситуаций, сумел вглядеться в них глазами веры, с углубленностью, и прочесть в них смысл, и направить Церковь по пути истинно церковно-христианскому, евангельскому» (8, с. 368). В то же время нельзя не признать возникновения в церковной жизни в 1960-1970-е годы отдельных негативных явлений, порожденных непрерывным гнетом власти, что вызывало у части священнослужителей и верующих настроение «осажденной крепости», непримиримость, жесткий отказ от любых перемен и новаций.

3

После блаженной кончины Патриарха Алексия I в мае 1971 года начал работу Поместный Собор РПЦ. В канун Собора на архиерейском совещании среди обсуждавшихся вопросов были затронуты вопросы церковно-государственных отношений, прежде всего – решение Архиерейского Собора 1961 года о приходе. На внешне смелый призыв эмигранта архиепископа Василия (Кривошеина) восстановить права епископов и настоятелей в хозяйственной жизни приходов Местоблюститель Патриаршего престола митрополит Крутицкий и Коломенский Пимен (Извеков) ответил: «Но для этого нет никаких оснований, ибо принятие подобных решений противоречит государственному законодательству и не будет служить на пользу святой Церкви» (цит. по: 198, с. 428).

Нам сейчас понятно, что решения Архиерейского Собора 1961 года были приняты либо в силу покорного послушания власти, либо из страха перед властью, это было понятно и тогда участникам Собора, однако вслух об этом они не смели говорить. И все же митрополит Пимен не лукавил, ибо он пытался как мог служить на благо Церкви и защитить Церковь от вполне реальных угроз.

Это соображение – о пользе Церкви Христовой – было главным в многолетнем церковном служении митрополита Пимена. Символично, что художник П. Корин в 1930-е годы поместил в центре своего «группового портрета» русского духовенства молодого монаха Пимена. Пролетарский писатель М. Горький поспешил назвать картину «Русь уходящая», но для человека с открытым сердцем было очевидно, что не может просто уйти в никуда та огромная духовная сила, которую художник смог изобразить в красках на многих холстах. И как раз сильная фигура молодого монаха оказалась невольным прозрением великого будущего, уготованного иеромонаху Пимену.

Приняв монашество в 17 лет, он разделил судьбу русского духовенства, испытав аресты, лагерные сроки и ссылки. В 1949–1954 годах пребывал наместником Псково-Печерского монастыря, в 1954–1957 годах – наместником Троице-Сергие-вой Лавры. Он старался за каждой воскресной и праздничной литургией произносить проповеди, догматически глубокие и наставительные, по воспоминаниям современников. Став в 1957 году епископом, владыка Пимен часто служил в московском храме святого пророка Илии, что в Обыденском переулке. По воспоминаниям старых москвичей, в те годы в Москве было два златоуста: митрополит Николай (Ярушевич) и епископ Пимен (Извеков), – и по большим праздникам «народ стремился успеть побывать на службах в храме Преображения Господня на Преображенской площади и в храмах, где служил владыка Пимен». Л. В. Шапорина в дневнике, 14 июля 1955 года вспоминала архимандрита Пимена, «строгого, умного, убежденного прекрасного проповедника» и делала вывод: «…быть Пимену патриархом. Это человек без темных пятен в прошлом» (204, т. 2, с. 309).

Главным событием Поместного Собора 1971 года стало избрание 2 июня Патриархом Московским и всея Руси митрополита Пимена (Извекова). Патриарх Пимен в своей первосвятительской деятельности покорно следовал тяжким путем своих предместников. В своем докладе в 1978 году, посвященном 60-летию восстановления Московского Патриаршего престола, он сказал: «Установление народной власти и последовавший затем декрет Советского правительства от 23 января 1918 года об отделении Церкви от государства привели к коренному изменению нашей церковной жизни. Освобожденная от подчинения государству, РПЦ получила возможность и право своего самостоятельного устроения… Однако определение места нашей Церкви в новом обществе было, как известно, процессом нелегким…». Деятельность Патриарха Сергия обеспечила «успешное продвижение РПЦ к желанной цели внутреннего единства и установлению нормальных взаимоотношений с государством», – указал Предстоятель (117, с. 8–9). Тем самым прикровенно Патриарх Пимен указал как на ненормальное состояние церковно-государственных отношений в СССР, так и на желательность их исправления.

Примечательно, что в июне 1980 года Патриарх получил письмо от церковного диссидента, отца Дмитрия Дудко, в котором тот писал: «Я пытался поучать Вас, что Вы идете не тем путем, каким нужно идти. Но Вы именно идете тем путем, потому что этим путем прошли и Ваши предшественники. Идя этим путем, Церковь стоит и делает свое дело, а другой путь превращается или просто в шум, или в политиканство, во что и я оказался втянутым, в чем сейчас искренне раскаиваюсь. Дело Божие делается скромно и тихо, терпеливо и смиренно, а не так, как мне мечталось в моем воображении» (цит. по: 98, с. 230).

Служение Патриарха Пимена происходило в период не облегчения гнета со стороны государства, а скорее в период формализации этого гнета. По точному замечанию Д. Поспеловского, до принятия законов 1966 года и 1975 года Совет по делам Церкви мог считаться нейтральным посредником в отношениях церковных приходов и местных

Советов депутатов, а после принятия этих законов духовенству и верующим «приходилось обращаться именно к тому учреждению, которое преследовало и подавляло» (126, с. 337).

Утешением верующим людям могли служить слова апостола Павла: …хвалимся и скорбями, зная, что от скорби происходит терпение, от терпения опытность, от опытности надежда, а надежда не постыжает, потому что любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам (Рим. 5,3–5).

Тем большее значение приобретает для Церкви возможность ее выхода во внешний мир не только для свидетельства о православной вере, но и для утверждения прочности церковной жизни в СССР. В 1970-1980-е годы РПЦ проводит десятки международных межцерковных и межконфессиональных мероприятий разного уровня, крупнейшим из которых стала Всемирная конференция в мае 1982 года в Москве «Религиозные деятели за спасение священного дара жизни от ядерной катастрофы». Информацию об этом вынуждены были помещать все газеты, передавать органы радио– и телевещания. Таким образом, Церковь вновь вынужденно шла на компромисс: не просто обеспечивала свое существование, но и вновь, как в годы Отечественной войны, действовала по указаниям власти.

В какой мере Московская Патриархия была вынуждена так поступать, и в какой – свободна в этой сфере? Самому Патриарху в одном из интервью был задан вопрос: «Иногда на Западе РПЦ обвиняют в том, что она-де является “агентом влияния” и проводит политику, указанную ей “сверху”». Патриарх Пимен на это сказал следующее: «РПЦ всегда осуществляла активную миротворческую деятельность, являющуюся выражением самой сути благодатной жизни во Христе, каковой является любовь… Вместе с тем чада РПЦ являются сынами и дочерьми своего земного Отечества. Именно это и побуждает к выражению активной гражданской позиции» (117, с. 441). А что еще мог он сказать?

В свое время большую известность получило «Великопостное письмо» А. И. Солженицына (1972) Патриарху Пимену с фактическим обвинением во лжи. Патриарх промолчал, потому что лукавить не хотел, а правду сказать не мог. «Побыть бы ему в моих башмаках только пару дней! – сказал Патриарх по прочтении солженицынского письма. – Ну, пусть пишет» (98, с. 212). Далее, увы, в заявлении Священного Синода от 20 марта 1980 года Московская Патриархия поддержала ввод «ограниченного контингента» советских войск в Афганистан (206, с. 333). Как не вспомнить здесь слова митрополита Питирима (Нечаева) о «страшном одиночестве» патриархов Сергия, Алексия и Пимена. Последний ему признавался: «Мне очень трудно, владыко. Мне не с кем посоветоваться» (118, с. 286).

Во время пребывания в США в 1982 году Святейший Патриарх Пимен смог выступить на специальной сессии Генеральной ассамблеи ООН по разоружению. В речи в Национальном Совете Церквей Христа Патриарх Пимен сказал: «Перед христианами всего мира, как никогда ранее, встала задача служить преодолению внутреннего разделения человечества, порожденного его греховностью. Страху, охватившему человечество, христиане призваны противопоставить любовь, изгоняющую страх (1 Ин. 4, 18), а отчаянию противопоставить надежду». В одном из своих выступлений Патриарх помянул и священномученика Александра Хотовицкого, потрудившегося на американской земле и погибшего по приговору Советского государства.

Радостью и отдохновением для Патриарха Пимена осталось богослужение. В последние годы жизни он тяжело болел, с трудом передвигал ноги. Многолетний прихожанин Богоявленского собора Е. М. Верещагин вспоминал: «Явно превозмогая себя и ступая мелкими шажками, он все же обходил с кадилом храм, покуда на двунадесятый праздник пелось величание. Он просто купался в любви церковного народа. Знание Патриархом Пименом последований простиралось так далеко, что даже отпуст на Троицу, необычайно длинный и сложный, он мог произнести наизусть» (цит. по: 98, с. 234).

Несмотря на то что видимое служение Церкви интересам государства, с одной стороны, и фактическое преследование верующих со стороны государства, с другой стороны, побуждали многих держаться в стороне от церковной жизни, все же именно в 1970-е годы возникают новые формы духовного возрождения, все более широко распространяются в крупных городах тексты «самиздата».

По-прежнему немногие открытые храмы за поздней воскресной литургией бывали переполнены народом. В московском Елоховском соборе, по воспоминаниям современника, «народу набивалось столько, что буквально иголку не всунешь… плотно сбитая человеческая масса бывала непроходима…». Храм был «центром распространения религиозной литературы, в том числе и “сам– и тамиздата”. Знакомцы приносили книги, а чаще машинописные “кодексы” под полой и незаметно обменивались ими. Письма диссидентов, обращенные к патриархам Алексию I и Пимену, в которых бичевались очевидные и всем известные факты, отзвука у нас не находили; у Святейших зажаты рты, они связаны по рукам и ногам, и зачем прибавлять им горя? Мы были единодушны в убеждении, что нам повезло на всех трех патриархов: Алексия I, Пимена и Алексия II. Никогда ни в чем их не осуждали. Не осуждали также и Патриарха Сергия, напротив, высоко ценили его заслугу в том, что Церковь все же осталась легальной и тем самым доступной для многомиллионной паствы», – вспоминал Е. М. Верещагин (87, с. 217, 231).

Патриарх Пимен (Извеков)

Происходит приток новообращенных в Церковь, причем из среды городской интеллигенции, а также возвращение в Церковь старшего поколения, изжившего в себе революционный романтизм. Стоит привести дневниковую запись композитора Г. В. Свиридова: «Человек, с детства воспитанный на книгах Священного Писания, вживается в величие мира. Он знает, понимает, что в мире есть великое, торжественное и страшное, ибо страх перед Богом помогает человеку возвыситься. Человек, знающий, что Господь – истинный властелин Мира, Жизни и Смерти, с подозрением относится к самозваным посягателям на величие. Таким человеком не так легко управлять, он имеет в душе крепость Веры» (154, с. 499). К некоторым приходило понимание мнимости «правды» западного образа жизни, о котором протоиерей Александр Шмеман сказал: «Какими удивительно глупыми идеями живет безбожный мир» (210, с. 651). Отрезвление от революционного романтизма и от любования «свободным» Западом побуждало к поискам иной системы ценностей, иных идеалов, их искали в русской истории и в Церкви.

Это явление свидетельствовало о том, что влияние Церкви на общество не исчезает, как надеялись ее враги, после ухода из жизни старшего поколения, получившего традиционное православное воспитание. Например, в отчете Совета по делам религий за 1970 год указывалось на «опасное религиозное влияние» «Журнала Московской Патриархии», и это притом, что тираж журнала составлял тогда всего 15 тысяч экземпляров, что несравнимо с многомиллионными тиражами разного рода атеистической литературы.

Коммунистическая партия и ее «боевой отряд» неустанно боролись с «чуждой идеологией» и ее носителями, тем более – распространителями. Названные ранее священники Дмитрий Дудко и Александр Мень были шумно известны в стране и на Западе, однако в разных приходах служили десятки не менее достойных иереев. Например, отец Валериан Кречетов, которого протоиерей Всеволод Шпиллер противопоставлял названным как «пылающего» православной верой, «совсем в то же время не фанатика, умного, скромного, вполне интеллигентного человека» (213, с. 517). Их было немало, священнослужителей, сумевших, при всей неоднозначной оценке их деятельности, прорвать плотную завесу, отгораживавшую советских людей от учения Христа, от жизни с Богом. Власть не оставалась нейтральной к их деятельности, тем более что некоторые почти провоцировали ее реакцию. Отец Дмитрий Дудко в своих проповедях страстно обличал безбожников и разрушителей храмов, а в атеистическом государстве такие обличения принимают политический, «антисоветский» характер – и в январе 1980 года отец Дмитрий был арестован по обвинению в антигосударственной деятельности.

Конечно же, Церковь оставалась в плену у Советского государства. И мало кого могли обмануть фотографии Патриарха Пимена и других иерархов в президиуме международных встреч или выделенный правительством для Патриарха роскошный лимузин. Сам Святейший однажды кратко и ярко охарактеризовал свое положение: он чувствовал себя «пленником в золотой клетке» (114, с. 475). Почему же Церковь молчала в годы нарастающей либерализации советского режима?

Ответ на этот вопрос дал в одном из своих первых посланий Святейший Патриарх Алексий II: «…опыт также нам сковывал уста. Даже в годы уже пришедшей “гласности” покойный Патриарх Пимен не нарушил своего молчания. Дело было не только в его болезни. С одной стороны, он привык молиться за Россию, не надеясь на добрый исход политических игр. С другой – не было уверенности, что, начни Церковь разговор с обществом о самом главном – не о культуре, миротворчестве и благотворительности, а о Христе Распятом и Воскресшем, – и она будет услышана и понята» (114, с. 533).

Ведь к тому времени в советском обществе начинали господствовать не только коммунистические или национально-патриотические тенденции. Набирало силу откровенно западническое либеральное течение, сильное своим отрицанием всего предыдущего исторического опыта России. Оно и сумело на определенное время повести за собой усталое и разочарованное советское общество, разрушить существовавшее государство и направить развитие России в русло зависимого развития, отказа от своих духовных корней.

Важным актом, свидетельствующим об изменении характера церковной политики Советского государства, стало в 1982 году решение о передаче РПЦ Свято-Данилова монастыря. Но все же очевидным рубежом стало празднование 1000-летия Крещения Руси в 1988 году. Этот важнейший юбилей Русской Церкви и государства был проведен при поддержке и участии органов власти. Почему вдруг?

Коммунистический режим переживал серьезнейший кризис и в поисках выхода использовал более тонкие методы контроля над обществом: была разрешена «гласность», началась некоторая демократизация в общественной жизни. Правда, в своей церковной политике поначалу режим М. С. Горбачева следовал сталинско-брежневскому курсу жесткого пригляда за Церковью. Лишь после инициативного письма митрополита Ленинградского и Новгородского Алексия в декабре 1985 года на имя Генерального секретаря ЦК КПСС с призывом изменить характер отношений между Церковью и государством постепенно начинается новый этап в церковно-государственных отношениях. В официальных публикациях уже дается нейтральная по тону оценка, говорится, что «Церковь сумела найти свое место в социалистическом обществе», что «впервые за свою историю она стала независимым добровольным сообществом, сосредоточившимся на своих прямых религиозных функциях» (149, с. 669; 76, 1988, № 4, с. 122).

В апреле 1988 года, на семидесятом году существования Советской власти, в Кремле состоялась встреча М. С. Горбачева с Патриархом Пименом и членами Священного Синода. По оценке митрополита Крутицкого и Коломенского Ювеналия (Пояркова), встреча «была вызвана чисто пропагандистскими целями… и рассматривалась как протокольная. Но в условиях новых веяний открытости беседа оказалась предельно деловой… это была историческая встреча» (200, с. 8).

И многие вспомнили тогда пророчество Иеремии: Ибо так говорит Господь: когда исполнится вам в Вавилоне семьдесят лет, тогда Я посещу вас и исполню доброе слово Мое о вас, чтобы возвратить вас на место сие (Иер. 29, 10).

Далее шаг за шагом государство отступает с позиций богоборчества и воинствующего атеизма. В мае 1988 года Церкви передаются великие святыни, в их числе – частицы Древа Креста Господня; возвращается часть Киево-Печерской Лавры; церковных деятелей допустили к средствам массовой информации. Таким образом, Русская Церковь не только смогла пережить свое «вавилонское пленение», но и оказать воздействие на общество и государство, содействуя происходившим в них переменам.

С падением в 1991 году Советского государства и отказом новой власти от коммунистической идеологии стало возможным подлинно свободное от внешних факторов развитие РПЦ. Новый период ее истории, связанный с именем Патриарха Алексия II, потребовал выработки нового характера отношений с государством. Но рассказ об этом выходит за рамки темы «пленения» Русской Церкви.

Однако позволю себе назвать еще одно явление, общее для трех вождей нашей Церкви советского времени: все они часто служили в Богоявленском соборе, ставшем в феврале 1945 года патриаршим кафедральным храмом, столь дорогом для всех нас.

Казалось бы, так ли уж важно, какой именно из московских храмов стал патриаршим? Но нет ничего случайного у Бога. Само существование храма, посвященного Богоявлению Христову, стало, таким образом, и подкреплением, и утверждением Святейших Предстоятелей Русской Церкви в их тяжком и молчаливом подвиге. В соборе происходила интронизация патриархов Сергия, Алексия I, Пимена и Алексия II; в нем упокоились Патриарх Сергий и Патриарх Алексий II; в нем началось празднование торжества 1000-летия Крещения Руси. Дом Божий, Церковь Христова оставалась жива – столп и утверждение истины (1 Тим. 3, 15).

Кормчий ковчега спасения

Митрополит Антоний (Блум)

В октябре 1989 года в Москве в Свято-Даниловом монастыре проходил Архиерейский Собор Русской Православной Церкви. В один из дней Собора во время совершения торжественной литургии произошло прославление двух новых святых – патриархов Иова и Тихона. В переполненном Свято-Троицком соборе Святейший Патриарх Пимен, трижды возносил над головами молящихся первые иконы новых святых. Величественное пение хора, праздничные облачения архиереев и других священнослужителей, густые клубы возносившегося к куполу ладана – все это усиливало взволнованно-возвышенное состояние присутствующих. То воистину оказалось нежданное торжество Православия в еще коммунистической России.

Но вот завершилась служба. Молящиеся медленно покидали храм. Из северных дверей стали выходить архиереи, и к ним многие тянулись за благословением. После всех архиереев по ступеням спустился еще один худощавый, невысокого роста священнослужитель в черной рясе и без скуфьи. Простое лицо, недлинная седая борода, густые темные брови, на груди – панагия. И народ вдруг метнулся к нему, и на недоумевающие вопросы иных пролетело по толпе: «Владыка!.. Это же владыка Антоний!». Так происходило при всех появлениях владыки в России.

К тому времени имя митрополита Антония Сурожского получило широкую известность в церковной среде благодаря ходившим по рукам в «самиздате» проповедям и регулярным беседам владыки по радио на волнах Би-Би-Си. Его слушали жадно, подчас напряженно ловя негромкий голос, ровно звучащий среди разнообразных помех эфира. То было не простое пастырское слово, хотя и оно становилось глотком чистой воды в мутном потоке многообразной идеологической пропаганды. Владыка Антоний обладал редким даром проникновенной сердечности, он говорил о важном, о главном в жизни: о пути к Богу, о преодолении препятствий на этом пути, о встрече с Богом. И в то же время всякая беседа или проповедь владыки становилась изъяснением важнейших догматов Православия или глубин учения Отцов Церкви. Вот это удивительное и редкое сочетание двух начал – богословской строгости содержания и ясности изложения – неудержимо притягивало к радиоприемникам всех, кто хоть раз услышал голос владыки.

А в начале 1990-х годов уже стало возможным читать проповеди, беседы, размышления митрополита Антония. Усилиями Е. Л. Майданович и других его почитателей появляются журнальные публикации, книги и брошюры, в 2002 и 2007 годах вышли итоговые сборники, вобравшие в себя большую часть из творческого наследия владыки. И все эти публикации не залеживались на книжных полках, а быстро разлетались по Москве, по другим городам России. Слово митрополита Антония оказалось очень нужным русскому народу.

В чем же секрет этой притягательности и поразительной востребованности трудов человека, всю жизнь проведшего в странах Западной Европы, окормлявшего преимущественно европейскую паству и даже свои беседы чаще произносившего по-английски или по-французски? Все дело в том, что митрополит Антоний Сурожский всегда был человеком Церкви. Церковь он видел единственным средством спасения людей в бурных и опасных водах современного мира, подобно Ноеву ковчегу в ветхозаветном потопе, и сам стал одним из надежных кормчих этого ковчега.

Митрополит Антоний (Андрей Борисович Блум) родился 19 июня 1914 года в швейцарском городе Лозанне. Его предки по линии отца были выходцами из Шотландии, обосновавшимися в России в XVIII веке. Отец, Борис Эдуардович Блум, служил по дипломатическому ведомству. Мать, Ксения Николаевна, была из московской дворянской семьи Скрябиных, ее отец был дипломатом, старший брат погиб на войне, второй брат ее, Александр Скрябин, стал известным композитором.

Митрополит Антоний (Блум)

Раннее детство Андрея Блума прошло в Персии, где его отец служил консулом в русской дипломатической миссии с 1915 по 1920 год. Жить пришлось в разных местах, и у будущего архиерея остались разнообразнейшие и яркие воспоминания о том времени. Главное место в его жизни в те годы играла мать, женщина энергичная, мужественная. «Ездила верхом хорошо, играла в теннис, охотилась на кабана и на тигра – все это она могла делать», – вспоминал позднее владыка Антоний.

Единственного сына она воспитывала строго, не потакая капризам и слабостям, быть может, это способствовало ранней выработке характера. «Я не хотел быть как все», – вспоминал владыка. Важную роль в воспитании Андрея Блума играла и его бабушка, Ольга Ильинична Скрябина. Много внимания в семье уделяли обучению сына, и Андрей хорошо выучил французский и персидский языки, позднее к ним добавились латынь, немецкий, английский, испанский, итальянский, голландский.

Революция 1917 года разрушила старую Россию и прямо отразилась на судьбах миллионов людей. Семейство дипломата Блума не стало исключением. Оборвался прежний образ жизни с уверенностью в завтрашнем дне и прочным уровнем материального благополучия. Пришлось смириться с неопределенностью положения и скудостью жизни беженцев.

После странствований по Австрии и Югославии в 1923 году обосновались во Франции. Семья разлучилась. Отец, глубоко переживавший ответственность своего класса за революцию, стал вести крайне аскетический и уединенный образ жизни. Жить было негде и не на что. Мать, воспитанница Смольного института благородных девиц, нанялась уборщицей в гостинице, где ей предоставили комнату. Потом, используя знание четырех языков, получила работу, научилась печатать на машинке и стенографировать, начала работать и работала уже всю жизнь.

Андрею пришлось впервые жить одному в самых дешевых интернатах и школах, в непривычной и зачастую враждебной среде, что вначале давалось «чрезвычайно трудно». «Я просто не умел тогда драться и не умел быть битым, – вспоминал он много позднее. – Ну, били, били и, в общем, не убили!» Матери он, конечно же, даже не обмолвился об этом. Во время каникул нанимался на фермы, первый заработок его составил 50 сантимов. Но когда мальчика предложили устроить в католическую школу, где условия жизни и уровень обучения были на достаточно высоком уровне, но при одном непременном условии: переходе в католичество, – Андрей сказал маме: «Уйдем!». Он воспитывал в себе мужество, выдержку, терпение, например способность переносить утомление, боль, холод – годами спал при открытом окне без одеяла и, когда было холодно, вставал, делал гимнастику и ложился обратно. Так вырабатывался характер, формировалась личность будущего архиерея.

Трудности материальные угнетали. Но что было более важным – оборвалась связь с Родиной, ставшей объектом «великого исторического эксперимента» большевиков. Тем не менее русские оставались русскими и на чужбине. Для них их Россия как бы ушла на дно, подобно легендарному граду Китежу, но не исчезла, жила в их памяти, в их сердцах. И у многих из них оставалась Церковь, в которой, как в надежном ковчеге спасения, они совершали свой дальнейший жизненный путь.

«Общительным я никогда не был, – рассказывал митрополит Антоний, – я любил читать, любил жить со своими мыслями и любил русские организации». Еще в Персии мальчику подарили русский национальный флаг и объяснили его символику: белый цвет – цвет русских снегов, голубой цвет – русских морей, красный – цвет русской крови. В середине 1920-х годов мать отдала Андрея на лето в русскую скаутскую организацию, в которой «лет с десяти-одиннадцати нас учили воинскому строю, и все это с тем, чтобы когда-нибудь вернуться в Россию и отдать России обратно все, что мы смогли собрать на Западе…». В 1927 году Андрей попал в другую организацию, «Витязи», созданную Русским Студенческим Христианским Движением. Там тоже был воинский строй, гимнастика, спорт; спали на голой земле, ели очень мало, но «жили очень счастливо». Новой чертой «Витязей» была религиозность, при организации был священник, и в лагерях имелась церковь.

Между тем владыка Антоний вспоминал: «Когда я был мальчиком, у меня сложилось впечатление, что мир вокруг меня – джунгли, вокруг меня дикие звери и, чтобы выжить, нужно либо стать абсолютно бесчувственным и уметь сражаться, либо приготовиться быть уничтоженным или разорванным на куски» (9, с. 100). «[В те годы] я был очень антицерковно настроен из-за того, что видел в жизни моих товарищей католиков или протестантов, так что Бога для меня не существовало, а Церковь была чисто отрицательным явлением». Такие настроения были типичными перед революцией для большей части русской интеллигенции, видевшей в Церкви лишь атрибут давней отечественной традиции и полагавшей христианство ненужным в условиях развития науки, техники, демократии. И в эмиграции Церковь оставалась для многих лишь частью жизненного уклада, не более. В трудных условиях, когда все силы уходили на борьбу за существование, четырнадцатилетний Андрей поразился видимой бессмысленности жизни и гонке за бессмысленным счастьем. «Ия себе дал зарок, что, если в течение года не найду смысла жизни, я покончу жизнь самоубийством, потому что я не согласен жить для бессмысленного, бесцельного счастья».

Но Бог милостив. В пятнадцать лет Андрей пережил решительнейший переворот в своей жизни.

Русских подростков, пришедших поиграть в волейбол, попросили послушать беседу, которую вел православный священник, да не кто-нибудь, а известный философ и богослов протоиерей Сергий Булгаков. Часть мальчишек разбежалась, часть вынужденно осталась. Слушая протоиерея Сергия, скептичный и ироничный, как всякий подросток, Андрей Блум вдруг задался вопросом: а правда ли все то, что говорит священник? И решил сам проверить.

Как вспоминал позднее владыка, он поехал домой, попросил у мамы Евангелие, сел за стол в пустой комнате и начал читать. «Молодому дикарю», как он сам себя назвал, открылось Евангелие от Марка, самое краткое, ясно и живо написанное. И произошло чудо: «Я сидел, читал и между началом первой и началом третьей глав Евангелия от Марка, которое я читал медленно, потому что язык был непривычный, вдруг почувствовал, что по ту сторону стола, тут, стоит Христос… я тогда откинулся и подумал: если Христос живой стоит тут – значит, это воскресший Христос. Значит, я знаю достоверно и лично, в пределах моего личного, собственного опыта, что Христос воскрес и, значит, все, что о Нем говорят, – правда… если это правда, значит, все Евангелие – правда. Значит, в жизни есть смысл, значит, можно жить, ни для чего иного как для того, чтобы поделиться с другими тем чудом, которое я обнаружил…» (8, с. 257–258).

Сильный и решительный характер Андрея побудил его переоценить свои взгляды на жизнь. Выбор был сделан раз и навсегда. Он по-прежнему продолжал учиться в школе, потом в университете на биологическом и медицинском факультетах, но главная жизнь его уже протекала в ином мире. Подобно евангельскому юноше, он нашел сокровище, но не отвернулся от него, а отдал все, что имел, за жемчужину Истины, ибо сказано в Евангелии: Еще подобно Царство Небесное купцу, ищущему хороших жемчужин, который, найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал все, что имел, и купил ее (Мф. 13, 45–46).

В шестнадцать лет Андрей Блум был посвящен в стихарь митрополитом Евлогием (Георгиевским), управлявшим в то время русскими приходами в странах Западной Европы. Он стал чтецом, то была первая ступень в его долгом церковном служении. Сверстники запомнили его страстным спорщиком, остроумным, добрым, но и требовательным. Он занимался спортом, и младшим мальчикам внушал физическую и духовную бодрость.

Молодой человек становится деятельным членом православной общины Трехсвятительской церкви на рю Петель в Париже. Эту церковь иные русские эмигранты называли «красной», потому что она была создана владыкой Вениамином (Федченковым), остававшимся в канонической связи с Москвой, в то время как большая часть монархически настроенных эмигрантов составляла приход храма святого князя Александра Невского, перешедшего под юрисдикцию Константинопольской патриархии. Выбору, сделанному в юности, владыка Антоний оставался верным до конца жизни: он никогда не выходил из юрисдикции Московской Патриархии, несмотря на не раз возникавшие конфликты.

Андрей знакомится с видными учеными и богословами протоиереем Георгием Флоровским и В. Н. Лосским, оказавшими на него сильное влияние и способствовавшими формированию его православного мировоззрения. Он находит и своего духовного отца, которым стал архимандрит Афанасий (Нечаев), внимательно и бережно ведший Андрея по пути духовного возрастания, предостерегавший от соблазнов и искушений. Он видит самоотверженный труд матери Марии Скобцовой, создавшей приют для нищих и бездомных, часто опустившихся до пьянства русских эмигрантов. Труд деятельной любви матери Марии и ее добровольных помощников встречал не похвалы, а равнодушие, часто и ругань, но они не опускали руки.

Немалое влияние оказал на юношу и владыка Вениамин (Федченков), чей образ жизни и самозабвенное служение Богу и людям стали примером на всю жизнь.

Видимо, у Андрея Блума имелись сомнения в определении своего дальнейшего жизненного пути. Медицина позволяла ему в полной мере служить людям, наконец, она оставалась верным куском хлеба, а он нес ответственность за родных – маму и бабушку (отец умер в 1937 году). Но все же обычный житейский путь был не по нему. И 10 сентября 1939 года, перед уходом на фронт, врач Андрей Блум приносит тайные монашеские обеты. Оставаясь в миру, он отказывается от мира. А 16 апреля 1943 года состоялось и каноническое пострижение в монашество. Обряд этот совершил его духовник, настоятель Трехсвятительского подворья в Париже архимандрит Афанасий, нарекший двадцатипятилетнего инока именем Антоний в память преподобного Антония Киево-Печерского. Молодой монах еще некоторое время оставался врачом, в этом качестве участвовал в движении французского Сопротивления (малоизвестно, что в одной из операций он повредил позвоночник и долгое время ходил в корсете), но наконец оставил медицинскую практику. 27 октября 1948 года митрополитом Серафимом (Лукьяновым) он был рукоположен в сан иеродиакона, а спустя полмесяца, 14 ноября – в сан иеромонаха. Начиналось его деятельное служение в Церкви.

По благословению митрополита Серафима отец Антоний в январе 1949 года переезжает в Англию и обосновывается в Лондоне. Местом его служения стало Содружество святого Албания (Альбана – британского мученика начала IV века) и преподобного Сергия Радонежского. Оно было образовано в 1928 году участниками 2-й англо-русской конференции, состоявшейся в Сент-Олбансе с целью сближения восточных и западных христиан.

В Англиканской Церкви давно проявилось стремление к сближению с Православием: можно вспомнить диакона Уильяма Палмера, ведшего в 1839–1842 годах об этом беседы со святителем Филаретом (Дроздовым) и А. С. Хомяковым. Можно припомнить беседы на те же темы в 1896 году между русскими и англиканскими иерархами, прибывшими на торжества коронации Николая II. Англичанин Джон Биркбек, в начале XX века издавший на английском языке переписку Хомякова с У. Палмером, например, был великим любителем православного богослужения и до революции восемнадцать раз приезжал в Москву на службы Страстной недели (18, с. 141).

Содружество проводило в Лондоне ежегодные конференции, на которых выступали православные и англиканские богословы и священнослужители, выпускало журнал. После Второй мировой войны центром работы Содружества становится дом святого Василия, в котором находились деловые помещения, библиотека, книжный магазин и домовой храм. Иеромонах Антоний был назначен духовным руководителем Содружества и настоятелем храма. Признанием его деятельности успешной стало назначение его настоятелем других храмов в Лондоне: святого апостола Филиппа (был разрушен в 1954 году в связи с реконструкцией квартала), преподобного Сергия Радонежского, в котором он сменил протоиерея Владимира Феокритова, скончавшегося в 1950 году. В 1956 году он становится настоятелем собора Успения Божией Матери и Всех святых по адресу 67 Ennismore Gardens. Храм был предоставлен Русской Православной Церкви в аренду на 21 год Англиканской Церковью Великобритании (был выкуплен приходом в 1979 году за 80 тыс. фунтов).

Служение оказалось непростым, возникали разные трудности, самая очевидная из которых – плохое поначалу знание английского языка. Митрополит Питирим (Нечаев) вспоминал рассказ митрополита Антония, с которым они были знакомы полвека, о приезде в Англию: «Чтобы изучить язык, а заодно подготовиться к своей будущей работе, он стал читать по-английски Библию короля Георга. И вот, приехав в Англию, выйдя в Лондоне из поезда, обратился к первому встречному с вопросом: “Как мне пройти на Гарден-стрит, дом 15?” Прохожий в ужасе шарахнулся на другую сторону – вопрос на устаревшем английском звучал приблизительно, как если бы у нас кто-то спросил: “Рцы ми, человече, камо гряду?”». Так, «на библейской основе», началась его работа (118, с. 291).

Молодой священник писал свои воскресные беседы и тщательно зачитывал их в храме перед молящимися. Опекавший его архимандрит Лев (Жилле) прямо сказал: «Отец Антоний, я за всю жизнь ничего такого скучного не слыхал» и запретил ему говорить по запискам. «Надо мной будут смеяться!» – возразил отец Антоний. – «Пусть смеются. Зато не будет скучно». И с тех пор владыка Антоний всегда говорил и проповедовал без написанного текста. Так им была обретена форма своего богословствования.

В 1953 году отец Антоний был возведен в сан игумена, в 1956 году – в сан архимандрита. А 30 ноября 1957 года в Лондоне состоялась хиротония архимандрита Антония (Блума) во епископа Сергиевского. В тот день, рубежный в его судьбе, он произнес при наречении слово, в котором сказал: «Если бы я последовал первому движению сердца, я стал бы просить пощады, ибо властно влекутся все силы души моей к молитвенному безмолвию в безвестности монашеского трудничества, и страх и тоска ворвались в душу мою, когда голосом Церкви повелел Христос стать в ряды свидетелей Божественной Любви, ибо нет более ответственного и страшного призвания (см.: Ин. 20, 21; Мф. 10, 16). Когда четырнадцать лет тому назад, будучи еще врачом, я принял тайный постриг и искал подвига: молитвы, поста, бдения, жестокого жития, – любовь мне подвигом не представлялась, а одной радостью и самой жизнью души. С тех пор я познал, что нет закона более неумолимого, чем закон любви Христовой: сострадательной, крестной любви Всесвятыя Троицы, любви Всемилостивого Спаса, отдающего жизнь за отступивших от Него людей, любви Доброго Пастыря, полагающего душу Свою за овец Своих… Легко и радостно мне было произносить обеты отречения. Ничто меня не влекло к себе, кроме искренней, радостной любви Христовой. Мне казалось, что мне не от чего отрекаться, так как кроме Бога ничего не желала, ничего не искала душа моя. И удивили меня напутственные слова духовника о том, что не в подвигах монашество, а в совершенной любви… Но я не верю в случайность; я глубоко убежден в том, что Сам Господь Иисус Христос правит Церковью Своей, и с юношеских лет положил никогда (насколько хватит сил и веры) ничего не искать и ни от чего не отказываться, никогда не просить у Бога ни креста, ни утешения; и поэтому склоняю главу и с трепетом, но без сомнения, без колебаний, недвоящимся сердцем благодарю, приемлю предложенный крест и ничтоже супротив глаголю. О своем недостоинстве говорить не буду: верю в благодать Божию, врачующую немощь и восполняющую скудость сил человеческих…».

10 октября 1962 года владыка Антоний возглавил образованную в составе западноевропейского экзархата Московской Патриархии Сурожскую епархию с возведением в сан архиепископа, а 27 января 1966 года – все западноевропейские приходы Московской Патриархии с возведением в сан митрополита. С того времени и стало привычным сочетание слов: митрополит Антоний Сурожский.

Церковно-административные дела отнимали много времени, но митрополит Антоний нашел и воспитал многих помощников. В 1964 году он совершил свою первую священническую хиротонию – рукоположил «одного из мальчиков моей воскресной школы», отца Сергея Гаккеля. В те годы служил в храме у владыки и священник Владимир Родзянко, будущий епископ Василий. К 2002 году в епархии было 2 викарных епископа, 22 священника и 8 дьяконов.

Главным своим делом владыка Антоний считал устроение епархиальной жизни и окормление паствы. С годами один небольшой приход в Лондоне, ранее объединявший малочисленных русских эмигрантов, превратился в полноценную, канонически организованную епархию, в которой в 2002 году имелось 30 приходов и общин. Приходы возникали чаще не в крупных городах, а в небольших городках, в чем подчас упрекали владыку. Он же полагал, что Церковь должна строиться снизу, по инициативе людей. Сам митрополит Антоний служил в соборе по воскресеньям в сослужении священника и дьякона (часто без алтарника) священническим чином. Служба полным архиерейским чином, как правило, устраивалась раз в году, на престольный праздник собора – Всех святых.

Заведено было после праздничных служб во дворе ставить большую палатку, в которой устраивали общее чаепитие (позднее для этой цели сделали пристройку к храму). Каждый приходил со своим вкладом – печеньем, бутербродами, пирогами и прочее. Позднее стали устраивать благотворительные базары, на которых продавались поделки, сделанные своими руками, выручка шла на нужды прихода.

После службы митрополит Антоний принимал людей, впрочем, принимал и по будням. К нему шли его духовные чада, позднее стали приходить христиане из иных Церквей, появлялись и люди неверующие. Шли за советом, наставлением, шли с горем, бедой и страданием, иногда – с сомнениями и мучительными вопросами. И, следуя примеру евангельского Пастыря, владыка не жалел времени и сил на эти беседы.

«Помню, однажды был я у него, – вспоминал митрополит Питирим. – Вечером он вдруг стал куда-то собираться. “Куда это ты на ночь глядя?”– спросил я. – “На Трафальгар-сквер, хиппи кормить. Пойдешь с нами?” И мы пошли туда, где сидят эти хиппи – мохнатые, раскрашенные, с зелеными хохолками… Владыка Антоний сам подходил к молодым людям, заговаривал с ними. Угощал булками, говорил о жизни – английским языком он уже владел великолепно» (118, с. 292).

Обыкновенно по четвергам, раз в неделю (в последние годы – раз в две недели), митрополит Антоний проводил общие беседы для прихожан то на русском, то на английском языке. Темы бесед были разнообразны, но основывались, как правило, на евангельских текстах или на вопросах, волнующих или занимающих многих.

Непривычным для многих оказался подход владыки к толкованию текстов и рассуждения о жизни христианской. Своеобразие его интерпретации христианства А. И. Кырлежев объясняет его «мистическим реализмом». «Сам Антоний пережил такой (религиозный) катарсис в юности, и его собственная вера связана не с религиозной традицией, культурной преемственностью и т. и., а с тем, что можно назвать “насильственным обращением”… он был уловлен в момент противоборства с Богом. Он встретился с Богом вопреки всему, что он тогда знал о себе, о людях и о мире». Это обусловило его, по словам А. И. Кырлежева, «евангельское понимание религии, которое заново открывается и подтверждается в переживании таинственной с точки зрения обыденности, но непосредственной встречи с Богом, в мистическом опыте» (77, с. 769, 773).

Многонациональная паства владыки Антония нашла для себя широкое поле деятельности. Ежегодно с 1975 года устраивались епархиальные съезды. Их созывали в конце мая, перед летними отпусками. В ближнем пригороде Лондона снимали на четыре дня пансионат или помещение колледжа. Богослужения, лекции и беседы занимали главное место в работе съезда, но не менее важным владыка считал возможность тесного общения более 200 православных англичан, совместное обсуждение ими вопросов православного образа жизни в неправославной среде.

В своей неустанной деятельности митрополит Антоний уповал на милость Божию и делал то, что полагал нужным: нес Евангельскую истину людям. И его негромкий голос был слышен. В 1960-е годы владыка Антоний начинает выступать на радио Би-Би-Си, его приглашают и русская и английская редакции, потом начались беседы и на телевидении. Все чаще у него берут интервью корреспонденты из разных стран Европы и США. Его приглашают с лекциями настоятели разных христианских храмов в Англии, Франции, Германии, Италии и других странах Европы. Частыми становятся приглашения выступить с лекцией или беседой в британских университетах.

Митрополит Антоний не любил ездить, предпочитая пребывание дома, в Лондоне, там он похоронил в 1957 году бабушку, в 1958 году мать. Но он уже не принадлежал себе. Приходилось много колесить по европейским странам и США, в частности, в качестве члена Всемирного Совета Церквей. В 1960 году он впервые посетил СССР, смог поклониться великим православным святыням, посетить Москву, Свято-Троицкую Сергиеву Лавру, Ленинград и Псков.

Естественным стало превращение записей и стенограмм в печатные тексты, хотя сам он по-прежнему ничего не писал. Беседы владыки на английском, русском и французском языках публиковались в журнале Содружества «Соборность», в «Вестнике Русского Западноевропейского Патриаршего Экзархата» и многих других изданиях. Первые книги митрополита Антония «Молитва и жизнь» и «Духовное путешествие» появились на английском языке в 1966-1970-х годах. Первой публикацией в СССР стала работа «Молитва и жизнь», вышедшая с некоторыми сокращениями в 1968 году в «Журнале Московской Патриархии».

Середина XX века стала временем бурной научно-технической революции. Успехи технического прогресса поражали воображение, уровень материального благоустройства людей в западных странах все возрастал. Пришла эпоха массового потребления. В умах большинства людей господствовали идеи житейского благополучия, вытеснившие мысль о Боге. Небывало возросли прельстительные соблазны и искушения. Нарастал на Западе процесс массовой апостасии – отхода от Бога, утрата веры и отпадения от Церкви.

Что тут можно сделать христианам? Надо ли им замыкаться в стенах православного храма? Владыка Антоний в 1967 году в течение недели проповедовал на улицах в Оксфорде перед несколькими прохожими, рассказывал им о Евангелии и отвечал на вопросы. Как-то пришел в общину хиппи и им рассказал о Боге, так некоторые из длинноволосых бунтарей пришли после в Успенский собор (8, с. 445).

Мало кто знал о болезнях владыки. Отец Всеволод Шпиллер сообщал 17 января 1970 года болгарскому Патриарху Кириллу о митрополите Антонии: «Бедный, он болел в минувшем году многими болезнями и потерял 27 килограмм живого веса, зато талия у него сделалась, как у прима-балерины. И он этому очень рад, так как снова надел те брюки, которые носил еще во время войны, во французском Резистансе [Сопротивлении]! Благородному духу этого Резистанса он остается верным и сейчас, любит его, однако ведь нужно научиться сочетать его с требованиями не только нового повсюду положения вещей, но также и нового собственного положения в Церкви и в обществе» (213, с. 359–360). Но важности и сановитости владыка так и не приобрел. После выкупа и ремонта Успенского храма в 1979 году владыка Антоний уступил приходской дом регенту Михаилу Фортунато и поселился в маленькой келье за алтарем, «сторожем в храме». Он даже перевел телефон на автоответчик, все больше уходя во внутреннее молитвенное молчание.

Открытость и простота митрополита Антония в отношениях с людьми поражали. По словам протоиерея Бориса Старка, владыка, «конечно, выдающийся человек… Я думаю, большинство наших архиереев “советской закваски” на него смотрят как на немного юродивого, потому что он живет совершенно вне времени и пространства… Но он исключительный человек» (166, с. 67).

Проповеди митрополита Антония были просты по форме, но глубоки по содержанию. Владыка, не получивший формального богословского образования, вкладывал в них свои обширные познания и собственный, пережитый лично духовный опыт. И невозможно было не поверить в подлинность его духовной встречи с нашим Спасителем, Иисусом Христом, Его Матерью и святыми. Мощный голос провидца, подкрепляемый глубиной личной веры, обращался непосредственно к глубинам человеческого сердца. И всякий его слушатель не мог не откликнуться на зов митрополита Антония, как будто обращенный к нему одному. «Евангелие – благая весть о том, что спасение пришло, что спасение не только при дверях, но с нами Бог, в нашей среде, мы Ему уже свои… мы Ему родные», – говорил митрополит Антоний в одной из бесед в декабре 1981 года (8, с. 648).

Призывающий голос был добр, но и строг: «Гораздо легче удалиться в свою комнату и произнести: “О Господи, пошли хлеб голодающему!”, чем что-то сделать в этом отношении. Я только что был в Америке и слушал чьи-то рассуждения о том, что он готов жизнь отдать для голодных и нуждающихся. Я его просто спросил, почему он, завзятый курильщик, не пожертвует в их пользу стоимость пачки сигарет» (8, с. 212).

В то же время у людей росли страх и неуверенность в будущем дне. В эти годы обострились политические проблемы в мире: рухнула колониальная система, ожесточалось противостояние двух военно-политических блоков во главе с США и СССР, грозившее войной. Людей волновали войны во Вьетнаме и на Ближнем Востоке, убийства Патриса Лумумбы и Джона Кеннеди, Карибский кризис и иные события. Православные деятели первой волны эмиграции – митрополит Антоний (Храповицкий), например, или философ И. А. Ильин – горячо реагировали на политические конфликты дня. Митрополит Антоний Сурожский в своих проповедях избегал политики. Не потому, что пренебрегал ею, ибо политика прямо влияла на судьбы миллионов людей, но он был уверен, что главное в жизни иное, по слову: кесарево кесарю, а Божие Богу (Мф. 22, 21). В то же время бывали случаи, когда владыка обращался к сугубо политическим темам (вступление советских войск в Чехословакию в 1968 году, высылка А. И. Солженицына из СССР в 1974 году), но он рассматривал эти вопросы с глубоко христианских позиций, с позиций правды Божией.

В одной из радиобесед по Би-Би-Си в 1981 году митрополит Антоний говорил: «…Жить для себя – нельзя; жить для ближнего, если он только земное существо, – мало. Надо видеть в ближнем человека такого масштаба, который ему позволит уместиться и расцвести только в Божьем граде… Да, мы должны давать, и это относится ко всем: и в России, и на Западе, и во всем мире нам поручено делиться небесным сокровищем с людьми, которые, может быть, забыли небо, но которые без него не могут жить, задыхаются на земле; с людьми, которым надо встретить Бога, потому что иначе человеческое общество слишком бедно, слишком тускло, слишком бессмысленно и бесцельно» (6, с. 281, 283).

В своих беседах, проповедях и интервью митрополит Антоний часто говорил о пути к Богу, о поисках Бога, о важности и трудности молитвы, о страданиях людей, болезнях и смерти; он раскрывал перед слушателями содержание догматов христианской веры, сущность православных таинств, толковал тексты Евангелия; он указывал им на высокое достоинство и призвание человека, на бесконечную ценность человека для Бога. В центре богословских рассуждений владыки постоянно были Бог, Церковь и человек. В одной из бесед в своем лондонском приходе осенью 1999 года митрополит Антоний убежденно говорил: «Церковь действительно – богочеловеческое общество. Первый член Церкви – Господь наш Иисус Христос. Сила, которая каждого из нас приобщает к этой тайне Христа, – Дух Святой, и во Христе и Духе мы делаемся детьми Бога и Отца» (8, с. 807).

Дар проповедника милостью Божией проявлялся в том, что самые сложные проблемы владыка излагал простым и ясным языком, пояснял самыми житейскими примерами; сказанное он подкреплял мнениями преподобного Серафима Саровского, преподобного Макария Оптинского, святителя Феофана Вышенского или святого и праведного Иоанна Кронштадтского, а то и цитатами из Верхарна или Лермонтова, ссылками на современных писателей. Иногда он повторялся, иногда удивлял резкостью суждений или неожиданностью сравнений.

Сам владыка был неизменно доброжелателен и готов к восприятию нового. Он говорил, что «везде можно найти очень много ценного – не открываясь всему, а вглядываясь во все. Как говорит апостол Павел, все испытывайте, доброго держитесь (1 Фес. 5, 21). Но если мы не будем “испытывать”, то есть, не будем всматриваться, стараться понять то, что вне нас, мы, конечно, сузимся настолько, что перестанем быть воплощением Православия. Потому что Православие так же просторно как Сам Бог» (7, с. 86).

Слово митрополита Антония звучало непривычно для современного общества, ибо призывало изменить не взгляды и убеждения, а образ жизни людей, предлагало новые для них идеалы и ценности Православия: Всегда радуйтесь. Непрестанно молитесь. За все благодарите: ибо такова о вас воля Божия во Иисусе Христе. Духа не угашайте (1 Фес. 5, 16–19).

Но при всем этом богословствование митрополита Антония, неизменно основанное на Священном Писании и учении Отцов Церкви, оказывалось поразительно актуально, созвучно текущему дню. Сам владыка объяснял это так: «Наш долг – погружаться в опыт и мысль Церкви в прошлом и быть открытыми на современность, потому что Бог современен всякой человеческой исторической эпохе. И для того чтобы строить Царство Небесное, не надо оглядываться на прошлое – надо вместе с Богом строить из того, что есть, настоящее, которое вырастет в будущее» (8, с. 369).

Владыку волновала судьба Церкви в СССР, под гнетом коммунистического режима, но все же главным он полагал преобразования в душах людей. Митрополит Антоний с готовностью откликался на приглашения послужить в московских храмах. Он служил в храмах святого Иоанна Воина, святителя Николая в Кузнецах, пророка Ильи в Обыденском переулке, святителя Николая в Хамовниках и других. Он переписывался с протоиереем Всеволодом Шпиллером, обсуждая вопросы «молодого епископата», церковно-приходской жизни, различия в религиозном сознании людей, недавно пришедших в храм и традиционно церковных, конфликты внутри Русской Церкви, «самостоятельности и независимости» отдельных Церквей. В «колоколенке» Николо-Кузнецкого храма отец Всеволод устраивал ему встречи с архиепископом Ермогеном (Голубевым), церковными диссидентами отцом Глебом Якуниным и отцом Николаем Эшлиманом, из бесед с которыми для владыки Антония становились более понятными проблемы русской церковной жизни. Он писал отцу Всеволоду 25 августа 1967 года: «…Мне совершенно ясно, что внутреннее церковное положение в России чрезвычайно сложно, что люди искренние, честные и до конца преданные Церкви могут расценивать его очень различно». Оба с большим вниманием относились к осмыслению существования Русской Церкви под омофором Святейшего Патриарха Алексия, вовсе не стоящей в «мертвой неподвижности», а напротив, живущей «трепещущей Духом жизнью, наполненной глубочайшим, чисто православным новым духовным религиозным опытом сегодняшнего дня» (213, с. 309–310, 330).

Владыка Антоний не просто любил Россию. Он знал и понимал ее историю, историю ее Церкви. В одной из бесед, говоря о святости, он привел такой пример из истории Советской России в начале 1920-х годов: «Святой – это человек, который открылся Богу и через которого Бог как бы действует и сияет. И я думаю, что многие святые никаких чудес не творили, но сами были чудом. Скажем, канонизация Патриарха Тихона в этом отношении характерна. Он чудес не творил, но сам был чудом. Это человек, который, оказавшись перед лицом совершенно небывалых событий, неслыханных ситуаций, сумел вглядеться в них глазами веры, с углубленностью, и прочесть в них смысл, и направить Церковь по пути истинно церковно-христианскому, евангельскому» (8, с. 368).

О внимании к текущим проблемам церковной жизни в СССР дает представление переписка митрополита Антония с протоиереем Всеволодом Шпиллером, настоятелем Николо-Кузнецкого храма в Москве. Они были близки не только духовно. Оба – дети русских эмигрантов, провели детство и молодость в Западной Европе и – главное – принадлежали к той старой русской культуре, которая выжигалась и вытаптывалась в СССР. В письме от 25 августа 1967 года владыка Антоний передает свое беспокойство в связи с тем, что «внутреннее церковное положение в России чрезвычайно сложно и что люди искренние, честные и до конца преданные Церкви могут расценивать его очень различно», особенно с учетом того, что и русская эмиграция давно разделилась на различные течения, иногда непримиримо враждебные друг к другу. Отец Всеволод отвечает 16 декабря 1967 года, что «горячо разделяет» с владыкой надежду на «победу подлинной церковности над многовековым обмирщвлением». Очень показательно, что два глубоко православных и церковных человека сходятся во мнении, что серьезной угрозой для

Церкви в России являются уже не гонения атеистического государства, а проблемы внутренние, причем эти проблемы не созданы отдельными людьми, а были порождены в ходе церковной жизни в течение веков. «Конечно, нужно ясно сознавать вред, вносимый в Церковь подменой подлинной церковности лжецерковностью», – утверждает отец Всеволод. Неправославный экклезиологический субордиционализм вносит в Церковь «казарменно-дисциплинарный» принцип подчинения, преодоление этого принципа «означает преодоление вносимой им в Церковь лжи» (208, с. 310, 322–323). Сам владыка Антоний никогда не подменял принцип порядка принципом субординации, всегда был прост и доступен.

В каждый свой приезд в Советский Союз митрополит Антоний стремился внести свой вклад в русскую церковную жизнь, но в условиях жесткого государственного контроля возможно было немногое. Он приходил по приглашениям на встречи в частных домах, а при возможности – и в духовных академиях. Его уже хорошо знали по регулярным беседам на волнах Би-Би-Си, которые перепечатывались на машинке и широко ходили по рукам в «самиздате».

В одном из «Непридуманных рассказов» Л. С. Запариной описан вечер 13 сентября 1978 года, проведенный митрополитом Антонием в одном из знакомых ему московских домов. Присутствовало человек 10–12. Владыка вел себя невероятно просто, без всякого «благолепия». Завязался непринужденный разговор. Один из собеседников с волнением стал говорить о таинстве Причащения, что он всякий раз ощущает себя недостойным. Владыка ответил, что святыню осквернить нельзя, как нельзя осквернить огонь: «Не важно, что бросается в огонь – чистые дрова или мусор. Все одинаково превращается в огонь». От разговора о Причастии беседа перешла к тому, что есть молитва, в чем ее важность, и вновь присутствующие увлеченно внимали проникновенным разъяснениям митрополита Антония. «Я решила попросить Владыку помолиться вместе с нами, – рассказывала Л. С. Запарина, – так как знаю по опыту, что Владыку надо видеть именно в молитве. Описать его в молитве невозможно: абсолютная сосредоточенность, абсолютная поглощенность, абсолютная простота, трепетная любовь. Какой-то особенный, глухой голос и какая-то удивленная интонация, как будто Владыка сам не может поверить в невероятное чудо: в дар молитвы, в возможность, которую мы имеем обращаться прямо ко Господу. Традиционные, всем известные молитвы он говорит так, словно они возникают впервые, и слушаются они тоже так, как будто мы их раньше не слышали… И в трепетной, напряженной тишине каждый слышит ответ в своем сердце» (56, с. 290).

«Вряд ли можно вообразить сейчас, каким взрывом было явление слова Владыки в той Москве, – вспоминала О. А. Седакова. – Многие тогда думали, что все дело в знании: надо поскорее и поточнее узнать, как правильно все делать, сколько раз, как именно. На одной из встреч кто-то характерным образом спросил Владыку: Сколько раз в день нужно читать Отче наш? И услышал, со ссылкой на кого-то из подвижников, что человек, один раз в жизни в самом деле призвавший Господа, уже не погибнет. Такая мера обескураживала» (77, с. 763, 767). Как не заметить, что столетием ранее святитель Филарет предлагал путь христианской жизни в условиях европейской культуры с непременным условием: «хотя однажды в день» упразднить себя «от всякого внешнего земного занятия, попечения, пристрастия» и ввести душу «в благоговейное безмолвие пред Богом» (179, т. 4, с. 317).

Владыка Антоний стремился к общению с русской молодежью, жадно слушавшей его беседы и засыпавшей его вопросами. Он отвечал без устали, с готовностью, щедро делясь своими знаниями, размышлениями и пастырским опытом. В своем выступлении в 1978 году в Московской Духовной Академии владыка как-то поделился сокровенной мыслью: «Если бы только мы отдались в Божию руку и дали Богу двигать нашей рукой, писать свою скрижаль таинственную нашей рукой, но Его движением, не было бы того уродства, которое мы создаем на земле…» (6, с. 116).

В то же время митрополит Антоний нисколько не идеализировал церковную ситуацию в России. В интервью 1990 года он отмечал: «Чего, конечно, не хватает Русской Церкви – это образованности рядового верующего в вопросах веры»; «Политический конформизм – это болезнь Русской Церкви издавна… Церковь не может быть принадлежностью какой бы то ни было партии, но она вместе с тем не беспартийна и не надпартийна. Она должна быть голосом совести, просвещенной Божиим светом» (7, с. 73, 75). Он не приноравливался к духу времени, хотя был законопослушным епископом Русской Православной Церкви Московского Патриархата.

Возрастала степень его общественного признания. В 1973 году богословский факультет Абердинского университета присудил митрополиту Антонию почетную степень доктора богословия «за проповедь слова Божия и за оживление духовной жизни в Великобритании». 3 февраля 1983 года митрополит Антоний стал доктором богословия Московской Духовной Академии «за совокупность научно-богословских и пастырских трудов», в 1996 году он получил то же звание от Кембриджского университета, в 2000 году – от Киевской Духовной Академии. Владыка был награжден нескольким орденами Русской Православной Церкви, братских Православных Церквей, Англиканской Церкви.

Последний приезд митрополита Антония на русскую землю состоялся в июне 1990 года. Он принял участие в работе Поместного Собора Русской Православной Церкви, избравшего Святейшего Патриарха Алексия II.

Шли годы. Возрастал объем работы главы Сурожской епархии (от обязанностей экзарха Московской Патриархии в Западной Европе владыка Антоний отказался в 1974 году). Митрополит пытался быть бодрым и деятельным, по-прежнему служил по воскресеньям в лондонском соборе Успения Божией Матери и Всех святых, принимал людей, желающих с ним поговорить, но уже не по 14 часов в день, а все меньше и меньше. Но тем больше ценились его беседы, в которых владыка вновь и вновь задумывался над самыми важными для православного человека вопросами. Как сказал позднее митрополит Смоленский Кирилл, будущий Патриарх Московский и всея Руси, «в те времена, когда у нас не представлялось возможным возвещать Христову истину вслух, владыка Антоний имел возможность делать и делал это».

После распада СССР в Англии появляется все больше выходцев из Советского Союза, что повлияло на жизнь лондонского прихода. Новоприбывшие тосковали по Родине, а старожилы стремились уберечься от напора «русскости», которая оборачивалась «советскостью». Возникали споры о языке богослужения. Ранее владыка говорил, что молиться надо на такой глубине, где язык не имеет значения, но теперь некоторые не соглашались с двуязычием. Иные ставили под сомнение содержание проповедей владыки Антония. В те же годы в западноевропейских странах нарастало явление апостасии (отпадение от христианской веры). Католический кардинал Йозеф Ратцингер (будущий папа Бенедикт XVI) еще в 1990 году констатировал: «Положение веры и богословия сегодня в Европе отмечено реакцией усталости по отношению к Церкви». В начале XXI века пятьсот художественных критиков назвали самым главным произведением современного искусства «творение» Марселя Дюшана, выставившего в 1917 году на выставке в Нью-Йорке писсуар. В мире нарастало ощущение бессмысленности и хаоса. Для верующих людей важным оказалось не только сохранить веру, но также избежать духа самодовольства от знания истины. Еще в I веке апостол Павел призывал коринфян: Испытывайте самих себя, в вере ли вы; самих себя исследывайте… (2 Кор. 13, 5).

В октябре 2001 года – июне 2002 года митрополит Антоний произнес цикл бесед, оказавшихся последними. Почтенный старец вдруг предлагает прихожанам задуматься над своей верой, – это после десятилетий приходской жизни, соблюдения церковных правил, чтения Писания, молитв за литургией и регулярного причащения Святых Таинств. И вновь трудно удержаться, чтобы не напомнить одну из проповедей святителя Филарета (Дроздова), утверждавшего, что преданность Богу вовсе не значит «сложить навсегда руки, сесть и ожидать своего спасения. Совсем нет! Если кто в самом деле такое составил себе понятие о преданности Богу… тот в заблуждении; он предается не Богу, но лености» (179, т. 2, с. 68). Такого рода духовная неуспокоенность пронизывает пятнадцать бесед митрополита Антония. Ведь события 11 сентября 2001 года показали со всей очевидностью отсутствие Божественной гармонии в нашем мире. «Мы живем в мире, который утратил всецелое единство и приобщенность к Богу, и поэтому в нем присутствует не только гармония и красота, но и пугающее уродство… Порой охватывает ужас, когда смотришь на окружающий нас мир» (8, с. 98).

«На каждом этапе нам может открыться истинное знание о Боге, – тихо, слабым голосом, с долгими паузами говорил владыка, – но это знание может оказаться истинным только на данный момент, в меру нашей духовной глубины, развития и возраста. И как радостно думать, что наше понимание будет дополняться новыми открытиями и наше представление о Боге со временем будет становиться бесконечно прекраснее и бесконечно загадочнее! И нам не нужно бояться сказать: “Господи, мне казалось, что я понимаю, теперь я перестал понимать. Что мне делать?”» (9, с. 19).

Не осуждая прямо опасность самодовольной дремы в церковной ограде, владыка призывает своих прихожан к единственно возможному способу существования в Церкви Христовой – к предельной серьезности и искренности в отношении к Священному Писанию и Священному Преданию, в виде богослужения, жития святых, трудов Отцов Церкви. «Сомнение, вопрошание – это не неверие. Ставить вещи под вопрос способен только тот, у кого есть подлинная вера и уверенность…». В то же время, сам будучи глубоким богословом, он предлагает путь опытного, сердечного богопознания, исходя из опыта и возможностей каждого. Владыка оговаривает, что не покушается на «простоту и цельность веры других людей», но приглашает не оставлять неразрешенными возникающие нередко трудные вопросы, не откладывать их на неопределенное «потом», призывает не просто читать написанные святыми молитвы, но стараться находить в своем сердце созвучие: «Мы довольствуемся провозглашением истины, которую святые пережили на опыте, а мы познали умственно». Так святитель Феофан Вышенский советовал выбрать для себя одну-две короткие молитовки из вечернего правила, наиболее близкие и понятные, и их повторять в течение дня.

«Я чувствую, что предложенный мной подход к вере и к самим себе смутил некоторых из вас, – так начал свою беседу митрополит Антоний 16 мая 2002 года. – Недавно мне из России пришло несколько писем, в которых говорится: мой подход неправославный, и то, что я говорю, или просто ересь, или недостаточно продуманно». В чем же «наша проблема, вернее, вызов нам»? Для того «чтобы пребывать в истине, не достаточно провозгласить ее словами. Мы пребываем в истине только тогда, когда она становится нашей жизнью». «И цель нашей духовной жизни, с одной стороны, научиться различать, что есть тьма, а что – свет, но, помимо этого, жить светом, жить в свете» (9, с. 185, 198,239). Иначе говоря, трудные вопросы следует задавать прежде всего себе, а не окружающим или Церкви.

Нельзя не удивиться смирению самого владыки, открыто сказавшего: «Возможно, моя беседа покажется неясной, потому что я буду говорить о том, что старался понять, но пока не понял в достаточной мере» (9, с. 75). В этих последних беседах, своего рода духовном завещании владыки Антония, затрагивается немало трудных богословских тем, однако предлагается не учение, не непреложные истины, а искание живого сердца, трепещущего перед величием Бога и уверенного в Его любви. «Я надеюсь, что все сказанное мной хоть в малой степени поможет вам обрести свой собственный путь, каждому свой особый путь, который соединяет его со Христом Богом» (9, с. 255). По сути дела, предлагалось усиление мистического начала, что уже случалось в истории Русской Церкви в начале XIX века, также в эпоху крутых перемен в общественной жизни. В то же время не стоит забывать, что самый уклад церковной жизни в Сурожской епархии сложился весьма специфический, да и сам владыка Антоний не притязал на универсальность или неоспоримость своих взглядов.

Силы убывали. В мае 2002 года, уже зная свой диагноз – рак, он в последний раз возглавил работу Епархиального съезда, 30 июня совершил Епархиальную литургию. 27 апреля 2003 года владыка появился на Пасхальной службе, что стало огромной радостью для всех молящихся. Но то был последний его год.

4 августа 2003 года митрополит Антоний скончался. Его уход был с печалью воспринят во многих странах мира. Архиепископ Кентерберийский Роэн Уильямс говорил о значении личности владыки для всех верующих в Великобритании. Святейший Патриарх Алексий II направил епископу Сергиевскому Василию и пастве Сурожской епархии послание, в котором говорилось: «С глубокой скорбью вся полнота Русской Православной Церкви восприняла горестную весть о кончине видного иерарха и авторитетного духовного пастыря высокопреосвященнейшего митрополита Сурожского Антония. Кончина владыки Антония – это огромная потеря не только для верующих Великобритании, но и для всего православного мира. Покинул мир сей человек, который для многих стал поистине отцом и другом, остановилось сердце, горячо любящее Бога и Его Святую Церковь, умолкли уста неутомимого проповедника евангельской истины…». Его погребли рядом с матерью и бабушкой. На могиле поставили скромный православный крест.

Но остались более 20 книг митрополита Антония, в которых слышен его голос, ощутимо биение его беспокойного сердца. Он неизменно хранил верность России, говорил, что всегда мечтал вернуться в Россию, – и вернулся к нам навсегда в своих трудах.

Человек свободный и радостный

Протопресвитер Александр Шмеман

Имя отца Александра Шмемана (1921–1983) хорошо знакомо в России. За последние годы его труды просто и естественно стали частью того обширного и разнообразного духовного наследия, которым богата Православная Церковь. Однако за страницами книг и статей все яснее проступает личность их автора – человека яркого таланта, сильной мысли и пламенной веры. Все яснее становится величина и сложность этой личности, ее значительность, но также противоречивость и внутренний трагизм.

Александр Шмеман родился в 1921 году в Эстонии, в русской эмигрантской семье Дмитрия Николаевича Шмемана (1893–1958) и Анны Тихоновны Шмеман (урожденной Шишковой, 1895–1981). Со стороны отца его предками были остзейские немцы. В императорской России его дед Николай Эдуардович Шмеман был сенатором и членом Государственного Совета, его отец сражался в качестве офицера лейб-гвардии Семеновского полка в годы Первой мировой войны, а в годы гражданской войны – как офицер Белой армии. В 1928 году семья Шмеманов переехала в Белград, а с 1929 года обосновалась в Париже. Детство и юность Саши Шмемана прошли во Франции, ставшей после революции 1917 года одним из центров русской эмиграции.

Русская Франция, русский Париж – это не миф, это реальный мир шестидесяти тысяч русских людей, мир, существовавший несколько десятилетий внутри французского общества и государства по своим законам. В нем сохранялись социальные различия, и Саша Шмеман не был вхож в «высший свет», подобно его ровеснику Борису Старку, в будущем также протоиерею. Бурлили политические страсти, но семья Шмеманов сторонилась политики, и эта отстраненность сохранилась у нашего героя на всю жизнь. Большинство русских эмигрантов жило в трудных материальных условиях, иные просто боролись за выживание, и не это ли сформировало у будущего священника спокойное отношение к материальной стороне жизни, которая является необходимым условием существования человека, но никак не более того.

Однако думается, два иных обстоятельства были определяющими в формировании личности отца Александра. Первое – вера в Бога, тяга к Церкви, осознание истинности Евангельских заповедей. Такая основа мировосприятия Саши Шмемана сформировалась в условиях возрождения веры и церковности в среде русской эмиграции как реакция на потерю родины, на ужасы революции и гражданской войны, наконец, на остро переживавшееся поначалу отчаяние и безысходность эмигрантской жизни. Парадокс состоял в том, что лишь после потери православной империи, после того, как рухнула вся видевшаяся неколебимой обеспеченная жизнь со службой, балами и вечеринками, театрами и диспутами, – лишь тогда некогда вольнодумная верхушка русского дворянства, буржуазии и интеллигенции осознала истинное соотношение материального и духовного. Не все, конечно, но многие. В такой атмосфере возникла и утвердилась истинная церковность Александра Шмемана, не просто знание порядка богослужения, текстов молитв и канонов, а ощущение своей внутренней, сердечной соприкосновенности с миром иным, с Царством Небесным.

Протопресвитер Александр Шмеман

И второе обстоятельство – русская культура. Эмиграция видела свою высокую миссию в сохранении и приумножении русской культуры, истоки которой – от Крещения Руси и приобщения к античному и византийскому наследию до европеизации России при Петре и Екатерине. На родине великую культуру большевики стремились заменить новой, «пролетарской» или «коммунистической», пока перед угрозой Второй мировой войны не осознали органическую важность отеческих корней. Юный Саша Шмеман, подобно сотням своих ровесников, среди которых был и будущий митрополит Сурожский Антоний, тогда просто Сережа Блум, существовал в пространстве чужой французской культуры, но жил в атмосфере русской культуры. Школы для детей русских эмигрантов, летние лагеря, воскресные беседы священников, русские газеты и журналы, книги Б. С. Зайцева, И. А. Бунина, И. С. Шмелева и других русских писателей, сама жизнь в семье в соответствии с дореволюционным укладом – все это не просто закрепляло самоидентификацию «я – русский», но формировало устойчивое чувство принадлежности к великой культуре. И в то же время это ощущение своей «русскости» ничуть не мешало впитывать великую французскую культуру, также ставшую для него своей.

Александр Шмеман поначалу учился во французской католической школе. В 1930 году родители отдали его (и младшего брата Андрея) в Русский кадетский корпус в Версале, основателем и директором которого был генерал Владимир Валерианович Римский-Корсаков (1859–1933), знаток и почитатель русской культуры, сумевший передать свою любовь ученикам. Старый генерал выделял Сашу Шмемана, ощутив незаурядность его натуры. Он открыл для своего любимца мир русской поэзии, давал ему тетрадки с переписанными от руки стихами, поощрял его интерес к литературе, и с поэзии началось «освобождение души», вспоминал позднее отец Александр, пробудилась интуиция «иного мира», «печаль по Богу» – на всю оставшуюся жизнь. После смерти Римского-Корсакова, впервые осознанной как непоправимая утрата, мальчику стало трудно переносить военизированную атмосферу корпуса, и осенью 1935 года он попросил маму перевести его во французский лицей.

Прошли десятилетия, но память о корпусе он сохранил. В 2005 году был опубликован «Дневник» отца Александра за 1973–1983 годы, в котором он предстал человеком русской культуры в той же мере, что и европейской. Ясный, точный, богатый красками и оттенками русский язык соседствует на страницах «Дневника» с фразами на французском и словечками на английском языках, а размышления над рассказами Чехова и романами Солженицына перемежаются с суждениями о новинках французской литературы. 10 апреля 1973 года он записывает: «…Корпус, может быть, самые важные пять лет всей моей жизни… Прививка “эмигрантства” как высокой трагедии, как трагического “избранства”. Славная, поразительная, единственная Россия, Россия христолюбивого воинства… Влюбленность в ту Россию. Другой не было, быть не может. Ее нужно спасти и воскресить. Другой цели у жизни нет».

Пять лет, с 1935 по 1940 год, продолжалось обучение в лицее Карно. Однако погружение в мир французской культуры шло наряду с постижением мира Православия. Еще в корпусе тонкая душа Саши Шмемана чутко отозвалась на Евангельскую весть. Священники Зосима-Савватий (Телицын, 1860–1951) и Савва (Шимкевич, 1899–1961) приметили мальчика. После переезда в Париж он стал посещать богослужения в русском соборе святого Александра Невского на рю Дарю и начал прислуживать в алтаре. Митрополит Евлогий (Георгиевский, 1868–1948) сделал его своим иподиаконом. Такое, более глубокое участие в богослужебной жизни приблизило его к выбору своего пути: служение Церкви.

В скучные часы занятий в лицее Саша Шмеман мечтал. Ему виделись любовь и счастливая семейная жизнь, занятия литературой, путешествия по всему миру, встречи с интересными людьми, признание его заслуг, но обязательно и прежде всего – Церковь… И все это осуществилось.

В годы Второй мировой войны Александр Шмеман жил во Франции, переживавшей войну иначе, чем Советская Россия. Война и оккупация окрасили годы его молодости в особые цвета. Кучка голодных студентов в нетопленой аудитории Свято-Сергиевского богословского института слушала лекции протоиерея Сергия Булгакова о толковании Апокалипсиса, и древние тексты пророчеств не могли не восприниматься всерьез. Впрочем, Александр Шмеман в отличие он Андрея Блума не принимал участия в движении Сопротивления немецкой оккупации. В годы учебы он влюбился, а в 1943 году женился на Ульяне Осоргиной. По окончании института в 1945 году становится его преподавателем, в 1946 году был рукоположен в сан священника. Судя по всему, то были скудные внешне, но счастливые и богатые внутренне годы жизни отца Александра. Провидение будто хранило и подготавливало его к будущему служению, в котором он щедро делился с другими накопленной радостью.

Радость эта складывалась из жизни с родителями и сердечной дружбы с братом-близнецом Андреем (1921–2008), из нежного и прочного духовного сродства со своей женой, которую он стал называть Льяна.

Радостью был и Париж, город, который отец Александр искренно любил, в котором ему было легко и хорошо.

Радостью была учеба в Богословском институте, в котором в то время действовала великая «парижская плеяда»: протоиерей Сергий Булгаков, иеромонах Киприан (Керн), профессор А. В. Карташев, протоиерей Николай Афанасьев, профессор В. В. Зеньковский. В написанных много позднее воспоминаниях об учителях отец Александр говорит о них с теплым чувством любви, но присущий ему дар аналитичности побудил к определению главных черт ушедших наставников. Это важно, потому что вольно или невольно он выделял черты ему близкие или чуждые, и по этим мемуарным очеркам мы можем в какой-то мере представить их автора.

Очерк о протоиерее Сергии Булгакове (1871–1944) начинается с печальной констатации: в год его столетия великий богослов оболган и забыт, его сочинения либо отвергаются, либо не востребованы. Причиной тому служит характерная черта русской культурной жизни – нетерпимость к иномыслию. Но почему же, задается вопросом отец Александр, «…всегда у нас осуждений было больше, чем обсуждений, разрывов и отрицаний больше, чем стремления понять, “принципиальной” узости больше, чем духовной щедрости и доверия?» (211, с. 849). Отец Александр никогда не увлекался «софиологическими» умозрениями отца Сергия. В мемуарах он рассказывает о своем понимании самого значительного и самого спорного мыслителя русского зарубежья, почвой которого «было, конечно, русское Православие. Само собой разумеется, что словосочетание это не догматического порядка, ибо догматически, вероучительно русское Православие ничем не отличается от породившего и вскормившего его Православия византийского, вселенского… Не подлежит, однако, сомнению, что существует внутри вселенского Православия особый русский тип его, исторически сложившийся, хотя и не легко определимый» (211, с. 852). «Я не знаю, да и никто не знает, что будет с Россией, – завершает очерк отец Александр. – Но, вспоминая о. Сергия и вместе с ним ту удивительную плеяду, которая не случайно же просияла в России одновременно с нарастанием русской катастрофы, в одном нет у меня сомнения – в том, что у русской культуры, у России нет иного пути, как в Церковь, что в этом пути ее духовная судьба» (211, с. 858). Истоки этой убежденности, по всей очевидности, – из опыта общения с протоиереем Сергием.

Богословский институт соединял людей. Еще до поступления туда Александр Шмеман познакомился с архимандритом Киприаном (Керном, 1899–1960), Владимиром Васильевичем Вейдле (1895–1979) и Константином Васильевичем Мочульским (1892–1948), которого всегда помнил, «маленького, хрупкого, радостного». Уроки, полученные в Институте, не сводились к «прохождению» тех или иных курсов. «Подлинный мистический опыт никаких символов не знает – ибо он чистейший и полнейший реализм. Двух миров не существует для верующего человека – есть только один мир – в Боге, и это просто и реально» – эти слова Мочульского послужили выработке богословия самого отца Александра. А взгляды Вейдле на современное европейское искусство, наиболее отчетливо выраженные в книге «Умирание искусства» (1937), об утрате искусством живой связи с бытием, утере художниками веры в «чудесное» и необходимости возвращения их к христианству, которое питает собой всякое творчество, – заложили основы восприятия отцом Александром мировой культуры.

Но все же воздействие личности отца Киприана оказалось наиболее значительным. Глубокий богослов, вдохновенный учитель – и при этом одинокий, строго и скудно живущий, он никогда не шел на компромиссы с совестью или с людьми, «в жизни был настроен почти всегда горестно» (Б. К. Зайцев); довольствуясь в жизненном обиходе малым, «в области духовной и моральной ничего половинчатого не терпел» (В. В. Вейдле). «Ему было трудно жить, как другим бывает трудно всходить по лестнице», – точно заметил позднее сам отец Александр, которому была понятна «неотмирность» архимандрита Киприана. Для того главным было само нахождение в Церкви, совершение богослужения, являвшегося «единственной подлинной радостью в его жизни», он весь жил верой и любовью к Церкви. Не случайно одной из лучших его работ стало исследование учения святого Григория Паламы о богопознании. Это свое мировосприятие он передал Александру Шмеману, но молодой собрат по-своему воспринимал весь исторический опыт Православной Церкви, осмысляя его в контексте дня сегодняшнего. В важной для него работе «Исторический путь Православия» предлагается отказ от однозначных оценок «византийского периода», поскольку он «и сложен и многосторонен».

Протопресвитер Николай Афанасьев (1893–1966) также оказал значительное в интеллектуальном плане воздействие на молодого отца Александра Шмемана, а его лекции по каноническому праву послужили основой для работ отца Александра по православной экклезиологии – в частности, определение подлинного начала экклезиологии в Евхаристии, укорененности в ней всех церковных служений – власти, учительства и пастырства и утверждение полной самобытности Церкви, полной ее несводимости ни к какому правовому принципу (211, с. 838–840). Заметим, что унаследованное от отца Николая преимущественно евхаристическое понимание Церкви и церковной жизни (в отличие от преимущественно Библейского в русской традиции) позднее не раз порождало упреки в односторонности экклезиологической концепции самого отца Александра.

Радостью для него обернулись научные штудии в Свято-Сергиевском институте. После кандидатского сочинения о византийской теократии Александр Шмеман задумывает докторскую диссертацию о Флорентийском Соборе, одном из важнейших «узлов» истории Церкви, на котором закрепились разные пути исторического развития христианского Востока и Запада. Эта работа не была написана, но свой взгляд на судьбу Вселенской Православной Церкви он изложил в книге лекций «Исторический путь Православия», изданной в Нью-Йорке в 1954 году, а докторскую степень за эту работу получил в 1959 году.

И все эти радости покрывались и становились частью радости большей – радости общения с Богом. Церковь занимает исключительное место в мировосприятии и мировоззрении отца Александра. Мудрое покровительство митрополита Евлогия (Георгиевского), своей добротой сразу «захватившего в плен» сердце двенадцатилетнего Саши Шмемана, привело мальчика в алтарь, он стал жезлоносцем и иподиаконом владыки. Такая близость позволила будущему священнику и разумом и сердцем понять глубину православного богослужения, как его «величие» и даже «страшность», так и «бесконечную высоту, радость и свет», ощутить вкус сложившейся в течение веков его торжественности и значимость центрального момента литургии – Евхаристического канона.

В то же время послевоенные события в церковной жизни православной Европы не давали возможности остаться в стороне от принятия важных решений. Советское правительство в 1945 году предложило всем эмигрантам принять советское гражданство, что облегчало переезд в СССР. Владыка митрополит в последний год жизни был готов завтра же отправиться в Москву, усмотрев в повороте сталинской политики в отношении Русской Церкви возможность свободного церковного развития, лишь болезнь и кончина помешали ему исполнить это намерение. Но другой наставник отца Александра Шмемана – архимандрит Киприан (Керн) занимал крайне непримиримую антисоветскую позицию, заявляя: «Пока мощи прей. Сергия лежат в антирелигиозном музее, я не верю ни в какие перемены в отношении к Церкви. С нею считаются как с силой в военное время, но коммунизм сделал только уступки, а не сдал окончательно своих позиций и постарается отнять все привилегии, как только станет возможным» (197, 2007, № 1 (38), с. 150). И он оказался прав. Шмеман разделял взгляды той части русской молодежи, которая была «непримиримо резко настроена» против компромисса с Советской властью.

Переезд в Америку в 1951 году стал важным рубежом в жизни отца Александра. Сейчас, обозревая весь его жизненный путь, понимаешь, что именно это позволило молодому священнику обрести свой подлинный образ, что на американской земле смогли в полной мере проявиться его богатые дарования, наиболее ярко раскрыться его личность. Но в те годы перспективы будущей жизни были неопределенны, а побуждала к переменам неудовлетворенность настоящим. Отца Александра стали тяготить смута и нестроение, возникшие в парижском церковном мире после кончины митрополита Евлогия, противоборство групп и группок, тяготевших то к Константинополю, то к Москве, то к «карловчанам». По мнению близкого к отцу Александру протопресвитера Иоанна Мейендорфа, «решающим фактором, определившим переезд о. Александра в США, стало возвращение в Париж из Восточной Европы прот. Георгия Флоровского и последующее назначение его деканом Свято-Владимирской семинарии в Нью-Йорке» (209, с. 216).

Замечательный богослов, философ и историк Церкви, протоиерей Георгий Васильевич Флоровский (1893–1979) в 1932 году принял священнический сан, уже будучи преподавателем патрологии в Свято-Сергиевском институте в Париже. Его жизненный и научный путь был ровным и последовательным, и в своих первых философских работах он стремился к соединению религиозной и философской истины, следуя по пути святителя Филарета (Дроздова). В отличие от некоторых своих современников отец Георгий Флоровский неизменно оставался верным церковной традиции, раскрывая незыблемость основы, на которой возводятся философские и богословские построения – Священное Писание и Священное Предание. В то же время в своих сочинениях он был далек от школярского или псевдоблагочестивого догматизма. В замечательном сочинении своем «Пути русского богословия» (1937) отец Георгий представил непревзойденную по сию пору живую картину формирования и развития русской богословской мысли в форме ярких очерков: это одновременно история идей, история деятелей идеи и история Русской Церкви. И тем не менее он не удовольствовался сделанным. По словам И. И. Евлампиева, «его влекла гораздо более сложная задача – он пытался показать возможность современной интерпретации догматов и современного прочтения наследия Отцов Церкви без нарушения догматической строгости православного мировоззрения» (192, с. 23).

Протоиерей Георгий Флоровский еще в 1930-е годы включился в экуменическое движение, причем в отличие от протоиерея Сергия Булгакова, Н. А. Бердяева, А. В. Карташева и некоторых иных деятелей русского зарубежья он выступал с твердо православной позиции. По его признанию, «я никогда в Церкви – как столпе и утверждении истины – не разочаровывался. Христианская истина для меня всегда была в Церкви». Поэтому, был уверен протоиерей Георгий, «единственный путь» преодоления церковных разделений «есть путь воcсоединения или возврата, а не объединения… Для меня христианское воссоединение – это именно всеобщее обращение в Православие» (цит. по: 197, 2007, № 1, с. 37, 43). Уже в послевоенное время он выступал против использования экуменического движения в целях решения политических и социальных проблем современного мира. Позднее отец Александр Шмеман поддержал и продолжил это дело: свидетельствование о Православии перед лицом Запада. Думается, что именно названное сочетание верности Православию со стремлением к его верному применению ко дню сегодняшнему привлекало отца Александра в старшем наставнике и было им перенято, стало характерной чертой его собственной деятельности.

И соображение последнее, но оттого не менее важное в пользу переезда из послевоенной Европы – семья. В 1945 году родился сын Сергей, в 1950 году – дочь Наталья. Семья росла, надо было устраивать свой дом. «Надоела мне парижская нищета», – говорил отец Александр знакомым.

Переезд означал не просто смену адреса, а оставление брата и родителей, разрыв с обиженными «изменой» учителями и коллегами в Свято-Сергиевском институте, наконец, отрыв от родной европейской культуры, от русского и французского Парижа. Но выбор был сделан.

По приезде в Америку отец Александр принял должность преподавателя Свято-Владимирской Семинарии (Академии), деканом которой был протоиерей Георгий Флоровский. На новом месте жизнь складывалась непросто.

В середине XX века Православие в Америке было едва заметно. Остались в прошлом прорывы миссионеров XVIII–XIX веков – святого Германа Аляскинского и святителя Иннокентия (Вениаминова), неустанная деятельность епископа (впоследствии Патриарха) святителя Тихона (Беллавина), создавшего в начале XX века Северо-Американскую епархию. После революции 1917 года и установления власти большевиков в России положение Русской Церкви на американском континенте было подорвано, что поставило ее в ряд с отдельными общинами Константинопольской, Греческой, Антиохийской и Сербской Церквей. В начале 1950-х годов, после переезда «карловчан» (РПЦЗ) в США, к ним из юрисдикции Московской Патриархии стали уходить некоторые приходы. В общественной и церковной жизни США Американская Православная Церковь заслонялась большим и сильным протестантским сообществом и Католической Церковью, которые имели свои учебные заведения, известные и располагавшие средствами.

Свято-Владимирская семинария существовала в скудных условиях, занимая помещения Рид-Хауса на углу Бродвея и 121-й улицы, в ней обучалось всего пятнадцать студентов. Тем не менее материальные трудности тяготили отца Александра меньше, чем взвинченная атмосфера в семинарии, в преподавательской среде которой вспыхивали конфликты самолюбий и амбиций. Следствием этого стал уход в 1955 году протоиерея Георгия Флоровского (отчасти из-за его тяжелого характера, угнетавшего подчас даже его близких), которого тут же пригласили на должность профессора Гарвардский, затем Принстонский университеты. А православной семинарии нужно было бороться за существование и развиваться уже без общепризнанного авторитета Флоровского.

В таких непростых условиях отец Александр не только выстоял, но в конечном счете добился обретения семинарией прочного положения, в 1962 году став ее деканом. Он был не один: его поддержал профессор истории культуры Николай Сергеевич Арсеньев (1888–1977), из Парижа переехали Сергей Сергеевич Верховский (1907–1980), занявший должность проректора и профессора догматического богословия, и протоирей Иоанн Мейендорф (1926–1992), ставший профессором патрологии, а затем и сменивший отца Александра на посту декана.

И далее на протяжении двадцати лет в жизни отца Александра уже не случается рубежных событий, хотя в ровном течении его семинарской, церковной и литературной деятельности происходили заметные явления. Семинария переехала в современный кампус в Крествуде (штат Нью-Йорк). Каждый год теперь делился на учебные семестры и каникулы. И он признавался в Дневнике 29 января 1976 года: «Сегодня – начал чтение лекций. Удивительно, но и после тридцати лет – испытываешь это чувство новизны. Думаю, это верный признак, что тут, более чем в чем-либо ином, мое подлинное призвание» (210, с. 241).

Главным делом стало руководство семинарской жизнью, десятками молодых людей и преподавательской корпорацией. К этому постепенно добавлялось написание книг богословской проблематики, выступления на радио «Свобода» по воскресеньям с популярными беседами на различные темы церковной жизни, активное участие в деятельности Митрополичьего совета Православной Церкви в Америке, чтение лекций по приглашению различных церковных общин и учебных заведений в США и других странах, участие во всемирном экуменическом движении, публицистические выступления в связи с событиями в СССР.

Жизнь оказалась наполненной до краев, но такая жизнь была по душе отцу Александру. Несмотря на нередко встречающиеся в Дневнике жалобы на текучку, на мельтешение мелких и мельчайших дел, на пустые формальности, он никогда не стремился изменить свое служение. Вероятно, он мог бы стать просто кабинетным исследователем и написать несколько интересных монографий, или просто церковным проповедником, путешествующим от одной аудитории к другой, или просто администратором и профессором семинарии, но ему этого «простого дела» было мало. Отмеченный от Бога разными талантами, отец Александр сумел все их развить и приумножить. И оттого во всех его сочинениях, по которым нам дано понять его личность, так ощутимо, наряду с глубиной содержания, – дыхание современности, насущные вопросы дня сегодняшнего, на которые он пытливо искал верные ответы.

По утверждению протоиерея Иоанна Мейендорфа, «самым ощутимым вкладом отца Александра в жизнь Свято-Владимирской семинарии было то, что ему удалось включить духовную школу в самую ткань церковной жизни… семинария стала центром литургического и евхаристического возрождения…» (209, с. 218). За два десятилетия руководства отцом Александром эта духовная школа стала известным академическим учреждением, из нее выходили священники, поступавшие служить не только в «русской митрополии», но и в юрисдикциях Антиохийской, Сербской и иных Церквей. Сам он получил широкую известность в академических кругах, его часто приглашали для чтения лекций в различные учебные заведения, и более десяти американских университетов избрали его «почетным доктором».

Проблемы культуры занимали большое место в трудах отца Александра, хотя для него культура как ценность не была абсолютной. «Обыватель любит пофилософствовать, пощекотать нервы поэзией, музыкой, но запрещает себе понять, что и философия, и поэзия, и музыка, все то, что мы называем “культурой”, родилось из того же испуга, из того же трепета, из той же попытки преодолеть мировую бессмыслицу, найти вечность во временном, обрести жизнь, про которую нельзя будет сказать так просто и страшно, как сказано у Толстого в “Смерти Ивана Ильича”: “И после глупой жизни придет глупая смерть”» (212, т. 1, с. 81). Отец Александр смотрел на текущие процессы и оценивал прошлые достижения неизменно с высокой точки – соответствия системе ценностей Православной Церкви. В одной из статей в 1971 году он писал: «Нет, конечно, не для культуры и не о культуре Церковь. Но только от ее огня родилась та единственная по своей глубине и свободе, правде и человечности культура, распад которой, отречение от которой на наших глазах расчеловечивают мир. Не для культуры Церковь. Но только Церковь может сделать ее целостным ответом человека Богу на Его дар, наполнить ее истиной, добром и красотой, жить без которых она не может» (211, с. 859).

Удивительна увлеченность отца Александра культурой, особенно русской литературой. Во многих его статьях и беседах на радио рассматриваются сокровища русской классической литературы и явления современные – стихи А. Ахматовой, Г. Адамовича, И. Бродского. Даже в исследовании духовных проблем он считает уместным привести примеры из К. Батюшкова, И. Тургенева, часто – из рассказов любимого им А. Чехова. Его оценка современной западной культуры как части постхристианского мира негативна: «После романов Достоевского и Толстого “открывать” Кафку и сюрреалистов, Беккета и “новый роман”, “формалистов”, “структуралистов” и прочих фокусников – право, не стоит» (211, с. 860).

Присущие отцу Александру здравый смысл, мудрость и дипломатичность оказались в полной мере востребованы в ходе его церковной деятельности в качестве члена Митрополичьего совета, а также представителя Митрополии в Постоянной Конференции Православных Епископов Америки.

Важным событием стало учреждение в 1970 году автокефальной Православной Церкви Америки. Поначалу была сделана попытка получить автокефалию от Константинополя, но в мае 1966 года Константинопольский Патриарх сказал: «Вы – русские, так что обращайтесь к своей Матери-Церкви».

В ходе долгих и непростых переговоров (проходивших в январе 1969 года в Нью-Йорке, в августе 1969 года в Женеве и Токио, в марте 1970 в Нью-Йорке) делегации американской Митрополии с представителем Русской Православной Церкви митрополитом Никодимом (Ротовым) отец

Александр сыграл большую роль. Он работал для достижения согласия Матери-Церкви на выделение ее части в качестве самостоятельной. Его воодушевляло стремление, возникшее еще в юные годы во Франции: достижение внутреннего единства Вселенской Церкви как соединения братских Поместных Церквей, что отвечало бы канонам православной экклезиологии и положило бы конец взаимопересечению различных юрисдикций отдельных Церквей на одной территории. 10 апреля 1970 года после почти единогласной поддержки русского епископата Патриарх Алексий I подписал томос об автокефалии. «Мы приняли ее как Божий дар, как новую ответственность», – отвечал отец Александр критикам этого решения из Антиохийской и Константинопольской Церквей, в их числе РПЦЗ, обвинявшей в принятии автокефалии «из рук большевиков». Позднее митрополит Феодосий (Лазор) указывал, что «двумя архитекторами автокефалии Американской Церкви были митрополит Никодим [Ротов] со стороны Русской Православной Церкви и отец Александр Шмеман со стороны Православной Церкви в Америке» (200, с. 177).

Участие отца Александра в межцерковном диалоге, в экуменическом движении до настоящего времени вызывает подчас осуждение или недоумение. Но из различных его высказываний понятна причина, побуждавшая его к этому: тоска по единству Православия. Отец Александр недвусмысленно отмечал «западное происхождение самой экуменической идеи» и то, что Запад «почти полностью утратил сознание того, что он когда-то был именно половиной первоначального Christianitas [лат. – христианского мира]», ныне «отождествляя себя со всей Christianitas». В 1975 году он был одним из трех православных богословов, подписавших «Хартфордский призыв» семнадцати американских богословов, пафос которого состоял в осуждении ложных тенденций и идей в духовной жизни современного западного мира и указании на христианскую веру как источник Истины (211, с. 573–584).

Его называли «церковным модернистом», но верно ли это? «В истории Православия, как и в истории христианства вообще, немало падений и человеческих грехов, – писал в 1954 году отец Александр в своем историческом очерке о Православии. – Я не хотел скрывать их, потому что верю, что вся сила Православия в правде, и потому еще, что “различение духов” в прошлом считаю условием всякого подлинного церковного делания в настоящем. В современном церковном сознании прошлое часто больше давит и сковывает, нежели творчески претворяется в верность подлинному Преданию… Частичное, одностороннее, даже извращенное выдается подчас за “суть” Православия. Есть грех “абсолютизации” прошлого, который неизбежно приводит к обратной крайности: к “модернизму” – то есть, в сущности, к отказу вообще от прошлого, к принятию в качестве единственного мерила “современности”, “науки”, “нужд текущего момента”. Но как одно охранение “православной” внешности не способно скрыть глубокого кризиса современной Православной Церкви, так и “модернизму” не изменить ее. Единственный выход всегда в обращении к самой Истине Церкви… Христос “вчера и сегодня и во веки Тот же”, и сила Церкви не в прошлом, настоящем или будущем, а во Христе, Который пребудет с нею до скончания века, чтобы каждый из нас мог в Нем и с Ним найти смысл жизни» (208, с. 387–388).

Трудно не вспомнить здесь слова святителя Филарета (Дроздова) из ответа на запрос Государственного Совета в 1858 году об опасности «современных идей»: «Воюют против современных идей. Да разве идеи Православия и нравственности уже не суть современные? Разве они остались только в прошедших временах? Разве уже все мы язычники до одного? Не время виновато, а мысли неправославные и безнравственные, распространяемые некоторыми людьми. Итак, надобно воевать против мыслей неправославных и безнравственных, а не против современных» (180, т. 4, с. 343–344). Внутреннее созвучие главных идей из наследия великого русского святителя и американского протопресвитера подчас разительно заметно, хотя, справедливости ради, заметим, что отец Александр, похоже, пренебрегал наследием великого русского иерарха да и всем историческим опытом «Синодальной Церкви» в России.

В центре богословского творчества отца Александра – Церковь, Церковь небесная и земная в ее полноте и целокупности, в масштабах вечности и сегодняшнего дня. В проповедях он раскрывает основы христианской веры и церковного благочестия; в статьях и брошюрах исследует различные аспекты истории Вселенской Церкви; в докладах и выступлениях предлагает свой взгляд на отдельные стороны существования Церкви в современном мире. С присущими ему большими познаниями, четкостью мышления и бойцовским темпераментом нередко ввязывается в полемику по церковной проблематике – потому что не может равнодушно воспринимать то, что, по его убеждению, противоречит истине.

Например, полемизируя с деятелями РПЦЗ епископом Нафанаилом, протопресвитером Георгием Граббе и священником Михаилом Польским, отец Александр в статье «Спор о Церкви» утверждал, что «национальность не может быть конститутивным признаком Церкви. Признаки Церкви суть единство, святость, соборность и апостольство, и это суть в буквальном смысле слова признаки онтологического единства церкви со Христом, признаки того, что Его Богочеловечество воплощает и являет она миру. Христом создана Церковь, и Он есть ее сущность, воплощаемая всегда и всюду, и потому говорить о “своей” или “чужой” Церкви, как это делают сторонники Зарубежного Собора, равносильно различению “своего” или “чужого” Христа. Ибо “там, где Христос, там и кафолическая Церковь” (ев. Игнатий Антиохийский), а “там, где Церковь, там и Христос” (ев. Киприан Карфагенский). Национальность есть природный факт, который, как таковой, может быть просветлен, то есть обращен на служение Богу, и может стать проводником зла, быть обращенным на служение злу» (211, с. 343–344).

Впрочем, конфликты возникали по разным поводам и с православными деятелями, близкими, на первый взгляд, например с известным французским православным богословом Оливье Клеманом (1921–2009). 14 марта 1978 года он записал в дневник: «Письмо от Н. Струве. Копия письма к нему О. Клемана. Его – то есть Клемана – отказ выступать со мной на съезде РСХД в мае (из-за моего интервью в “Le Messager”) и т. д. Очередная буря в стакане воды (парижском…). Но все же буря знаменательная. Засел за ответ Клеману» (210, с. 422). Цельность личности отца Александра проявлялась в его открытости и определенности высказываний, что и порождало подчас недовольство и протест.

Вклад отца Александра в развитие православного богословия ныне повсеместно признают, хотя подчас оценивают по-разному – от «модернизма» до «радикального традиционализма». Для этого есть основания, ведь в своих больших и малых работах отец Александр выступает «одновременно – как традиционалист и как новатор, – отмечал А. И. Кырлежев, – критикует – но во имя верности традиции; обращается к традиции – чтобы найти новые ответы на вопросы, которые возникли сравнительно недавно…» (211, с. 9).

Он не был систематизатором и не оставил своего систематического богословия, что в общем-то вполне в традициях «русской православной школы». Богословские работы отца Александра «Великий пост», «Водою и Духом», «Евхаристия. Таинство Царства», «Богослужение и Предание», «Введение в литургическое богословие» писались по тем проблемам, которые действительно волновали его, виделись ему важными для церковной жизни сегодня. И этот сердечный жар ощутим на страницах его книг.

В предисловии к своему последнему труду «Евхаристия. Таинство Царства» в ноябре 1983 года отец Александр писал: «Живем мы, без преувеличения, в страшную и духовно опасную эпоху.

Страшна она не только ненавистью, разделением, кровью. Страшна она, прежде всего, все усиливающимся восстанием против Бога и Его Царства. Снова не Бог, а человек стал мерой всех вещей, снова не вера, а идеология, утопия определяют собою духовное состояние мира. Западное христианство с какого-то момента как бы приняло эту перспективу: почти мгновенно возникло “богословие освобождения”, вопросы экономические, политические, психологические заменили собою христианское видение мира, служение Богу. По всему миру носятся монахини, богословы, иерархи, отстаивая – от Бога? – какие-то права, защищающие аборты и извращения, – и все во имя мира, согласия, соединения всех воедино. Но вот, в том-то и все дело, что не этот мир принес и возвестил нам Господь Иисус Христос. Многим, может быть, покажется странным, что в ответ на кризис я предлагаю обратить наше внимание не на обсуждение составляющих его элементов, а на Таинство Евхаристии, на Церковь, этим таинством живущую… Я верю, что по милости Божьей, именно Православие сохранило и чрез все века пронесло это видение, это самопонимание Церкви, это знание, что “где Церковь, там и Дух Святой и вся полнота благодати” (Ириней Лионский. “Против ересей”)… Речь идет не о “реформах”, “приспособлениях”, “модернизации” и т. д. Речь идет, напротив, о возврате к тому видению, к тому опыту, которым изначала жила Церковь» (207, с. 4–5).

В сочинениях отца Александра ощутимы влияния личного, равно поэтичного и глубокого богословия святителя Григория Богослова, строгой трезвости мышления и напряженно ищущей мысли Блеза Паскаля («Человек не достоин Бога, но нельзя сказать, что он неспособен сделаться достойным Его» или «Нужно любить только Бога и ненавидеть только себя»). А в острых, критических размышлениях о судьбах Русской Церкви можно увидеть созвучие замечательным Письмам М. А. Новоселова, в подполье Советской России осмыслявшего суть Церкви Христовой и обязанности православного христианина. Вероятно, в дальнейшем будут проведены такого рода сопоставления, но уже сейчас можно говорить и о верности отца Александра Шмемана православной традиции, и о включенности его исканий (не всегда бесспорных) в общую картину православной богословской мысли XX века.

В самом деле, выступая в 1976 году в Афинах на конгрессе православных богословских школ, он в конце своего доклада призвал просто вновь открыть для себя «ту реальность, которая только и созидает Церковь, являясь источником ее веры, жизни и поэтому ее богословия: реальность Царствия Божия. Церковь находится in statu viae – в пути, в паломничестве через “мир сей”, в который она послана для его спасения» (77, с. 819). Это тот же самый реализм Православия, столь же трудный, сколь и необходимый для нас, который мы видим в жизни и трудах Отцов Церкви и великих русских подвижников Церкви, и который так необходим нам в начале XXI века.

В своей повседневной пастырской деятельности отец Александр нередко сталкивался с горем, с людскими страданиями, которые невозможно было облегчить. Вечерами дома над страницами Дневника он размышлял: «“Почему Бог допускает это?” Вечный вопрос без ответа. Вижу только один, наверное, неполный: своим страданьем человек “приносит пользу” другим, нам: разбивает хотя бы на время бетон эгоизма, самодовольства, “жира”, отделяющего нас от Бога больше, чем любые “прегрешения” и “помыслы”. Это и есть, по всей вероятности, спасительный смысл страданий» (210, с. 354). Сходно у святителя Филарета: «Страдать не хочется, но страдать надобно», но, судя по всему, отец Александр не читал проповедей великого русского святителя.

В то же время ему казалось мало высказать свой взгляд на те или иные вопросы академического значения, хотелось предложить людям ответ и на самые простые житейские вопрошания. Подчас их однообразие и элементарность порождали тоску, знакомую, вероятно, многим приходским батюшкам, но он служил, то была его обязанность. Иным вариантом такого служения стали его воскресные беседы на радио «Свобода» (до 1959 года – радио «Освобождение»).

Впервые он переступил порог студии в марте 1953 года, с началом работы этой радиостанции. Священник Александр Шмеман стал одним из первых внештатных сотрудников радиостанции и выступал там до последних дней жизни. Тексты бесед, а вернее – сценарии (скрипты (script), как называл их отец Александр), составлялись часто поздним вечером, накануне записи. Около полуночи они с женой садились в машину и ехали в соседний городок к машинистке, чтобы наутро, как требовал порядок радиостанции, иметь печатный текст. И утром отец Александр спешил к машинистке, от нее на пригородном поезде – в Нью-Йорк и на такси – к зданию радио.

Он придавал огромное значение тону своих бесед. Это были отчасти лекции, отчасти проповеди, но вернее определить их как разговоры с близким человеком. При этом отец Александр сознавал, что его слушают тайком («вражеские голоса» глушились на территории СССР), что часть его слушателей после долгих лет атеистической пропаганды не имеет представления о Церкви и Православии, а часть и вовсе равнодушна к вере, слушает из любопытства к «запретному плоду». То была его личная молитва делом о «многострадальной и богохранимой стране Российской». Он говорил просто о вечных истинах, о жизни Православной Церкви, о русской литературе, но главным было желание передать слушателям знание и переживание красоты и истинности православной веры.

Как достучаться до сердец, искушаемых манящими соблазнами эпохи Модерна? Он то рассказывает о писателе Франсуа Мориаке, который в насквозь секуляризованной Франции открыто исповедовал себя верующим христианином, то указывает на «ложь борцов с религией», то разбирает два понимания природы и призвания человека – атеистическое и религиозное, то подробно, в восьми беседах рассматривает молитву Господню Отче наш.

В 2009 году значительная часть из сохранившихся 500 бесед отца Александра усилиями сотрудников издательства Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета и при содействии родных отца Александра была издана в виде аудиодисков и в печатном виде в двух томах. Мы можем прочитать их. Можем услышать густой баритон, «совсем не такой голос, каким он всегда говорил по-английски, но куда более родной», – вспоминал его сын, Сергей Александрович Шмеман.

Поразительная вещь – отец Александр так и не побывал в России (собирался несколько раз, и возникали предварительные договоренности даже о чтении им лекций в МДА). И тем не менее он ощущал себя русским, что оказалось возможным для немногих после десятилетий жизни на чужбине. А быть может, он и не хотел увидеть ту реальную Россию, которая разительно противоречила сформировавшемуся у него за годы европейской жизни идеальному образу… Его Россия, страна высокой культуры и глубокой, полносердечной веры во Христа, была, как град Китеж, и реальна и недосягаема.

Любовь отца Александра к русской литературе велика и трепетна. В его беседах о русской литературе не просто затрагивается творчество Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Пастернака, Г. Адамовича, И. Бродского, А. Солженицына, но предлагается их осмысление. «Пушкин… – плод Петра Великого, но и ответ ему. Он завершает дело Петра, вознося русскую культуру на небывалую высоту, и он же на замысел секулярной, земной культуры отвечает светлой, небесной красотой, пронизывающей мир его поэзии… Пока есть на земле русские люди, они не перестанут любить Пушкина». В лермонтовской поэзии «и этот бунт, и эта печаль, и это вечное томление Лермонтова – бесконечно высокого порядка. Точно раз навсегда вошло в него видение бесконечной красоты, исполненной такого света, что уже нестерпимой казалась всякая измена ему в падшем и обыденном мире». С Тютчевым «входит в русскую поэзию некое почти физическое прикосновение к иррациональной, таинственной глубине мира и жизни». А в стихах Бродского отмечается какая-то «заумь» и та «усложненность», от которой «ни сердце, ни ум не вспыхивают той радостью, что дает чистая поэзия» (212, т. 2, с. 408, 412, 413; 205, с. 410).

В 1960-е годы, когда немного ослабел «железный занавес», разделявший два мира, до Америки дошли приметы «советской действительности», и эмигранты собирались, чтобы послушать пластинки с записями военных песен «Темная ночь», «Дороги», посмотреть советские кинофильмы о войне «Летят журавли», «Иваново детство». Эти произведения убеждали, что, несмотря на все усилия власти, русская культура и православная вера живы в народе. По Дневнику видно, как волновало отца Александра то, что происходило в СССР, как остро он реагировал на события 1960-70-х годов: возникновение диссидентского движения, подавление «пражской весны» в августе 1968 года, появление произведений Солженицына.

Не сразу, но отец Александр разобрался, что в антисоветском движении имеются самые разные течения, от яро национальных до яро либеральных. Он внимательно следил за развитием в СССР диссидентского политического и церковного движения и заключил: «Трагедия русского диссидентства в целом в том, что оно не имело и не имеет фактически никаких корней, никакой поддержки в народе…» (210, с. 542). Пережив бурное увлечение Солженицыным, смог верно оценить масштаб его дарования и противоречивость его личности. Признавая бесспорным «огромное явление» Солженицына-писателя, отец Александр написал несколько статей и прочитал десятки лекций о его творчестве как «явлении новом, меняющем коренным образом сам воздух русской литературы». Однако после выхода в 1976 году солженицынского «Письма из Америки», в котором прозвучало осуждение Русской Церкви, отец Александр опубликовал свой ответ писателю. В нем содержится упрек в типично интеллигентском невежестве в отношении Церкви и ее истории, а также отмечается отсутствие у самоуверенного русского интеллигента «смирения перед Церковью, нечувствие ее “иноприродности” по отношению ко всем другим областям жизни. Пускай подсознательно, на глубине души, но он убежден, что он нужнее Церкви, чем она ему, и потому, едва переступив ее порог, он начинает не столько спасаться в ней, сколько спасать ее…» (211, с. 799).

Православная Церковь и православная Россия были, по всей видимости, важными темами в его деятельности, причем именно в такой последовательности. В докладе «Духовные судьбы России», произнесенном в 1977 году, отец Александр сразу отметил: «Сейчас идет и, наверное, будет еще долго идти страстный, горячий спор о России… Россия принадлежит к числу тех стран и наций, которые спорят о самих себе. Никогда француз не просыпается утром, спрашивая себя, что значит быть французом. Он совершенно убежден, что быть французом очень хорошо и это совершенно ясно. Русским же свойственно пребывать в постоянном напряженном искании смысла своего собственного существования». Вспоминая свое детство и молодость, отец Александр говорил о «своем опыте

России»: «Это было неразделимое целое – Россия, храм, Церковь, Православие… [поэтому] я никогда не мог понять, как могут существовать какие-то “зарубежные Церкви”, потому что само христианство и есть всегда некая “зарубежная Церковь”, потому что мы – за рубежом мира сего… Осознание этого и стало для меня обретением самой сущности Православия» (211, с. 669, 673).

Но в то же время он не мог остаться чужим в той стране, в которой жил и которую любил. Немало признаний в любви к Америке и Нью-Йорку разбросано по страницам его Дневника. Несмотря на это, за всем этим проступает конфликт, конфликт трагический – между Православием и Америкой.

Согласно словам апостолов, Евангелию должно быть проповеданным по всей вселенной… во всех народах… всей твари… (Мф. 24, 14; Лк. 13, 10; 16, 15). И это произошло, в том числе на земле Америки. Но Америка, та современная нам Америка, которая стала в конце XX века самой сильной и самой богатой, отчего возомнила себя вершительницей судеб других стран и народов, возросла и сформировалась на иной культуре, чем Православие, утверждала в самом зарождении своем иные ценности, чем Евангельские. Главной задачей созданного переселенческого государства стала не защита интересов его граждан, а защита частной собственности граждан – а это совсем иное, чем в некогда христианских государствах Европы. И отец Александр констатировал «поразительную незащищенность в Америке того, кто не принадлежит к денежному establishment (англ.: влиятельные круги)» (210, с. 564). Вот на какой «закваске» сформировалась Америка, ставшая страной не только работящих и предприимчивых людей, но и страной нуворишей и космополитов, жадно поглощающей таланты, но лишенной своей культурной традиции, страной рациональных и прагматичных потребителей всего, от автомобилей до рок-музыки. О современной музыке отец Александр как-то отозвался с тоской: «Пульсация разложения, пульсация пола… этот страшный ритмический крик и вопль в микрофон…» (210, с. 440).

Подавляющую и агрессивную мощь массовой культуры сознавал отец Александр, это угнетало его. «Книги, мечты и разочарования» – так определил он характер своей жизни в Америке. «…В Европе духовно легче, а Америка духовно трудна… Америка – это страна великого одиночества. Каждый – наедине со своей судьбой, под огромным небом, среди необъятной страны», в которой любая культура и традиция «кажутся маленькими» (210, с. 207). «Тоской по культуре», а не только по памятным сердцу местам объясняется его радость от «побегов» в Париж, от прогулок по набережным Сены и по улицам города и его внимание к французской литературе, к общественной и философской мысли во Франции. При всей противоречивости шедших там процессов и несогласии отца Александра со многим и многими, там он ощущал глубину, там он видел существование традиции – даже путем отказа от нее.

В Америке же была пустота, блестящая, сытая, самодовольная пустота. Тайна жизни там была сведена к закону природы. И средний американец освобожден от исканий и откровений, он «не хочет глубины, боится ее и ненавидит ее». Отсюда возникает религия страха, преодолеваемая обрядом. Это «почти патологическая религиозность при почти полной секуляризации сознания». «Странно, но так: американская цивилизация, американская жизнь насквозь религиозны, но только это совсем не post-Christian world, как они любят говорить, а, в очень глубоком смысле, pre-Christian world, то есть мир, не освобожденный от природной “сакральности” (противоположной христианскому “сакраментализму”)». Или иной вопрос: почему женщина не может быть священником? – это ведь противоречит принципам равенства и свободы. «На наше сознание, на наш изначальный опыт современная культура набрасывает аркан принципов, которые, хотя они кажутся “положительными”, на деле отрицательны, ни из какого опыта не вытекают. “Все люди равны”: вот один из корней, самая ложная из всех a priori… Начинать нужно с разоблачения самих этих принципов как ложных – свободы, равенства и т. д., ложных именно своею отвлеченностью, “выдуманностью”. Нужно отвергнуть всю современную культуру в ее духовных – ложных, даже демонических – предпосылках», ибо «послушание Богу есть единственная в этом мире свобода и источник свободы» (210, с. 244, 247, 253, 265).

Он задавался такими вопросами в Дневнике, в своих статьях размышлял о «миссии Православия в Америке». И тем не менее он жил в материальном мире США, но в культурном мире Европы и духовном мире Православия.

В то же время отец Александр вполне сознавал существующую в культурной жизни Запада другую реальную опасность: страстное отрицание либералами «иерархичности жизни», смысла мира, а значит, и Бога. Поистине, сами люди более возлюбили тьму, нежели свет… (Ии. 3, 19). «Христианство разрушает не буржуазия, не капитализм и не армия, а интеллигентская гниль, основанная на беспредельной вере в собственную важность, – делал вывод отец Александр. – Ж.-П. Сартр и Ко. – плохонькие “иконы” дьявола, его пошлости, его суетливой заботы о том, чтобы Адам в раю не забывал о своих “правах”. Там, где говорят о правах, нет Бога. Суета “профессоришек”!.. И пока они суетятся, негодяи, по слову Розанова, овладевают миром» (210, с. 20).

В середине XX века среди западных интеллектуалов зарождаются искания «новой духовности». Размышляя над страницами книги влиятельного западного философа М. Элиаде (1907–1986), отец Александр не может не поразиться: «Интеллектуальная жажда, поиски смысла жизни, история религии, все это с каким-то неслыханным “нажатьем педали”, пафосом, “запоем”… – тут все, кроме Православия. О нем ни одного слова, как будто его нет, как будто оно не имеет, не может иметь никакого отношения к этим исканиям… Но нигде, ни разу в этой длиннейшей книге не говорится о Боге. О религии – да, но не о Боге… Как это далеко от Евангелия с его “если любите Меня…”» (210, с. 538, 540). После прочтения модного среди западных (а позднее и среди наших отечественных) интеллектуалов «философского бестселлера» М. Фуко «Слова и вещи» он записал в Дневнике: «Все то, да не то, но в чем “не то”, определить трудно. Пожалуй, просто в неверии. Он развенчивает мифы, теории, упрощения, и все это как будто верно. В целом, однако, впечатление такое, что вообще ничего нет, кроме совершенно бессмысленного копошения людей, выдумывающих все время новые discours [фр.: рассуждения, дискурсы]… Никакого воздуха, ничего, о чем можно было порадоваться или о чем попечалиться…» (210, с. 328).

«В сущности “Запад” страшен. Страшен своим фарисейством, своим отождествлением свободы с наживой… ужасен своей низостью решительно во всем. Где, когда началось это падение?» – задается вопросом отец Александр весной 1975 года. «Страшная усталость от всего этого, от борьбы – с чем? – с какой-то дьявольской мутью, заволакивающей мир и – это страшнее всего – религию», – записывает в ноябре 1975 года. Спустя пять лет: «Устал повторять: разложение, и притом зловонное, нашей цивилизации. За абортом, гомосексуализмом и пр. теперь – кровосмешение… Эта цивилизация не может выжить… Но все то, что так или иначе противостоит этому разложению, буквально поднимается на смех». Он не мог оставаться равнодушным к «тому хамству, что торжествует в мире» (210, с. 171, 220, 528, 632). Трагическое мироощущение, основанное на извечной неудовлетворенности христианина несовершенным миром сим, пронизывает Дневник отца Александра, человека глубокой и искренней веры, верного одной – христианской иерархии ценностей.

Но в чем можно быть твердо уверенным, так это в неустанном и глубоком служении отца Александра возле церковного престола. «В субботу – Литургия в голубом, богородичном, тихая, которую не столько служишь, сколько только “являешь”,– до такой степени она совершается там…» Или: «Вчера во время Литургии (неделя о Самарянке) – такое светлое, твердое чувство – присутствия, истины, света… Тут реальность Церкви, и отсюда нужно начинать пророчество ее в мире» (210, с. 268, 370).

Между тем в мельтешении разных дел пролетели десятилетия. В год своего шестидесятилетия отец Александр переживал чувства далеко не триумфальные: «Я знаю твердо, что до смерти мне нужно кончить мою “Литургию”». Он заносит в Дневник: «…Мысли о том, что я ничего не сделал… Это не хорошие мысли. Мысли от гордыни. И в ответ сегодня хороший Апостол – о соре, всем миром попираемом (1 Кор. 4, 11–13)… Устал от телефонов, от суеты, от одиночества. “Покоя сердце просит”. Но может быть, и усталость эта – греховная, от лени, пустоты, постоянной капитуляции страстишкам… Грех – только – в отрыве от Бога, в измене Христу. Эту измену Иоанн Богослов называет похотью плоти, похотью очей и гордостью житейской (1 Ии. 2, 16). И, Боже мой, до чего это точно и исчерпывающе…» (210, с. 569, 602, 622, 623).

Но в то же время неудовлетворенность собой и своим служением побуждала его не довольствоваться привычным обрядовым благочестием, подчас порождала у него резкие слова и оценки: «Всецелая принадлежность Церкви, самоочевидная, как воздух, как жизнь, и одновременно внутренняя свобода внутри нее. Меня бесконечно тяготит то повальное внутреннее порабощение себя чему-то или кому-то, что я вижу вокруг себя, “идолопоклонство”, так часто торжествующее в Церкви… Меня буквально с детства, с корпусных лет отталкивало “карловатство” [РПЦЗ] – с его ложным пафосом, елейностью, самодовольством, узостью» (210, с. 339). В то же время нельзя не отметить видимое равнодушие (до подчас неприятия) отца Александра ко всему опыту Православной Церкви в период ее Византийской истории как основы для дальнейшего развития Вселенской Церкви. Он как будто прошел мимо истории Русской Церкви Синодального периода, не заметив трудов святителей Филарета (Дроздова), Игнатия (Брянчанинова) и Феофана (Говорова) или дневников отца Иоанна Кронштадтского, в которых мог найти ответы на многие занимавшие его вопросы.

В то же время в церковной России (СССР) не только были знакомы с работами отца Александра, но и принимали многие его взгляды, например о незаметной подмене Православия «православным бытом»: в Америке – под давлением потребительского общества, в СССР – под давлением коммунистического государства. Ответом должно быть «внутреннее освобождение Православия от его “казенной судьбы”». И протоиерей Всеволод Шпиллер (1902–1984), настоятель московского храма святителя Николая в Кузнецах, в апреле 1967 года отмечал реальность “этого неосознанного и неуправляемого процесса”, “с ним боремся как умеем, но изо всех сил» (213, с. 299).

В большой работе «Проблемы Православия в Америке» (1964–1965) отец Александр подробно анализирует состояние церковной жизни в православных приходах Американской Церкви. Он не проходит мимо положительных сторон (исправное посещение богослужений, активность прихода), но указывает и на слабости, главная из которых – формализация церковной жизни. «Но на деле простое сосуществование религии и чуждой ей “философии жизни” попросту невозможно. Если религия не контролирует “философию жизни”, последняя неизбежно будет контролировать религию, подчиняя ее извне своей системе ценностей. Нельзя быть “православным” в церкви и “секуляристом” в жизни – рано или поздно сделаешься секуляристом и в церкви», и это приведет к «бессознательной капитуляции» перед миром. Но в то же время, заключал отец Александр, Америка, «как и всякая нация, мир, культура, общество, – это великий поиск и великое блуждание, великая надежда и великая трагедия, жажда и алкание. И как всякая нация и культура, она отчаянно нуждается в Истине и Искуплении. Это значит, как бы наивно ни звучали мои слова, что она нуждается в Православии» (211, с. 511, 526).

Значение отца Александра в церковной жизни понималось его современниками, «…у вас на Западе, – писал в апреле 1972 года протоиерей Всеволод Шпиллер архиепископу Брюссельскому и Бельгийскому Василию (Кривошеину, 1900–1985), – есть свой талантливый, умный, столько знающий, до мозга костей американизировавшийся мифо-ненавистник отец Александр Шмеман», занимающий «исключительное положение в церковных кругах в Америке, а впрочем, и во всех междуцерковных и общественных кругах». В его работах, отмечает далее отец Всеволод, «очень интересных, как всегда бесспорно блестящих, как всегда по существу не бесспорных», очень много «важной настоящей правды». «Мне кажется, что он тысячу раз прав, когда утверждает, что в совершенно новом для Православной Церкви мире в Америке, преходящий образ которого так не похож на прежний, Церковь вынуждена была отыскать путь и стать на него к новым формам всей Ее жизни и канонического устроения, чтобы быть Церковью. Вероятно, в Европе вы тоже пойдете каким-то своим путем к ожидающим Православную Церковь в Европе новым формам ее бытия. Но это же самое происходит и у нас» (213, с. 408). Справедливости ради надо отметить, что отец Всеволод и отец Александр не раз публично полемизировали по некоторым вопросам. Однако «в чем-то самом важном, на большой глубине, мы все гораздо ближе друг к другу, чем кажется, несмотря на различие планет, на которых живем», – писал отец Всеволод из Москвы. Из Нью-Йорка отвечал отец Александр, что «в самом (и единственно) важном… чувствует свое полное духовное единство с Вами» (213, с. 471).

Главное ощущение от работ отца Александра Шмемана – радость. «Вчера шел от вечерни домой среди торжествующей красоты блестящих на солнце деревьев и думал: сколько незаслуженного счастья дал нам Бог»; «Нельзя знать, что Бог есть, и не радоваться»; «Без радости и церковность, и молитва как-то безблагодатны, ибо их сила – в радости. Религия стала синонимом “серьезности”, несовместимой с радостью. И потому она так слаба. От нее хотят ответов, мира, смысла, а она только в радости. Это ее ответ, включающий все ответы» (210, с. 293, 297, 319), – записывал он в Дневник. И как не вспомнить здесь святого кронштадтского пастыря, который любил целовать цветы, приговаривая при этом: «Лобызаю десницу, создавшую тебя столь дивно».

«Он любил улицы, жизненный напор, музыку, огни, ритмы Нью-Йорка, – вспоминал Сергей Александрович Шмеман, – так же, как любил он природу Северного Квебека, где мы проводили лето и где вместо небоскребов были березы и сосны, а вместо запруженных рек Нью-Йорка – прозрачные воды Лабельского озера. Это была любовь к жизни, которая распространялась на всех вокруг…» И могло ли быть иначе? Человек, обретший веру и пришедший к Богу, не может не радоваться своей свободе с Богом, своей любви к Богу и людям. И этой радостью отец Александр щедро делится с нами.

Литература

1. АВП РФ, фонд Референтура по ОАР, оп. 21, п. 19.

2. АВП РФ, фонд 089, Израиль, оп. 15, п. 2.

3. АВП РФ, фонд 089, оп. 15, п. 2.

4. Акты Святейшего Патриарха Тихона и позднейшие документы о преемстве высшей церковной власти: 1917–1943. М., 1994.

5. Александр (Семенов-Тянь-Шанский), еп. Отец Иоанн Кронштадтский. Клин, 2002.

6. Антоний (Блум), митр. Беседы о вере и Церкви. М., 1991.

7. Антоний (Блум), митр. О встрече. Клин, 1999.

8. Антоний (Блум), митр. Труды. М., 2002.

9. Антоний, митр. Сурожский. Уверенность в вещах невидимых. Последние беседы (2001–2002). М., 2012.

10. Антоний (Храповицкий), архиеп. Восстановление патриаршества. Б.м., 1911.

И. Антоний (Храповицкий), митр. Пастырское богословие. Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 1994 (репринт).

12. Антоний (Храповицкий), митр. Нравственное учение Православной Церкви. Нью-Йорк, 1967.

13. Антоний (Храповицкий), митр. Избранные труды. Письма. Материалы. М., 2007.

14. Антоний (Храповицкий), митр. Слова, беседы и речи. СПб., 2002.

15. Антоний (Храповицкий), митр. Остаюсь любящий неизменно… Сб. писем. М., 2007.

16. Арзамас: в 2 т. М., 1994.

17. Арсений (Жадановский), еп. Воспоминания. М., 1995.

18. Арсеньев Н. Дары и встречи жизненного пути. Frankfurt/Main, 1974.

19. Архивы Кремля. Политбюро и Церковь: в 2 кн. Новосибирск – Москва, 1997–1998.

20. Балашов Н., прот. На пути к литургическому возрождению. М., 2001.

21. Беглов А. В поисках «безгрешных катакомб». Церковное подполье в СССР. М., 2008.

22. Бенуа А. Мои воспоминания: в 2 т. М., 1993.

23. Бердяев Н. Философия свободы. М., 2000.

24. Богданович А. Три последних самодержца. М., 1990.

25. Бэттс Р., Марченко В. Духовник Царской семьи. Святитель Феофан Полтавский (1874–1940). М., 1994.

26. Валлерстайн Э. Европейский универсализм: риторика власти. – Прогнозис. Журнал о будущем. 2008, № 2(14).

27. Васильева О. Русская Православная Церковь и Второй Ватиканский Собор. М., 2004.

28. Великие русские старцы. М., 2000.

29. Венгер А. Рим и Москва. 1900–1950 (пер. с франц.). М., 2000.

30. Вениамин (Федченков), митр. О вере, неверии и сомнении. М., 1992.

31. Вениамин (Федченков), митр. На рубеже двух эпох. М., 1994.

32. Вениамин (Федченков), митр. Божьи люди. Мои духовные встречи. М., 1997.

33. Вениамин (Федченков), митр. За Православие помилует меня Господь… СПб., 1998.

34. Вениамин (Федченков), митр. О богослужении Православной Церкви. М., 1999.

35. Волков С. Возле монастырских стен. М., 2000.

36. Воропаев В. Духом схимник сокрушенный… М., 1994.

37. Воропаев В. Николай Гоголь: опыт духовной биографии. М., 2008.

38. Гаврюшин Н. Русское богословие. Очерки и портреты. Нижний Новгород, 2005.

39. Гиляров-Платонов Н. Из пережитого. Автобиографические воспоминания: в 2 т. СПб., 2009.

40. [Горский Л., прот.] Академические лекции А. В. Горского. История Евангельская и Церкви Апостольской. Дневники. СПб., 1999 (репринт).

41. Гурко В. Черты и силуэты прошлого. М., 2000.

42. Дамаскин (Орловский), иг. Мученики, исповедники и подвижники благочестия Русской православной Церкви XX столетия: в 7 кн. Тверь, 1992–2002.

43. Добротолюбие: в 5 т. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1993 (репринт).

44. Долгоруков П. Петербургские очерки. М., 1992.

45. Дорошевич В. Воспоминания. М., 2008.

46. Достоевский в воспоминаниях современников. В 2 т. М., 1990.

47. Дурылин С. В своем углу. М., 1991.

48. Дурылин С. В своем углу. К 120-летию С. Н. Дурылина. 1886–1954. М., 2006.

49. Дурылип С. Русь прикровенная. М., 2000.

50. Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни. М, 1994.

51. Епаичии И. На службе трех императоров. М., 1996.

52. Житие иеросхимонаха Анатолия (Потапова). Введенская Оптина пустынь. 1995.

53. Житие оптинского старца Варсонофия. Введенская Оптина пустынь, 1995.

54. Жуков Ю. Тайны Кремля. М., 2000.

55. Журнал Московской Патриархии. М.

56. Запарина Л. Непридуманные рассказы. М., 2005.

57. Записки Петербургских Религиозно-философских собраний. 1901–1903. М., 2005.

58. Зеньковский В., прот. Русские мыслители и Европа. М., 2005.

59. Зубов В. Русские проповедники. М., 2001.

60. Зырянов П. Русские монастыри и монашество в XIX и начале XX века. М., 1999.

61. Иларион (Алфеев), еп. Священная тайна Церкви. Введение в историю и проблематику имяславских споров: в 2 т. СПб., 2002.

62. Иларион (Троицкий), сет. Без Церкви нет спасения. М., 1998.

63. [Иннокентий (Борисов), сет.] Сочинения высокопреосвященного Иннокентия, архиепископа Херсонского и Таврического. М., 1907.

64. Иннокентий, архиепископ Херсонский и Таврический. Страстная седмица Великого поста. СПб., 1912.

65. Иннокентий (Борисов), сет. Последние дни земной жизни Господа нашего, Иисуса Христа. М., 1998.

66. Иннокентий Херсонский (академик Борисов), сет. Избранные сочинения. СПб., 2006.

67. Иоанн Кронштадтский, св. прав. Предсмертный дневник. М., 2003.

68. Иоанн Кронштадтский, св. прав. Избранные сочинения. Проповеди. Материалы. М., 2011.

69. Иоанн (Снычев), митр. Жизнь и деятельность Филарета, митрополита Московского. Тула, 1994.

70. Иоанн (Шаховской), архиеп. Избранное. Петрозаводск, 1992.

71. Киприан (Керн), архим. Воспоминания. М., 2002.

72. Киреев А. Дневник. 1905–1910. М., 2010.

73. Киреевский И. Разум на пути к истине. М., 2002.

74. Кожинов В. Россия. Век ХХ-й (1939–1964). М., 2001.

75. Кожинов В. Победы и беды России. М., 2002.

76. Коммунист. М.

77. Континент, 2011, № 149.

78. Концевич И. Оптина пустынь и ее время. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1995 (репринт).

79. Корсунский И. Святитель Филарет, митрополит Московский, его жизнь и деятельность на московской кафедре. Харьков, 1894.

80. Лебедев А., прот. Плод лукавый. Происхождение и сущность Московской Патриархии. Swan Press, 1994.

81. Ленин В. Сочинения: в 30 т.

82. Леонтьев К. Pro et Contra: в 2 т. СПб., 1995.

83. Леонтьев К. Восток, Россия и славянство. М., 1996.

84. Летопись жизни и служения святителя Филарета (Дроздова). Т. 3, М., 2012.

85. Лобанов М. В сражении и любви. М., 2003.

86. [Лука (Войно-Ясенецкий), сет.] Проповеди архиепископа Луки. 1946–1948 гг. Симферополь, 2006.

87. Любартович В., Юхименко Е. Собор Богоявления в Елохове. История храма и прихода. М., 2004.

88. Любимов Н. Неувядаемый цвет. Книга воспоминаний. Т. 3, М., 2007.

89. Макаров М. Из жизни православной Москвы XX века. М., 1996.

90. Марущак В., протодиак. Жизнеописание святого исповедника, архиепископа Симферопольского и Крымского Луки (Войно-Ясенецкого). Симферополь, 2004.

91. Милюков П. Очерки по истории русской культуры: в 3 т. Том второй. М., 1994.

92. Мироненко С. Самодержавие и реформы. М., 1989.

93. Муравьев А. Путешествие по святым местам русским. М., 1990 (репринт).

94. Муравьев А. Первые четыре века Христианства. М., 2006.

95. Муравьев А. Путешествие ко святым местам в 1830 году. М., 2007.

96. Неизвестная Оптина. СПб., 1998.

97. Никитенко А. Дневник: в 3 т. М., 2004.

98. Никитин В. Патриарх Пимен. Путь, устремленный ко Христу. М., 2011.

99. Николай I. Муж. Отец. Император. М., 2000.

100. Николай Михайлович, вел. князь. Император Александр I. М., 1999.

101. Николай Японский, сет. Видна Божия воля просветить Японию. Сб. писем. М., 2009.

102. Никон (Рклицкий), архиеп. Антоний (Храповицкий) и его время. Книга первая. Нижний Новгород, 2003; книга вторая. Нижний Новгород, 2004.

103. Никон (Рклицкий), архиеп. Жизнеописание блаженнейшего Антония, митрополита Киевского и Галицкого: в 6 т. Нью-Йорк, 1957–1959.

104. Нилу с С. Святыня под спудом. СПб., 1996.

105. Нилус С. На берегу Божьей реки. СПб., 1996.

106. Новоселов М. Письма к друзьям. М., 1994.

107. Новый мир. М.

108. [Оболенский Д.] Записки князя Дмитрия Александровича Оболенского. 1855–1879. СПб., 2005.

109. Одинцов М. Русские патриархи XX века. М., 1999.

110. Окунев Н. Дневник москвича (1917–1924). Париж, 1990.

111. Основы социальной концепции Русской Православной Церкви. М., 2000.

112. Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе: в 3 т. СПб., 1906.

ИЗ. Пастырь добрый. Жизнь и труды московского старца протоиерея Алексея Мечева. М., 1997.

114. Патриархи Московские. М., 2004.

115. Первый Всероссийский съезд монашествующих 1909 года. Воспоминания участника. М., 1999.

116. Переписка священника Павла Александровича Флоренского и Михаила Александровича Новоселова. Томск, 1998.

117. Пимен, Патриарх Московский и всея Руси. Слова, речи, послания, обращения (1977–1984). Т. 2, М., 1985.

118. [Питирим (Нечаев), митр.] Русь уходящая. Рассказы митрополита Питирима. М., 2006.

119. Пихоя Р. Советский Союз: история власти. 1945–1991. М., 1998.

120. Плеханов Г. Избранные философские произведения: в 5 т. М., 1956–1958.

121. Победоносцев: Pro et Contra. СПб., 1996.

122. Победоносцев К. Великая ложь нашего времени. М, 1993.

123. Победоносцев К. Сочинения. М., 1996.

124. [Победоносцев К.] Константин Петрович Победоносцев и его корреспонденты: в 2 т. Минск, 2003.

125. Полунов А. К. П. Победоносцев в общественно-политической и духовной жизни России. М., 2010.

126. Поспеловский Д. Русская Православная Церковь в XX веке. М., 1995.

127. Правда о религии в России. М., 1942.

128. Православная Москва. М.

129. Православная энциклопедия. Т. 1–27. М., 2000–2011 (издание продолжается).

130. Православные русские обители. СПб., 1994 (репринт).

131. Пришвин М. Дневники. 1940–1941. М., 2012.

132. Пророки византинизма. Переписка К. Н. Леонтьева и Т. И. Филиппова (1875–1891). СПб., 2012.

133. Пушкин А. Сочинения: в 10 т. М., 1959–1962.

134. Пушкинская эпоха и христианская культура. СПб., 1990.

135. Пыпин А. Религиозные движения при Александре I. СПб., 2000.

136. Разумеющие верой. Переписка Н. П. Гилярова-Платонова и К. П. Победоносцева (1860–1887). СПб., 2011.

137. Река времен. Книга первая. М., 1995.

138. Римский С. Российская Церковь в эпоху Великих реформ. М., 1999.

139. Розанов В. Pro et Contra: в 2 т. СПб., 1995.

140. Розанов В. Около церковных стен. М., 1995.

141. Розанов В. Загадки русской провокации. Статьи и очерки 1910 г. М., 2005.

142. Розанов В. Апокалипсис нашего времени. М., 2000.

143. Розанов В. Русская государственность и общество. М., 2003.

144. Розанов В. Признаки времени. Статьи и очерки 1912 г. М., 2006.

145. Россия под надзором. Отчеты III Отделения. 1827–1869. М., 2006.

146. Русская Православная Церковь в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Сборник документов. М., 2009.

147. Русская Православная Церковь и государство. 1917–1941. М., 1996.

148. Русский Архив. М.

149. Русское Православие: вехи истории. М., 1989.

150. Сафонов Д. К вопросу о подлинности «Завещательного послания» св. Патриарха Тихона. – «Богословский вестник». Сергиев Посад, 2004, № 4.

151. Свенцицкий А. Невидимые нити. Церковь, события, люди. М., 2009.

152. Свенцицкий В., прот. Монастырь в миру: в 2 т. М., 1995.

153. Свете тихий. Жизнеописание и труды епископа Серпуховского Арсения (Жадановского). М., 1996.

154. Свиридов Г. Музыка как судьба. М., 2002.

155. «Секретно»: Архиепископ Крымский Лука (Войно-Ясенецкий) под надзором партийно-советских органов. Симферополь, 2004.

156. [Сидоров С.] Записки священника Сергия Сидорова. М., 1999.

157. Следственное дело Патриарха Тихона. М., 2000.

158. Смолич И. История Русской Церкви. 1700–1917: в 2 т. М, 1996.

159. Смолич И. Русское монашество. 988-1917. М., 1999.

160. «Совершенно секретно». Доклады ОГПУ Политбюро ЦК ВКП (б): в 6 т. М., 2003.

161. Соколова Н. Под кровом Всевышнего. М., 1999.

162. Солженицын А. Протеревши глаза. М., 1999.

163. Софроний (Макрицкий), иеродиак. Белгородский старец архимандрит Серафим (Тяпочкин). Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1998.

164. Средняя Рогатка. Кронштадт.

165. Сталин И. Вопросы ленинизма. М., 1945.

166. Старк Б., прот. Вся моя жизнь – чудо. Воспоминания и проповеди. М., 2009.

167. Страж Дома Господня. Патриарх Московский и всея Руси Сергий Страгородский. М., 2003.

168. Сурский И. Отец Иоанн Кронштадтский: в 2 т. М., 1994.

169. Тальберг Н. Святая Русь. М., 1999.

170. Тамборра А. Католическая Церковь и русское Православие. Два века противостояния и диалога (пер. с ит.). М., 2007.

171. Тахо-Годи А. Лосев. М., 1997.

172. Творения святых отцов. Свято-Троицкая Сергиева Лавра.

173. [Тихомиров Л.] Дневник Л. А. Тихомирова. 1915–1917 гг. М., 2008.

174. Три встречи. М., 1997.

175. Троцкий Л. Преданная революция. М., 1991.

176. Тыркова-Вилъямс А. То, чего больше не будет. М., 1998.

177. У «пещер Богом зданных». Псково-печерские подвижники благочестия XX века. М., 2000.

178. Феофан Затворник, сет. Творения иже во святых отца нашего Феофана Затворника. Собрание писем. Вып. I и II. М., 1994 (репринт).

179. [Филарет, сет.] Сочинения святителя Филарета, митрополита Московского и Коломенского: в 5 т. М., 1881–1885.

180. [Филарет, сет.] Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам: в 5 т. СПб., 1885–1888.

181. [Филарет, сет.] Полное собрание резолюций Филарета, митрополита Московского: в 5 т. М., 1903–1916.

182. [Филарет, сет.] Письма митрополита Московского Филарета к наместнику Свято-Троицкой Сергиевой Лавры архимандриту Антонию. 1831–1867: в 4 ч. М., 1877–1883.

183. [Филарет, сет.] Письма митрополита Московского Филарета к А. Н. Муравьеву. Киев, 1869.

184. [Филарет, сет.] Письма митрополита Московского Филарета к своему другу, священнику Гр. Пономареву. – «Московские церковные ведомости». 1907, № 49.

185. Филарет, сет., митрополит Московский. Мнения. Отзывы и письма. М., 1998 (репринт).

186. [Филарет, сет.] Филарета, митрополита Московского и Коломенского, творения. М., 1994.

187. Филарет Московский, сет. Призовите Бога в помощь. Сб. писем. М., 2006.

188. Филаретовский альманах. Выпуск второй. М., 2006.

189. Филаретовский альманах. Выпуск четвертый. М, 2008.

190. Фирсов С. Русская Церковь накануне перемен (конец 1890-х – 1918 гг.). М., 2002.

191. Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Париж, 1937.

192. Флоровский Г., прот. Вера и культура. СПб., 2002.

193. Фома Кемпийский. О подражании Христу (пер. с латин. К. П. Победоносцева). М., 1999.

194. Фотий (Спасский), архим. Борьба за веру. Против масонов. М., 2010.

195. Фудель С. Собрание сочинений. Т. 1, М., 2001.

196. Христианство. Энциклопедический словарь: в 3 т. М., 1995.

197. Церковь и время. М., 2007, № 1.

198. Цыпин В., прот. История Русской Церкви. 1917–1997. М., 1997.

199. Чаадаев П. Сочинения. М., 1989.

200. Человек Церкви. М., 1998.

201. Черкасов Н. Записки советского актера. М., 1953.

202. Чистович И. История перевода Библии на русский язык. СПб., 1899.

203. Шавельский Г., прот. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота: в 2 т. М., 1996 (репринт).

204. Шапорина Л. Дневник: в 2 т. М., 2011.

205. [Шереметев С.] Мемуары графа С. Д. Шереметева. М., 2001.

206. Шкаровский М. Русская Православная Церковь при Сталине и Хрущеве. М., 2000.

207. Шмемап А., прот. Евхаристия. Таинство Царства. М., 1992.

208. Шмемап А., прот. Исторический путь Православия. М., 1993 (репринт).

209. Шмемап А., прот. Богослужение и Предание. М., 2005.

210. Шмемап А., прот. Дневники. 1973–1983. М., 2005.

211. Шмемап А., прот. Собрание статей. 1947–1983. М., 2009.

212. Шмемап А., прот. Беседы на Радио «Свобода»: в 2 т. М., 2009.

213. Шпиллер В., прот. Страницы жизни в сохранившихся письмах. М., 2004.

Примечания

1

Примечания, обозначенные цифрами, вынесены в конец главы, с. 73–74. Библиографические ссылки вынесены в конец книги, с. 655–666.

2

Si vis pacem, para bellum – если хочешь мира, готовься к войне (лат.).

3

А к этому кто готов даже из тех, кто крепче меня! – Ред.

4

Ленд-лиз – государственная программа, по которой Соединенные Штаты Америки передавали своим союзникам по Второй мировой войне боеприпасы, технику, продовольствие, стратегическое сырье. – Ред.

Content

Александр Яковлев
Путь истины. Очерки о людях Церкви XIX–XX веков

Предисловие

Митрополит Филарет Святитель Филарет (Дроздов)

Путешественник по святым местам А. Н. Муравьев

Служитель Слова Божия Святитель Иннокентий (Борисов)

Дивное чудо Оптиной

Духовный подвиг отца Иоанна Кронштадтского

Железный обер-прокурор К. П. Победоносцев

Церковный воитель Митрополит Антоний (Храповицкий)

Человек Церкви иа рубеже эпох С. Н. Дурылин

Воин за Церковь Христову Священномученик архиепископ Иларион (Троицкий)

Свет негаснущих звезд О новомучениках российских

Вера и жизнь митрополита Вениамина Митрополит Вениамин (Федченков)

Крестный путь святителя Луки Святитель Лука (Войно-Ясенецкий)

Патриархи советской эпохи Патриарх Сергий (Страгородский), Патриарх Алексий (Симанский), Патриарх Пимен (Извеков)

Кормчий ковчега спасения Митрополит Антоний (Блум)

Человек свободный и радостный Протопресвитер Александр Шмеман

Литература

Примечания