Стейси Холлс

Миссис Ингланд

Stacey Halls

MRS ENGLAND

Copyright © 2021 by Stacey Halls All rights reserved.

© Акопян О., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Посвящается работникам Национальной службы здравоохранения.

Спасибо за все, что вы делали и продолжаете делать

«Малютка крокодил в волнах

Хвост золотой купает,

И в ярких солнечных лучах

Им плещет, им играет.

Малютка крокодил, резвясь,

И мило так, когтями

Пленяет рыбок и, смеясь,

Глотает их с хвостами!»

Льюис Кэрролл, Руби «Приключения Алисы в Стране чудес»[1]

Fortis in arduis.

«Сильный в трудностях» (лат.), девиз Норланд-колледжа[2]

Ночью в лесу было совсем не тихо. Раздавались причудливые крики козодоев и сов, под моими ботинками хрустели камешки, отовсюду слышалось журчание воды: звонкие ключи и ручейки без устали бежали к реке – хлюпающие, говорливые, бормочущие. Дождь прекратился, и сквозь туманную дымку проглянула луна. Я плотнее запахнула воротник накидки и укутала голову платком.

Идти без фонаря оказалось даже легче, иначе там, куда не достигали его лучи, все стало бы совсем черным. Проглядывающая из-за облаков луна помогала не сбиться с пути, и мои глаза быстро привыкли к темноте. Миновав фабричный двор, я остановилась на развилке за хозяйственными постройками: левая дорожка вела к вересковой пустоши, правая – в город. Я свернула налево и прошла мимо пруда, в глади которого, словно в зеркале, отражалась ночь. Над тропой, вьющейся по долине призрачной лентой, высился поросший соснами холм. Я стала вспоминать, как добраться до одинокого домика посреди пустоши.

Детскую я заперла. На сей раз никто не сбежит. Если повезет, проскользну обратно незамеченной. Но если вернусь после хозяина… «Нет! – приказала я себе. – Не смей сомневаться. И не останавливайся». Ноги сами несли меня вперед. Слева, будто привидения, темнели скалы.

– Руби? – донесся отчетливый шепот.

Едва не споткнувшись от неожиданности, я застыла на месте и впилась взглядом в тонкие стволы и черные ветви. В ушах оглушительно пульсировала кровь.

Через несколько секунд снова раздалось:

– Руби? Это вы?

Глава 1

Лондон, август 1904

Я повезла Джорджину домой обычным путем, через Кенсингтонские сады к Гайд-парку. Она уснула, зажав в ручке несколько маргариток, а я катила коляску по дорожке, с улыбкой кивая другим няням. Крохотные башмачки почти упирались в бортик плавно скользящей коляски; скоро Джорджина из нее вырастет, и я с затаенной грустью отметила, что малышка становится старше. Теперь она научилась сидеть и ездила так в солнечные дни со сложенным капюшоном коляски. Джорджина обожала смотреть на офицеров Королевской конной гвардии в нарядных мундирах и шлемах с плюмажем, а проходящие мимо дамы опускали зонтики и умилялись на нее.

Я подняла вязаного медведя, который валялся на песке возле чьей-то коляски, и протянула сидевшей на скамейке няне. Та была увлечена чтением романа. Позади скамейки по газону носилась ватага мальчишек, которые дрались палками.

– О, большое спасибо! – наконец произнесла няня, забирая игрушку.

Она узнала форменную одежду, отличающую меня от других нянь. Форма выпускниц Норланд-колледжа была создана именно с этой целью. Под элегантной коричневой накидкой я носила платье из бежевой тиковой ткани и белый батистовый фартук с кружевной оборкой. Летнюю форму завершал присборенный воротничок кремового цвета. Зимой мы переодевались в голубую саржу и круглый год выполняли черную работу – убирали в детской и разводили огонь в каминах – в форме из розовой хлопковой ткани в полоску.

– Жаль, моя так не спит, – вздохнула няня, кивком указав на пассажирку своей коляски.

Худенькая девочка с серьезным лицом, на вид чуть старше Джорджины, пристально смотрела на меня из-под белой панамы.

– Сколько вашей? – поинтересовалась няня.

– Семнадцать месяцев, – ответила я.

– Вы только посмотрите, какие прелестные кудряшки! А у этой волосы, как назло, совсем не вьются. Стоит накрутить их на папильотки, она их тотчас выдергивает.

– Попробуйте накручивать, пока малышка спит. А если папильотки сначала немного увлажнить, волосы так и высохнут.

– Это идея! – обрадовалась няня.

Я попрощалась, и она продолжила читать. Мы с Джорджиной миновали ворота Альберт-гейт, где бронзовые олени охраняли вход в парк, и я улыбнулась старушке, продававшей игрушечные ветряные мельницы и шарики. В тот августовский день мельницы тщетно ждали дуновения воздуха, чтобы ожить. Старушка не улыбнулась в ответ: полагаю, на ее взгляд, я почти не отличалась от других нянь. После ланча мы, одна за другой, шествовали со своими подопечными в парк, располагались на газонах и скамьях, стелили на траве покрывала, кормили уток и толкали коляски по дорожкам розариев. А через час или два вновь шли мимо нее домой, торопясь уложить детей на дневной сон и попотчевать сэндвичами с паштетом до того, как отвести вниз увидеться с родителями.

Джорджина была единственным ребенком Одри и Денниса Рэдлетт. Впрочем, миссис Рэдлетт ждала второго. Я перестирала и приготовила детские пеленки, обвела кружком в каталоге детские кроватки, чтобы показать миссис Рэдлетт. Когда появится второй малыш, Джорджине все еще будет нужна ее кроватка. Прибавление в семействе меня волновало, и хотя я пока не нашла сиделку на послеродовой период[3], перспектива делить с ней детскую, даже на несколько недель, вызывала смутное беспокойство. Ибо верхний этаж дома номер шесть по Перивейл-гарденс был моим царством, моей территорией: рабочим кабинетом, классной комнатой и мастерской. Иногда мы организовывали здесь кафе, если Джорджина желала устроить своим игрушкам чаепитие; порой тут возникали джунгли, и мы ползали по ковру, охотясь на львов и тигров.

Ладошка Джорджины раскрылась, и маргаритки рассыпались по одеяльцу. Я быстро собрала их и положила себе в карман. Цветы, которые мы собирали в парке, я ставила в вазочки на подоконнике детской и учила с Джорджиной их названия. Она уже могла похвастаться богатым словарным запасом. Девочка внимательно слушала, когда я указывала на тарелки, ложки, игрушки, марки.

«Оень!» – воскликнула она несколько недель назад, привстав в коляске и указывая на оленей у ворот Альберт-гейт. Я ощутила прилив гордости и любви к этой веселой, активной девочке, которая вызывала восторг у всех, кто с ней общался.

На Найтсбридж легковые автомобили, кашляя клубами дыма, с рычанием обгоняли кареты. Я взглянула на жилые дома из красного кирпича, на продавца горячей картошки, зеленый Бэйсуотерский[4] омнибус и работника китайской прачечной, выгружавшего из тележки чистые простыни. Подметальщики перекрестков[5] отступили в сторону – из универмагов возвращались дамы в широкополых шляпах, а следом семенили горничные, нагруженные коробками.

Улица Перивейл-гарденс располагалась в большом тихом квартале, в нескольких минутах от оживленной дороги. Дома, выстроившиеся вдоль прямоугольного газона с кипарисами и рододендронами, надежно защищал черный металлический забор. Рэдлетты жили в высоком оштукатуренном доме с черной лакированной дверью, обрамленной гладкими белыми колоннами. Под крышей была устроена детская, окна которой выходили на длинный солнечный сад, граничащий с обеих сторон с садами соседей. Жившие по соседству Боулеры держали кур и иногда разрешали Джорджине собирать яйца.

В холле было пусто и тихо, и я понесла Джорджину наверх. Там малышка позволила мне снять с нее кожаные башмачки светло-бежевого цвета и с сонным вздохом улеглась в кроватку. Задергивая шторы, я мельком взглянула на улицу и заметила мальчишку, помощника мясника, с корзинкой. Он подошел к двери, ведущей в подвал, а кухарка, стоя на пороге, придирчиво изучала содержимое корзинки и перекладывала свертки на согнутую в локте руку.

Мой отец развозил товар на кротком пони Черносливе. На бортике повозки виднелись крупные белые буквы: «А. Мэй, первосортные фрукты и овощи». Мы с братьями дрались за очередь сидеть на козлах возле отца и править повозкой. Он колесил по улицам, помахивая прохожим рукой. «Держи, Рубарб», – говаривал отец, передавая мне поводья.

В половине четвертого Эллен принесла мне рулет с ветчиной и чайник с чаем, а я поделилась с ней прочитанным выпуском Young Woman[6] и дешевым романом, который даже не открывала. Затем присела за столик под самым скатом крыши, чтобы перекусить, и осмотрелась, примечая, где требовалось стереть пыль; летом окна были открыты, и за считаные часы после утренней уборки повсюду тонким слоем оседала сажа. На полке сияли золотом буквы на черном корешке моей рекомендательной книги. В последний учебный день директор Норланд-колледжа – мисс Симпсон, которую мы между собой ласково называли Сим, – вручила нам по книге из особой стопки. В книге было собрано все необходимое для безупречной службы: начиная от списка тканей для форменной одежды и заканчивая пустыми листами для рекомендаций. На первой странице имелась моя фотография, слишком крупная, на мой взгляд. Я смотрела в камеру сурово, без улыбки, положив нервно сжатую руку на стол.

По прошествии трех месяцев испытательного срока миссис Рэдлетт оценила мое умение шить как очень хорошее, пунктуальность – отлично, опрятность – отлично, чистоплотность – отлично, дисциплинированность – отлично, нрав – отлично, поведение с посетителями – очень хорошо, поведение с детьми – отлично, поведение со слугами – отлично, умение развлекать детей – отлично, умение воспитывать детей – отлично, общая подготовка – отлично. Осенью мне вручили диплом, который я хранила в саквояже. Некоторые няни отослали свои дипломы родным, чтобы те повесили их на стенку в рамочке. Я представила, как изумилась бы мама при виде моего диплома – документа, подтверждающего умение воспитывать детей!

Я доела рулет и наводила порядок, когда раздался негромкий стук в дверь.

– Войдите, Эллен! – отозвалась я, передвигая глобус на дюйм вправо и выравнивая его по линии экватора.

Ответа не последовало.

– Миссис Рэдлетт? – Я тут же вытянулась в струнку.

Хозяйка была очень молода, лишь на пару лет старше меня – года двадцать три, двадцать четыре, – нежна и женственна. На губах миссис Рэдлетт всегда играла улыбка, а симпатичные платья с блестящими брошами выгодно подчеркивали ее округлившуюся фигуру и молочно-белую кожу. Волосы карамельного цвета миссис Рэдлетт укладывала по самой последней моде, повторяя прически из журналов.

Зато моим волосам, тонким и темным, никакие уловки не смогли бы придать объем. Моя кожа моментально темнела от загара, и поскольку форменная норландская шляпка слабо спасала от солнца, я старалась держаться в тени.

– Добрый день, няня Мэй, – поздоровалась миссис Рэдлетт.

Она обладала добрым нравом и хорошим чувством юмора. Одним из любимых развлечений хозяйки было изображать эдакую важную даму с благородными манерами. Правда, я не могла по достоинству оценить ее игру.

– Будьте любезны, подойдите в малую гостиную, когда освободитесь, – произнесла миссис Рэдлетт.

– Да, мэм. Спущусь немедленно. Мисс Джорджина как раз спит.

Я отправилась за хозяйкой в основные помещения дома. Нижний этаж был очень далек от моего тихого прибежища под крышей. Там действовали иные правила, законы и распорядок дня, которые, к счастью, меня не касались. Не являясь прислугой, няни существовали в узком пространстве между домашними работниками и членами семьи, не принадлежа ни к тем, ни к другим. Сим предупреждала, что в нашей профессии одиночества не избежать. «Стезя одиночек», как она говорила. Впрочем, бо́льшую часть жизни я и так была одиночкой. Только в труде я обретала радость, а минуты отдыха дарили мне умиротворение.

Утром я приводила Джорджину в столовую, а вечером – в гостиную, и тогда мистер и миссис Рэдлетт уделяли дочери час, развлекая ее перед ужином. Мистер Рэдлетт играл на пианино, а миссис Рэдлетт танцевала с Джорджиной, придерживая ее и помогая ступать пухлыми ножками по ковру. Супруги так радовались дочери, словно не видели ее целую неделю, и порой, когда наставало время возвращаться в детскую, Джорджина начинала плакать, протягивая ручки к матери. «Вверх по горке деревянной еду в Сонную страну, в переулок Одеяльный, в сад Подушек поверну»[7], – тихонько напевала я, пока несла малышку по лестнице наверх, и, когда мы оказывались в детской, Джорджина забывала о своих горестях. Засыпая, кроха начинала сосать большой пальчик, который я аккуратно вынимала из ее влажного рта, когда миссис Рэдлетт приходила поцеловать дочку на ночь.

Малая гостиная находилась в передней части дома. Пользовались комнатой редко, летом там стояла духота – окна не открывали, чтобы с улицы не налетела сажа. Из-за палящего солнца тяжелые портьеры были всегда задернуты, и ни один порыв ветра не шевелил легкие кружевные занавески. Дом Рэдлеттов отличался изысканностью убранства, повсюду стояли антикварные вещицы; у хозяйки даже имелась собственная библиотека. Рэдлетты были интеллектуальной и обходительной парой. Они знали толк в интересном времяпрепровождении, и в доме часто появлялись гости, которые наполняли комнаты сигарным дымом, оставляли липкие пятна от шерри на сервантах, а вешалка для шляп, словно дерево с экзотическими птицами, расцветала лентами и перьями.

Под крышей дома неизменно царил покой. Иногда миссис Рэдлетт просила меня отвести Джорджину вниз, чтобы поцеловать дочку на сон грядущий и показать друзьям. Миссис Рэдлетт всегда считалась с моим мнением и вежливо спрашивала, что ела и как провела день ее дочь. Впрочем, не возникало ни малейших сомнений, кто именно здесь хозяйка.

– Пожалуйста, присядьте, – начала миссис Рэдлетт.

Я уселась в пухлое кресло возле кашпо с папоротником.

– У меня потрясающие новости! – Она положила руку на округлившийся живот, который в последнее время стал настолько заметен, что Эллен пришлось увеличивать хозяйские юбки в поясе. – Я хотела признаться несколько недель назад, но мистер Рэдлетт запретил мне говорить с вами до тех пор, пока все не будет согласовано и улажено. Вчера вечером вопрос решился, и я наконец могу с вами поделиться.

С чувством легкого волнения я поправила фартук.

– Как вам известно, у мистера Рэдлетта очень хорошо идут дела. Настолько хорошо… – тут она для пущего эффекта сделала паузу, – что компания посылает его работать в Чикаго в качестве главного архитектора! Няня Мэй, ему предстоит проектировать университет! Не правда ли, чудесно?

Миссис Рэдлетт захлопала в ладоши, не в силах сдержать радость.

– Конечно, мы приглашаем вас с собой как няню Джорджины. Надеюсь, вы ни на миг не подумали, что мы могли бы поехать без вас! Пожалуйста, скажите, что поедете! Мистер Рэдлетт сейчас ищет нам дом. Вы не представляете, как можно устроиться в Америке: настоящие особняки буквально за несколько пенсов! А еще там замечательные парки и магазины, и все время строят новые здания. Боже, наш второй ребенок родится американцем, представляете? Я раньше об этом не задумывалась. Так необычно! – На лице миссис Рэдлетт отразилось искреннее изумление.

– Чикаго, – только и промолвила я.

Даже из моих уст это слово прозвучало по-иностранному и роскошно. Мне, уроженке пропитанной копотью окраины Бирмингема, Лондон казался самым восхитительным местом на земле, а Чикаго – далеким, словно Марс. Прикинув, сколько будут идти отправленные мне письма и как долго придется ждать ответа из дома, я вдруг почувствовала тяжесть на душе, будто грудь придавило камнем.

– Да, – продолжала миссис Рэдлетт, – нужно упаковать и отправить вещи. Понадобится время. Но через месяц или два мы рассчитываем сесть на пароход. Деннису не терпится приступить к новой работе. Прибудем в Нью-Йорк, а оттуда поедем поездом. Полагаю, сначала немного поживем в Нью-Йорке. Разве не чудесно? Я всегда мечтала там побывать! Няня Мэй, вы в порядке? У вас нездоровый вид.

– Да, мэм.

– О, пожалуйста, скажите, что поедете с нами! Ведь вы поедете? Да?

– Боюсь, я не смогу.

Повисла тишина. Тикали дорожные часы. С каминной полки молча взирали фарфоровые спаниели. Миссис Рэдлетт не ожидала такого ответа и старалась прийти в себя, неосознанно поглаживая живот.

– Почему же? Естественно, мы дадим вам несколько выходных дней перед отъездом, чтобы попрощаться с родными.

Не в силах поднять глаза, я рассматривала ковер.

– Няня Мэй? Я думала, вы будете рады.

– О, мэм, я очень рада. Очень рада за вас и мистера Рэдлетта.

– Но не за себя. Вам не нравится у нас?

– Что вы, мне здесь очень нравится.

– Тогда почему, ради всего святого, вы отказываетесь ехать? Я просто не представляю, как отправлюсь без вас, няня Мэй! Я об этом даже не думала. И не желаю думать! Вы для нас как член семьи, и Джорджина от вас в восторге! И я в восторге от вас, и Деннис тоже! – Голос миссис Рэдлетт дрогнул и стал тоньше; я с ужасом поняла, что моя хозяйка вот-вот расплачется.

В горле возник комок, в носу защипало от подступивших слез.

– Спасибо, мэм! Вы очень добры ко мне. Вы и мистер Рэдлетт. И я очень люблю мисс Джорджину.

– Так почему бы вам не поехать? Дело в жалованье? Я поговорю с Деннисом о повышении.

– Дело не в этом. – Я отрицательно помотала головой.

– Может, вы больны? Или… обручены? – Она облегченно выдохнула. – Вы обручены и собираетесь выйти замуж?

– Вовсе нет.

– Господи, да что ж тогда?

– Дело в моих братьях, – ответила я. – Я не могу их оставить.

Миссис Рэдлетт встрепенулась и с нескрываемым любопытством спросила:

– Простите за бестактность, но мне казалось, ваши родители живы.

– Да, они живы, мэм.

– Кто-то из них болен? Остался без работы?

– Нет.

– Тогда почему вы не можете их оставить?

– Я бесконечно сожалею, миссис Рэдлетт, – сдавленно проговорила я.

Она изумленно молчала. На площадь въехал дилижанс, оттуда высадились пассажиры, и дилижанс загрохотал по мостовой дальше; цокот лошадиных подков достиг крещендо за окнами дома и постепенно стих вдали. Я думала о спящей наверху Джорджине, о горшочках из-под джема, расставленных на подоконнике, о маргаритках в моем кармане, которые теперь наверняка завяли. О том, что в чайнике, принесенном наверх Эллен, стынет чай, а в кресле ждет прочтенный до середины Woman’s Signal[8], который я оставила на потом. О том, что в дождливый вечер детская, освещенная шипящими, мигающими газовыми рожками, – самое уютное место на свете. Скоро проснется Джорджина и станет звать меня, в полной уверенности, что я приду, выну ее из кроватки, угощу мандарином или сладким печеньем.

Я не смела взглянуть на миссис Рэдлетт: глаза мне застилали слезы. В комнате стало так тихо, что я слышала, как рвется от горя мое сердце – будто маргаритка, у которой сломали стебелек.

Глава 2

– Няня Мэй, – послышался спокойный голос директора.

С тех пор как я последний раз видела Сим, прошло девять месяцев. Она приехала на Перивейл-гарденс для проверки моей работы: Эллен подала в гостиную кофе и бисквитные печенья, а директор, беседуя с миссис Рэдлетт, делала пометки. Теперь, стоило мне вновь увидеть Сим, прошлое обратилось в прах. Я опять нервничала до испарины, как новичок, и едва сдерживалась, чтобы не вытереть лоб. Я шагнула внутрь и закрыла за собой тяжелую черную дверь.

За белым парадным крыльцом меня встретили знакомые ароматы свежеиспеченного хлеба, карболового мыла[9], чистых простыней и карандашной стружки. Повсюду царил запах, присущий женщинам: от проходивших мимо девушек веяло духами и потом. Для меня этот запах был связан с учебой. Особняк на Пембридж-сквер казался сверкающим дворцом по сравнению со школьным зданием в Балсолл-Хит[10] – скучным убогим местом, где пыль от мела кружилась в солнечных лучах, едва пробивавшихся сквозь грязные окна.

Дома мое образование заканчивалось вместе со школьным звонком. Родителям хватало забот с лавкой, им было некогда заниматься нами. Поэтому по вечерам я брала учебники и помогала братьям делать уроки. Трехлетние Тед и Арчи, на пять лет младше меня, – любознательные ребята, но вместо того, чтобы слушать, затевали возню друг с другом. Робби, младше меня на пятнадцать месяцев, все делал медленно и неохотно, в его письмах до сих пор полно ошибок.

Норланд-колледж располагался в большом белом особняке на Пембридж-сквер, в десяти минутах езды на кебе к северу от Перивейл-гарденс. Я уехала утром и предпочла бы пройтись пешком через Кенсингтонские сады, но Рэдлетты пожелали отправить меня на кебе. Саквояж должен был последовать на новый адрес чуть позже. Сцена прощания получилась душераздирающей, чего я и боялась. Джорджина, сидевшая на руках у матери, непонимающе морщила лобик. Миссис Рэдлетт взяла ручку дочери в свою и помахала ею, а когда кеб тронулся, малышка громко разревелась. Это было выше моих сил. Я отвернулась и прижала платок к глазам.

Норланд стал первым заведением своего рода: школа, дом и агентство для детских нянь. Немногим более двух лет назад я сдавала вступительное испытание на стипендиальную программу и каким-то чудом прошла! Я едва понимала экзаменационные вопросы: перескажите сюжет «Эноха Ардена»[11]; где находятся указанные ниже улицы и магазины Лондона; напишите рецепт мармелада. Я понятия не имела, кто такой Энох Арден, а поскольку из Бирмингема выбиралась лишь раз в жизни, то местоположение универмагов, равно как и Тауэра и королевского дворца, было мне неизвестно. Зато я знала, как приготовить мармелад! Я поделилась бабушкиным рецептом, положила на парту карандаш и, чувствуя полное опустошение, оглянулась на других девушек, которые строчили так, словно сдавали экзамены ежедневно.

В тот день я думала, что больше никогда не увижу Лондон. Меня сопровождали мистер и миссис Гранвилль – они жили на соседней улице и пару раз присматривали за нами, когда мы были детьми. Перед тем как сесть на поезд, супруги Гранвилль купили мне в универмаге Whiteley’s напиток из сарсапарели. Домой я возвращалась с тяжелым сердцем.

Но через некоторое время, к моему большому удивлению, на коврике перед дверью нашего дома на Лонгмор-стрит очутилось адресованное мне письмо. Оно гласило, что плата за обучение в размере 36 фунтов… дальше стояло слово gratis[12], значение которого мне пришлось посмотреть в публичной библиотеке. А еще мне пришлось приобрести за свой счет ткань для формы у Debenham & Freebody[13]. На это я истратила почти все свои сбережения, а оставшихся денег хватило как раз для покупки тетрадок и карандашей. Правда, вскоре я выяснила, что остальные девочки пользовались ручками.

Девять месяцев в Норланде стали для меня сплошным праздником. Первое время я нервничала и замкнулась в себе. Я сильно выделялась на фоне двух дюжин моих сокурсниц из-за недостатка образования и робости. Единственным человеком в Норланде с таким же акцентом, как у меня, была одна из горничных. Комнату в самой дальней части дома я делила с ирландкой по имени Бриджет – черные волосы и нос крючком придавали ей сходство с галкой. Соседка оказалась дружелюбной и открытой, и как только мы познакомились, неловкость сразу исчезла.

Впрочем, стоило Сим закрыть за мной дверь, как меня вновь окутало это чувство – знакомое, будто старый плащ. Директор, невысокая изящная женщина, внешне напоминала хрупкую статуэтку, но это было обманчивое впечатление. В каштановых кудрях Сим кое-где проглядывала сталь – точно так же, как и в ее характере. Впрочем, руководила Сим великодушно и справедливо, не гнушалась простого труда вроде мытья забытых чашек или раздачи писем. Директор – единственная из сотрудников, кто жил в здании колледжа, но я никогда не видела ее ни в чем, кроме опрятного саржевого платья с золотыми часиками на поясе; студенткам оставалось лишь гадать, когда же Сим успевает мыться. На прощание она дала нам совет: в новых домах держать свои серебряные щетки для волос на виду у прислуги. У меня имелась только расческа, однако за неделю до выпуска я обнаружила у себя на туалетном столике коробочку от Уильяма Коминса[14]. Внутри лежала щетка для волос в серебряной оправе – тяжелая, как пистолет, с жесткой, будто иголки, щетиной.

Сим повела меня в свой кабинет в дальней части дома. Мы прошли мимо двух студенток, спускавшихся по лестнице. Увидев мою шляпку и накидку, они робко заулыбались. Слева находилась столовая, где девушки в белом и бежевом корпели над книгами, задумчиво грызя кончики ручек. С щемящей тоской в сердце я вспомнила, что в это время идут экзамены. По субботам занятий не проводилось, и в распахнутую дверь виднелся пустой лекционный зал: высокий потолок, шкафы со стеклянными дверцами, повсюду живые цветы, среди которых мелькают синие цветки андреевой травы – символ Норланда. На стене за столом преподавателя висела карта Британских островов, а чуть подальше стояло небольшое пианино. Над шкафами виднелся большой гобелен с изображением льва, взбирающегося на пригорок.

Мы прошли в кабинет, назначение которого указывала латунная табличка с надписью: «М. Симпсон, директор», и Сим закрыла за нами дверь. Распахнутое окно выходило на задний двор, на столе громоздились чашки, газеты, огарки свечей и писчие перья. Возле расписного керамического пресс-папье примостился горшок с увядшей бегонией. На стене висела карта районов Лондона; адреса, где работали выпускницы, были отмечены красными булавками. Рядом располагалась карта мира с выделенными границами Британской империи. Булавки торчали повсюду – начиная от близкого Парижа и заканчивая далекой Индией. Книжные шкафы во всю стену ломились от книг и журналов. На одной из полок я заметила фотографию первого выпуска Норланда: пять застенчивых девушек в чепцах и фартуках стоят между Сим и миссис Уорд, основательницей колледжа – дамой в широкой шляпе, из-под которой выглядывает круглое добродушное лицо.

В целом в кабинете директора царил творческий беспорядок. Сим, выпускница колледжа, так и не вышедшая замуж, порождала во мне смесь благоговейного трепета и зависти. Я восхищалась ею безмерно.

– Ваше письмо меня огорчило, – без обиняков заговорила Сим, убирая утреннюю газету со своего кресла. – Мы в Норланде относимся к отказам от должности со всей серьезностью. С нетерпением жду ваших объяснений. Но прежде всего, – она потянула за шнурок колокольчика, висевший возле стола, – мы выпьем чаю.

Это было в новинку: я приходила в кабинет директора один или два раза, однако чаю мне предложили впервые. В глубине души я надеялась, что меня, полноценную няню, Сим примет в малой гостиной, где проходили встречи с клиентами и стояла красивая мебель. Студентки допускались туда только на Рождество, когда пели гимны, стоя вокруг рояля у окна. В остальное время лишь горничные дважды в день смахивали там пыль.

Мы с Сим поговорили о жаркой погоде, о том, как я добралась тем утром до Пембридж-сквер, а через пару минут горничная внесла в кабинет поднос с чайным сервизом и каким-то чудом нашла на столе свободное место.

Когда чай был разлит по чашкам, Сим произнесла:

– Итак, няня Мэй, вы отказались от должности. Потрудитесь объяснить, в чем дело.

Я отпила глоточек, и чашка зазвенела на блюдце в моей дрогнувшей руке.

– Миссис и мистер Рэдлетт уезжают из страны. В Чикаго. В Америку, – запинаясь, выдавила я.

– И вы не хотите ехать. – Синие глаза смотрели на меня в упор.

Робея, я отрицательно помотала головой.

– Насколько вам известно, многие из выпускниц Норланда работают за границей. Иностранные семьи нанимают английских нянь даже охотнее, чем наши соотечественники. Во время учебы здесь вы отдавали себе отчет в том, что будущая работа, возможно, потребует переезда, не так ли? Некоторых студенток именно это и привлекает: шанс получить бесплатный билет в другую страну, расширить свой кругозор.

– Я не желаю эмигрировать.

Сим, с присущей ей изысканностью манер, опустила подбородок, чтобы пристально заглянуть мне в глаза.

– Достойный ответ, – признала она. – Но какова же причина?

Я молча смотрела в чашку.

– Новая жизнь в Америке может оказаться настоящим чудом, няня Мэй. Это страна с относительно либеральными нравами. Не самое плохое место для молодой женщины. Я отправила через Атлантику много нянь, и все они замечательно устроились. Как раз на прошлой неделе одна уехала в Бостон, и еще две или три сейчас в Нью-Йорке. Более того, пока мы с вами беседуем, девушка из выпуска девяносто седьмого года направляется на пароходе в Калифорнию, чтобы работать в семье миллионеров Вандербильт.

Я разглядывала пресс-папье. Цветки андреевой травы вышли не очень: видимо, подарок подопечного одной из нянь.

– Но вас это не интересует, – заключила директор.

– Увы, мисс Симпсон. Я надеялась, может, вы найдете мне другое место?

Сим явно раздирали противоречивые чувства, а потом она вдруг устало призналась:

– Честно говоря, няня Мэй, с вакансиями сейчас негусто. Многие еще не вернулись из загородных домов и пробудут там еще месяц или два. А кто-то путешествует. Вы соперничаете с девочками, которые вот-вот сдадут экзамены, и я обязана прежде всего найти места для них, дабы не снизить показатель трудоустройства наших выпускниц. Миссис Рэдлетт уже написала, что ищет новую няню, и у меня кое-кто есть на примете. Миссис Рэдлетт очень хорошо о вас отзывалась. Кстати, об отзывах. Будьте любезны вашу рекомендательную книгу. – Директор протянула руку через стол.

Я держала книгу наготове и тут же передала ее директору. Вдалеке послышался лай собаки. Сим неспешно переворачивала страницы в поисках рекомендации миссис Рэдлетт и наконец стала читать, придерживая страницы большим и указательным пальцами. Несмотря на образованность, миссис Рэдлетт часто ставила в письмах восклицательные знаки, подчеркивала слова, а то и целые фразы, которые желала выделить особо, и потому могла показаться инфантильной и экзальтированной. На прощание она подарила мне шелковый платок с вышитыми моими инициалами и книгу «Удивительный волшебник из страны Оз».

Я старалась не думать о новой няне, которая станет вешать свою форму в шкаф и спать в моей кровати. Наверное, Джорджина и не поймет, что у нее новая няня, и вскоре мой образ окончательно сотрется из ее памяти. Глаза опять заволокли слезы. На влажном платке виднелись следы дорожной пыли. Сим вручила мне чистый, в который я высморкалась с горестным вздохом.

– Прошу прощения, – вымолвила я. – Не знаю, что на меня нашло.

– Ваша прежняя комната пока свободна. Няня Дженкинс работает в детском саду. Можете остаться на пару ночей. Если выкрою время, просмотрим новые вакансии сегодня вечером, – Сим взглянула на часы, – или завтра утром. А потом вы отправитесь домой, пока мы не подыщем новую семью. Откуда вы? Кажется, из Бирмингема?

– Нет. То есть, да. Из Бирмингема. Но я не могу.

Сим удивленно на меня взглянула.

– Боюсь, вам придется. Няня Дженкинс вернется в конце недели, а первого сентября к нам приедут новые студентки. – Она изучающе посмотрела на меня пару мгновений. – Никто не хочет возвращаться домой с поджатым хвостом. Тем более, – добавила Сим с сочувствием в голосе, – тот, кто покинул родное гнездо и обрел некоторую независимость. И все же это ненадолго. Нужно будет оплатить лишь билет. Сколько дней отпуска у вас осталось в этом году?

– Все.

– Я постоянно сетую, что няни не расходуют свой отпуск, – расстроилась Сим. – Столь длительный отпуск предусмотрен не просто так. При такой работе отдых крайне важен. Измотанная няня – никуда не годная няня.

– Мне нельзя в отпуск. Я должна найти работу. Пожалуйста, мисс Симпсон! – взмолилась я. – Половину жалованья я раз в квартал посылаю домой и не могу пропустить следующие месяцы.

Сим вздохнула.

– Кем работает твой отец? – спросила она мягко.

– У родителей бакалейная лавка. Мои братья и сестра дома, все четверо. Мальчики работают, а Элси, ей одиннадцать, второй год ходит в школу. Но учиться ей трудновато из-за слабости в руках и ногах. Видите ли, у сестры больной позвоночник. Она хромает. Обычно Элси не жалуется, однако временами бедняжке совсем невмоготу, поэтому носить тяжести или за кассой стоять она не в состоянии. Элси сложно удерживать вещи в руках, и она очень расстраивается и… В общем, я хотела бы, чтобы сестра продолжила учебу. Она умеет писать обеими руками. Специально выучилась, на случай, если правая рука совсем ослабеет.

Сим поставила чашку и, выдвинув один из ящиков своего стола, достала оттуда пачку писем.

– Я уже просмотрела заявки, но, повторюсь, летом поток желающих пригласить наших нянь превращается в скудную струйку. Обычно люди возвращаются к делам не раньше конца сентября. А для няни, у которой за плечами лишь год опыта… Так, что тут у нас?

Глядя, как Сим внимательно изучает бумаги, я судорожно сжала в руках перчатки.

– Помню, было письмо от дамы из Сент-Джонс-Вуд[15]… Где оно?.. Ах да. Они предлагают платить тридцать фунтов в год. Совершенно неприемлемо! Я напишу им о наших расценках.

– Колледж размещает свою рекламу? – спросила я.

– Боже, нет. Никогда не размещали, и миссис Уорд не собирается. Вот заявка от разведенной актрисы… Ну уж нет, такое нам точно не подходит!

– Я не против, – робко заметила я.

– Боюсь, что я против! – отрезала Сим.

Она извлекла из конверта очередное письмо.

– От миссис Чарльз Ингланд из Йоркшира.

Я терпеливо молчала.

– «Прошу вас выслать фотографию и самые подробные сведения о няне, а также указать рекомендуемый вами размер жалованья»… Уже лучше, – проговорила Сим. – Но куда же подевалось…

Она перевернула несколько оставшихся элегантно надписанных конвертов.

– Я видела заявку от дамы из… Ах да, Эдвардс-сквер. Миссис Эскью-Лэинг. Какое знакомое имя… «Мой дорогой друг, миссис Генри Кадоган[16], рекомендовала ваше учебное заведение…» Эксью-Лэинг… Кажется, они занимаются аукционами? – Сим плотнее сжала губы, пристально вглядываясь в письмо. – Нужно уточнить у миссис Уорд, но я почти уверена, что они владеют аукционными домами.

Я просияла и расправила плечи.

– Да, у них дома на Пиккадилли и, насколько я знаю, в Нью-Йорке. Ох… – вырвалось у Сим, заметившей отчаяние на моем лице. – Никаких зарубежных поездок. Полагаю, эта семья проводит в Лондоне лишь несколько месяцев. Спрашивать было бы глупо. Скажите, вы исключаете для себя только эмиграцию или путешествия по стране тоже?

– Я не имею ничего против поездок на поездах и на чем угодно еще. Главное, не выезжать из страны.

Меня начинал раздражать снисходительный тон Сим. Как будто мои доводы казались ей иррациональными и надуманными. Безусловно, Сим работала по собственному желанию, а не по необходимости. Она никогда не стояла в очередях, чтобы выслать почтовым переводом деньги своей семье, и никогда бы меня не поняла.

– Тогда, боюсь, вы весьма ограничены в возможностях, няня Мэй. Семьи, подающие заявки в Норланд, рассчитывают на гибкость. Если подождете пару недель, придут новые заявки, но я еще должна устроить нынешних выпускниц. Миссис Уорд осведомилась у доверенных лиц, и у нас назначено нескольких интервью. Кстати, – сверкнули золотом часы на поясе, – мне нужно спешить на встречу в Марилебон[17].

– А что насчет дамы из Йоркшира?

– А что насчет нее?

– Миссис… Ингланд.

Сим отыскала письмо и стала внимательно читать.

– Четверо детей: двое сыновей, две дочери. Семья владеет ткацкой фабрикой. – Судя по тону директора, Ингланды могли быть хоть акробатами. – Миссис Ингланд прочла о нашем колледже в газете, у них недавно скончалась няня, которая растила еще мистера Ингланда… Они ее очень любили… Требуется опыт работы с ранимыми детьми. Упоминает, что старший ребенок не совсем здоров. «Детская находится в отдельном крыле с собственным входом, там же устроено помещение для няни. Или, если она пожелает, можно выделить комнату в главном доме». Тут даже обсуждать нечего. – Директор перевернула страницу, чтобы взглянуть на подпись. – Собственное имя миссис Ингланд не указала.

– Я согласна.

– Вы готовы жить в такой глуши? Возможно, у них имеется дом в Лондоне, хотя я сомневаюсь. Здесь явно не центр торговли текстилем.

– Мне все равно, куда ехать, мисс Симпсон, – ответила я.

Она изучающе на меня посмотрела и продолжила читать письмо.

– Вы прошли обучение и, несомненно, владеете нужными навыками, но воспитание четверых детей – задача не из легких. Сдается мне, других нянь там нет, и вы окажетесь без помощи. Кроме того, о состоянии сына миссис Ингланд пишет уклончиво. Если мальчик инвалид, ему может понадобиться помощь специалиста-медика. Я напишу ей на неделе.

Мисс Сим вложила письмо в конверт, считая вопрос решенным.

– Я бы очень вас попросила отправить ответ с сегодняшней вечерней почтой, – произнесла я. – И сообщить миссис Ингланд, что нашли для нее няню.

Сим ответила не сразу.

– Няня Мэй, – наконец заговорила она, откинувшись на спинку кресла, – вам известно, почему стипендиальной программой я наградила именно вас?

Я ощутила легкую досаду: она все-таки не забыла.

– Нет, – помотала головой я.

– Если помните, я наблюдала за ходом экзамена, сидя в лекционном зале. Через некоторое время одна из абитуриенток уронила карандаш. И он выкатился почти к доске. Вы, не раздумывая, поднялись со своего места и подали девушке упавший карандаш. Вы прошли к задним партам, чтобы найти владелицу и вернуть ей пропажу, пожертвовав собственным экзаменационным временем. Еще не читая ваши ответы, я знала: вы достойны здесь учиться!

– Потому что я подняла карандаш? – удивилась я.

– Больше всего дети нуждаются в доброте, заботе и терпении. Будущую няню можно этим качествам научить, однако лучше, если они заложены с самого рождения. Когда мы беседовали после экзамена, я убедилась, что вы обладаете не только этими качествами, но и… – Сим прищурилась, подыскивая нужное слово, – целеустремленностью. Вы отчаянно хотели здесь учиться. Пожалуй, больше, чем любая другая абитуриентка на моей памяти. У вас есть жизненный опыт, няня Мэй, который для воспитания детей гораздо важнее образованности. Поверьте, гораздо важнее, чем способность пересказать поэму «Энох Арден».

Меня в очередной раз поразила способность директора помнить все до мельчайших деталей и видеть человека насквозь.

– Я думала, что Энох Арден – это премьер-министр. Я так и написала, – призналась я.

– Помню. – Едва заметная улыбка тронула уголок рта Сим, и атмосфера в кабинете немного разрядилась. – Вы уверены насчет Йоркшира? Как только я напишу миссис Ингланд, обратного пути не будет. Напоминаю: няни, которые трижды не справились, лишаются членства в колледже.

Я расправила плечи и твердо посмотрела директору в глаза.

– Я больше не подведу вас, мисс Симпсон. Даю слово.

– Очень хорошо. Я напишу миссис Ингланд, когда вернусь.

– По-моему, это идеальная семья, – сказала я, стараясь звучать уверенно.

– Идеальных семей не бывает, – с сухим смешком заметила Сим.

«Дорогая Элси!

Пишу тебе из Норланда, сидя на своей прежней кровати. Так странно снова оказаться здесь… Впрочем, несмотря на теплые воспоминания, мне уже не терпится поскорее уехать. Моя спальня, олицетворение христианской воздержанности, совершенно не изменилась: все те же страшные бежево-коричневые обои, шаткую половицу возле гардероба так и не починили, треснувшую каминную плитку тоже.

Я с детства привыкла делить комнату с маленькими детьми, которые быстро засыпают и иногда плачут. И совсем забыла, каково это, когда на соседней кровати твоя ровесница полночи читает с включенной лампой, а потом говорит с тобой шепотом в темноте. Мою соседку по комнате зовут няня Бэнфорд, днем она работает в детском отделении больницы. Возвращается поздно, но мы несколько раз мило побеседовали.

Я жду, пока выяснится, дадут ли мне новое назначение в семью в Йоркшире. Если это произойдет, в следующий раз напишу оттуда. Пожалуйста, помолись за меня! И не забудь сохранить мой адрес в надежном месте, когда придет письмо.

С Рэдлеттами я расставалась с тяжелым сердцем: они обходились со мной очень хорошо, и я успела к ним привязаться.

Надеюсь, ты продолжаешь учебу! Пожалуйста, передавай мой сердечный привет мальчикам и скажи маме, что я вышлю ей сентябрьское жалованье, как только его получу.

С любовью,

Руби»

В течение следующих нескольких дней все было устроено. Я нарочно не распаковывала вещи, дабы не создавать у окружающих, да и у себя самой, ложное впечатление, будто мой визит на Пембридж-сквер может затянуться. Кроме того, няня Дженкинс оставила в ящиках кое-какие свои вещи: полупустую коробочку с грушевыми монпансье, два или три запылившихся носовых платка и пустую тетрадь. Днем я отсиживалась в комнате или бродила по улицам, наблюдая, как листва на деревьях постепенно становится желтой, золотистой, карамельной. Тем временем мои рекомендации были высланы, билеты на поезд заказаны, а вещи выстираны и выглажены. Доктор, прислонив к моей спине стетоскоп, предупредил о влажном климате севера и дыме из труб ткацкой фабрики.

Утром, перед отъездом, я умылась, надела форму и позавтракала. Затем в последний раз заправила кровать, хотя знала, что не успеет на нее опуститься и пылинка, как горничная снимет постельное белье. У забора ждал кеб, и, спускаясь по лестнице, я смущенно смотрела на делегацию провожающих в вестибюле. Там стояла Сим с парой студенток, а также сама миссис Уорд, которая ласково взяла меня за руку и пожелала счастливого пути. Я ужасно стеснялась, так как не привыкла находиться в центре внимания, тем не менее успела заметить восхищенные взгляды выпускниц, которым не терпелось покинуть эти стены и начать самостоятельную жизнь.

Водитель захлопнул за мной дверцу кеба, и я, помахав скромной группе на крыльце, отодвинулась от окошка, мучимая жаждой и вспотевшая от волнения.

Автомобиль мчался на восток по Бэйсуотер-роуд, а я не могла избавиться от ощущения, что еду не в ту сторону – как будто стрелки на часах стали крутиться назад. Больше не будет походов в театр с другими нянями, не будет испеченных Эллен коржиков. Я вспомнила, что оставила в кресле экземпляр Woman’s Signal, который дочитала лишь до половины. За окном, словно жуки, медленно ползли вплотную друг к другу блестящие черные кареты, пестрела яркая реклама какао, мыла, горчицы, сменялись разные магазины и уличные торговцы, цветочницы, подметальщики перекрестков, чистильщики обуви… Первое время меня поражало огромное количество работавших на улицах детей, но постепенно они стали частью городского пейзажа и казались иным биологическим видом (что конечно же не так), в отличие от своих пухлых, розовощеких ровесников, за которыми присматривала я и мои коллеги-няни.

На дорогах, соединяющих разные концы города, образовались заторы, и от всех вокруг веяло раздражением и жаром. Когда кеб затормозил у вокзала Кингс-кросс, до отправления поезда оставалось лишь двадцать минут. Я расплатилась за поездку и дала водителю на чай, не преминув в очередной раз отметить горькую иронию судьбы: кто бы сорил деньгами!

Вокзал с головокружительно высоким арочным потолком напоминал гигантский стеклянный шар, заполненный паровозным дымом. Уточнив номер платформы, я стала пробиваться сквозь толпу. Я чуть не расплавилась от жары, пока добралась до пустого купе во втором классе. Мне хотелось поскорее открыть окно, как только поезд отъедет от окутанной дымом крытой платформы, и я начала нетерпеливо обмахиваться перчатками. Через пару минут раздался свисток кондуктора. Двери вагона с грохотом закрылись. Послышался мощный гудок, и поезд, набирая скорость, покатился по рельсам с утробой, полной угля, и «глазом», устремленным на север.

Глава 3

Далекий гудок паровоза вырвал меня из дремы. В Йоркшир мы прибыли уже ночью, в потолочной лампе болтались остатки керосина, которых едва хватало, чтобы давать свет. Еще несколько часов назад в Лондоне стоял жаркий летний день; теперь сквозь неплотно закрытое окно в купе пробирался холод, а стекло покрылось узорами дождя. Все еще в полусне я оглянулась, ожидая увидеть Элси с леденцом во рту, отца, смотрящего в окно, но потом сообразила, где нахожусь, и поняла, что поезд остановился.

Я проверила, в кармане ли кошелек, и спешно отправилась на поиски кондуктора. Когда я в Лидсе пересела на этот паровоз, он был набит битком. Со мной в купе ехала семья с тремя детьми. Сейчас вагон опустел, и я забеспокоилась, не проспала ли свою остановку. Кондуктор сообщил, что мне выходить на следующей. Разом нахлынули страх и облегчение, трепет и радость.

Я подняла с пола книгу, которую выронила во сне, и стала приводить себя в порядок. Вглядываясь в смутное отражение в темном окне, поправила выбившиеся пряди волос и завязала ленты накидки.

Через пять минут поезд остановился. Снаружи царила кромешная тьма, словно мы въехали в туннель. Кроме меня, никто не высаживался, и, проходя сквозь вагоны, я заметила, что все они пусты. В обоих концах платформы тускло светили два фонаря, наверное, отчаявшись преодолеть ночной мрак. Хотя дождь прекратился, воздух, плотный и сырой, напоминал сохнущее на морозе белье. Раздался свисток главного кондуктора, и поезд, грохоча вагонами, медленно отъехал от станции.

Я окинула взором платформу: ни души. С противоположной стороны от путей находилось здание станции. Вход освещался множеством фонарей, имелась даже контора носильщика. Я взяла саквояж, готовясь пробираться через рельсы, как вдруг услышала торопливые шаги. Под платформой был проход, и кто-то уже поднимался сюда по пандусу. Передо мной возник мужчина: сначала показался котелок, затем веселое лицо с темными усами и, наконец, элегантное черное пальто и зеленый жилет с изящной золотой цепочкой. Крупные пальцы сжимали ручку фонаря, который незнакомец поднял повыше. Он производил впечатление добродушного хозяина гостиницы. При виде меня этот высокий, крепко сложенный мужчина радостно улыбнулся.

– Няня Мэй! – Он произнес мое имя с такой уверенностью и простотой, словно мы встречались раньше.

Я опустила на землю саквояж и шагнула ближе, чтобы поздороваться. Незнакомец сильно сжал мою руку и энергично затряс ее, глядя на меня своими черными, блестящими, как драгоценные камни, глазами.

– Да, – кивнула я. – Рада знакомству.

– Тысяча извинений за опоздание! Лошади пришлось менять подкову, и Бродли… Впрочем, неважно! Главное, я здесь, и сейчас мы поедем к нам. Позвольте поднести ваш багаж. Давайте-ка мне ваши вещи. Кстати, как прошла поездка? Надеюсь, хорошо? – тараторил он, не переставая трясти мою руку.

Наконец я вытащила свою ладонь, и мы спустились в проход, едва освещаемый тусклыми лампами. Лучи фонаря в руке моего провожатого периодически выхватывали из тьмы рекламные плакаты на стенах.

– Поездка прошла хорошо. Благодарю вас, – ответила я. – Вы кучер?

– Ха! – Громкий возглас эхом отразился от темных стен. – Боже правый, нет! Я не успел представиться. Чарльз Ингланд!

– Мне ужасно неловко, мистер Ингланд, – пролепетала я, сгорая от стыда. – Я не сообразила.

– Ничего страшного, няня Мэй, – прогудел мистер Ингланд. Моя оплошность искренне его позабавила.

Я проследовала за ним мимо закрытой билетной кассы во двор, где ждала карета, в которую был запряжен черный с белыми пятнами конь.

– Это Чибис. И, пожалуйста, полюбуйтесь его новыми подковами, а не то он страшно обидится.

Мистер Ингланд ласково похлопал коня по шее и, открыв дверцу экипажа, забросил туда мой саквояж, словно пушинку. Я поблагодарила его и забралась внутрь. Карета покачнулась, когда мистер Ингланд лихо взлетел на козлы, а я кляла себя на чем свет стоит за досадную ошибку. Кучер! Что он обо мне подумает?! Наверняка, что большей дуры не встречал. И теперь эта дура будет заботиться о его детях!

Я оправила платье и отодвинула шторку, однако за окном царил непроглядный мрак. Разглядывая просторную, дорогую карету с кожаными сиденьями, я задумалась, почему Ингланды не завели кучера. Почему меня встречал сам хозяин? У них же есть прислуга? Надеюсь, от меня не ждут дополнительной помощи по дому сверх того, что я в силах сделать, в одиночку присматривая за четырьмя подопечными и поддерживая детскую в чистоте? В любом случае я собиралась решить все вопросы с хозяйкой по прибытии на место.

Дорога пошла в гору и стала петлять, а я вспомнила о длинных извилистых тропах, вьющихся по крутым склонам ущелья. Я прикрыла глаза, отгоняя воспоминания, и попыталась представить места, которые станут моим домом, по крайней мере, на ближайшие годы. Интересно, лягут ли дети спать или дождутся меня? Целых четверо. Внезапно я осознала, как это много. Хотя вряд ли сильно отличается от того, когда ты старшая из пятерых детей. Наши родители не покладая рук трудились в лавке, а я много лет была матерью для своих братьев и сестры. Именно ко мне они прибегали, когда разбивали коленку или хотели есть. Я умывала, одевала, воспитывала. Именно у меня мама спрашивала, где Тед и не знаю ли я, где кепка Арчи. Я уверяла себя, что уже делала это раньше и приобретенные навыки никуда не делись.

Минут через пять-десять дорога пошла под уклон, мы поехали медленнее и наконец остановились. Но вместо тишины снаружи раздавалось громкое шипение, словно там был паровоз или огромный клапан, выпускающий пар. Экипаж вновь сильно покачнулся – мистер Ингланд спрыгнул с козел. Светя фонарем, он распахнул дверцу кареты, и я ощутила непривычную для конца августа промозглую сырость.

– Отлично! Вас не растрясло по дороге! – заулыбался мистер Ингланд. – К сожалению, здесь я вынужден попросить вас выйти: подъем до дома слишком узкий и мы рискуем свалиться с обрыва. Если дадите мне минуту, я распрягу лошадь и уберу на ночь карету.

Он оставил меня посреди брусчатки, а сам отправился с фонарем к смутно угадывавшимся в темноте постройкам. Странное шипение не прекращалось, и, как только мои глаза привыкли к темноте, я смогла различить темно-синее небо, на котором сквозь неплотные облака проглядывала луна. Справа высилась черная громада – огромное здание или, возможно, густой лес. Во влажном воздухе отчетливо угадывался запах листвы, который мы, городские жители, улавливаем безошибочно. Я с наслаждением вдохнула этот аромат, прохладный и свежий, как весенний ручеек, и совсем не похожий на привычную для меня смесь густого дыма и пыли.

Мгновением позже я заметила приближающийся фонарь. Мистер Ингланд взял мой саквояж и пошел вперед с такой уверенностью, словно умение видеть в темноте было для него совершенно обычным делом.

– Сейчас вам не видно, но это двор ткацкой фабрики, – пояснил он. – Перейдем через реку, поднимемся на холм, вот мы и дома.

Конечно, шумела река. Теперь звук стал громче, словно мы ее потревожили.

Видимо, я встала как вкопанная, так как мистер Ингланд встревоженно спросил, направив на меня едва светивший фонарь:

– Няня Мэй, вы в порядке? К сожалению, здешняя дорога лишена благ цивилизации.

– Сэр, как же мы перейдем реку?

– В резиновых сапогах. У меня как раз припасены две пары на берегу, – серьезно ответил он.

На пару мгновений повисла ужасающая тишина, а потом мистер Ингланд засмеялся:

– Шучу! Не настолько мы в Йоркшире лишены благ цивилизации! Идемте!

За пределами лучей фонаря существовал лишь шум бурлящей воды и темнота. Шагал мистер Ингланд быстро; вскоре фабричный двор остался позади, и мы очутились на каменном мосту, ширина которого, несомненно, позволяла проехать экипажу, но с крохотным запасом по паре дюймов с каждой стороны. Небольшой горбатый мост от мощного потока воды отделяло футов пятнадцать[18], не больше. Переходя реку по этой конструкции, я старалась не смотреть вниз, и вот мы уже на другом берегу.

Мистер Ингланд свернул налево, и мы стали карабкаться по ухабистой тропинке, уводящей от речного берега вверх. По обеим сторонам тропинки росли деревья; мокрые стволы, блестевшие в лучах фонаря, напоминали вход в таинственную пещеру.

– Дом расположен уединенно, – проговорил мистер Ингланд. – Сорок лет назад дед моей жены построил его с видом на ткацкую фабрику внизу. Вам что-нибудь известно о текстильной промышленности, няня Мэй?

– Боюсь, немного, сэр, – ответила я, задыхаясь от быстрой ходьбы.

– Вероятно, вы заметили, какая тут влажность. Идеальные условия, чтобы хлопок не пересыхал. А вот шерсти дальше наших краев вы не увидите. Чем восточнее от Ливерпуля, тем реже встречаются хлопкопрядильные фабрики. Камвольные ткани[19], бомбазин[20], молескин[21] – вот что мы производим в этом маленьком сыром захолустье. А фабрика, мимо которой мы прошли внизу – вы ее, конечно, не разглядели, но обязательно увидите днем, – принадлежит мне. Я произвожу только хлопковые ткани, на шерсть так и не перешел. Семья моей жены занимается шерстью, а ее дед – настоящий шерстяной магнат. По сравнению с ним мы жалкие сопляки! На фабрике мистера Грейтрекса двенадцать сотен станков ежедневно производят тридцать тысяч ярдов[22] материи! Знаете, сколько это миль?[23]

– Боюсь, что нет, сэр, – ответила я, с трудом поспевая за мистером Ингландом.

– Восемнадцать. Мой объем производства измеряется ярдами, не милями, хотя у меня на фабрике трудятся двадцать четыре рабочих. Когда я здесь начинал, их было шестнадцать… Альпаки! – воскликнул он, внимательно глядя в свете фонаря на мое озадаченное лицо. – На них Чемпион Грейтрекс и сделал свое состояние. Почти шестьдесят лет назад он первым стал производить ткани из шерсти альпак[24]. Вы имеете представление, о каком животном я говорю?

– Вряд ли, сэр.

– Он обнаружил три дюжины мешков с этой шерстью, сложенных возле склада в Мерсисайде[25], и сказал: «Я заберу всю партию». Грейтрексу стали возражать, мол, шерсть слишком грубая, никто не знает, как с ней работать. Чемпион попробовал первым, и теперь… восемнадцать миль. Скоро получит титул баронета[26]. По крайней мере, все так говорят.

– Надо же!

– Вы знаете, откуда родом альпаки? Попробуйте угадать.

Еще минуту назад я и понятия не имела о существовании такого животного.

– Из Шотландии? – предположила я.

– Ха! – Его смех грянул в темноте, словно ружейный выстрел. – С таким же успехом вы можете искать там слонов! Нет, альпаки родом из Перу. Кстати, няня Мэй, видимо, вы путешествуете налегке, даже без чемодана?

– Его доставят позже.

– Прекрасно. Вот мы и на месте.

Мы пересекли еще один мощенный брусчаткой двор, направляясь к большому лишенному декора дому, будто вросшему в склон горы. Слева угадывались очертания надворных построек, а перед фасадом начинался обрыв – земля, густо поросшая деревьями, уходила круто вниз, к реке. Массивная входная дверь была выкрашена в красный цвет. Мистер Ингланд отпер замок одним из ключей, висевших в связке у него на поясе, и занес мой саквояж внутрь.

– Пойду поставлю фонарь на место, иначе Бродли утром мне устроит! А вы поднимайтесь в детскую. Дети спят, познакомитесь с ними утром. Вы голодны?

– Нет, благодарю вас, сэр.

Какой необычный человек! Встретил меня сам, рассказал о своей работе, да еще и поесть предложил! Чувствуя себя не в своей тарелке, я могла лишь пробормотать слова благодарности в спину быстро удаляющемуся мистеру Ингланду. Фонарь он мне не оставил, а внутри дома царил густой мрак. Где-то негромко тикали часы. Я вытянула вперед руку, пытаясь на ощупь добраться до лестницы. Наконец, я коснулась перил и, скользя ладонью по их гладкой поверхности, стала подниматься наверх. Ощущался слегка затхлый запах, как от давно не чищенных ковров или мокрых пальто. Ступени оказались из камня, а потому не скрипели под ногами. Наверху было совсем темно. Мистер Ингланд велел мне отправляться в детскую, но напротив лестничной площадки виднелось несколько дверей. Я решила дождаться возвращения хозяина. Без сомнения, он уже подумал, что я мямля и невежда, а теперь еще убедится в моей тупости, если обнаружит стоящей здесь, как перепуганное дитя. Я вспомнила о Сим, о моей невозмутимой, прямолинейной соседке Бриджет – они бы не топтались в нерешительности. Они бы отправились вниз на поиски лампы, вероятно, на кухню, которую, впрочем, могут запирать на ночь.

Внезапно раздался тихий щелчок, и из-за открывающейся двери показался свет. Из комнаты вышла женщина в пеньюаре, наспех накинутом на белую ночную сорочку. Доходившие до талии распущенные волосы обрамляли маленькое круглое личико с аккуратным носиком и большими черными глазами. Я застыла, незнакомка тоже. Она смотрела на меня с таким испугом и недоумением, что я подумала, уж не ошиблась ли домом.

– Миссис Ингланд? – наконец вымолвила я. Женщина глядела на меня, как на привидение. – Я няня Мэй. Прошу прощения, что побеспокоила вас. Я только что приехала, мэм.

– Няня? – испуганно переспросила женщина, сильнее сжав фонарь и запахивая пеньюар. – Вас пригласил Чарльз?

– Я полагала, меня ждете вы. Я детская няня.

– О! – воскликнула незнакомка. – Вот как! – Складка меж ее бровей разгладилась.

Я судорожно сглотнула: во рту почему-то разом пересохло.

– Мистер Ингланд велел подниматься в детскую. Не могли бы вы показать, в которую из комнат мне идти?

– Я думала, вы приедете завтра, – последовал едва слышный ответ.

Она была на пару дюймов ниже меня ростом и гораздо моложе, чем я рассчитывала.

– Мистер Ингланд встретил меня на станции сегодня вечером, – обмирая от страха, произнесла я. – Он сейчас понес фонарь на место.

Моя собеседница взглянула вниз: в холле по-прежнему царил мрак.

– Я провожу вас в детскую.

Она посветила на обитую сукном дверь слева от лестницы. Внутри оказался коридор, в котором сразу же по левую сторону располагалась одна дверь, а в самом конце еще одна. Коченея от холода и не находя слов от смущения, я покорно вошла за моей провожатой в дальнюю дверь. Оба окна в комнате были зашторены. Хозяйка направилась к висевшим над камином газовым рожкам и включила газ. Раздалось шипение, и она стала оглядываться в поисках спичек. Я заметила коробочку на каминной полке за свечой. Желая помочь, я поставила саквояж и взяла спички.

– Позвольте мне, мэм.

В стеклянных сферах вспыхнул свет. Мы были в небольшой, но уютной детской с обоями на стенах и коврами на полу. В уголке, возле деревянного манежа, стояла лошадь-качалка, а рядом крохотная расписная лошадка. Напротив, за детским столиком чинно сидели плюшевые медведи. На низком буфете виднелась красивая лодка с белым косым парусом, а вокруг были расставлены деревянные фигурки животных. У стены я заметила инвалидную коляску со сложенным на сиденье клетчатым одеяльцем. Наконец-то я смогла разглядеть хозяйку: длинные золотистые локоны, персиковый пеньюар. Она внимательно смотрела на меня, словно ожидая, что я заговорю первая.

В доме чувствовался холод, что не редкость для больших домов летом, когда камины не топят. Поскольку миссис Ингланд не предложила мне снять накидку и не сказала, куда ее можно повесить, я чувствовала себя незваной гостьей.

– Вы предпочитаете «мэм» или «мадам»? – поинтересовалась я.

– Любой вариант приемлем.

– Следует ли мне обращаться к вам по вопросам питания и одежды детей?

Она явно растерялась, будто я попросила ее решить сложную задачу.

– Да, – без уверенности кивнула миссис Ингланд. – Или уточните у мистера Ингланда.

– Мне следует обращаться к хозяину? – переспросила я, с трудом скрывая изумление.

– Вероятно, так будет лучше.

Она говорила просто, с сильным местным акцентом. Хозяин изъяснялся более изысканно, но и в его речи безошибочно угадывался йоркширский выговор. Слушая мою новую хозяйку, я сразу вспомнила уроженку Йоркшира, которая по средам приходила к нам в лавку в Балсолл-Хит за покупками: у обеих было совершенно одинаковое произношение.

– Я вас оставлю. Можете пока разложить вещи, – проговорила миссис Ингланд.

– Я буду ночевать в детской, мэм?

– Обычно вы так и ночуете? – Она вновь запахнула пеньюар, прикрывая шею.

– Да, – кивнула я. Повисла неловкая пауза. – Прошу прощения, я думала, наш директор, мисс Симпсон, известила вас о времени моего приезда.

– Да, теперь я припоминаю. Конечно, известила. Спокойной ночи, няня…

– Мэй, – подсказала я.

Миссис Ингланд тихо вышла с лампой руке и, закрыв за собой дверь, бесшумно удалилась по коридору. Я еще долго прислушивалась к царящей в здешнем особняке глубокой, всепоглощающей тишине. Каким далеким казался теперь дом на Перивейл-гарденс. Как сильно новая хозяйка отличалась от миссис Рэдлетт.

Я медленно направилась к стулу возле окна и, подняв плюшевого мишку на подоконник, уселась. Мыслями я невольно возвращалась в прошлое, вспоминала о путешествии через весь Лондон сегодня утром – неужели это было всего лишь утром? – и о беспорядочной суете города. Без малого неделю я провела в состоянии безделья и нетерпеливого ожидания нового жизненного этапа. Теперь те несколько дней представлялись восхитительными, и, зябко ежась от холода в чужой детской, в окутанном тишиной, безжизненном доме, я вдруг поняла, что совершила ужасную ошибку.

Послышался звук, словно шипение свечи, и я с тревогой огляделась. За моей спиной было окно, и мне потребовалась пара мгновений, чтобы осознать: это звуки дождя. Стоило открыть створку, и снаружи донеслись шум реки и крик ночной птицы – совы или козодоя. Я никогда не жила и даже не проводила ночь в сельской местности, которая представлялась мне коварно изменчивой обителью жалящих и кусающихся тварей. Я привыкла к квартирам и магазинам, оживленным дорогам и тротуарам. Мне ни разу в жизни не приходилось пользоваться на улице фонарем!

Впрочем, здешний воздух упоительно чист, и утром наверняка запоют птицы, и необъятное небо наполнится солнечным сиянием. А сколько интересных дел предстоит нам с детьми! Мы займемся поиском кладов, станем собирать цветы и птичьи перья! Пока тепло, мы будем устраивать пикники и кататься на велосипедах!

Коллекция цветов на подоконнике у Джорджины состояла из маргариток и ирисов, собранных в лондонских парках. Здесь же флора и фауна явно богаче. Возможно, тут даже водятся олени – живые, а не бронзовые. И пусть в доме царит безмолвие, зато снаружи нас ждет столько всего интересного!

Я зажгла лампу, выключила газовые рожки и, захватив саквояж, отправилась по коридору в детскую спальню. В комнате было темно, шторы опущены. Свет лампы выхватил из мрака металлические кровати на дощатом полу и смутные контуры тел под белыми простынями. Один из спящих завозился, и я приглушила свет. В дальнем углу комнаты, возле окна, в ногах пустой кровати стояла колыбель, покрытая, словно вуалью, тонкой кружевной тканью. Я двинулась вперед по скрипучим половицам и замерла возле ажурного балдахина. Льющееся из лампы мягкое сияние осветило пухлого младенца. Он лежал на спине, раскинув в стороны сжатые в кулаки ручки. Грудка малыша едва заметно поднималась и опускалась. В этой комнате тоже было душно и холодно. Я хотела открыть окно, но удержалась, боясь потревожить детей, поэтому осторожно присела на край кровати и стала расстегивать пуговицы на ботинках. На Пембридж-сквер я спала под одной простыней и полностью распахивала на ночь окно.

Ботинок с грохотом упал на пол, и я застыла, ожидая, что сейчас проснутся дети. Откуда-то из глубины спальни раздался долгий сонный вздох, и более ничего не последовало. Я прикрутила фитиль до минимума и тихонько подула на лампу. Ненадолго резко пахнуло керосином. Прохладные простыни манили прилечь, а от стеганого одеяла слегка веяло нафталином. В кромешной темноте я устроилась на кровати и стала ждать, когда меня сморит сон.

Глава 4

Я проснулась в шесть утра, дети еще спали. Сняла платье с крючка на стене и, стараясь не шуметь, начала одеваться. В ногах моей кровати стояла колыбель, а рядом еще одна металлическая кровать, придвинутая боком к стене. Там лежали две маленькие девочки – одна рыжая, а другая темноволосая. У дальней стены, ближе всего к двери, располагалась третья кровать, которую занимал рыжий мальчик. Слева от моей кровати находился камин, закрытый решеткой, на деревянный пол был брошен лоскутный коврик. Справа, в нише, прятался шкаф.

Не открывая плотных штор, я тихо прошла мимо спящих детей, и прикрыла за собой дверь. Детские комнаты находились в левом крыле здания. От остальных помещений их отделяла дверь с обивкой из зеленого сукна, приколоченного латунными гвоздями. На пару мгновений я замерла на верхней площадке лестницы и прислушалась к тишине в доме.

Сверху открывался вид на холл первого этажа, отделенный от нижней лестничной площадки балюстрадой. На обоих этажах стены были увешаны огромными, в золоченых рамах, портретами светловолосых усатых мужчин в черных костюмах. Я отправилась на поиски кухни, по пути заглядывая в парадные комнаты первого этажа в надежде встретить прислугу. Однако шторы на окнах все еще были задернуты, а в воздухе чувствовался стойкий запах сигарного дыма. Я двинулась в заднюю часть дома, на многообещающий тихий звон посуды.

– Няня Мэй.

Я замерла от неожиданности и увидела справа распахнутую дверь. За накрытым к завтраку столом возле дымящегося кофейника сидел мистер Ингланд с газетой в руках. Несмотря на раздвинутые шторы, в комнате царил полумрак, словно под водой. Это сходство усиливалось темно-зелеными стенами.

– Доброе утро, сэр! – поздоровалась я.

– А вы ранняя пташка.

– Я пришла за горячей водой для детской, сэр. Вы не знаете, где горничная хранит принадлежности для чистки камина?

Он удивленно посмотрел на меня.

– Прошу прощения, сэр. Уточню у хозяйки.

– Нет-нет. Блейз подскажет. Она у нас старшая горничная. Я представлю вас прислуге.

– О, большое спасибо, сэр, наверняка вы очень заняты. Я представлюсь им сама.

– Чепуха! Присаживайтесь.

Я на мгновение заколебалась, представив, что дети наверху проснутся одни, но все же выдвинула из-под стола изящный стул красного дерева.

– Кофе? – предложил мистер Ингланд.

На нем была белая рубашка и бордовая жилетка. Рядом лежал небрежно брошенный пиджак. Шевелюра мистера Ингланда слегка блестела от влаги.

– Нет, благодарю вас, сэр, – покачала головой я.

– Предпочитаете чай? – От улыбки кончики его усов загнулись вверх. – Да не волнуйтесь вы так, няня Мэй, еда не вычитается из жалованья. Сейчас я все устрою.

Я сидела с прямой спиной, не прислоняясь к спинке стула. Казалось, комнате передался мрак окружающего леса. С улицы доносился шум листвы на ветру. Хозяин вернулся и, усевшись за стол, положил на колени салфетку.

– Я бы не хотела мешать вашему завтраку, сэр, – произнесла я. – Я обращусь к экономке.

– Боюсь, у нас ее нет. Прошу прощения, очевидно, у нас гораздо более скромный быт, чем тот, к которому вы привыкли. Рассказывайте, как вам жилось в Лондоне?

Он громко хлебнул из чашки, и в следующее мгновение на пороге возникла служанка с серебряным подносом, прижатым к необъятной груди. Мы обменялись взглядами, и она расставила чайный сервиз перед хозяином.

– Это для няни Мэй. Спасибо, Блейз.

Она еще раз на меня посмотрела, на сей раз с негодованием. Блейз была на четыре-пять лет старше, пышные формы придавали ей сходство с почтенной матроной, а маленькие глазки напоминали ягоды черной смородины.

Я поблагодарила горничную, но она удалилась, не дождавшись позволения хозяина и не удостоив меня ответом, и с отчетливым стуком закрыла за собой дверь.

– Так где вы раньше работали? Ах да! В Лондоне. Он пришелся вам по душе? Полагаю, молодежи там нравится.

– Мне очень нравилось.

– И что же заставило вас двинуться на север?

– Эта должность, сэр.

Я боялась, что мистер Ингланд подумает, будто я насмехаюсь, однако мой ответ его заинтересовал.

– Очень хорошо. А сами вы откуда?

– Из Бирмингема, сэр.

– «Черная страна»[27]. Хотя вернее называть ее Серой: столько там дымящих труб. Кстати, поэтому мы вынуждены красить стены в темные цвета.

Мистер Ингланд подошел к буфету и провел пальцами по стене.

– Даже при закрытых окнах эта дрянь все равно проникает. – Он показал мне пальцы и вытер ладонь о брюки.

Затем уселся за стол, налил мне чаю и поинтересовался, не надо ли сахару или молока. Я как будто свалилась в какой-то перевернутый мир, где хозяин дома исполнял обязанности хозяйки. Мне еще не приходилось бывать наедине с хозяином, да и вообще с мужчиной, и я надеялась, что мое волнение не очень заметно.

– Благодарю вас, – вежливо сказала я, отпив из чашки.

– Так что вы хотели узнать? – Он свернул газету и, поставив локти на стол, сцепил пальцы в замок.

– Мне не стоит беспокоить вас по бытовым вопросам, сэр. Я могу поговорить с хозяйкой.

– Вы можете поговорить со мной, – выжидательно улыбнулся мистер Ингланд.

– В таком случае я бы хотела спросить, есть ли в вашем доме привычный распорядок дня, которого мне следует придерживаться. Безусловно, я примусь за работу и обещаю, что все пойдет гладко, но если вы пожелаете оставить какие-то пункты в режиме неизменными, например, прием пищи и тому подобное…

Он задумчиво оперся подбородком о сложенные ладони.

– Няня, которая жила тут до вас, растила меня с малолетства. Помню, уже тогда она казалась очень старой. Страшно подумать, сколько же было няне, когда она скончалась. Я ее очень любил.

– Сожалею, сэр.

– О, не стоит. Дети в восторге, что новая няня намного ближе к ним по возрасту. Я всегда считал, что с детьми нужно и самому быть немного ребенком.

Я невольно улыбнулась в знак согласия.

– Няня Нэнгл была совсем не ребенком. Как-то раз я случайно услышал, что Саул прозвал ее «старой драконихой Нэнгл». Надеюсь, ваше появление положит конец любым попыткам плеваться огнем в детской. И все же ребята очень расстроились. Бедняжкам пришлось пережить страшное потрясение, когда они утром обнаружили рядом с собой бездыханное тело.

В комнате повисла тишина.

– Она скончалась здесь, сэр?

– К сожалению, да. Боже, надеюсь, я не напугал вас!

– Я не верю в призраков. – Я с содроганием вспомнила аромат нафталина, исходящий от стеганого одеяла.

– Весьма мудро. – Мистер Ингланд устало потер уголок правого глаза. – Вода в детскую. Я помню.

В следующее мгновение Блейз принесла подставку с тостами и тарелку с яичницей и копченой сельдью.

– Спасибо, Блейз. Няне Мэй нужна горячая вода для детей.

– Сейчас отнесу, сэр.

– Спасибо, Блейз.

Она удалилась, а мистер Ингланд щедро посыпал рыбу перцем и приступил к трапезе.

– Итак, каков ваш распорядок дня? – спросил он.

Я разгладила руками фартук и стала рассказывать:

– Я просыпаюсь в шесть часов, отскребаю и черню каминную решетку[28], полирую медь на газовых рожках, подметаю и мою детскую. Раз в неделю вручную чищу ковер. После этого бужу детей на завтрак, затем они умываются, я чиню им одежду, и мы идем гулять перед ланчем. А после настает тихий час. Вечером я обычно привожу детей вниз или могу делать это после чаепития. Я не знаю, во сколько няня Нэнгл укладывала их спать, но, вероятно, будет лучше придерживаться того же времени.

– Часов в семь, – жуя, ответил мистер Ингланд. – Малыша чуть пораньше. Ваш распорядок дня вполне приемлем.

– Следует ли мне обсудить его и с миссис Ингланд?

– В этом нет нужды.

Я изумленно кивнула.

– К Саулу четыре раза в неделю приходит учитель, мистер Бут. Они занимаются с девяти до часу в столовой.

Я снова кивнула и быстро сверилась с часами на поясе.

– Домой я возвращаюсь в десять минут шестого. Полагаю, вы могли бы приводить детей к этому времени.

– Да, сэр. А девочки учатся?

– Нет.

– Даже с гувернанткой?

– Тогда в детской было бы не протолкнуться, согласитесь. – Мистер Ингланд обмакнул кусок тоста в желток, и у меня в животе громко заурчало. – Девочкам не нужен учитель. Они умеют читать, знают основы арифметики. Я сам обучил их игре на пианино.

Я будто собственную матушку слушала. Однако няни не вмешиваются в образование своих подопечных, поэтому я не стала спорить.

– Сэр, – заговорила я, – прошлой ночью мне показалось, что для миссис Ингланд…

Он молчал.

– Видите ли, для миссис Ингланд мой приезд стал неожиданностью.

Он откашлялся и продолжил завтракать.

– Моя супруга… как бы вам сказать, забывчива.

– Несомненно, мы все иной раз что-нибудь забываем. Но знаете, что особенно удивительно? Именно хозяйка заказала для меня билеты на поезд.

Повисла неловкая пауза, длина которой ясно давала понять, что мне не стоило заводить этот разговор.

Мистер Ингланд заметил мое смущение и сменил тему.

– Так что сподвигло вас выбрать эту профессию, няня Мэй? Многие девушки вроде вас предпочли бы работать в конторе, в магазине или на фабрике и наслаждаться свободными вечерами.

Похоже, ему было действительно любопытно. Я не привыкла к тому, чтобы интересовались моим мнением, и от волнения меня бросило в жар.

– Я всегда любила детей.

– Хмм… Вы редкий человек.

– Родители много работали. Я в семье старшая из пятерых детей, и как-то само собой вышло, что я стала о них заботиться.

Мистер Ингланд кивнул.

– А кроме того, – продолжила я, аккуратно подбирая слова, – полагаю, нет занятия в жизни интереснее, чем развивать ум ребенка. – Теперь я завоевала внимание хозяина безоговорочно и продолжила более уверенно: – Как говорит наш директор, материал, с которым работают няни, дороже холста, совершеннее мрамора и несравнимо ценнее для человечества. Мы формируем из детей порядочных людей. – Я залилась краской. – Звучит очень напыщенно.

– Отнюдь, мне интересно. И я соглашусь: хорошее зерно, посеянное в плодородную землю, будет плодоносить из поколения в поколение. Впрочем, как и дурное зерно. Няня Мэй, да вы прямо психиатр!

– Прошу прощения, сэр, мне неизвестно значение этого слова.

– Психиатры работают с человеческим сознанием. Их клиенты в основном преступники, которые хотят сослаться на невменяемость.

Его интонация была теплой и дружеской, но я почувствовала, что наболтала слишком много, и торопливо поднялась со стула.

– Мне пора к детям, сэр.

– Конечно. Они мечтают с вами познакомиться. Я прочел о Норланд-колледже в The Times и подумал: «Мне нужна одна из этих нянь». Весьма прогрессивное заведение.

– Благодарю вас, сэр.

– Надеюсь, дети станут вас слушаться. Если нет, приходите ко мне.

– Хорошо, сэр.

Мистер Ингланд не походил на отца, раздающего детям тумаки. С этим веселым прищуром черных глаз и легкой, непринужденной манерой общения хозяин был скорее из тех отцов, кто посадит своих детей на колени и поведает назидательную историю.

– Увидимся в гостиной позже, – сказал он на прощание.

– Да, сэр. Мне сообщить госпоже?

Он начал неторопливо нарезать селедку.

– Сообщите. Да, и еще кое-что, – прибавил мистер Ингланд, не глядя на меня. – Пожалуйста, запирайте детскую на ночь. Ключ с внутренней стороны двери.

– Слушаюсь, сэр, – пораженно ответила я.

– Хорошего дня.

– Хорошего дня, сэр.

Кухня оказалась просторной, с высоким потолком, с керамической плиткой на стенах. Повариху, миссис Мэнньон, я застала за чернением замысловатой с виду печи жесткой кисточкой. Сама миссис Мэнньон была румяная, круглая, невысокая, с волосами цвета апельсинового варенья. Я представилась и попросила воды, а она ответила, что Блейз уже унесла таз наверх.

– Благодарю вас. В какое время здесь подают завтрак? – поинтересовалась я.

– В восемь.

– А что вы приготовили детям?

– Тост и овсянку.

Полная миссис Мэнньон говорила, не отрывая взгляда от печи, перед которой стояла на коленях на каменном полу.

– Можно ли попросить добавить в меню яйца всмятку? – подала голос я.

Кисть в руке поварихи замерла, и миссис Мэнньон повернулась ко мне вполоборота и взглянула искоса.

– Чего-чего?

– Яйца всмятку, – повторила я. – Для детей.

– Вам еще и яиц надо?

– Они могли бы съесть чуть меньше овсянки, если так будет удобнее.

– Они могли бы! – Повариха сдула огненную прядь с лица. – Ладно! Добавлю яйца в список продуктов на неделю. Обед в полдень, чай в шесть, но в детскую я обычно посылаю чай к четырем.

– Обед? – недоуменно повторила я.

Миссис Мэнньон бросила кисть в баночку и поднялась на ноги.

– Ланч, обед – называйте как хотите, – уточнила она.

– О, так значит, ланч в двенадцать, а вместо ужина чай?

– Мне не до загадок! – вспылила она. – Обед в полдень, чай в шесть, как я уже сказала.

Я поблагодарила повариху и пошла на выход. Слишком быстро захлопнувшаяся кухонная дверь немного прищемила мне платье. На лестнице я встретила Блейз, которая спускалась с помойным ведром. Она посторонилась, молча буравя меня черными глазками.

– Спасибо за воду, – поблагодарила я. – Я бы и сама принесла. Я няня Мэй.

– Пожалуйста, – сквозь зубы процедила Блейз и продолжила свой путь.

Сгорая от унижения, я поспешила в детскую и, закрыв за собой обитую сукном дверь, отгородилась от остального дома.

Дети уже проснулись. Старшая девочка сидела у себя в кровати с младенцем, стараясь держать братика подальше от края, а тот играл с ее темными локонами. В другом конце спальни младшая сестра рассматривала мою накидку, висевшую на крючке.

– Доброе утро! – весело поздоровалась я, и младшая девочка подпрыгнула от неожиданности.

Я раздвинула шторы, подняла жалюзи и распахнула окно.

Заметив, что мальчик сел в кровати, я представилась:

– Я няня Мэй.

– Вы не похожи на няню, – удивился он. – Вы слишком молодая.

– Что ж, я действительно няня, и более того, именно ваша. Как тебя зовут?

– Саул.

– Рада знакомству, мастер Саул.

Я повернулась к остальным.

– Малыша зовут Чарли, – сообщила старшая девочка. – А это Милли. Я Ребекка, но все зовут меня Декка.

– Няня Нэнгл не звала, – возразил Саул. – Она говорила, что прозвища для рабочих.

– Я только смотрела на ваши вещи, – оправдывалась Милли. – Я ничего не своровала.

– Надеюсь, – улыбнулась я. – Смотреть можно. Только сначала следует спросить позволения.

Милли смиренно убрала руки за спину.

– Я говорила ей не подходить, – сказала Декка.

Мой взгляд на мгновение задержался на ней. Я будто смотрела на себя в детстве. У нас обеих были длинные темные волосы. А потом я сообразила, что Дэкка на год младше Элси. У Декки отцовские глаза, в ней чувствовались серьезность и ответственность за младших детей. Декка положила братика себе на колени, и он весело загукал. Я взяла младенца на руки.

– И сколько же Чарли?

– В прошлом месяце ему исполнился годик.

Малыш прижал пальчики к моему рту, и я сделала вид, будто кусаюсь, чем развеселила детей. Чарли оказался очаровательно пухленьким, розовощеким младенцем с золотистыми кудряшками.

– Няня Нэнгл умерла вон в той кровати, – заявил Саул. – Мы проснулись, а она уже труп.

– Достаточно, – твердо проговорила я, заметив переживания Милли.

– Няня Нэнгл еще отца воспитывала. Она была очень старая, – пояснила Декка.

– Она была толстая, и от нее вечно воняло капустой! – крикнула Милли, прыгая на кровати.

– Не стоит так говорить.

– И все время спала! – не унималась Милли. – Она не просыпалась, даже когда я орала ей в ухо! А потом ее увезли на черной карете.

– Думаю, няня Нэнгл очень устала столько лет работать няней.

– А вы спите, няня Мэй? – поинтересовалась Милли.

– Да, конечно. Я проснулась пораньше, чтобы успеть все приготовить.

– Мы не слышали, как вы появились. Вы храпите?

– Юные барышни не должны задавать подобные вопросы.

– А вы умеете играть в бабки? – спросил Саул.

– Да, хотя предпочитаю настольные игры.

– А в шашки?

– Да. Ну ладно, хватит болтать. Декка, покажи, пожалуйста, где ваши вещи, и я помогу всем одеться.

Утро пронеслось головокружительным вихрем. Я умыла и одела детей, попутно заметив, что вещи сидят на них плохо и нуждаются в подгонке по размеру. Нижние юбки девочек требовалось удлинить, как и шорты Саула, из которых торчали его белые бедра, и всем поголовно, кроме Чарли, была нужна новая обувь. Я спросила про инвалидное кресло, и Саул ответил, что это его. Мальчик страдал от астмы и пользовался креслом после приступов. Обе комнаты отличались обилием пыли и плохой вентиляцией. В игровой комнате оконная створка на дюйм не доходила до рамы, и я сделала себе мысленную пометку обязательно разобраться с этим.

Блейз принесла на большом серебряном подносе завтрак: овсянка, яйца и тосты. Я ее поблагодарила, но она не произнесла ни слова и лишь крепче стиснула зубы. Пока старшие дети завтракали, я кормила Чарли, периодически вытирая его пухлый подбородок салфеткой. На давно не стиранной скатерти повсюду виднелись застарелые пятна от супов и жира. Почувствовав неприятный душок, я отправилась на поиски его источника к буфету. Между буфетом и стеной оказался тайник сгнившей еды. Саул, красный как рак, признался, что няня Нэнгл заставляла его есть всякие невкусные вещи, которые и попадали в тайник: в основном рыба, заливное и язык. Поскольку старая няня видела плохо, Саул просто отходил в дальний угол комнаты якобы за каким-то делом и выкладывал еду из кармана.

Я раздобыла ведро, собрала рыбные кости, шкурку от бекона, внушительное количество вареной капусты и, спустившись на кухню, выбросила в помойку. В холле я увидела Тильду, горничную, которая шла навстречу. Пухлая, внешне похожая на немку, с волосами медового цвета, уложенными в привлекательные локоны, она подсказала, где можно найти все необходимое, и отправилась дальше стирать пыль. Комната, где завтракал хозяин, пустовала, малиновая скатерть была очищена от крошек.

Я поспешила обратно в детскую, дабы завершить утренние дела: протереть пыль, подмести в комнатах, отскрести от грязи камин, который не чистили и не зажигали несколько месяцев. Дети наблюдали за мной с любопытством, им это было в новинку, а потом, словно зачарованные, смотрели, как я переодевалась из формы для уборки в бежевое повседневное платье. Я заявила, что подглядывать неприлично, и у них хватило воспитанности отвернуться.

Я полагала, что миссис Ингланд захочет увидеть детей после завтрака, но этим утром нас никто не побеспокоил, и в девять часов Саул отправился вниз на занятие. Я уложила Чарли спать и принялась смахивать пыль с книжных полок.

– Ваша матушка приходит в детскую? – спросила я у девочек.

– Иногда, – подала голос Декка.

– Никогда, – заявила Милли.

– Нет, Милли, она приходит. Иногда. Например, когда у кого-нибудь из нас день рождения, – настаивала Декка.

Я ощутила симпатию к этой девочке.

– А у вас двоих нет занятий?

– Нет.

– Папа учил нас читать и писать.

Я заметила, что Декка говорит в прошедшем времени. Жизнь для девочек в семействе Ингландов складывалась не так, как у меня и Элси. Для нас с сестрой образование стало воротами или даже мостом, ведущим с одного берега на другой. Вспомнилась фраза мистера Ингланда: «Девушки вроде вас». Я не сказала ему, что не нуждаюсь в свободных вечерах и выходных, не желаю приходить домой на обед и ночевать в собственной кровати. В свободное время мои мысли могли унестись слишком далеко, а этого я никак допустить не могла.

За две минуты до часа пополудни я с Чарли на руках отправилась вниз, чтобы забрать Саула. Я оставила девочек с книгой, хотя становилось ясно, что Милли не хватает усидчивости и она предпочитает играть в игрушки. Она перебирала их все, задерживаясь на каждой на пару минут и переходя к следующей.

У Чарли резались зубки, и малыш капризничал. Все утро я извлекала предметы из его рта: оловянных солдатиков, кочергу и даже мокрицу. Мокрицы наводнили дом, или, по крайней мере, детскую. Заметив мокриц, ползущих по плинтусам, я собирала их в фартук и раз за разом выкидывала в окно. В глубине души я надеялась, что миссис Ингланд постучится в детскую. Однако в дверь никто не стучал. Тем временем с кухни вот-вот должны были принести ланч. Вероятно, мать заглянет к детям после ланча, или, как тут принято говорить, после «обеда». А может, она просто уехала. Мало ли, вдруг хозяйка – одна из тех молодых женщин, которые живут в водовороте нарядов и визитных карточек. Дверь в спальню миссис Ингланд оставалась запертой все утро. Я решила спросить о ней у слуг за обедом, напоминая себе, что для знакомства с привычками и ритуалами нового дома, а также его обитателями требуется время.

Большие напольные часы в холле отбили час дня, и из столовой донесся звук отодвигаемых стульев. Я поставила Чарли на пол и придерживала за обе ручки. Ножки малыша гнулись под ним. Завидев брата, Чарли испустил восторженный вопль.

– Здравствуйте. Вы, очевидно, няня, – проговорил мистер Бут, тщательно выговаривая слова.

Он носил галстук и коричневую кепку, словно школьник-переросток, и потертый портфель на ремне. Мистер Бут оказался моложе, чем я думала – лет двадцати пяти, – и невысокого роста. Лицо выдавало способность этого малого выкрутиться из любой ситуации, а под короткими коричневыми усиками постоянно светилась улыбка. Мистер Бут мне сразу понравился.

Саул провел по перилам лестницы длинным блестящим пером и заявил:

– Няня Мэй спит в кровати няни Нэнгл.

– Добрый день, мистер Бут, – поздоровалась я.

– Рад знакомству. И спасибо за апельсины. Очень приятно.

Я кивнула. Я попросила миссис Мэнньон выложить несколько кружочков апельсина на блюдце и поставить на стол перед уроком. Сим всегда говорила, что детям во время учебы не помешает закуска, и я решила договориться о ежедневной порции свежих фруктов.

– Пожалуйста. А что это у вас, мастер Саул?

– Я нашел его в лесу.

– Он собирался им писать, но я сказал, что в этом доме и в этом веке мы перешли на ручки, – усмехнулся мистер Бут.

– Вероятно, вам лучше вернуть перо туда, где оно лежало. Ибо его может разыскивать владелец, – предположила я.

– Птицы не разыскивают свои перья, – вытаращился на меня Саул.

Мистер Бут взял перо у Саула. Узор фазаньего пера был прихотлив и нежен, как у мотылька.

– Такое лучше в шляпу, чем в учебный класс, – сказал он, вручив перо малышу Чарли, который незамедлительно сжал подарок беззубыми деснами.

Мы все расхохотались, и в этот момент из кухни вышла Блейз.

– А я все думаю, куда это вы запропастились? – проговорила она.

Сначала я решила, что речь о Сауле, и задумалась, для чего он мог понадобиться прислуге. Но, к еще большему моему изумлению, в ответ раздался голос мистера Бута:

– Иду. Передайте миссис Мэнньон, что я рассчитываю отведать чайного кекса. Иначе мне там и делать нечего.

Блейз закатила глаза – впрочем, было заметно, что она улыбается, – и нырнула обратно в дверь.

– Вы знаете слуг? – спросила я, испытывая непонятное разочарование.

– Ага. Блейз моя невеста.

Я снова засмеялась, но, увидев, что мистер Бут смотрит на меня с недоумением, быстро поправилась:

– Как мило! Когда свадьба?

– В следующем месяце.

– Мои поздравления.

– Благодарю.

Саул висел на перилах лестницы, маясь от безделья.

– Что ж, меня зовут, – раскланялся преподаватель.

– Рада знакомству, – кивнула я, подхватывая Чарли на руки.

Мистер Бут, насвистывая, отправился на кухню; портфель хлопал его по бедру в такт шагам. Поднимаясь по лестнице, я услышала, как с глухим стуком закрылась дверь на кухню, и спросила у Саула, часто ли его учитель остается после занятия.

– Иногда, – пожал плечами Саул. – А что на обед?

– Нас ждет сюрприз.

Я не успела обговорить меню с миссис Мэнньон. После нашей первой встречи я решила подождать до завтра.

– А чем мы займемся потом?

– Я собиралась пригласить вас всех на прогулку.

– На прогулку! И мне можно будет бегать?

– Можешь бегать, если захочется.

Наверху с тихим щелчком открылась дверь комнаты миссис Ингланд, и на пороге возникла сама хозяйка. На ней было кремовое платье с кружевным корсажем и высоким воротником, украшенным брошью. Миссис Ингланд молча смотрела на нас.

– Мэм. – Я присела в реверансе и подняла Чарли повыше.

– Доброе утро, – вымолвила она, хотя настал уже второй час дня.

Пару мгновений прошло в неловкой тишине: я ждала, когда хозяйка что-нибудь скажет или приласкает детей. Однако она прошла в ванную комнату и захлопнула за собой дверь. Зато дверь в комнату хозяйки осталась приоткрытой, и я заметила угол железной кровати с одеялом цвета слоновой кости, а позади окно, в котором, словно картина в раме, виднелась коричнево-зеленая стена. Дом почти вплотную примыкал к отвесному склону утеса, и деревья протягивали ветви в окна. Из ванной не доносилось ни звука, и я интуитивно поняла, что миссис Ингланд стоит с той стороны двери и ждет, чтобы мы ушли. Снизу из кухни донесся взрыв хохота. Выждав еще мгновение, я отобрала у Чарли перо и скрылась за обитой сукном дверью.

Глава 5

Семейство Ингланд принадлежало к римско-католической церкви, и в свое первое воскресенье в Йоркшире я сопровождала их на службу. Мы семеро втиснулись в карету, которая повезла нас за две мили в город. Слуги еще раньше отправились туда пешком. Положенные им полдня отдыха слуги брали в воскресенье, и, чтобы хозяева перекусили по возвращении из церкви, для них заранее готовился холодный ланч.

С судомойкой Эмили я познакомилась в первое же утро, когда относила ведро с пеленками Чарли в постирочную комнату.

Прислонившись к бледно-голубой стене, Блейз ковыряла ногти.

– Няня Нэнгл стирала их сама, – презрительно процедила она, указав на ведро.

Эмили, хрупкая девушка с рябой кожей, посмотрела на Блейз, а потом сконфуженно обернулась на меня. Я не произнесла ни слова и оставила ведро на полу.

Брови Блейз полезли вверх, уголок рта злобно искривился.

– Что, руки замарать боишься? – выплюнула она.

Я ответила, что не имею права оставлять детей без присмотра ни на минуту. Тогда Блейз наконец отлепилась от стены и проплыла мимо меня на кухню. Эмили без единого слова взяла ведро.

Коляска подскакивала на ухабистой лесной тропинке. Благодаря ежедневным прогулкам с детьми я поняла, что дом находится на отшибе, рядом на склоне холма больше никто не живет, а на дне долины, словно тайное сокровище, прячется мельница. Я ожидала, что Йоркшир окажется краем болотистых вересковых пустошей с редкими деревушками с домами из серого камня. Однако местные пейзажи словно вышли из фантастического сна или из сказки. Деревья высились подобно сизым столбам в жилетах из желто-зеленого мха, а из влажной почвы, словно фонтаны, росли раскидистые папоротники. Местность была обрывистая, изрезанная трещинами, с темными ущельями и серебристыми водопадами, низвергавшимися в быструю коричневую реку.

Высокие склоны долины задерживали дым из фабричных труб, который, смешиваясь с низкими облаками, застилал небо мрачным серым пологом. Но сегодня воздух был чист, а небо ярко сияло лазурью. Дети показали мне свои излюбленные места: скалы – тут их называют «крагами»[29], – разбросанные по всему лесу каменные утесы до тридцати футов[30] высотой с естественными отверстиями, которые словно созданы, чтобы там прятаться. Дети показали мне камни для перехода через реку и упрашивали перебежать на другой берег. Саул легко прыгал по камням туда-сюда и весело смеялся, когда я отказывалась сходить с берега. Они наперебой твердили, что няня Нэнгл никогда не брала их с собой в лес.

Саул попытался сравнить наши с няней Нэнгл привычки, но вскоре стало ясно, что счет складывается в мою пользу: старая няня подавала на стол остатки от предыдущей трапезы, разрешала читать исключительно Библию по воскресеньям, а после мытья нещадно терла детей полотенцами.

Насколько же местная жизнь отличалась от газонов в парках и белых террас, к которым я привыкла! Здесь дети карабкались по крутым берегам, прятались за деревьями, периодически пропадая из поля зрения. Саул в этом поднаторел: он исчезал, а потом неожиданно выпрыгивал из укрытия. Милли старалась держаться поближе ко мне и периодически наталкивалась на коляску. Декка неторопливо брела рядом, собирая лесные цветы. Знаток местного растительного и животного мира, она показала мне буковые рощи и колонии грибов на стволах деревьев. Девочка была в курсе, как называется каждый гриб, и объяснила, что лишь самые стойкие могут расти в густой тени деревьев.

Декка сидела в карете напротив меня, в неудобной парадной одежде. Она совсем не походила на свою сестру, Милли, которая все утро выбирала ленты для волос и настояла, чтобы ее шляпку украсили новой атласной ленточкой. Их отец сидел, вольготно закинув руку за спину сына, а мать примостилась в уголке с аляповатым ридикюлем на коленях. Миссис Ингланд не пожелала взять малыша Чарли на руки и за все четыре дня, которые я тут провела, ни разу не появилась в детской.

Каждый вечер я приводила детей в гостиную, где мистер Ингланд играл с ними, а миссис Ингланд лишь молча наблюдала. Она пристраивалась на ручке кресла, словно не собиралась задерживаться, и облегченно вздыхала, когда по прошествии получаса Тильда, наконец, объявляла, что стол накрыт к ужину.

Заметив столь явное нежелание матери общаться с детьми, я поняла, что составила о миссис Ингланд неверное мнение, и, признаюсь, была разочарована увиденным. В те дни я часто вспоминала миссис Рэдлетт: как она украдкой присылала мне из кухни кусок пирога, как она играла с нами в саду, вставая на колени и не задумываясь о том, что пачкает юбку. Миссис Ингланд не выходила из спальни, даже завтракала там, и появлялась в столовой, только чтобы отобедать с мужем, когда мистер Ингланд приходил с фабрики в четверть первого. Хозяйка часто носила белое и передвигалась бесшумно – мягкая обувь не стучала по каменному полу, словно эта женщина была соткана из кружева. Но больше всего меня изумляло, что мистер Ингланд играл роль хозяина и хозяйки дома одновременно. Он распорядился, чтобы с любыми вопросами я обращалась к нему, и даже при случае приходил в детскую поцеловать детей на ночь. Я согласовывала с ним недельное меню и лишь затем передавала миссис Мэнньон. Просила у него денег на пополнение аптечки и обратилась по поводу новой обуви для детей. Беспокоя мистера Ингланда очередной просьбой, очередным пустяком, я переживала, что стану для него как кость в горле, что он вскоре меня возненавидит, но мои опасения оказались напрасны. Мистер Ингланд неизменно пребывал в прекрасном расположении духа, шутил и сыпал комплиментами.

Предыдущим вечером он признался, что в детской впервые царит идеальный порядок, и я ощутила, как внутри меня тихо засияла гордость.

– Ваша семья ходит в церковь, няня Мэй? – спросил меня мистер Ингланд.

– Нет, сэр.

По воскресеньям мы перемывали товар на неделю, пока отец подбивал деньги в гроссбухах. Большой, добела выскобленный стол был сердцем нашего дома, где мы делали все: шили, чистили овощи, сбивали масло, ели. Отец сидел в нарукавниках, сосредоточенно хмурясь над бухгалтерскими книгами, мы работали у него под боком, а мама готовила обед. Если Тед и Арчи слишком шумели, папа их выгонял. У отца не ладилось с большими числами, и он просил меня проверить расчеты. Я водила по строчкам пальцем, замечая, как он беспокойно переводит взгляд от чисел на мое лицо и обратно. Около половины сумм было записано неверно, и я аккуратно исправляла ошибки. «Что бы я без тебя делал, Рубарб?» – говаривал отец, со вздохом пододвигая к себе гроссбух.

Миссис Ингланд взглянула на меня из-под широких полей шляпы. На ее шее виднелось тоненькое золотое распятие.

– Вот бы и нам не ездить в церковь, – подал голос Саул. – Там скучно и плохо пахнет.

Под усами мистера Ингланда промелькнула улыбка, мы с ним переглянулись, а потом он произнес:

– Так ты окончательно отобьешь у няни Мэй желание ехать. Вы когда-нибудь бывали на мессе?

– Нет, сэр.

– А как у вас с латынью?

– Боюсь, не очень, сэр.

– Тогда ваши мысли могут начать разбредаться. Мы приехали.

Церковь располагалась на широкой пыльной улице напротив небольшого парка. За ухоженными газонами и цветниками виднелся канал, по которому лошади тянули груженые баржи. В церкви было прохладно и пахло плесенью. Мы заняли две свободные скамьи впереди. Супруги Ингланд и Саул уселись в первом ряду, а я с малышом и девочками устроилась за ними. Дети вели себя безупречно, даже Милли не шумела, хотя порой немного ерзала, слушая монотонную речь священника. Ингланды оказались среди двух-трех самых хорошо одетых семейств. Приход в основном состоял из простых рабочих людей, которые то и дело с любопытством поглядывали на меня с детьми.

Спустя десять минут после начала проповеди Чарли заплакал. Я положила ему палец в ротик, и малыш тщетно попытался его сосать. Тогда я дала малышу узелок, свернутый из носового платка, но и это не помогло. Чарли выгибался, собираясь разреветься не на шутку.

Когда я поднялась, чтобы выйти с малышом на улицу, неожиданно обернулась миссис Ингланд.

– Я возьму его, – шепнула она.

Я опешила от неожиданности и молча протянула ей малыша. Миссис Ингланд пробралась мимо сына и мужа и пошла по проходу, оставляя за собой слабый аромат талька. Я обернулась и стала смотреть ей вслед, но, заметив, что на меня уставились несколько пар глаз, вынуждена была сесть ровно.

Обе девочки витали в облаках, Декка зевала. Через несколько минут дверь скрипнула и рядом со мной послышались мягкие шаги. Миссис Ингланд отдала мне Чарли, который молча сопел с красными щеками, и вернулась на место. Неизменный шелковый ридикюль хозяйка поставила рядом с собой на скамью и руками в безупречно чистых перчатках взяла псалтырь.

Прихожане начали подниматься со скамей и выстроились в очередь к алтарю. Я спросила у Декки, что выдает священник, и она ответила, что это причащение: взрослые получают хлеб и вино, а дети – благословение. Трое старших детей без возражений встали за родителями в медленно движущуюся очередь. Мистер Ингланд кивал многочисленным знакомым, взгляд которых я потом неизменно ловила на себе. В своей форменной одежде я чувствовала себя эдаким экспонатом, выставленным на всеобщее обозрение. Впрочем, две маленькие девочки робко мне улыбались. На мое счастье, когда Ингланды почти достигли алтаря, Чарли заныл, и я под прицелом десятков глаз вынесла его на улицу.

С Чарли на руках я пришла в небольшой парк через дорогу и поставила малыша на извилистую дорожку с симпатичными бордюрами, в конце которой виднелся военный мемориал. Стояло воскресное утро, и в парке не было ни души. Лишь одинокий мужчина сидел с газетой на зеленой скамейке. Чарли радостно потопал к клумбе с фиалками и бархатцами. Заметив, что малыш вот-вот залезет туда ногами, я взяла его за ручку, и мы медленно пошли в сторону канала.

Мужчина на скамейке пожелал мне доброго утра, и я ответила ему тем же.

– Упрямый молодой человек, я погляжу? – решил он продолжить разговор.

– О да, – кивнула я.

– Готов биться об заклад, твоей няне и присесть некогда, – произнес незнакомец, глядя на Чарли, который упал, успев выставить вперед кулачки, и разревелся.

Я быстро подняла малыша и вытерла испачканные ручки связанным в узелок носовым платком. Мужчина подался вперед, оперев локти на колени. Кожа у него была темная и загрубевшая от солнца. Руки выдавали в нем рабочего – с навечно въевшимися грязью и маслом. Под ногтями чернела грязь.

– Похоже, вы няня Ингландов.

– Да.

– А остальных потеряли?

– Нет, сэр, – ответила я, не сразу сообразив, что он шутит.

– Только не зовите меня «сэром». Это ни к чему, – усмехнулся он.

Я подхватила Чарли на руки и холодно распрощалась с разговорчивым мужчиной. Месса закончилась, и прихожане выходили из церкви на улицу. Карету Ингландов подвез к забору Бродли, их кучер – крепкий старый йоркширец. Он сидел на козлах и, что-то пережевывая, рассеянно глядел на дорогу. Я обернулась в поисках остальных. Мистер Ингланд беседовал с модно одетым мужчиной, рядом с которым стояла дама в широкой шляпе и в платье с многочисленными оборками. Обе старшие девочки жались друг к другу, окруженные другими детьми, а Саул разговаривал с мальчиком примерно его же возраста, одетым в костюм и зеленую кепку. Миссис Ингланд стояла справа и смотрела прямо на меня. Она молча следила за тем, как я перехожу дорогу.

– Простите, что заставила себя ждать, мэм, – извинилась я.

Хозяйка молча уселась в карету, я с детьми последовала за ней, и вскоре в дверях кареты показался мистер Ингланд.

– Мне надо в Лейс-холл, – объявил он.

Миссис Ингланд кивнула и вновь уставилась в окно. Выражение ее лица скрывала шляпа.

– Веселей, ангелочки! – крикнул мистер Ингланд и смачно захлопнул за собой дверцу кареты.

Ночью, когда дети уснули, я заперла дверь в детскую, разулась и села в кровати, собираясь написать Элси. Разболелась спина – я таскала Чарли, и мышцы с непривычки перенапряглись и окаменели. Пришлось размять плечи кулаками и прислониться к стене, чтобы расправить позвоночник. Письмо сестре я откладывала на потом, словно десерт, и наконец разложила на столе промокательную и писчую бумагу, которые приобрела в специальном магазине на Аксбридж-роуд. Пусть на листах красовался узор из плюща и омелы – они были куплены на рождественской распродаже, – я с удовольствием пользовалась плотной бумагой кремового цвета круглый год.

«Дорогая Элси!» Я тихонько подула на чернила, чтобы они поскорее высохли, и потянулась к Херби, любимому мишке сестры, которого она подарила мне на прощание. Неуклюжий шерстяной мишка каким-то чудом хранил запах сестры. Я задумалась, есть ли слово, описывающее тоску по дому, – не по месту, а по людям. Я не тосковала по нашей квартирке или по спальне – только по теплому, неповторимому чувству, которое возникает, когда ты в кругу родных. Здесь никто не звал меня Руби. Здесь обо мне ничего не знали.

Стены детской украшали картины в рамах, а напротив моей кровати висела репродукция, на которой была изображена рыжеволосая девочка с котенком и клубком шерсти. У меня, как и у любой молодой женщины, имелся дневник, куда я приклеивала вырезанные отовсюду картинки толстоногих малышей со своими питомцами. Я мечтала о кошке или собаке, но поскольку мы жили над магазином, питомца завести не могли. Зато во дворе у нас были куры, и к завтраку мы собирали свежие яйца, а еще Чернослив, наш пони, жил рядом в сарае с обшарпанной железной крышей.

Мне было лет десять, когда Робби отодвинул штору на окне и, обнаружив, что сарай пуст, завопил.

– Чернослив пропал! – донесся его крик из спальни.

Я постаралась выглянуть в окно, стоя у плиты, где топила жир. Дверь на лестницу была открыта, чтобы выпустить чад.

– Чернослив сбежал! – верещал Робби, скатываясь с лестницы.

Мама резала мясо на кухонном буфете и даже не подняла головы. Я побежала в спальню и торопливо выглянула из окна во двор. Обвела глазами обшарпанный туалет, угольный склад, сложенные тележки, будто пони мог прятаться за ними. В загоне равнодушно кудахтали куры. Ворота в переулок были закрыты.

– Наш пони пропал, – сообщила я матери.

– Отец его продал, – невозмутимо ответила она, продолжая нарезать мясо.

– Что он сделал?!

– Сковорода горит.

Я повернулась к плите, стараясь свыкнуться с новостью.

Вслед за Робби по лестнице скатился Тед и натянул ботинки.

– Кому папа его продал?

– Понятия не имею.

– Но Чернослив наш, – с усилием проговорила я, борясь с комом в горле.

– А теперь успокойся и накрывай на стол, – осадила меня мать. – Отец вернется с минуты на минуту.

Больше мы о Черносливе не говорили.

«Надеюсь, ты в добром здравии». С тех пор как я видела сестру, миновало больше года. Однажды весной в субботу я села на поезд и прокатилась до Бирмингема, чтобы увидеть Элси и Робби. Мы встретились в час дня возле статуи адмирала Нельсона. Я обещала отвести их в одну симпатичную чайную за площадью Бычьего кольца[31]. Там подавали блюдца с золотым ободком, а на столах красовались кружевные скатерти. Брата я заметила сразу, а долговязую девицу в клетчатой блузке и длинной юбке взрослого фасона поначалу не признала. Элси заплела в косы клетчатые ленты, чтобы они перекликались с блузкой.

Я улыбнулась и легонько потянула за одну из кос. Элси сразу просияла в ответ. То был наш старинный ритуал: я говорила, будто у Элси счастливые волосы, и, загадывая желание, тянула ее за косу. Робби тоже изменился: передо мной стоял молодой человек с пробивающимися усиками, одетый в старые отцовские вещи.

Стемнело, и я продолжила письмо при свете лампы. В открытое окно пробивался ветерок, и жалюзи постукивали о раму. Я поднялась, чтобы закрыть окно, – иначе могли проснуться дети. Снаружи царили сумерки, и, хотя деревья заслоняли последние солнечные лучи, в дальнем конце двора я заметила силуэт. Мистер Ингланд стоял на самом краю обрыва спиной к дому и смотрел на долину. Желтые огоньки далеких ферм рассыпались по склону, словно звезды на небе. Красный кончик сигары загорался и гас – мистер Ингланд курил. Он оставлял сигарные окурки где ни попадя: маленькие коричневые комки валялись по всему дому, словно хлебные крошки. Те, что пропустили горничные, я убирала в карман – подальше от ручек Чарли.

Резким движением мистер Ингланд выбросил окурок и взглянул на дом. Я отпрянула от окна и замерла, слушая, как жалюзи бьются об стекло. Несколько секунд спустя со двора донеслись шаги хозяина по брусчатке, затем открылась и хлопнула входная дверь в дом. Я тихо опустилась на колени и вытащила из-под кровати чемодан. Его доставили вчера утром, и вид знакомой вещи успокаивал, как присутствие друга. Светя себе лампой, я рылась в чемодане, затем наконец нашла марочную тетрадку и приклеила марку на конверт. Перед тем как закрыть чемодан, я по привычке нащупала жестяную коробку из-под черного чая, в которой хранились мои самые ценные сокровища. Рука замерла над жестяной крышкой. Не сегодня.

Позади кто-то зашевелился и шмыгнул носом. Я обернулась и увидела Милли, которая, опираясь на локти, смотрела на меня через железные прутья кровати.

– Что вы делаете? – тихо спросила она.

– Ничего, – шепнула я, задвигая чемодан в темноту под кровать. – Спи.

Глава 6

За ткацкой фабрикой мистера Ингланда находился пруд с гладкой, словно зеркало, поверхностью. Теперь, в век паровых двигателей, пруд служил местом обитания уток и прочей пернатой дичи. Одним погожим днем я попросила на кухне немного черствого хлеба и вскоре, к вящей радости моих подопечных, вернулась в детскую с добычей, завернутой в тряпицу. Дети торопливо доели суп, а Декка даже оставила кусочек рулета на случай, если уткам понравится сливочное масло. Чем больше я узнавала Декку, тем больше прекрасных черт в ней находила. Девочку отличали глубокий ум и сметливость, нежность и скромность, а также страстная любовь к природе. Когда я меняла Чарли подгузники, Декка оказывалась рядом с безопасными булавками в руках, а вечером, с наступлением темноты, успевала зажечь в детской газовые рожки. Все, что Декка брала или использовала в игре, всегда потом ставила на место, в отличие от своего брата и сестры, которые оставляли после себя беспорядок. Декка прибирала и за ними. Каждый вечер я читала детям книгу «Удивительный волшебник из страны Оз». Декку сюжет захватывал особенно, и все же она не жаловалась, видя, что я ставлю книгу на полку. Девочка никогда не просила сверх того, что ей доставалось. Ее мать почти все время отсутствовала, но Декка не подавала виду.

Без четверти два мы вышли из дома. Я повезла Чарли в коляске (чем он был страшно недоволен) и застряла с ней в калитке. В это время из-за угла показался мистер Бут на велосипеде.

– Няня Мэй! – прислонив велосипед к дереву, он кинулся на помощь, и мы вдвоем перетащили коляску.

– Благодарю вас! – смущенно произнесла я.

– Куда путь держите?

– До сторожки и обратно, отправить письмо.

– Сначала мы покормим уточек! – заверещала Милли.

– Правда? – Мистер Бут отправился с нами по тропинке.

Декка осталась рядом со мной, а Саул и Милли пошли слева и справа от мистера Бута, стараясь приноровиться к шагу учителя, катившего велосипед. Занятия Саула завершались в час дня, следовательно, мистер Бут провел на кухне не менее сорока пяти минут. Каждый день после его ухода я замечала, что Блейз какое-то время вела себя более сносно, однако потом все вновь возвращалось на круги своя.

– Няня Мэй учила нас, как правильно писать слова по буквам, с помощью Аниных граммов, – сообщила Милли, смело взяв мистера Бута за руку.

– Да неужели? – изумился он. – А что такое «Анины граммы»?

– Она имеет в виду анаграммы, – пояснила Декка, когда мы поравнялись с ними.

– По-моему, прекрасная игра! – улыбнулся мистер Бут. – И какие слова ты можешь назвать по буквам?

– «Дерево», «деревянный» и «речка», – гордо объявила Милли. – А еще «кошка», «мышка» и «мяч».

– Ну, это легкие слова, – подал голос Саул. – Спорим, ты не знаешь, как пишется «индеец» или «пират»?

– Не у всех из вас есть учитель! – напомнила я.

– А у вас был учитель, няня Мэй? – поинтересовался Саул.

– Нет. Я ходила в школу.

– Можно я тоже буду ходить в школу? – запрыгала от восторга Милли. – Я хочу в школу!

Мы с мистером Бутом переглянулись.

– Не сегодня, – мягко ответила я.

– А когда?

– Мой отец работает в школе, – вступил мистер Бут. – Он учит мальчиков и девочек, а потом они идут на работу.

– На работу? А куда? – нахмурилась Милли.

– На фабрики и заводы. Как у твоего отца.

Дети не заметили, как напрягся голос мистера Бута.

– Вы работаете в школе? – уточнила Милли.

– Нет же, глупая! – засмеялся ее брат.

– Саул! – строго одернула его я.

– Я работаю частным образом, в домах, – пояснил Милли мистер Бут. – И в желании задавать вопросы нет ничего глупого, поэтому продолжай!

– На сегодня достаточно, – вмешалась я. – А теперь бегите к пруду.

Милли рванула за братом, Декка вслед за ними, и вся троица помчалась по мосту.

– Какая досада, что сестер не отдают в школу, – заметил мистер Бут, пока мы прогуливались. – Иные босоногие девчонки знают больше их.

Соглашаться означало бы предать своих подопечных, но, казалось, мистер Бут не ждал ответа.

Я стала учить девочек правильному написанию слов при помощи фишек из игры в слова, хотя это не входило в круг моих обязанностей. Пока Саул уходил на занятия, а Чарли спал, мы с девочками начинали урок, разложив на столе тетрадки, которые я привезла из Норланда. Я не просила держать наши уроки в секрете, но Декка родителям ничего не говорила, да и мистер Ингланд настолько увлекал детей игрой в гостиной, что даже Милли забывала хвастаться. Сим не одобрила бы такое положение дел. Принципы нашего обучения четко гласили: работа няни заключается в воспитании детей, а не в обучении их арифметике.

– Надеюсь, мы вас не задержали, – улыбнулась я мистеру Буту.

– Вовсе нет, – замотал головой он. – Сторожка мне как раз по пути, и я могу опустить ваше письмо. Избавлю вас от похода туда.

– О, это очень мило с вашей стороны.

Я вытащила из-под накидки письмо и вручила мистеру Буту. Он взглянул на адрес, и я поняла, что совершила ошибку.

– Пишете домой? – спросил он, засовывая письмо к себе в портфель. – Прошу прощения, не хотел подглядывать.

Сердце забилось быстрее, но я старалась весело улыбаться.

– Сестре, – ответила я.

– Старшей или младшей?

– Младшей, – спустя мгновение произнесла я.

– Что ж, пора пошевеливаться. Сегодня после обеда я преподаю в Лейс-холле. Тут недалеко, за холмом. Вы там уже были?

– Название знакомое. Мистер Ингланд ездил туда после мессы.

– Это дом его шурина. Точнее, усадьба. Владельца зовут Майкл Грейтрекс.

– Грейтрекс… – повторила я. – Так он родственник нашей хозяйки?

– Ее брат.

Я озадаченно нахмурилась.

– Мужчина, которого я видела в воскресенье, вряд ли приходился миссис Ингланд братом. Они и парой слов не перемолвились. – Мистер Бут молча уселся на велосипед. – У них две дочери и сын? – уточнила я.

– Энни, Энид и мастер Майкл, мой ученик, – наконец ответил он.

– Тогда я видела именно их. Но… как странно, – тряхнула головой я.

– «Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему».

– Прошу прощения?

– Толстой. «Анна Каренина».

Я непонимающе покачала головой.

– Я дам вам почитать, если, конечно, сюжет книги не покажется слишком скандальным для стен детской, – хитро улыбнулся мистер Бут. – Хорошего дня, няня Мэй!

Он поехал на велосипеде вперед, а потом свернул от фабричного двора направо в сторону города. Мистер Бут был умен, очевидно, гораздо умнее меня, однако в силу воспитанности и широты души не подчеркивал свое превосходство. Он хорошо обходился с детьми и запросто держал Милли за руку. Но кое-что в поведении молодого человека выдавало глубокий внутренний конфликт: за тоном, которым мистер Бут говорил о богатстве Ингландов, скрывалось гораздо больше, чем простое негодование. Или это было презрение?.. Я прижала к пылающим щекам ладони и отправилась догонять детей.

В воздухе, словно пепел, летал хлопок. Он опускался мне на накидку, создавая впечатление, будто я толкаю коляску сквозь снежную бурю. Как и большинство водяных мельниц, построенных сотню лет назад, фабрика Ингландов выглядела более скромно, чем внушительные, грохочущие конструкции в крупных городах. На каждом из трех этажей фабрики имелось по шесть окон, а труба дымохода торчала из крыши наподобие указующего перста. Само фабричное здание по размерам не сильно превосходило Хардкасл-хаус, особняк Ингландов[32], но оно обросло множеством хозяйственных построек. Тут имелись конюшни, над которыми Бродли жил со своим внуком Беном, работавшим конюхом. Рядом высились пять подсобных помещений и пост для сбора платы за пересечение моста. Ансамбль дополняли товарный склад и ткацкий цех, а старую котельную на западном берегу использовали в качестве дровяного склада.

Дети кидали кусочки хлеба в пруд за зданием фабрики, и вскоре вместо трех-четырех уточек у берега образовалась неистово гомонящая стая. Я стояла поодаль, развернув коляску к воде. Чарли глядел на птиц и радостно хлопал в ладошки.

– Скоро эти утки так растолстеют, что не смогут взлететь, – послышалось за моей спиной.

Я обернулась и, увидев, что по тропинке приближается мистер Ингланд, поправила накидку.

– Добрый день, сэр. Смею надеяться, вы не против, что я привела сюда детей?

– Конечно, нет. Жаль только, у меня с собой нет хлеба.

Он пощекотал Чарли под подбородком, и малыш запищал от восторга.

– Папа, можно мы сходим в машинный зал? – спросил подбежавший Саул.

– Мистер Ингланд занят, – напомнила я.

Я быстро смахнула крошку хлеба, упавшую на одеяльце Чарли, пока малыш не потянул ее в рот.

– Почему бы нет, – улыбнулся мистер Ингланд. – В конце концов, няня Мэй еще не видела фабрику.

– Сэр, не стоит ради меня беспокоиться.

– Разве вам неинтересно? – мягко спросил он.

– О, конечно, интересно! Только… безопасно ли это для детей?

Что сказала бы Сим, узнай она, что я собралась вести своих воспитанниц в фабричный цех?.. Хотя в глубине души я сгорала от любопытства.

– Какая вы молодец, что заботитесь о безопасности. Поверьте, нам ничего не грозит. Дети там уже были, правда, девочки? Им нравится смотреть на рабочих.

– Мне нравится снег, – мечтательно произнесла Милли.

– Хлопок, – поправил мистер Ингланд, предлагая дочери руку, точно взрослой леди.

Снедаемая любопытством, я покатила коляску Чарли вслед за ними, радуясь возможности убраться подальше от грязи и птичьих криков.

Мистер Ингланд провел нас через боковую дверь в узкое темное помещение, заваленное мешками, из которого мы попали в огромный цех с лестницей, соединяющей все три этажа здания. По полу перекатывался хлопок, и мальчишка возраста моего брата Арчи сметал его в кучки, но через мгновение под ногами снова образовывалось белоснежное покрывало. Много лет назад в Балсолл-Хит сгорела бумажная фабрика, и мы с братьями ловили на язык тончайшие хлопья пергамента, которые еще много дней падали с неба.

Мы миновали освещенный лампами коридор, из недр которого доносился жуткий грохот и так сильно пахло серой, что мне пришлось зажать нос. Саул протиснулся вперед, а я с коляской остановилась чуть позади.

– А вот и машинный зал! – объявил он.

– Мне тут не нравится, – заныла Милли. – Темно и шумно.

– Я останусь с тобой, – пришла на помощь Декка.

Я подкатила коляску к порогу.

– После вас, няня Мэй, – произнес мистер Ингланд.

– Думаю, мне не стоит туда идти, сэр.

– Чепуха. Коляска пройдет. Давайте-ка я помогу. Вперед, девочки!

К моему изумлению, он взялся за ручку коляски и провез ее внутрь. В темном машинном зале, куда не проникали свет и воздух, неистово ревели две печи, которые обслуживали трое мужчин в куртках. Черная от угольной копоти кожа рабочих блестела от пота, и лишь белки глаз сияли в полумраке, как фонари. Не отвлекаясь на разговоры с нами, кочегары зачерпывали лопатами уголь из сваленной возле стены кучи и кидали в ненасытные жерла печей. Даже если бы они заговорили с нами, мы бы все равно ничего не услышали из-за оглушительного шума, царившего вокруг. Саул спросил, можно ли ему кинуть в топку лопату угля, и отец ему в этом помог.

Чарли, утомленный жарой и грохотом, заплакал, и я с облегчением вывезла его на прохладную лестничную площадку. Вскоре вышли Декка и Милли, а спустя пару минут показалась и мужская часть семейства Ингланд с сияющими от счастья лицами.

– Это лучше, чем кормить уток? – поинтересовался мистер Ингланд.

– Лично я так не думаю, – возразила Милли.

Декка промолчала. Она вообще редко говорила в присутствии родителей, а рядом со слугами или мистером Бутом и того меньше.

– А можно нам в снежную комнату? Пожалуйста-пожалуйста! – затараторила Милли.

– Очень хорошо! – кивнул мистер Ингланд. – Веди нас. Юный Чарльз пойдет со мной. – С этими словами глава семьи вытащил сына из коляски.

Ошеломленная его поступком, я двинулась следом. Мы поднимались вверх, на звук ритмичных ударов. На втором этаже мистер Ингланд распахнул огромные двери, покрытые облупившейся синей краской. Внутри стоял оглушительный шум. Я еще ни разу не видела столь большого помещения: цех простирался на всю длину фабричного здания, потолок поддерживали железные столбы. Пол толстым слоем устилал хлопковый пух, а солнечные лучи, которые лились через высокие окна, освещали поземку из белой пыли, пуха и волокон. Мы словно оказались внутри подушки или даже грозовой тучи, учитывая грохот и беспорядок вокруг. По обеим сторонам узкого прохода громоздились пять станков, на которых с такой скоростью сновали челноки, что у меня закружилась голова. За работой станков следили человек десять, но ткачи то ли не заметили нас, то ли им запретили отвлекаться. Мы прошли дальше – глазеть на рабочих было бы невежливо. Изнывая от неловкости без малыша и коляски, я взяла Декку за руку.

Окна в цеху были закупорены для поддержания влажности, и на стеклах выступили капельки конденсата. Понимая, что голос мистера Ингланда утонул бы в окружающем грохоте, я решила не тревожить его вопросами и молча рассматривала ткацкие станки. В этих невообразимо сложных устройствах нити, будто струны, натягивались на белые валики.

Внезапно я почувствовала на себе чей-то взгляд и, обернувшись, увидела мальчика лет четырнадцати-пятнадцати, который таращился на меня из-под козырька кепки. Он смотрел без тени смущения и не отвел глаз, встретившись с моим взглядом. Я повернулась к мальчишке спиной и пошла дальше.

Дети старались не приближаться к станкам и продвигались гуськом. Самый юный работник, ровесник Декки, в запыленных белых брюках юркнул под станок и исчез с наших глаз. Зев станка открылся и закрылся, потом еще и еще, и наконец мальчик вынырнул из-под машины и вновь встал рядом с ней. Несмотря на пыль и грязь, юноша бегал босиком, и я заметила, что ступни у него почти черные. Рядом работала девушка лет шестнадцати; бедняжка прикрыла рот и закашлялась, сотрясаясь всем телом. Ее волосы свисали до плеч грязными прядями. Спохватившись, что глазею на нее, я стала внимательно рассматривать колесо станка.

Когда мы шли обратно той же дорогой, Декка поскользнулась. К счастью, я все еще держала ее за руку и помогла девочке устоять на ногах. Мистер Ингланд вернул мне Чарли на лестнице. Следуя правилам приличия, я поинтересовалась, сколько же станков имеется на фабрике.

– Девятнадцать, – довольно ответил он. – Когда я стал здесь хозяином, их было шестнадцать. А вы в детстве ходили на работу к отцу?

– Мы жили непосредственно над нашей лавкой, – ответила я, краснея от стыда. – Поэтому всегда знали, что там происходит.

– Чем торговали?

– Начинали с зелени. А сейчас продаем разные бакалейные товары.

– Так ваш отец коммерсант. У нас с ним есть кое-что общее.

Однако эти мужчины жили в разных мирах. Трудно вообразить, как отец в рабочем халате сидит в кабинете мистера Ингланда за массивным столом красного дерева и пачкает грязными руками кремовые листы бумаги. Вечером отец отмывал руки на кухне, и вода в раковине становилась густого коричневого цвета. Я представила его в одежде мистера Ингланда, с бокалом виски в руке, в клубах сигарного дыма, подсвеченного газовыми рожками. Мой отец никогда в жизни не курил и еще до моего рождения стал членом Общества трезвости.

– И как идет торговля? – поинтересовался мистер Ингланд.

– Благодарю вас, сэр, хорошо, – ответила я.

Мы поднялись на третий этаж, почти не отличимый от второго, и мистер Ингланд разговорился с главным мастером, который из вежливости кивнул детям, а меня даже не удостоил взглядом. Я хотела спросить, сколько лет самому младшему работнику фабрики, но после разговора с мистером Бутом решила, что не стоит. Вместо этого я поинтересовалась, откуда привозят хлопок.

– Через Рочдейлский канал[33], – ответил мистер Ингланд и, видя мое озадаченное лицо, широко улыбнулся.

Я смущенно рассмеялась и усадила Чарли в коляску.

– В наше время мы получаем хлопок из Австралии, – пояснил мистер Ингланд. – А ведь я один из последних производителей хлопковых тканей в здешних краях. Все остальные перешли на шерсть или обрабатывают бомбазин, получая вельвет, саржу, молескин и трип.

Мистер Ингланд потянулся к моей накидке и пропустил ткань между пальцами. Я почувствовала, как у меня участился пульс.

– Это габардин, разновидность саржи. Возможно, ткань произвели в нашей долине, – заметил он.

Мы стояли во дворе фабрики. Внезапно у мистера Ингланда сделался усталый вид, и он вытащил сигару из серебряного футляра, который хранил в нагрудном кармане. Я подумала о том, что внутри полно огнеопасного материала; малейшая искра, и вся фабрика сгорит за считаные секунды.

– Курить на фабрике запрещено, – проговорил мистер Ингланд, словно прочитав мои мысли. – За такое грозит увольнение, даже мне.

Это было логично. И теперь становилось ясно, почему мистер Ингланд так много курил дома.

– Мне понравилась экскурсия, – сказала я.

– Можете приходить в любое время, – улыбнулся он.

Шагая по каменному мосту и взбираясь на холм, я чувствовала радость и прилив сил. Я видела, где работает хозяин – удачливый коммерсант, который хорошо обращался со своими подчиненными. И хотя я не имела желания работать на фабрике с ревущими печами и покрытыми сажей кочегарами, с вертящимися колесами и рамами, которые с грохотом ездят туда-сюда, все-таки мне понравилось бы осознавать себя малой, но жизненно важной частицей единого организма, где у всякого человека и предмета есть свое место и роль.

Почти каждое утро я из окна детской видела, как рабочие идут на фабрику, шагают друг за другом по тропинке, будто муравьи. Женщины, укутанные в коричневые и серые платки, почти сливались с деревьями. Никто не проходил рядом с Хардкасл-хаусом, но на вершине холма была деревушка, и пару раз я замечала, как люди пересекают мост и исчезают среди деревьев на нашем берегу. Холм был очень крутой, с едва заметной тропкой, которая вилась по склону. Карабкаться по ней дважды в день требовало недюжинной ловкости, а зимой и подавно. Вспомнилась кашляющая девушка: с кем она живет, как выглядит ее дом? Я посмотрела на свои руки в белых перчатках, обнимающие пухлые ножки Чарли. Интересно, что подумала обо мне та девушка? Догадалась ли, что мы с ней не такие уж и разные?

Вечером, зажигая лампы в детской спальне, я кое-что обнаружила на своей подушке. Там лежала темная веточка с белыми пушистыми, как одуванчики или заячьи хвостики, цветами. Я взяла ее в руки, чтобы лучше разглядеть. Мной овладело странное, волнующее чувство, будто я делала что-то исподтишка. Из коридора донесся шум; ко мне прибежала Милли, и я быстро спрятала веточку под подушку. Позже, когда дети спали, я достала с полки ботаническую энциклопедию Декки и стала сверяться с картинками. Дойдя до буквы G, я нашла то самое растение: Gossypium hirsutum – хлопок. Я поднесла веточку к лампе и нежно погладила пушистые цветки.

Глава 7

Жизнь в Хардкасл-хаусе вошла в колею, и новое стало привычным. В ходе генеральной уборки игровой комнаты и детской спальни стало ясно, насколько няня Нэнгл пренебрегала своими обязанностями – или же плохо видела. Моего внимания не избежал ни один предмет, ни один угол: я протерла каждую игрушку, каждый пузырек с лекарством, вымыла окна и стены, проветрила и зашила детскую одежду и выделила в шкафу место для каждого ребенка. Я отчистила с мылом расчески, натерла до блеска ночные горшки и выстирала шторы. Дети помогали в меру сил – протирали пыль и раскладывали по местам вещи.

Я падала в кровать совершенно без сил, и однажды Саул разбудил меня затемно, сообщив, что у нас в крыше, наверное, дыра, так как в его кровать натек дождь. Взглянув на часы, я поняла, что уже семь утра. Я проспала лишний час, и вода, которую оставила за дверью Блейз, успела остыть. Слушая Саула, я быстро оделась и собрала постельное белье с его кровати, чтобы отнести Эмили на стирку и заодно попросить у нее еще горячей воды.

– У мастера Саула неприятность, – сказала я Эмили, складывая мокрое белье в корзину.

– Ох, неужели опять? – сочувственно проговорила она.

– И часто такое случается?

– Время от времени, – пожала плечами она.

Блейз гладила в углу.

– Блейз, не могли бы вы принести нам еще воды?

– Сначала с этим закончу.

– А есть ли запасная клеенка?

– Только та, что у малыша. – Блейз водила утюгом по нижней юбке, не глядя на меня.

Мне всегда было неловко обращаться с просьбами, но Блейз умудрялась сделать так, что я чувствовала себя просто ужасно. Хотя я сумела найти общий язык с кухаркой миссис Мэнньон, Блейз по-прежнему меня недолюбливала, а Тильда и Эмили отмалчивались. Я подозревала, что Блейз настроила их против меня. Пусть бы судачили сколько душе угодно. Я знала, что они сплетничают – каждый раз, стоило мне зайти на кухню сквозь качающуюся дверь, служанки замолкали. Но я не желала подчиняться воле Блейз и заискивать перед ними, радуясь малейшим крохам внимания, которые мне кидали.

Позже утром, когда в дверь детской постучали, я поняла, как сильно страдаю от одиночества. За дверью, к моему изумлению, стояла миссис Ингланд с письмом в руках.

– Это вам, – произнесла она, входя в детскую и вручая мне письмо.

Хозяйка со мной тоже почти не разговаривала. Она лишь здоровалась, если мы виделись в доме, или задавала пару вежливых вопросов, когда я приводила детей в гостиную. Все они вели себя как чужие, и это меня очень огорчало. Малыш Чарли никогда не просился к матери, а меня не отпускал ни на шаг. Однажды вечером я передала Чарли на руки миссис Ингланд, надеясь, что это укрепит между ними связь, но малыш стал выгибаться и почти заплакал. Перехватив беспомощный взгляд миссис Ингланд, я поспешила забрать ребенка.

– Благодарю вас, мэм, – произнесла я, принимая конверт.

При виде почерка Элси мое сердце учащенно забилось. Конверт показался мне тяжелым, плотно набитым, как будто сестра исписала десяток листов вместо традиционного одного. Видимо, я заулыбалась, так как миссис Ингланд медлила, словно хотела что-то сказать.

– Как вы устроились? – наконец промолвила она.

– Очень хорошо. Спасибо, мэм.

Она посмотрела в сторону стола.

– Девочки составляют каталог местных растений, – пояснила я.

– Да?

Это была моя идея, и на прогулках мы собрали уже с десяток разных видов. На столе лежали разные травы, которые зарисовывала Декка. Она решила, что после описания флоры займется фауной и начнет с птиц. Я пообещала раздобыть членский билет публичной библиотеки, и Декку мои слова привели в восторг. Она увлеченно занималась каталогом, иногда позволяя принять участие Милли, хотя у той имелась собственная тетрадь. Схемы, составленные Милли, было невозможно разобрать, однако мы с Деккой всегда осыпали ее похвалой.

– Девочки, покажите миссис Ингланд вашу работу, – попросила я, втайне надеясь, что хозяйку не возмутит грязь на скатерти.

Декка и Милли пододвинули к матери свои тетради. Миссис Ингланд послушно рассматривала рисунки, раздумывая, что бы спросить.

– А что это такое? – наконец поинтересовалась она.

Декка с готовностью ответила:

– Боярышник. Еще его называют колючка дикая, петушиная шпора, майское дерево. Майское дерево! Как няня Мэй![34] – просияла она.

– Не знаю, стоит ли мне радоваться, что мы тезки с этой колючкой! – с улыбкой заметила я.

Декка указала на следующий рисунок.

– А вот папоротник мужской. Смотрите, как красиво изгибается.

– По-моему, он выглядит скорее женственно. – Миссис Ингланд огляделась. – Детская прямо сверкает чистотой.

– Мы вчера занимались уборкой, – заявила Милли, желая, чтобы ее похвалили.

– Ты занималась уборкой?

– Я помогала.

Еле заметный кивок и лишь намек на улыбку стал ей ответом.

– Мэм? У Саула вчера ночью произошла неприятность, – тихо сказала я, когда мы с миссис Ингланд отошли к камину.

Она непонимающе нахмурилась.

– Мэм, он намочил кровать.

– О!

– Мне следовало бы сообщить хозяину еще утром, но я не успела. Я не знаю, как часто такое случается с Саулом.

– Часто, – громко ответила Декка из-за стола.

– Есть ли клеенки для остальных детей или только для Чарли? Блейз полагает, что клеенка есть только у малыша.

– Боюсь… – Миссис Ингланд несколько раз открыла и закрыла рот. – Боюсь, я не знаю.

– А нельзя ли приобрести еще одну клеенку? Видите ли, матрас очень долго сохнет после мытья.

– Я не знаю, где взять еще клеенку.

– Я могла бы ее купить. Полагаю, они стоят пару шиллингов, не больше.

– Вам лучше обратиться к мистеру Ингланду. Прошу прощения.

И она выбежала из детской, оставив нас в изумленном молчании. Даже Чарли, который стучал по барабану оловянным солдатиком, казался удивленным. Я разгладила руками фартук и уселась рядом с детьми на крохотный стульчик.

– Итак, – начала я, – кто мне скажет, что это за растение?

Пока они искали ответ, я вскрыла письмо от Элси. Сгорая от нетерпения узнать новости из дома, подошла к окну и стала читать.

«Дорогая Руби!

Я не знаю, где находится Йоркшир, но попрошу мисс Селлерс мне показать. Неизвестно, когда я снова пойду в школу. Руки в последнее время не очень. На прошлой неделе я уронила чайник. Он разбился и оставил на полу пятно. На этой неделе нам написал отец: одно письмо для всех нас и отдельное тебе. Я вложила его в конверт. Решай сама, станешь ли читать. Мама говорит, ты должна. Арчи взяли в футбольную команду. Он тренируется во дворе с цветной капустой, мама страшно недовольна. Тед копит на биноколь. Не знаю, как правильно пишется это слово, но речь о штуке, которую надо подносить к глазам, чтобы рассмотреть далекие предметы. Ты спишь на отдельной кровати? И если да, то можно ли тебя навестить? Пожалуйста, напиши поскорее! Красивые ли у детей игрушки? Я подумываю отдать Констанцию. Я уже слишком взрослая для кукол. Если твои дети захотят, путь забирают. Ей пора в новые руки.

С любовью,

Элси»

Рядом с письмом сестры лежал еще один небольшой, с пачку масла, конвертик, на котором стояло мое имя. Я взяла его, ощущая вес написанных внутри слов, и вышла из детской. В спальне опустилась на колени возле своей кровати и, открыв чемодан, вытащила небольшую пачку писем, завернутых в старую блузку. Запихнула письмо в перевязанную шнурком пачку и снова спряла ее в темноте.

– Покажем няне Мэй наш фокус?

– Да!

Мы сидели в гостиной. Мистер Ингланд пребывал в хорошем настроении. Он сыграл на пианино две песни и теперь с наслаждением курил. Обрезки сигар усеивали ковер. Благодушие мистера Ингланда передалось и остальным: дети радостно бегали по комнате, а Чарли стучал ладошками по ковру. Мистер Ингланд стоял, широко расставив ноги и подняв напряженные руки, как силач. Милли и Саул повисли на каждой из его рук, обхватив бицепсы отца, а тот поднимал детей так высоко, что их ноги отрывались от пола. Ребята, визжа от восторга, болтали ногами в воздухе. Красный от натуги мистер Ингланд, крепко зажав сигару в зубах, тягал отпрысков вверх и опускал вниз, словно гири. Я смеялась, глядя на них. Стоило Милли разжать пальцы, она рисковала растянуть лодыжку, а Саул цеплялся изо всех сил, хотя его ноги почти касались пола.

Наконец, мистер Ингланд прорычал, что у него больше нет сил, и опустил руки. Дети с хохотом рухнули на пол.

– Ну как? – спросил хозяин, ни к кому конкретно не обращаясь.

– Это было чудесно, сэр. – Я, как всегда, старалась не мешать и стояла у двери.

На губах миссис Ингланд играла рассеянная улыбка. Почти всю стену над камином занимал исполинский портрет ее деда, фабриканта Чемпиона Грейтрекса. Мистер Ингланд поинтересовался моим мнением о портрете, и я сказала, что он производит впечатление. На холсте был изображен сидящий в кресле пожилой мужчина в брюках в шотландскую клетку и в сюртуке с золотыми пуговицами; борода с проседью касалась воротничка рубашки. В правой руке мистер Грейтрекс держал черную трость с серебряным набалдашником в виде головы какого-то животного.

– А что это за зверь? – спросила я.

– Альпака, ведь на его фабриках делают ткани из их шерсти – пояснил мистер Ингланд.

– Дети! У меня для вас новость! – позднее заявил мистер Ингланд. Он дождался тишины, а я забрала Чарли с ковра. – Фабричное Общество помощи больным рабочим назначило меня казначеем!

– Чародеем?! – переспросил Саул.

– К сожалению, нет. Я буду отвечать за деньги.

– Ясно, – разочарованно протянул Саул.

– Поздравляю, папа! – сказала Декка.

– Спасибо, Декка. В связи с моим назначением завтра к нам кое-кто придет. Угадайте, кто бы это мог быть?

– Фокусник! – заверещала Милли.

– Нет же, слабоумная. Папа сказал, что волшебство тут ни при чем!

– Саул, не обижай сестру. Между прочим, фокусник – очень неплохое предположение, хоть и неверное. Но ответ действительно начинается на букву Ф.

– Тогда… фанфарон? – попытался угадать Саул.

Все расхохотались.

– Ты откуда таких слов понабрался? – смеясь, спросил мистер Ингланд.

– Миссис Мэнньон сказала так про точильщика ножей. А что это значит?

– Неважно. Но точно не фанфарон.

– Кто же к нам придет, папочка? – наперебой закричали дети.

– Фотограф! – объявил мистер Ингланд, тщательно проговаривая новое для них слово. – Он нас сфотографирует!

– Всех? – уточнила Милли.

– Да, всех шестерых.

– Понятно, – нарочито будничным тоном проговорил Саул. – Кузен Майкл хочет стать фотографом, когда вырастет.

– Няня Мэй, пожалуйста, подготовьте детей к девяти часам, – распорядился мистер Ингланд.

– Слушаюсь, сэр.

Он строго посмотрел на детей.

– Я рассчитываю на ваше безупречное поведение. И никаких пятен от овсянки на одежде!

После завтрака приехал фотограф с помощником. Дети, закутанные мной на время трапезы в банные простыни, устроили настоящую комедию: они с преувеличенной осторожностью подносили ложки ко рту негнущимися, словно механическими, руками. Я смотрела из окна, как двое мужчин выгружают оборудование из повозки Бродли и устанавливают во дворе фотокамеру в брезентовом чехле. Богачи предпочитали фотографироваться на улице, чтобы показать на снимке свой особняк. Сегодняшняя погода способствовала продолжению этой традиции: молочно-белое небо светилось умиротворением.

Дети столпились рядом, выглядывая в окно.

– Это и есть фотоаппарат? – возбужденно спрашивал Саул.

– Да. Ты уже видел такие?

– Ага, но этот какой-то маленький.

– Вас когда-нибудь фотографировали? – обратилась я к детям.

– Я тогда был совсем крохой, – отозвался Саул. – А нянь тоже фотографируют?

– Меня фотографировали, – кивнула я. – Кстати, я не видела ни одной твоей фотографии в доме.

– В Грейтрексе был спортивный праздник, – неожиданно сообщила Декка.

– Грейтрекс – название усадьбы? – уточнила я.

– Нет, это город нашего прадедушки.

– У него есть собственный город?! – Я пораженно уставилась на Декку.

– Да, прадед выстроил его вокруг своей фабрики. Для рабочих. Там есть школа, и воскресная школа, и парк, и общественные бани. Там даже больница имеется.

– И огромная статуя, – добавил Саул, высоко поднимая руку.

– Ну, не такая уж и огромная. А еще там есть железнодорожный вокзал, – произнесла Декка.

Если бы я услышала эти слова от кого-то еще, то не поверила бы. Грейтрексы, словно белые шашки, постепенно завоевывали всю доску.

– Хотела бы я увидеть город Грейтрекс, – пробормотала я себе под нос, собирая со стола тарелки.

Я вымыла детям ладошки и лица, затем спустилась вместе с Чарли, чтобы узнать, все ли готово для съемок. Мистер Ингланд в светлом льняном костюме и бордовом галстуке, стоя спиной к дому, обсуждал с юным помощником фотографа химические реактивы. В нескольких шагах от ворот появился брезентовый шатер, где устроили темную комнату для проявления снимков. Фотоаппарат, направленный на особняк, установили на деревянную платформу. Единственный круглый глаз объектива смотрел прямо на меня. Миссис Ингланд пока не появлялась.

Я застыла в выжидательной позе возле мистера Ингланда, и вскоре он обернулся.

– Няня Мэй, это мистер Клив, помощник и племянник мистера Харпендена. Мистер Клив, это няня наших детей.

Я вежливо кивнула молодому человеку и обратилась к мистеру Ингланду:

– Мне привести детей, сэр?

– Думаю, скоро мы будем готовы, – ответил мистер Клив, глядя, как поднимается полог шатра и оттуда выходит третий мужчина.

– Мистер Лоуден! – позвал мистер Ингланд. – Дом в вашем полном распоряжении. Мы вас не задержим!

– Я подожду здесь, сэр, – ответил мистер Лоуден, нагибая голову, чтобы зайти в шатер. – Перси не возражает, если вы не против.

– Конечно, не против. – Усы мистера Ингланда растянулись в улыбке. – Няня Мэй, захватите и мою супругу.

– Слушаюсь, сэр.

– Полагаю, вам придется вытащить ее из-за туалетного столика.

Мистер Клив деликатно улыбнулся. А я с маленьким Чарли направилась в дом. Не обнаружив миссис Ингланд внизу, я поднялась на второй этаж и постучала в дверь ее комнаты.

– Да? – раздался изнутри напряженный голос.

– Фотограф готов начинать, мэм, – сообщила я.

Дверь резко распахнулась, и я отступила назад. На пороге возникла миссис Ингланд с полным ртом шпилек, которые она вкалывала в волосы. По всей комнате, словно в мастерской портнихи, были раскиданы юбки, платья, корсажи и пояса. На хозяйке красовалось великолепное лавандовое платье из шелка и отделанного кружевом шифона.

– Я думала, они приедут к десяти, – произнесла она.

– К девяти, мэм.

Она подбежала к туалетному столику и уселась на банкетку, придирчиво глядя на себя в зеркало. Затем порывисто развернулась и начала искать что-то на кровати.

Наконец, найдя одну перчатку кремового цвета, миссис Ингланд простонала:

– Ох, ну где же вторая?

– Лилиан! – крикнул из холла мистер Ингланд.

– Иду, Чарльз!

– Позвольте, я помогу, – сказала я, проводя рукой по кровати в поисках второй перчатки.

В следующее мгновение мне удалось нащупать пропажу под поясом из жатого шелка, и я тут же передала ее хозяйке. Миссис Ингланд торопливо натянула вторую перчатку и повернулась к платяному шкафу. Она стала снимать с полок шляпные коробки и зашуршала упаковочной бумагой.

– Лилиан!!!

Меня беспокоило ее непоследовательное поведение и забывчивость. Вчера в гостиной хозяин четко сказал про девять часов, а сейчас уже пробило четверть десятого.

На пороге комнаты возник мистер Ингланд.

– Я думал, ты наденешь белое.

Миссис Ингланд замерла возле гардероба с полосатой коробкой в руках.

– Я выбрала платье в тон твоему костюму. Если бы ты сказал, что будешь в сиреневом, я бы тогда надела черное шерстяное.

Мистер Ингланд негромко произнес:

– Я не могу найти свой белый шелковый костюм. Видимо, он у Эмили. Я бы мог надеть… – Он вздохнул. – Впрочем, неважно… Я переоденусь.

С этими словами мистер Ингланд исчез в соседней комнате. Дверь за умывальником соединяла два смежных помещения, и миссис Ингланд уставилась на нее, держа в руках широкую кремовую шляпу, будто поднос.

Я ощутила, как внутри закипает раздражение – горячее и жгучее, словно осиный укус. Дети ждали целых полчаса; еще немного, и малышу Чарли придется менять слюнявчик. Он ползал по полу и пытался засовывать слюнявчик в рот. Я снова подхватила малыша на руки. «Насколько все было бы проще, если бы Ингланды наняли экономку», – в очередной раз промелькнуло в голове. Фотографы уже вовсю работали бы, а остальные занимались бы своими делами.

Я проводила детей во двор, и когда мистер Ингланд сменил костюм и собрал всю семью, он вдруг заметил, что в одном из окон дома штора висит криво. Хозяин отправился лично поправить штору. Миссис Ингланд немного пришла в себя: она поздоровалась с фотографами и стояла возле детей, сцепив руки в белых перчатках.

– Какое красивое платье, – застенчиво проговорила Декка.

Мать слегка улыбнулась дочери в знак благодарности и погладила ее по плечу. Мистер Клив расставил детей. Декку с малышом Чарли на руках он расположил в центре, между Милли и Саулом. По бокам от детей на стульях, принесенных из столовой, сели родители. Мистер Ингланд устроился, но вскоре заявил, что стул слишком низкий и нужно кресло из его кабинета. Мистер Клив принес кресло, но тут из-за постоянных задержек и суеты разревелся Чарли, и мне пришлось пройтись с ним по двору, поглаживая и ласково успокаивая малыша. Наконец, Ингланды были готовы к съемке, и фотографы принесли пластины. Мистер Харпенден, поглаживая усы и отступив на пару шагов назад, оценивал композицию.

Ненадолго настала благостная тишина, и вдруг мистер Ингланд спросил:

– А куда лучше встать няне Мэй?

Полагая, что он имеет в виду время, пока фотографы будут делать снимки, я ответила:

– Я могу зайти в дом, сэр.

– Нет, – возразил мистер Ингланд. – Конечно же, вы должны быть на снимке. Как вы считаете, мистер Харпенден, за Деккой подойдет?

– Вполне, – ответил фотограф.

Мои ноги неожиданно сделались ватными. У меня оставалась лишь пара секунд, чтобы придумать отговорку и при этом не показаться грубой или своевольной. Увы, в голову ничего не пришло, шанс был упущен.

– Няня Мэй? – позвал мистер Ингланд.

Сообразив, что все ждут меня, я неохотно пересекла выложенный брусчаткой двор. Третий мужчина, мистер Лоуден, с блокнотом под мышкой и карандашом за ухом наблюдал издалека. Мистер Клив проводил меня к выбранному месту за Деккой и Чарли справа от миссис Ингланд. В голове крутился вопрос: почему меня пригласили фотографироваться, а остальных слуг нет? Трое специалистов, сосредоточенно сдвинув брови, оглядели нашу группу, и мистер Харпенден исчез под покрывалом фотоаппарата.

После того как снимок сделали, а мистер Клив занялся пластинами, я забрала Чарли у Декки, и она облегченно встряхнула руками. В следующий миг подошел мистер Лоуден. Он был в старом коричневом костюме, а испачканными свинцом пальцами, словно сигарету, держал карандаш. Облизнув большой палец, мистер Лоуден перевернул страницу потрепанного блокнота.

– Не скажете ли пару слов о достоинствах Общества, сэр? Почему фабричным рабочим стоит в него вступать? – обратился он к мистеру Ингланду.

У меня внутри все сжалось: мистер Лоуден оказался журналистом! Я стала спешно поправлять детям воротнички.

– Со дня вступления в Общество, – заговорил мистер Ингланд, – каждый член имеет право на выплату по пятнадцать шиллингов в неделю в течение первых шести месяцев болезни, а далее по восемь шиллингов.

– Как эта сумма соотносится со ставкой мужчины-рабочего?

– Выплата отражает среднюю зарплату рабочих долины с учетом всех квалификаций.

Мистер Лоуден записывал в блокнот.

– Как откликаются рабочие? – спросил он.

– Нам еще долго тут стоять? – заныла Милли.

– Пока мистер Харпенден и мистер Клив не закончат работу над снимком, – ответил мистер Ингланд.

– И когда же?

– Когда они объявят об этом.

– Я хотел бы стать фотографом, только ни за что бы не стал снимать семьи, – заявил Саул. – У кузена Кристофера есть фотоаппарат Brownie[35], но он крошечный. Мой будет гораздо больше.

– Оба ваших шурина занимают пост президента и вице-президента, – проговорил мистер Лоуден. – Напомните, как их зовут.

– Генри и Майкл Грейтрексы.

– Ах да. Я пытался договориться с ними об интервью, но эти джентльмены очень заняты.

– Очень, – произнес мистер Ингланд, поправляя галстук.

– А как зовут детей?

Мистер Ингланд представлял каждого ребенка, положив руку на его голову:

– Саул, Ребекка, Миллисента, а малыша зовут Чарли.

– А ваша супруга?

Мы все, включая саму миссис Ингланд, забыли, что она тоже здесь.

Очнувшись, она ответила:

– Лилиан.

– В девичестве Грейтрекс?

– Верно.

– А вас как зовут, мисс?

Я не сразу поняла, что мистер Лоуден обращался ко мне.

– Как меня зовут? – переспросила я.

Он кивнул, держа карандаш наготове.

– Боюсь, я не имею отношения к Обществу помощи больным. Я даже не помню, как оно называется. Прошу прощения, – замотала головой я.

– Нет, мисс, для фотографии в газете, – пояснил мистер Лоуден.

Повисла неловкая тишина.

– Фотографию напечатают в газете?

– В Halifax Courier на следующей неделе. Ваше имя, мисс?

Меня бросило в пот, сердце пустилось в бешеный галоп.

– Вряд ли кого-то заинтересует моя скромная персона, – возразила я.

– Няня Мэй скромна и не любит быть в центре внимания, – вмешался мистер Ингланд.

– Няня Мэй, – тут же записал мистер Лоуден в своем блокноте.

– Вероятно, для газеты будет более приемлема фотография семьи без меня? – поинтересовалась я.

– Ничего подобного! Мы желаем похвастаться своей няней из Норланда, – отрезал мистер Ингланд. – Пометьте, Лоуден, она из лондонского Норланд-колледжа. Говорят, у принцессы Греческой[36] такая же няня.

Мистер Лоуден все зафиксировал, а мистер Ингланд вынул свой портсигар.

– Хотите?

– Нет, благодарю вас, сэр, – отказался журналист.

– Момент, я оставил нож для сигар дома.

Во рту у меня пересохло, а сердце стучало так громко, что, кажется, все слышали его удары. Ну почему я не отказалась? Теперь я вряд ли смогу убедить фотографов, учитывая, что снимок уже сделан и пластины проявляются. И все же я должна была что-то сделать!

– Мэм, вы не подержите Чарли минутку?

Я вручила малыша его матери, которая от неожиданности не нашлась что возразить, и устремилась за мистером Ингландом.

– Сэр, мне очень жаль, что я не предупредила вас заранее, но наш директор, мисс Симпсон, будет очень недовольна, если одна из нас появится в газете без надлежащей формы. Если бы я знала, что окажусь на снимке, обязательно надела бы накидку и перчатки.

– Тогда несите их скорее. Не хватало еще, чтобы вы вызвали недовольство своего директора.

– Я не могу оставить детей без присмотра. Нельзя ли сделать еще один снимок, без меня? Мне бы совсем не хотелось всех задерживать.

– Чепуха! Когда еще вам представится шанс появиться в газете? Переодевайтесь в форму. А я предупрежу мистера Харпендена. Пока вы отлучитесь в дом, дети подождут с матерью.

Я взглянула на детей, стоявших возле миссис Ингланд. Она неловко качала Чарли, а Декка ласково гладила его ножки. Почувствовав, что я смотрю на нее, миссис Ингланд поймала мой взгляд и на сей раз не отвела глаза.

Глава 8

После стольких разговоров о Грейтрексах мне не терпелось их увидеть. Я полагала, что они станут часто навещать Хардкасл-хаус, а на вешалке в холле всегда будут плащи и зонты родителей, тетушек, двоюродных братьев и сестер. Однако родные миссис Ингланд приехали на воскресный ланч лишь спустя три недели после моего появления. В окно детской я смотрела, как дамы в юбках идут по тропинке, а трости мужчин стучат по брусчатке двора. Братья были похожи как две капли воды: оба светлокожие, рыжеволосые, правда, разного роста, с золотистыми усами и умными серыми глазами. К нам также пожаловали родители миссис Ингланд, Хелен и Конрад, – пожилая пара в более дорогих нарядах. Я сразу же обратила внимание на речь гостей: они одевались, как сельское дворянство, однако говорили с таким же характерным акцентом, как и местные жители. Этот любопытный контраст сбивал с толку. Собравшись в холле, Грейтрексы напоминали актеров, участвующих в постановке.

С самого утра дети с волнением спрашивали, когда же приедут гости. Я нарядила младшее поколение Ингландов в вещи, в которых они фотографировались. Газету со статьей мистера Лоудена уже погладили[37] и приготовили для гостей. Мистер Ингланд также купил экземпляры для всей прислуги. Как только их доставили, хозяин вошел в детскую и, победоносно бросив предназначенную для меня газету на стол, ткнул пальцем в снимок. Я с облегчением увидела, что фотография совсем маленькая, правда, подпись внизу черным по белому гласила: «Няня Мэй, выпускница Норланд-колледжа, где обучаются няни для детей». Я засунула газету подальше на полку в игровой комнате.

Трое старших детей присоединились к семейной трапезе, а мы с Чарли сидели в детской. Ранее я ненадолго отнесла малыша вниз, чтобы показать гостям. Тильда и Блейз выставили на стол лучший фарфор, а миссис Мэнньон зажарила целую стаю птиц. Судя по суматохе на кухне, подобные сборища случались тут нечасто.

– Вы, очевидно, новая няня Нэнгл? – обратилась ко мне мать миссис Ингланд, высокая статная женщина с седыми волосами и стальными глазами.

Я вежливо улыбнулась. Дети жались ко мне, как перепуганные зверьки.

– Вы говорить умеете? – спросила она.

– Да, мэм, – ответила я, вспомнив, как миссис Рэдлетт оценила мое умение вести себя с посетителями: «очень хорошо», но не «безупречно». – Рада с вами познакомиться!

– А имя-то у вас есть?

– Няня Мэй, мэм.

– И вы из того чудесного места, как бишь его?

– Бирмингем, мэм?

– Нет, не Бирмингем, – прямо выплюнула она. – Я о вашей школе для нянь.

– Норланд-колледж, мэм.

– Колледж. Сколько важности. Я говорила Чарльзу, что он может пригласить девушку из деревни за треть вашего жалованья, но он меня не послушал. И чему же вас там учат, в этом колледже?

– Основам ухода за детьми, мэм. Мы слушаем лекции и посещаем семинары, теория и практика, мэм.

– Теория! Ха! – Пожилая женщина издала презрительный смешок, и я ее тут же возненавидела. – И как вам север?

– Очень нравится, мэм. Здесь красивые места.

– Красивые? Да неужели?

Я отчаянно искала повод сбежать, но Чарли спокойно сидел у меня на руках, глазея по сторонам. Декка беседовала с кузиной, Саул куда-то исчез, а Милли, устроившись на полу у моих ног, играла с коралловым ожерельем, которое ей одолжила старшая сестра. Мистер Ингланд оживленно разговаривал с мужчинами, его жены нигде не было видно.

Миссис Грейтрекс тоже заметила отсутствие дочери.

– Куда запропастилась Лилиан? – спросила моя собеседница.

– Вероятно, она задерживается, – проговорила я, осмотревшись вокруг.

– Моя дочь женщина, а не паровоз, – ледяным тоном заявила миссис Грейтрекс. – Потрудитесь быть хоть чем-то полезной и приведите ее.

– Слушаюсь, мэм.

Миссис Грейтрекс забрала у меня Чарли, который застыл на коленях бабушки, уставившись на нее в испуганном оцепенении. Я знала, что у меня ровно минута до того, как малыш расплачется, и быстро вышла из столовой. Из-за двери доносились голоса и позвякивание винных бокалов, и я немного успокоилась. Дверь кухни распахнулась, и оттуда вышла Блейз с подносом, уставленным стаканами для воды. За ней проследовала Тильда с кувшином. Не желая встречаться с ними глазами, я повернула к лестнице.

– Вечно ходит с кислой миной, – раздалось из-за двери ворчание Блейз. – Рыло свое поросячье воротит.

Они с Тильдой засмеялись, а у меня на глазах выступили слезы. Я вытерла слезы рукавом и постучалась в комнату миссис Ингланд. Хозяйка открыла тут же, словно караулила за дверью.

– Сколько времени? – спросила миссис Ингланд, застегивая пуговку на манжете.

Я сверилась с часами на поясе.

– Двадцать пять минут первого, мэм.

– Что случилось?

– Все в порядке, мэм. – Я сглотнула от волнения.

– Вы расстроены.

– Нет, мэм, я… слегка простыла.

Она вынула из рукава шелковый носовой платок и протянула мне.

– О, не стоит, мэм, у меня есть свой, – поблагодарила я.

– Все уже собрались? – уточнила миссис Ингланд, убирая платок.

– Полагаю, что да, мэм.

Из комнаты донесся аромат тальковой пудры и чего-то еще: резко пахнуло серой, как от сгоревшей спички.

– Вы вернетесь вниз? – поинтересовалась миссис Ингланд.

– Да, мэм. Дети остались в гостиной.

– Я пойду с вами.

Я спускалась позади миссис Ингланд и заметила, как хозяйка собралась с духом прежде, чем открыть дверь: она сделала глубокий вдох, шагнула внутрь и вдруг резко остановилась, будто попала в комнату к незнакомцам. Я видела, как равнодушно скользнули по ней глаза матери. Миссис Грейтрекс оценивающе оглядела снизу вверх платье дочери так, словно перед ней стоял манекен. Что говорил мистер Бут про несчастливые семьи?

После того как дети получили на ланч сэндвичи с ветчиной, я угостила Чарли галетой и уложила его в кроватку. В пустой детской стояла непривычная тишина. Я расположилась в кресле-качалке и штопала носки, когда в коридоре заскрипели половицы. Никто не постучался, и я пошла проверить, в чем дело. Войдя в спальню, я обнаружила возле колыбели миссис Ингланд.

– Мэм? – позвала я.

Хозяйка смотрела на малыша. Вид у нее был усталый.

Я отложила шитье на кровать Саула и поинтересовалась:

– Что-то стряслось?

Снизу раздавался приглушенный гул голосов: детская спальня находилась над столовой.

– Я нужна внизу, мэм?

Миссис Ингланд дернулась, будто увидела меня впервые.

– Нет-нет, – замотала головой она. – Я только хотела проверить малыша.

И в этом не было бы ничего удивительного для большинства матерей, но только не для миссис Ингланд. Я встала рядом с ней, и мы обе смотрели на безмятежно спящего Чарли.

– Я уложила его десять минут назад, – тихо проговорила я.

Она подошла к окну и выглянула в щель между жалюзи, словно ожидая или опасаясь прибытия новых гостей. Затем взгляд миссис Ингланд упал на медвежонка Херби, сидящего на моей кровати, и выражение ее лица смягчилось.

– Ваш?

– Да. Точнее, моей сестры. Она настояла, чтобы я взяла медвежонка с собой в память о родительском доме. Сказала, что он будет за мной приглядывать.

Миссис Ингланд взяла игрушку и на мгновение унеслась мыслями куда-то очень далеко.

– Какая она у вас молодец. Жаль, у меня нет сестры, – проговорила она, вытирая глаза.

Я не знала, что и сказать.

– С братьями тоже здорово, – растерянно произнесла я. – А их жены становятся будто сестры.

Миссис Ингланд медленно обвела взглядом картины и кровати в спальне.

– Раньше тут была моя детская. – В ее глазах читалась сложная смесь любви и грусти.

Я удивилась. Неужели этот дом принадлежит миссис Ингланд? Казалось, она здесь чужая.

– Наверное, вы провели тут немало счастливых дней, – предположила я.

– Да, – безучастно ответила она и мгновение спустя добавила: – Мне пора возвращаться.

Зашуршало шелковое платье, ни одна половица не скрипнула под ногой миссис Ингланд, и дверь в детскую тихо закрылась.

В половине третьего я спустилась за детьми. Ланч был закончен, но Саул сидел в столовой с мужчинами. Комната утопала в густых клубах сигарного дыма. Мальчик кашлял и без возражений согласился уйти со мной. На кухне что-то скоблили, раздавался звон посуды. Я пересекла холл и заглянула в гостиную. Там среди женщин оказалась Декка. Она сидела на подушке у ног кузины Энни или Энид. Имя я не очень запомнила, но точно знала, что старше ее на год или два. И тем не менее, когда я вошла, эта кузина позволила себе смерить меня взглядом!

– А мы-то гадали, куда вы подевались, – заметила пожилая миссис Грейтрекс.

Дочь сидела рядом с ней, а три невестки расположились чуть поодаль. Одна стояла у окна, вторая сидела за пианино, изучая ноты, а третья примостилась позади своих дочерей. Миссис Ингланд сидела без чашки, сцепив руки в замок на коленях. Я заметила на правой руке хозяйки полоску ситца, которую она прикрывала левой.

– Ребекка хотела бы остаться с нами, – заявила миссис Грейтрекс. – Не так ли, Ребекка?

Декка растерянно съежилась на подушке, словно лягушонок на листике кувшинки.

– Конечно, мэм, – сказала я. – А где мисс Милли?

– А разве это не ваша обязанность – знать, где дети?

– Играет с младшими, – вмешалась миссис Ингланд.

Хозяйка выглядела усталой и измученной. Казалось, она мечтала вновь остаться одной. Я с завистью подумала о спальне миссис Ингланд, служившей ей надежным убежищем, о том, как она долго в одиночестве принимает ванну.

– Благодарю вас, мэм. Я пойду за ней.

Мы с Саулом в поисках Милли заглядывали в комнаты первого этажа, и в коридоре нам навстречу попался Фрэнк Грейтрекс – младший из трех братьев. При взгляде на этого круглолицего весельчака сразу становилось ясно, что он любит проводить время с детьми. Фрэнк Грейтрекс взъерошил племяннику волосы.

– Дядя Фрэнк, покажи няне Мэй, как кричит фазан! – попросил Саул.

И мистер Грейтрекс издал удивительно похожие звуки, чем привел меня в полный восторг.

– А теперь покажи кроншнепа!

Дядя приставил руки ко рту, и послышался необычный печальный крик.

– А тетерева?

Мистер Грейтрекс смешно закудахтал, и я, прикрыв ладонью рот, засмеялась.

– Фрэнк! – раздался сзади чей-то строгий голос.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Фрэнк быстро взглянул поверх меня и широко улыбнулся.

– Я развлекал детей, отец, – пояснил он.

– Для этого у них есть нянечка, – послышался ответ.

Меня возмутил пренебрежительный тон мистера Грейтрекса-старшего, хотя я понимала, что вряд ли он сказал так нарочно. Едва ли Конрад Грейтрекс понимал разницу между нянечкой и няней[38]. Было неясно, то ли они ждали, когда уйду я, то ли Фрэнк и сам собирался пройти дальше.

– Пойдем, Саул, – наконец сказала я, взяв его за руку.

Мы двинулись дальше по коридору, а Фрэнк с извиняющейся улыбкой прошел в столовую, к остальным мужчинам. Мы с Саулом продолжили поиски снаружи дома, однако ни во дворе, ни среди окружавших особняк деревьев Милли не оказалось. С чувством нарастающей тревоги я спросила на кухне, не видел ли кто-нибудь Милли, но все только развели руками. Поскольку мы еще не искали на втором этаже, я проверила спальни и ванную, задыхаясь от паники.

– Может, они играют в прятки, – предположил Саул.

Бельевой шкаф был пуст, но тут до меня донесся смех из комнат, отведенных детям. Я не стала закрывать туда дверь, чтобы услышать Чарли. В первой же комнате я обнаружила Милли и двух ее двоюродных сестер, сидевших на полу возле моей кровати.

– Мисс Милли, я вас везде ищу! Вылезайте оттуда. Ну вот, вы разбудили Чарли. Чем вы там занимаетесь?

Милли покраснела, и я подошла к ней, желая увидеть, во что они играют. Мой чемодан был открыт, а вещи раскиданы по полу.

– Вы сказали, что не против, если я посмотрю ваши вещи! Вы сказали, что можно! – закричала Милли.

Шокированная ее поступком, вне себя от ярости, я хватала все, до чего могла дотянуться, и швыряла обратно в чемодан.

– А это кто? – Одна из противных кузин держала в руках фотокарточку. Мою фотокарточку! Они вскрыли жестяную коробку из-под чая и нашли то, что я держала в строжайшем секрете.

– Отдайте немедленно! Милли, марш в соседнюю комнату, остальные вниз! Живо!

Две старшие девочки медленно удалились, а Милли залилась слезами:

– Я не хотела смотреть, они меня заставили!

– Выйди, пожалуйста, в игровую. Саул, проводи сестру.

С торжествующей улыбкой он взял Милли за руку и вывел из спальни. Ее рыдания доносились из коридора. Я наконец осознала, что меня трясет. Фотографию помяли, а в углу появился липкий след от грязного пальца. Я потерла уголок снимка фартуком, глаза второй раз за день обожгли подступившие слезы. На лоскутном коврике валялась вырезка из газеты, письма от Элси… Увидев выведенное «Рубарб», я запихнула всю пачку в самый низ чемодана.

За дверью раздался шум, и я крикнула, вытирая слезы рукавом:

– Уйди!

Ответа не последовало, и я обернулась. На пороге застыла Декка, широко распахнув от изумления карие глаза.

– Прошу прощения, мисс… Я думала, там…

– Саул рассказал мне, что случилось, – заговорила Декка. – Милли совершила ужасную ошибку, но как могли так поступить Сара и Памела?

Она встала на колени рядом со мной и помогла убрать разбросанные вещи. Декка ничего не рассматривала, не задавала вопросов. Лишь молча положила в чемодан мою щетку для волос, крючок для застегивания пуговиц[39] и стопку журналов.

– Спасибо, – поблагодарила я, закрывая чемодан на замок. – Зря я оставила его незапертым: моя оплошность.

– Зачем вы так, – сокрушенно покачала головой она.

– Что ж, я усвоила урок. Отныне не спущу с Милли глаз.

– И почему только она такая непослушная? – едва заметно улыбнулась Декка.

– Не будь у меня сестры, я бы никогда не поверила, что девочки в одной семье могут настолько отличаться по характеру.

– У вас тоже непослушная сестра? – спросила Декка.

– Нет. Зато братья – да. Точнее, раньше были, – улыбнулась я. – Мои младшие братья любили прятаться в угольных сараях соседей и выпрыгивали, когда те проходили мимо. Крики раздавались на всю улицу. Братья постоянно таскали домой старье со свалок или то, что упало с телег. Как-то раз приволокли дохлую кошку. Маму чуть удар не хватил. Она сказала, что они как терьеры. Один из моих братьев, Робби, чинил принесенные вещи: разные железки, лампы, часы… Робби их разбирал, а потом собирал заново.

– Вы увидитесь с ними на праздниках? Раз в год миссис Мэнньон ездит к брату в Скарборо, и нам приходится три дня питаться холодной едой.

Я положила ключ от чемодана в карман и вынула Чарли из колыбели.

– Может, и увижусь. А теперь давай разыщем Милли, пока она не наплакала целое озеро. – Кое-что вспомнив, я остановилась у двери. – Декка, сегодня у твоей мамы на запястье повязка. Она поранилась? – спросила я.

– Да, – кивнула девочка. – Мама обожгла руку о папину сигару.

Неожиданно настала жара, и мы с детьми отправились в город за мороженым. Пока мы долго шагали по пыльной дороге, я рассказывала, как в нашей семье делали мороженое зимой, просто выставляя на ночь за порог сливки с вареньем.

– Для лис? – спросил изумленный Саул.

Я невольно рассмеялась, и он засиял, довольный собой.

Помимо похода в кафе-мороженое, я планировала приобрести открытку с фотографией местных утесов для Элси. Я выбрала одну и для себя, с изображением водопада, к которому мы с детьми ходили во время прогулок. На снимке вода низвергалась со скалы, словно кружевная занавеска, а вокруг смутно темнел лес. И название было красивое – водопад Лошадиная подкова. Заметив, с каким интересом рассматривает открытки Декка, я купила одну и ей. Мы побродили по городу, разглядывая витрины магазинов, а потом отправились домой вдоль реки. Наш путь лежал мимо спортивного поля. Оказалось, что в фабричном клубе проводится турнир по крикету[40], и мы остановились посмотреть. Я подкатила коляску к скамье, и мы сели, поедая мороженое. Скамья располагалась у самой кромки крикетного поля. Вскоре Саул так увлекся, что стал подходить все ближе и незаметно для себя оказался в паре шагов от одного из игроков.

Я окликнула Саула, опасаясь, как бы он не помешал, и на мой голос обернулся еще и стоявший рядом игрок. Его лицо показалось мне знакомым, но я не сразу вспомнила, где мы могли видеться. Наконец я сообразила, что видела этого мужчину в парке напротив церкви. Он кивнул мне в знак приветствия.

– Саул, вернись на место, – сказала я.

– Он не мешает, – отозвался мужчина.

Во время перерыва в игре он принес Саулу фиолетовый крикетный мяч. Показал, как подавать, делая рукой большой замах. Саул несколько раз повторил движение и вскоре с трудом стащил с себя куртку. Чарли спал. Я раскрыла капюшон коляски, а сама ненадолго подставила лицо солнечным лучам. По краям скамей дремали немногочисленные зрители с надвинутыми до самых подбородков шляпами. Почти все мороженое Милли оказалось у нее на щеках и вокруг рта, и я достала платок, чтобы вытереть девочке лицо.

– Здравствуйте еще раз! – Мужчина из парка подошел ко мне, пока Саул тренировал подачу.

– Здравствуйте, – ответила я, держа руку козырьком от солнца.

– Выходит, вы их нашли.

– Кого?

– Остальных детей.

Я даже не улыбнулась. Мой знакомец почесал шею под затылком, такую же красно-коричневую, как и его руки. Белая форма для игры в крикет еще больше подчеркивала загорелую кожу. Правда, на сей раз его пальцы были чисто вымыты. Мужчина смущенно стоял перед нами, не зная, куда девать руки.

– Вам нравится крикет? – спросил он у Декки и Милли.

Девочки застеснялись и промолчали.

– Они еще не видели эту игру, – пришла на помощь я.

– Нет, видели, в Грейтрексе! – возразила Милли.

– А, – понимающе кивнул мужчина. – Так вы ребятишки Грейтрексов.

– Они Ингланды, а не Грейтрексы, – уточнила я.

– Ах да. А самый маленький где спрятался?

– Спит.

Протиснувшись мимо остальных игроков, которые тут же в теньке пили лимонад, наш собеседник встал поближе к Декке.

– Что там у тебя? – поинтересовался он у девочки.

Декка крепко сжимала в руке открытку, словно опасаясь, что листок унесет ветром.

– Открытка, – смущенно пробормотала она.

Мужчина пригляделся к фотографии на открытке.

– Водопад Лошадиная подкова. Одно из моих любимых мест, – сказал он.

– Мы туда тоже ходим, – отозвалась Декка.

– Могу поспорить, ты не плавала у его подножия. Я бы не советовал: там мелко, как в тазу. – В его речи тоже слышался акцент.

Декка слабо улыбнулась.

– Этот водопад назван в честь моего деда, – не унимался мужчина. – Он зарабатывал на жизнь, что называется, обувая лошадей. Как я.

Девочки уставились на него, а Милли возмутилась:

– Но лошади не носят обувь!

– На самом деле носят, – рассмеялся он. – Только под копытом, поэтому сверху не видно.

– А зачем?

– Чтобы не поранить копыта по дороге. У вас есть лошади, верно?

Девочки закивали.

– Как увидите своих лошадей, обязательно поглядите на подковы. А хотели бы посмотреть, как их делают?

– Посмотреть, как делают что? – К нам вернулся запыхавшийся Саул.

– Подковы для лошадей. Я кузнец. Когда-нибудь были в кузнечной мастерской?

– Ни разу. Хотелось бы посмотреть… Няня Мэй, можно?

– Не уверена.

– Приходите, как только выдастся свободный денек, – улыбнулся кузнец. – Мой дом на пустоши, неподалеку от вас. Как раз возле водопадов. А точнее, на Китли-роуд. Знаете, где это?

– Боюсь, что нет. К тому же, на мой взгляд, кузня – не самое подходящее место для детей.

– Им там ничего не угрожает. А еще я подарю детям подкову. На счастье, – сказал он мне.

– Няня Мэй, ну пожалуйста! – стала умолять Милли.

– Юной барышне очень хочется. А знаете, приходите-ка завтра после обеда.

– Надо спросить разрешения у их родителей.

Кузнец понимающе кивнул.

– Я Томми. Шелдрейк, – добавил он. – И если моя работа придется вам по нраву, уговорите вашего конюха приходить ко мне, а не на перекресток к старику Тревису. Передайте ему, что я возьму недорого.

Я внимательно посмотрела на Томми Шелдрейка. Недурен собой, лет под тридцать, обручального кольца на пальце нет, волосы выгорели на солнце, темноглазый. Впрочем, глядя на него снизу вверх, я не до конца могла оценить его внешность. Я задумалась, уж не заигрывает ли он со мной? Томми вел себя очень дружелюбно, однако порой чересчур фамильярно. И с чего он решил, будто я отправлюсь в конюшню и стану убеждать Бродли сменить кузнеца?

– Нам пора! – объявила я детям, поднимаясь со скамьи. – Хорошего дня, мистер Шелдрейк.

– И вам!

Томми взмахнул рукой на прощание и долго смотрел нам вслед, пока мы шагали по дорожке.

Тем же вечером, показывая крикетный мяч, лежавший возле фарфоровой пастушки на каминной полке, Саул поведал отцу, что нас ждет в гости мистер Шелдрейк, и получил разрешение пойти.

– Прекрасная идея! – Как я и ожидала, мистер Ингланд посещение кузнеца одобрил.

Миссис Ингланд была в спальне с очередной головной болью. Я не видела ее пару дней, но сегодня утром мне послышался тихий всплеск воды в ванной. Хозяйка часто принимала ванну после завтрака, что занимало обычно не меньше часа.

– А водопад назвали в честь его деда! – объявила Милли.

Мистер Ингланд удивленно посмотрел на меня.

– Действительно? Вы все пятеро туда собрались?

– Сэр, я не уверена, что стоит брать с собой малыша, – сказала я, памятуя о том, как ласков был мистер Ингланд с сыном во время семейного ланча. – Быть может, у хозяйки получится посидеть с ним часок?

Мистер Ингланд отрицательно мотнул головой, быстро и незаметно, чтобы не увидели дети.

– Тогда я повезу Чарли в коляске, – ответила я, надеясь, что он поймет, сколь нелепо мое предложение.

– Чудесно! В таком случае все решено. Жду от вас подробного рассказа за чаем, – проговорил он, доставая новую сигару.

– Я не очень знаю дорогу, сэр, – посетовала я. – Мне сказали, это на Китли-роуд.

Мистер Ингланд поднял вверх указательный палец, давая мне знак подождать, и вышел из комнаты. Через минуту он вернулся с картой размером с небольшую скатерть и расстелил ее на пианино.

– Вот! – Мистер Ингланд обвел пальцем какое-то место на карте, и мне пришлось подойти ближе. Он провел пальцем на север от города. – Вот Китли-роуд. Мы находимся здесь.

От хозяина исходил крепкий запах табака, хотя он еще не зажег сигару. Внезапно мне стало жарко.

– Тут сверните налево и продолжайте идти вверх по холму. Там есть кузня, хотя я не уверен, та ли самая. Я бы отправил с вами Бродли, но завтра он везет меня в Лидс.

Мы стояли почти вплотную друг к другу, и я разом осознала несколько вещей: от дыхания мистера Ингланда колышутся мои волосы, у него мощная, широкая грудь и большие ладони, а сквозь запах табака проступает яркая нота одеколона. Я заставила себя переключиться на карту.

– Видите, дорога поворачивает? – Мистер Ингланд указал на квадратик, обозначающий жилище. – Думаю, это здесь.

– Очень хорошо, сэр! – резко отстраняясь, выпалила я.

К моему изумлению, он подмигнул мне и произнес:

– Отлично!

А затем повернулся к детям и, зажав сигару зубами, спросил:

– Ну, кто хочет быть прусским генералом?

Глава 9

Мистер Ингланд не ошибся: кузня стояла на повороте тракта, шедшего через пустошь. Строение мы увидели издалека – оно распласталось на выступе холма под водянисто-серой гладью неба, словно одинокий камень на морском дне. Земля здесь была бесплодная, а редкие деревца, за которые цеплялся взгляд, почти не защищали от ветра, дувшего так, что нам пришлось придерживать шляпы.

Дети бежали впереди, а ветер играл их одеждой. По пути попадались домики фермеров, но вокруг, сколько хватало глаз, стелилась пустошь – суровая земля, где жизнь пробивалась с трудом.

Я заметила колеса и решетки, сваленные во дворе, и поняла, что дети неизбежно вернутся грязными. Мистер Шелдрейк, выйдя из кузни, приветственно махал рукой и широко улыбался. Без белой крикетной формы, в кожаном фартуке и с перепачканным лицом он был почти неузнаваем.

Кузня примыкала к старому приземистому дому с узкими окнами-бойницами, защищавшими от ветра. Дом стоял на отшибе, опасно открытый всем взорам; и хоть дорога проходила рядом, вокруг не было ни единого жилища.

– Добрый день! – поздоровался мистер Шелдрейк.

Приблудившаяся овечка с любопытством смотрела, как мы шагаем по дороге.

– Добрый день! – хором ответили дети, и в следующий миг из ворот прямо на нас вылетела овчарка.

– Тихо, Сэм! – Мистер Шелдрейк схватил собаку за загривок и оттащил в сторону, но на моем фартуке уже красовались грязные следы от лап. – Прошу прощения. Надеюсь, вы не боитесь собак.

Я ответила, что не боюсь. Дети обступили Сэма, который радостно лаял, приглашая играть.

– Пока не заходите, постойте здесь, – попросил мистер Шелдрейк.

С этими словами он зашел за кузню и вернулся с хлопковыми фартуками. Фартуки оказались взрослого размера, и дети в них утонули, особенно забавно смотрелась Милли.

– Я предвидел нечто подобное, – рассмеялся мистер Шелдрейк. – Пойдемте, сейчас все исправим.

Мы последовали за ним в глубь двора. На каждом шагу валялся металлолом самых разных размеров и форм: длинные жерди, ржавые плуги, сломанные механизмы. Ненадолго оставив нас у входа в кузню, мистер Шелдрейк появился с иголкой в руке и с ниткой, зажатой в зубах. Он наскоро подшил фартук Милли. Саул встал в очередь следующим, но, в отличие от Декки, он не подметал своим фартуком пол. Закончив работу, мистер Шелдрейк воткнул иголку в пояс с инструментами, которую носил на талии.

– А вы знали, что кузнецы – мастера шить? – В его речи, приправленной местным акцентом, чувствовалось что-то еще: в конце каждого предложения интонация шла вверх.

Я поправила свой фартук и толкнула коляску внутрь. В кузне царил полумрак: свет струился лишь через пару узких окошек, да в горне, занимавшем почти всю дальнюю стену, полыхали вишнево-красные языки пламени. В углах громоздились кучи металлолома, а на остальных трех стенах друг над другом висели десятки и десятки инструментов, назначение которых мне было неизвестно. На грязном полу напротив домашнего камина стояла пара стульев в ярких чехлах и стол со скатертью из той же материи. Мистер Шелдрейк предложил мне сесть. Свет сюда почти не проникал, казалось, будто мы в пещере или в сказочной хижине. Дети рассматривали разные предметы, и их пальцы тут же становились черными. Мистер Шелдрейк показал, как надо качать мехи, чтобы раздуть угли. Сначала за мехи взялся Саул, потом Декка. Причем, когда вылетевшая из горна искра попала ей на фартук и медленно потухла, Декка даже не шелохнулась.

Чарли уснул еще в дороге и не ведал о том, что творилось вокруг. Покачивая коляску, я издалека смотрела на детей и мистера Шелдрейка, который показывал, как сделать подкову. Он сунул в огонь стальной прут, а потом загнул, словно податливое тесто, на специальном «роге» на конце наковальни. Дети, а вместе с ними и Сэм, сопящий у их ног, следили за тем, как подкова, остывая, превращалась из ослепительно-красной в мягко сияющую янтарную и наконец стала тускло-серой. Мистер Шелдрейк работал быстро, с оглушительным звоном обрушивая молот на наковальню. Я впервые видела, чтобы дети настолько увлеклись; даже Милли сосредоточенно закусила губу.

Кузнец снова раскалил подкову на огне, затем приставил к ней зубило и точными движениями ударял по нему молотом, словно не чувствуя жара или тяжести инструмента. Я невольно обратила внимание, как под лоснящейся от пота кожей перекатываются мускулы его рук.

– Няня Мэй, посмотри! – позвал меня Саул.

Я подошла к детям и, отодвинув их подальше от горна, стала смотреть, как подкову последний раз раскаляют в огне. А потом Декка под руководством мистера Шелдрейка сунула ее в бочку с водой, и там подкова с облегчением зашипела.

– Теперь до нее можно дотронуться? – поинтересовалась я, когда кузнец вернул подкову на наковальню.

Мистер Шелдрейк кивнул, и мы все провели по ней пальцами. Подкова была теплая, как свежевыпеченный хлеб.

– Держи. – Он вручил подкову Милли, которая крепко прижала ее к груди.

– А можно выковать еще одну? – спросил Саул.

– Конечно!

– А почему здесь так темно? Вам не хотелось сделать побольше окон?

– Я должен видеть, как сияет металл. В этом деле свет лишь помеха.

– А мне нравится, когда темно! – важно заявил Саул. – Иногда перед глазами слишком много вещей.

Мистер Шелдрейк взял клещами чугунный прут.

– Понимаете, металл – штука хитрая. Подчинить его силой не выйдет, только ловкостью. Надо объяснить металлу, что вы от него хотите, и времени на это в обрез. Отвлекаться нельзя, например, дверь открыть или нос почесать, иначе все насмарку. Тут главное не зевать и работать точно. Вот эту штуку, – он повернул к нам клещи с чугунной заготовкой, – можно превратить в болт. В кочергу или нож. Или в ложку. Во что угодно. Но металл – слуга, а не раб и против своей воли ничего не сделает.

Из стоявшей поодаль коляски раздался крик Чарли, и я поспешила к нему, чтобы успокоить погремушкой. Малыш сел, огляделся вокруг и протянул ко мне ручки, требуя, чтобы я вытащила его из коляски.

– Нет, – покачала головой я. – Придется тебе посидеть тут.

Отказ привел Чарли в ярость. Личико малыша сделалось ярко-красным, и он заорал во все горло.

Я подозвала Декку, и она пробралась ко мне в полутьме.

– Вывези, пожалуйста, коляску с Чарли на улицу. Я бы и сама справилась, но не могу бросить вас без присмотра.

– Да, няня, – безропотно ответила Декка.

Дневной свет резанул по глазам, и я поскорее закрыла за Деккой дверь и вернулась к остальным детям.

– Юный хозяин попросил изготовить рыцарский шлем, – серьезно произнес мистер Шелдрейк. – Вряд ли мы за сегодня это осилим.

– Тогда меч!

– Я не делаю оружие.

Пламя в горне дышало неистовым жаром, и от мистера Шелдрейка, казалось, исходила та же огненная энергия. Я шагнула назад, мечтая вытереть лицо прохладным платком.

– А давайте что-нибудь починим? – предложил кузнец и рывком распахнул входную дверь, снова нас ослепив. Я заморгала: перед глазами маячил след от яркого прямоугольника.

– Мы скоро пойдем домой, – предупредила я детей.

– Нет! Я хочу остаться здесь! – потребовал Саул.

– Что за тон?

– Я бы хотел остаться, если можно.

– Ты посмотришь, как мистер Шелдрейк делает еще одно изделие, а потом мы вернемся домой на чай. Уже три часа.

– А можно мы придем сюда завтра?

– Мистера Шелдрейка ждет работа.

– Я буду ему помогать!

– Не думаю, что ему нужен ученик, – улыбнулась я.

Наконец, мистер Шелдрейк вернулся со сломанными вилами.

– Кто знает, что это такое? – спросил он.

– Такой штукой ест великан! – ответила Милли.

– Прекрасная идея, мисс, но это кое-что менее приятное: вилы для навоза.

– Фу-у-у! – воскликнули дети одновременно с восторгом и отвращением.

– Эту вещицу я привез с собой из Австралии и уже сто лет мечтаю ее починить.

– Вы были в Австралии? – вырвалось у меня.

– Я прожил там почти десять лет.

– Этим выгребают кучки? – скривив лицо, поинтересовался Саул.

– Те, что оставляют овцы, коровы, лошади и слоны.

Дети захихикали.

– Боюсь, вы выбрали не самый удачный предмет, – вмешалась я.

– Прошу прощения, – смущенно произнес кузнец, и дети снова рассмеялись.

– А есть что-нибудь более приемлемое, о чем они могли бы рассказать родителям?

– Наверняка. Сейчас глянем, что там завалялось. – Он пошарил в кучах металлолома возле горна и принес длинную вилку для тостов[41].

– Скукотища, – разочарованно протянул Саул. – Я хотел чинить навозные вилы.

– Если поможешь с вилкой, я разрешу забрать ее домой для вашей поварихи. А знаете, что поджаривают на огне в Австралии? Пастилу! – Дети слушали как зачарованные. – Ведите себя хорошо, и, может быть, нянечка купит вам немного пастилы. И тогда, поджаривая кусочки пастилы в камине детской, вы представите, будто устроили пикник!

– Няня, – поправила я.

– Не понял?

– Я не нянечка. Я няня.

Мой голос прозвучал слишком жестко. Видимо, я еще не успокоилась после того, как Конрад Грейтрекс сделал ту же ошибку.

В кузне повисла тишина. Было слышно, как в горне ревет пламя.

– Приношу свои извинения, – проговорил мистер Шелдрейк, удивленно глядя на меня.

Даже самодельные фартуки не уберегли одежду детей от грязи и пыли, и к тому времени, когда мы пришли домой, у меня оставалось лишь пятнадцать минут, чтобы отмыть и переодеть своих подопечных. Отправляясь за водой, я попросила их снять испачканные вещи. Но когда я вернулась, старшие просовывали вилку для тостов в каминную решетку, а Милли цокала подковой по полу, воображая, что по детской скачет лошадь. Я быстро натянула на девочку свободное домашнее платьице и принялась расстегивать кнопки на ботинках Саула. Декку, застывшую возле своей кровати, я попросила принести губку. Когда руки и лица детей были вымыты, вода сделалась черной. Проклятие! Из-за двери донеслось дребезжание посуды на чайном подносе.

– Декка, снимай одежду, – скомандовала я.

– Пока я буду переодеваться, чай остынет, – ответила она.

– Нельзя же садиться за стол такой замарашкой. Мы с тобой управимся за минуту.

– Я не против остаться в платье.

– Но оно все в пыли. Сейчас я тебе помогу.

Опустившись на колени, я развязала Декке передник[42], бросила на кучу грязной одежды у двери, а затем расстегнула ей платье. Девочка самостоятельно сняла его, аккуратно сложила поверх остальных вещей и переоделась в чистый домашний наряд, который я перед ней держала.

– Мне убрать нашу одежду в мешок для стирки? – спросила Декка.

– Ты бы мне очень помогла, – улыбнулась я.

– Я могу отнести его вниз к Эмили.

– Это было бы просто чудесно! Спасибо!

Я так привыкла к ее помощи, что иной раз воспринимала инициативу девочки как должное. Я застегнула Декке платье, и она помчалась вниз, размахивая мешком. В соседней комнате я усадила Саула и Милли за стол, а Чарли – на его высокий стульчик и стала подавать чай. Вспомнив, что забыла надеть малышу слюнявчик, я отправилась в спальню. Там я заметила Декку, которая уже вернулась и прятала что-то у себя под подушкой.

– Как ты быстро!.. Что делаешь? – поинтересовалась я, доставая слюнявчик из шкафа.

К моему великому изумлению, у нее сделался смущенный или даже виноватый вид. Она отдернула от подушки руку, будто обожглась.

– Все в порядке? – забеспокоилась я.

– Да. – Уши Декки стали ярко-красными.

– Что это ты сунула под подушку?

– Ничего.

На мгновение повисла тишина. Затем я протянула руку.

– Декка, ты ведешь себя странно. Что там у тебя?

Мы глядели друг на друга в упор, и тут мне стало не до шуток.

– Дай сюда, – потребовала я.

Она никогда не капризничала, не спорила и сейчас впервые отказалась подчиниться. Мы одновременно шагнули к кровати, но Декка меня опередила. Молниеносным движением она выхватила что-то из-под подушки (раздался хруст мнущейся бумаги) и, зажав в руке, прижалась к кровати спиной.

– Да что там у тебя, в конце концов?

– Ничего.

Заметив, что Декка напугана и растеряна, я присела перед ней на корточки и тихо спросила:

– Это твое?

Она в отчаянии прикусила губу и замотала головой.

– А чье тогда? Мое?

Снова отрицательное покачивание головой.

– Декка, ты должна мне сказать.

– Не могу.

Быстрым движением я схватила предмет, который Декка прятала за спиной. Это оказался конверт. Девочка без сопротивления позволила мне его забрать. Конверт был не надписан.

– Кто тебе его дал? – поинтересовалась я.

– Мистер Шелдрейк. – Она сглотнула от волнения.

– Мистер Шелдрейк? – Я озадаченно нахмурилась.

Декка глядела на меня своими огромными карими глазами.

– С какой стати мистер Шелдрейк дал тебе конверт? Странно. Он что-нибудь сказал?

Я хотела открыть конверт, но Декка меня остановила.

– Он просил не смотреть.

– Почему?

– Письмо не для меня, – прошептала девочка.

– А для кого же?

– Для мамы.

Я пораженно молчала. Из соседней комнаты раздавался звук голосов и звон чайной посуды, громко тикали в кармане мои часы. Я облизнула губы.

– Что именно он тебе сказал? Декка, что он сказал?

– Мистер Шелдрейк просил передать это маме.

– Когда? Когда он успел?

– Пока я была на улице.

– Но почему он не передал письмо мне? – допытывалась я.

Декка молчала.

– Я немедленно сообщу вашему отцу, – заявила я, с хрустом сжимая конверт.

Конечно, я не собиралась ничего ему говорить. Письма – дело частное. И я понимала это, как никто другой.

– Не надо! Пожалуйста! – умоляла Декка. – Он просил, чтобы я никому не говорила.

У меня в голове завертелись самые разные предположения, но я все время возвращалась к одной и той же мысли: либо миссис Ингланд не ждала письма от кузнеца Шелдрейка, либо как раз наоборот. А следовательно, они состояли в переписке. Что означало… А что это означало?

Я сунула письмо в карман и взяла Декку за руки.

– Предоставь это мне, – сказала я. – Я поговорю с твоей мамой и обещаю, что никому больше не скажу.

В тот вечер миссис Ингланд, оправившаяся после головной боли, спустилась в гостиную. На фоне розовой обивки дивана хозяйка выглядела усталой и поблекшей, однако, завидев детей, сразу оживилась, села ровнее и подавила зевок. Я внутренне разрывалась, не зная, когда лучше заговорить с ней о письме. Стоило ли поднимать эту тему, пока мистер Ингланд дома и есть риск, что он услышит наш разговор? Но кого, собственно, я защищала? Письмо жгло мне карман, заставляя чувствовать себя соучастницей преступления. Я не сомневалась, что рано или поздно кто-нибудь из детей вытащит конверт из моего фартука и мне не удастся сохранить невозмутимое лицо.

– Итак, дети, – начал мистер Ингланд, обрезая сигару. Коричневый комок упал на ковер возле юбок миссис Ингланд, туда же, где валялись остальные обрезки. Хозяин поджег сигару и затянулся с таким блаженством, словно ждал этого момента весь день. – Рассказывайте, как сходили, – донесся из клубов дыма его голос.

Миссис Ингланд обвела детей взглядом. Милли достала из-за спины маленькую подкову, Саул выставил вперед, будто шпагу, вилку для тостов.

– Что это у вас? – удивилась миссис Ингланд.

Милли, лопаясь от гордости, вручила матери подкову. Декка стояла возле меня, у двери.

– Подкова! – обрадовалась хозяйка. – Где же вы ее взяли?

– Нам ее сделал мистер Шелдрейк! – ответила Милли.

Возникла пауза, и я заметила, что миссис Ингланд улыбается через силу.

– Кто-кто, дорогая? – наконец, переспросила она.

– Мистер Шелдрейк, кузнец!

Я пристально всматривалась в лицо миссис Ингланд. В какой-то момент ее горло судорожно дернулось.

– А кто это?

– Они встретили его вчера, правда, дети? – прислонившись к пианино, заговорил мистер Ингланд. Позади него с портрета невозмутимо взирал Чемпион Грейтрекс. – И он пригласил их к себе в кузню, чтобы показать, как делает разные предметы.

Мистер Ингланд кашлянул в кулак и вновь затянулся сигарой.

– Весьма любезно с его стороны, – добавил он. – Ну что, дети? Вам понравилось?

– Там было очень интересно! – отозвался Саул. – Я помогал чинить вот эту штуку.

– А что это?

– Кинжал!

– Вилка для тостов, – возразила Милли. – Он просил меч, но мистер Шелдрейк сказал, что не делает оружие.

– Ха, какой миролюбец! – Мистер Ингланд стряхнул пепел в одну из больших хрустальных пепельниц, повсюду стоявших в доме. – И что нового ты усвоил?

– Что металл скорее слуга, а не раб, – проговорил Саул.

– В каком смысле?

– Металл можно научить, но не заставить.

Усы мистера Ингланда дернулись.

– А что скажет няня Мэй? – поинтересовался он.

– Экскурсия очень познавательная, сэр, – сглотнув, ответила я.

Он кивнул и с улыбкой повернулся к старшей дочери.

– Декка, ты еще ничего не сказала. Как тебе ваш поход?

Девочка молча мяла в руках подол своего платья. Ее мать застыла, не сводя с нее глаз.

– Мне было интересно, – наконец выдавила Декка.

– Хорошо. А ты что-нибудь получила в подарок? – спросил мистер Ингланд.

– Для меня там ничего не оказалось, папа.

Декка взглянула на мать, и на лице миссис Ингланд промелькнуло неопределенное выражение. Хозяйка вдруг обмякла на диване и прикрыла глаза, словно у нее опять разболелась голова.

– Я должен отдать вилку миссис Мэнньон, – грустно признался Саул.

– Я тебе так скажу: любому парню не помешает вилка для тостов на случай пикника. А у миссис Мэнньон уже есть прекрасная вилка, – заметил мистер Ингланд.

Саул обрадовался и убрал вилку в карман. В этот миг Чарли резво прополз по ковру и потянулся к сигарному обрезку. Быстро нагнувшись, я успела вытащить трофей из маленькой ладошки. Мистер Ингланд протянул мне забитую окурками пепельницу. Я благодарно кивнула и подошла к нему, осознавая, что письмо в моем фартуке находится в опасной близости от хозяина дома. Сгорая от своей двуличности, я с натянутой улыбкой бросила обрезок в пепельницу.

Тем же вечером, пока мистер Ингланд курил внизу, я поднялась на второй этаж. Чуть раньше в гостиной миссис Ингланд сказала, что снова чувствует головную боль и будет ужинать у себя. Я прислушалась, как слуги убирают со стола чайную посуду, потом щелкнул замок кабинета. Тогда я пересекла лестничную площадку и постучалась к хозяйке. Миссис Ингланд открыла в ночной рубашке; распущенные темно-золотистые волосы струились по плечам, доходя почти до талии.

– Мэм, могу ли я зайти на минутку?

Она озадаченно нахмурилась, затем распахнула дверь шире, и я вошла внутрь. Миссис Ингланд присела на край кровати, словно маленькая девочка.

Тихо закрыв за собой дверь, я протянула ей теплый измятый конверт.

– Я обнаружила это у мисс Декки, мэм.

Миссис Ингланд внимательно посмотрела на конверт с обеих сторон.

– Что это? – поинтересовалась она.

– Письмо от мистера Шелдрейка.

– От кого?

– От кузнеца, мэм.

Ее черные глаза прожигали меня насквозь.

– Мистер Шелдрейк без моего ведома передал письмо Декке и попросил вручить вам. Он сказал, что никто не должен об этом знать. Декка очень не хотела показывать письмо.

– Понятия не имею, что взбрело ему в голову. Вы читали письмо?

– Нет. Конечно, нет.

– Видимо, он предлагает свои услуги, – с заметным облегчением произнесла миссис Ингланд. – Но у нас замечательный кузнец.

С этими словами она небрежно бросила письмо на кровать.

– Не хочу влезать не в свое дело, мэм… – Во взгляде миссис Ингланд читалось недоверие, поэтому мне приходилось очень тщательно подбирать слова. – Если вы не желаете получать письма от мистера Шелдрейка, я ему так и скажу. Это был совершенно неуместный поступок.

– Откуда вы знаете Томми Шелдрейка?

– Я его не знаю, мэм. Видела пару раз на прогулках с детьми. Мистер Шелдрейк пригласил нас в кузницу, желая показать детям свою работу, и мистер Ингланд посчитал, что детям понравится.

– Не нужно больше их туда водить. Держите детей подальше от него. Вы меня поняли? Вас это тоже касается.

– Слушаюсь, мэм.

Она взглянула на конверт и, быстро облизнув губы, проговорила:

– Буду очень признательна, если вы никому не скажете о нашем разговоре. В любом случае дело не стоит и выеденного яйца.

– Слушаюсь, мэм.

Я вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. И тут меня осенило: в нашем разговоре лишь одна из нас назвала кузнеца «Томми», и это была не я.

Я уложила Чарли и выкупала остальных детей. Валясь с ног от усталости, я с трудом поднимала дымящиеся кувшины. После событий сегодняшнего вечера Декка не проронила почти ни слова. Она сгорбилась в воде возле бортика ванны и молча ковыряла ногтем кусок мыла. Во время банных процедур стеснительная девочка старалась прикрыться, сидя с прижатыми к себе коленями и сдвинутыми ногами. Я дала себе зарок отныне мыть Декку одну, вспомнив, как начала смущаться в ее возрасте.

– А чем это пахнет? – насторожился Саул.

Я принюхалась: пахло дымом.

– Наверное, лампы коптят.

Я намылила волосы Милли и повернулась к умывальнику, где лежала ее расческа. Фарфоровую чашу для бритья, которой пользовался мистер Ингланд, не вынесли: в грязно-серой воде плавали остатки пены. Рядом лежала испачканная бритва. Я взяла расческу и занялась волосами Милли.

– Больно, няня! – заорала она.

– Прости.

Из соседней комнаты донеслись громкие голоса: женский и мужской. К ванной примыкала спальня мистера Ингланда, за которой находилась комната хозяйки. Вскоре сомнений не оставалось: между супругами происходила ссора или даже бурный скандал. Судя по запаху, горело дерево, а не керосин или древесный уголь, который почти не дымит.

Я выглянула из ванной. Лестничную площадку окутал туман. Я закашлялась и замахала рукой, разгоняя дым. Дверь в спальню миссис Ингланд была распахнута. По лестнице поднялась Блейз с ведром и торопливо прошла туда.

– Почему ты не позвала прислугу? – раздался голос мистера Ингланда. – Разве можно так разжигать огонь? Откуда взялись эти дрова?

– Все в порядке, сэр? – спросила я, подойдя к двери.

Хозяин высунул голову в коридор.

– Миссис Ингланд захотелось разжечь камин, и она решила, что справится сама. Не волнуйтесь, мы уже все потушили.

Раздалось шипение воды на горячих дровах, и мистер Ингланд вернулся в комнату.

– Что это? – спросил он кого-то.

Стоя на лестничной площадке, я подумала, что в кузнице в бочке с водой так же шипел остывающий металл.

– Спасибо, Блейз, – довольно прохладным тоном произнес мистер Ингланд и, когда служанка вышла, закрыл за ней дверь.

Блейз мельком взглянула на меня, будто призывая в союзницы, и понесла пустое ведро вниз. Я прислушалась к звукам за дверью еще на мгновение, но все было тихо.

Когда я вошла в ванную, дети повернули головы ко мне, словно цветы к солнцу.

– Что случилось? – спросила Декка.

– Твоя мама хотела развести огонь.

– Я умею разводить огонь! – похвастался Саул. – Папа научил!

– Мне холодно, – пожаловалась Декка.

Я помогла детям вылезти из воды по одному, вытерла каждого насухо и одела в ночные сорочки. Затем строго велела ложиться спать, а сама отправилась вниз. Блейз, сидя за большим кухонным столом, ела печенье, щедро намазанное сливочным маслом. Миссис Мэнньон чернила печную решетку. Руки поварихи были в краске.

– Дети закончили банные процедуры, – сообщила я Блейз.

Она продолжила есть, роняя крошки на стол, и лишь потом ответила:

– Сейчас, пару минут.

Я дождалась, пока Блейз на меня взглянет.

– И бритвенная чаша мистера Ингланда до сих пор не вынесена, – добавила я.

– А если я приду в детскую и стану указывать, как и что делать?

– Блейз! – не выдержала миссис Мэнньон. – Хватит крошить мне на стол. Пойди вылей воду из ванны. И смотри, чтобы дверь в комнату хозяйки была закрыта. Иначе весь дом пропахнет гарью.

Блейз вытерла стол и смахнула крошки в мусорное ведро. Затем вальяжно прошла к печи и сняла с нее чайник.

– Сначала выпью чаю. Не хочу помешать.

– Вы о чем? – удивилась я.

– Они крепко поругались, и все знают, что обычно происходит потом. – Блейз сально осклабилась, глядя на меня в упор. – Возятся, как две собаки в канаве.

Глава 10

Я подписала открытку для Элси, и мы с девочками, а также малышом Чарли в коляске отправились на почту. Мы шли через лес и считали увиденных белок. Под ногами расстилался ковер из листьев и желудей, в воздухе чувствовалась прохлада. Я с ужасом думала о зиме с ее короткими днями: скоро мы не сможем подолгу гулять.

Когда мы вернулись, холл встретил нас блаженным теплом. Из кабинета вышел мистер Ингланд.

– Доброе утро, – поздоровался он.

– Доброе утро, сэр!

Саул с мистером Бутом занимались в столовой. Из-за двери доносилось мерное жужжание их голосов. После истории с письмом миновала неделя, и благодаря резко наставшей осени это досадное происшествие казалось давнишним, почти забытым сном.

– Я смотрю, вы снова ходили через лес, – заметил мистер Ингланд.

– Мы прогулялись к почтовому ящику, сэр.

– Он прямо здесь. – Хозяин указал рукой на позолоченный ящик для писем в холле.

– Я не знала, что могу им пользоваться, сэр.

– Безусловно можете. И не надо никуда ходить.

– Благодарю вас.

– Няня Мэй, приведите, пожалуйста, Декку в гостиную к одиннадцати.

– Слушаюсь, сэр, – не сразу ответила я.

– Спасибо.

Декка молча стояла рядом. Мистер Ингланд вернулся в кабинет и закрыл за собой дверь, и она посмотрела мне в глаза.

– Девочки, разуемся внизу. Я только что почистила ковер в детской.

Я повела их в крошечную ледяную кладовку в дальнем конце дома, где мистер Ингланд хранил свою одежду для охоты. Стены комнатки были увешаны плащами, которые никогда не просыхали и пахли влажным мхом.

– Почему папа меня вызвал? – спросила Декка, пока я расстегивала ее сапожки.

– Ума не приложу, – весело ответила я.

– А почему одну, без Милли?

– Скоро все выяснится. Уверена, переживать не стоит.

Декка почти завершила свою ботаническую энциклопедию и, продырявив листы в двух местах, сшила книгу красной лентой. Однако вся работа чуть не пошла насмарку, когда Чарли опрокинул стоявшую на столе бутылочку с клеем. Большую часть пятен удалось оттереть, а испорченные листы я подрезала.

Без четверти одиннадцать я уложила сонного Чарли в кроватку, а Милли усадила за стол с печатями из сырой картошки[43]. На выделенные мистером Ингландом деньги на покупку клеенки для Саула я приобрела на ярмарке огромный отрез, который разделила на две части: одну постелила в кровать к мальчику, а вторую – под скатерть, чтобы защитить деревянную столешницу. После первой «аварии» то же самое повторилось с Саулом еще два раза, но теперь замена постельного белья стала делом пяти минут, и мальчик больше не сгорал со стыда.

Мы с Деккой отправились вниз вместе. Одной рукой она прижимала к груди ботаническую книгу, а вторая рука рассеянно скользила по перилам. Тем утром девочка надела подарок матери на десятилетие – красивое ожерелье из кораллов и жемчуга.

– Может, мне стоит показать книгу позже, когда я ее доделаю? – еще в детской спросила Декка, красиво загибая кончик ленты.

– А мы предупредим, что энциклопедия пока не закончена. Уверена, родители захотят ее почитать и увидят, как сильно ты старалась. Мы даже сделаем формуляр, как в библиотеке, и попросим родителей его подписать.

Лицо Декки немного просветлело, и я, деликатно постучав в дверь гостиной, ее отворила. Под портретом Чемпиона Грейтрекса стоял мистер Ингланд с часами в руке, которые он при нашем появлении тактично убрал. В другом конце комнаты, у большого окна, расположилась миссис Ингланд. Она сидела, спрятав руки под пышные шелковые юбки и уставившись на ковер, и даже не подняла голову.

– Прошу садиться, – произнес мистер Ингланд, указывая на маленькую жесткую кушетку возле двери.

Декка послушно села, нервно расправляя юбки.

– Вы тоже, няня Мэй, – добавил хозяин.

Я скованно опустилась на кушетку.

– Ты пойдешь в школу, – со вздохом сообщил мистер Ингланд Декке, будто проиграл в споре. – Все уже устроено. В ближайшие выходные Бродли и няня Мэй отвезут тебя в школу в Рипоне[44]. Благодаря связям твоей бабушки руководство школы любезно выделило тебе место за столь короткий срок. Учеба началась несколько недель назад, поэтому тебе придется догонять остальных. Ничего, ты справишься быстро. – Мистер Ингланд слабо улыбнулся, хотя было неясно, кого он пытался ободрить.

На обложке энциклопедии Декка написала: «Атлас растений Западного Йоркшира Ребекки Ингланд»; внизу был изображен нарцисс, аккуратно раскрашенный желтой и зеленой красками. Я разглядывала цветок, пытаясь осмыслить слова мистера Ингланда, и разом осознала две вещи: во-первых, в школе Декке придется очень несладко, а во-вторых, то, что ее отсылали, являлось следствием каких-то загадочных событий. Я подняла глаза на мистера Ингланда: его лицо превратилось в непроницаемую маску.

В комнате повисла давящая тишина. Наконец раздался едва слышный голос Декки:

– Когда я смогу вернуться домой?

– Ты приедешь домой на Рождество.

– А потом?

– Боже, ты еще не уехала, а уже хочешь домой! Я полагал, ты хоть немного обрадуешься. Подумай, сколько друзей ты там заведешь, сколько нового узнаешь! И вернешься юной образованной леди.

Звенящим от волнения голосом Декка произнесла:

– Нельзя ли мне остаться здесь? Я не хочу ходить в школу.

– Каждый ребенок хочет ходить в школу! Няня Мэй ратует за образование, не так ли? Она первым делом спросила, учишься ли ты. Скажу честно, я чуть со стыда не сгорел.

Декка посмотрела на меня: в ее глазах читалось изумление и боль от предательства. Видеть ее такой было невыносимо.

– Признаюсь, мы с твоей матушкой пренебрегли формальным образованием. В наше время девочки не ходили в школу, но теперь многое изменилось. Отдать тебя учиться предложила мама, и, по-моему, это отличная мысль.

Он вынул из кармана спички, за которыми неизбежно последовала сигара. Миссис Ингланд не отрывала взгляда от ковра.

– Лилиан, скажи ей то, что говорила мне.

Миссис Ингланд впервые взглянула на дочь.

– Я жалею, что в детстве не ходила в школу.

В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь тиканьем дорожных часов.

– Что там у тебя? – Мистер Ингланд кивком указал на энциклопедию, лежавшую на коленях Декки.

– Книга, папа, – прошептала она.

– Ты мне ее покажешь?

Девочка словно окаменела. Я вложила книгу ей в руки и легонько подтолкнула. Декка на негнущихся ногах подошла к отцу и вручила ему свой труд.

– «Атлас растений Западного Йоркшира», да? Выглядит внушительно. – Мистер Ингланд быстро пролистал страницы и передал жене. – Взгляни-ка, Лилиан.

Он пришел в возбуждение, несколько раз подряд энергично затянулся сигарой. Я смотрела на хозяина с симпатией: он был хорошим отцом. Отсылая Декку в школу, мистер Ингланд преподносил ей гораздо более ценный дар, чем любое украшение или деньги. И то, что девочка не хотела покидать дом, где провела счастливое детство, было его заслугой. Накрывшая меня тоска являлась лишь следствием моего эгоизма. Я жаждала хоть как-то ободрить Декку, ее отца, их обоих, но этикет обязывал меня молчать. И я тихо переживала, что бедняжке придется догонять одноклассниц.

Миссис Ингланд с отсутствующим выражением лица пересекла комнату, чтобы взять самодельную книгу. Я смотрела на хозяйку и поражалась ее равнодушию и отсутствию интереса к детям. Неужели так сложно обнять дочку? Утешить, сказать, что бояться не стоит… Я изо всех сил пыталась не осуждать миссис Ингланд, однако моему терпению пришел конец. Будто почувствовав мое возмущение, она взглянула на меня и быстро отвела глаза.

– Ты поедешь в воскресенье днем, – заявил мистер Ингланд, с облегчением перейдя к понятным организационным вопросам. – Путь до Рипона займет часа два, в зависимости от погоды.

– Мы еще не дочитали «Удивительного волшебника из страны Оз»! – воскликнула Декка. – К тому же скоро свадьба Блейз и мистера Бута.

– Уверен, они припасут для тебя кусочек торта.

От слез защипало глаза. Я вспомнила о сестре, о том, как отчаянно спорила с матерью, доказывая, что Элси нужно учиться. Несколько раз я чуть не написала домой гневное письмо, догадываясь, что сестренка брошена на произвол судьбы. Элси дни напролет чернила кухонную печь и резала овощи, а жизнь незаметно придавливала ее, словно низкий потолок над головой.

До воскресенья оставалось пять дней. Я представила, как закрываю чемодан Декки и, стоя на пороге, машу ей на прощание, и что-то внутри меня оборвалось. Я собрала волю в кулак и заставила себя выпрямить спину.

– Очень хорошо. – Это было все, что сказала миссис Ингланд, возвращая дочери книгу.

Почувствовав, как Декка дрожит, я придвинулась ближе и обняла ее.

– Я же говорила, им понравится, – тихонько сказала я.

– Мне пора на работу! – Мистер Ингланд прошел мимо нас, разрезав гнетущую тишину и оставив позади себя шлейф сигарного дыма.

Миссис Ингланд в нерешительности переминалась у пианино. Она дождалась, пока закроется дверь.

– Тебе там понравится, – сказала она дочери. – Ты узнаешь много нового.

Декка судорожно сглотнула, и я ласково погладила ее по спине.

– Няня Мэй отведет тебя наверх.

Я машинально встала и протянула Декке руку, за которую она так же машинально ухватилась. Я сжала пальцами ее ледяную ладошку и повела из комнаты.

– Мой атлас, – вспомнила Декка уже на лестнице.

– Поднимайся, я схожу за ним.

Миссис Ингланд сидела на банкетке, опершись локтями на колени и обхватив голову руками. Она сняла повязку: с тыльной стороны правой ладони, под мизинцем, алел ровный круг.

Я помедлила на пороге. Атлас Декки лежал на полу у двери возле кушетки. Миссис Ингланд медленно отняла руки от лица. На мокрых от слез щеках проступили красные пятна, уголки рта опустились. Своей беззащитностью хозяйка напоминала собственную дочь, и мне инстинктивно захотелось ее утешить. Я рванулась вперед и опустилась на колени у ног миссис Ингланд. Силясь успокоиться, она безмолвно прижимала ладони к щекам, словно в надежде загнать слезы обратно.

– Не плачьте, мэм! – Я протянула чистый носовой платок, пораженная столь сильным переживанием хозяйки.

Миссис Ингланд взяла платок и, шмыгая носом, вытерла глаза. Затем встала, поправила волосы, разгладила рукой юбку и, пока я неловко поднималась на ноги, стремительно вышла из комнаты.

Декка была в полном отчаянии. Бедняжка рыдала целый час, а я, сидя рядом на кровати, вытирала ей слезы и гладила по голове. Декка так сильно плакала, что я испугалась, как бы она не заболела. Милли несла возле нас траурную вахту, а Чарли уселся у себя в кроватке. Милли думала, что случилось ужасное несчастье, но, узнав от меня все подробности, озадаченно нахмурилась.

– Я не хочу уезжать! Я не хочу уезжать! – как заведенная твердила Декка, задыхаясь от рыданий.

Я успокаивала ее, тихо приговаривая слова утешения, а Декка плакала, содрогаясь всем телом, да так, что мой носовой платок промок насквозь.

– Первые недели пролетят быстро, а потом тебе и возвращаться не захочется! Будет так весело, что ты про нас совсем забудешь. Можешь взять с собой краски и Тедду. Представь, скольких друзей-медвежат она заведет благодаря твоим одноклассницам! В школе очень интересно! И я стану писать тебе каждую неделю и присылать твои любимые вещи: леденцы из сарсапарели, вишню в сахаре, миндальные орешки и журналы. Давай завтра пойдем в канцелярский магазин и купим тетрадки и карандаши! Как тебе идея?

Потихоньку рыдания затихли, и, когда Саул вернулся после занятий, Декка уже сидела в кровати.

– Из-за чего весь тарарам? – требовательно спросил он, вываливая учебники. – Я едва слышал мистера Бута.

– Мисс Декка уезжает в школу в Рипоне.

– В школу? А я думал, сначала отправят меня!

– Декка старше тебя.

– То есть вместо меня едет она?

– Нет, конечно. Вот исполнится тебе десять, и тоже поедешь.

Мы еще долго обсуждали эту тему. Саул задавал вопросы, на которые я не знала ответов: сколько в классе девочек? Чему их там учат? Будет ли Декка носить шляпку? И так далее, пока мне самой не захотелось спрятаться от него под одеялом.

Я была в возрасте Декки, когда впервые пришел доктор Пайк. Стоял зимний вечер. Лавку заперли на ночь, посуду после ужина убрали со стола. Трое младших легли, а я удлиняла брюки Арчи; братья росли так быстро, что я не успевала перешивать их одежду. Кухню наполняло тепло от печи, на столе горела свеча. Напротив меня Робби возился с найденными на свалке часами, пытался их починить. В дверь, выходившую на улицу, постучали, и мама спустилась, чтобы открыть. Доктор поднялся к нам, снял шляпу и пожелал доброго вечера. В руках он держал большой блестящий саквояж с золотой ручкой. Жалобно скрипнули половицы: из спальни вышел отец.

Папа надел чистую рубашку и пригладил волосы влажной расческой.

– Приветствую, доктор! – поздоровался он.

Я отложила иголку. Доктор приходил к нам лишь раз, много лет назад, когда Тед заболел свинкой. Я тогда не ходила в школу и присматривала за Элси, а мама ухаживала за Тедом. Лекарство, которое выписал доктор, стоило так дорого, что мама держала пузырек на шкафу, подальше от наших неуклюжих рук.

Доктор Пайк поставил сверкающий саквояж на стол.

– Руби Роуз, марш в кровать! – приказала мама.

– Но я не закончила с брюками Арчи…

– Утром доделаешь.

В спальне было темно, и я пристроилась на краешке кровати рядом с Элси, тогда еще совсем крохой, которая спала, раскинувшись звездой. Лежала с открытыми глазами и со страхом прислушивалась к тихим голосам взрослых. Арчи слегка покашливал, но не сильнее, чем раньше. Никто из нас не болел, и все уже спали. Значит, доктор Пайк пришел к кому-то из родителей. Но они тоже выглядели здоровыми. Может, это какая-то незаметная болезнь? Тихая, как чума или даже проказа, о которой мы читали в Библии в школе. Прошло много времени, и наконец послышался шум отодвигаемых стульев, застонали половицы, хлопнула входная дверь. С колотящимся от волнения сердцем я всматривалась в темноту. Родители не произнесли ни слова. Я слушала, как они молча ложились спать: мама сняла туфли, папа положил часы на буфет.

Через несколько месяцев доктор Пайк появился снова. Настала весна, и я на улице играла в классики. Я не заметила, как доктор зашел к нам в дом, зато видела, как он выходил. Мне бросился в глаза его блестящий саквояж. Я испугалась не на шутку и побежала наверх, торопясь узнать, что случилось. Отец сидел за столом, а мама стояла, прислонившись спиной к шкафу, со скрещенными на груди руками. Они услышали, как я топаю по лестнице.

– Почему к нам приходил доктор? – выпалила я.

Родители молча отводили глаза.

– Кофе?

Накануне отъезда Декки в школу я сидела в кабинете у мистера Ингланда. Неделя пронеслась в круговерти сборов и улаживании неотложных вопросов, и мои пальцы болели от шитья. Я не большой любитель кофе, но все же согласилась выпить чашечку. Мистер Ингланд попросил меня зайти к нему, когда я завершу утреннюю уборку. Декка присматривала за малышом, и мне не терпелось вернуться наверх: она еще не уехала, а я уже скучала.

– Сливки?

– Нет, благодарю вас. – Я отрицательно помотала головой.

Кабинет представлял собой небольшую красивую комнату, выдержанную в темно-лиловых и малиновых тонах. Здесь царил полумрак, пахло чем-то приятным, а свет исходил лишь от зеленой настольной лампы, словно в шатре гадалки. Всю стену напротив камина занимал книжный шкаф со стеклянными дверцами. Большой ореховый стол, заваленный бумагами, стоял у окна. Сквозь плотно закрытые створки не проникало ни малейшего дуновения ветра, и в комнате висел густой табачный дым. Это было мужское пространство, в котором мистер Ингланд смотрелся очень естественно.

– Итак, няня Мэй, – облокотившись на ручку кресла, начал он. – Вы провели здесь месяц, и, как сообщает ваш директор, контрольный отзыв является частью протокола. На прошлой неделе миссис Ингланд получила от нее письмо.

Мне вспомнились нарядные, как свадебные торты, домики на Пембридж-сквер, няни, ровным ручейком текущие в здание номер десять и из него, будто кукушки, сообщающие о наступлении очередного часа. Каким далеким все это казалось! Я думала, четверо детей – очень много по сравнению с малышкой Джорджиной. А теперь я теряла одного из них, и оставшихся троих мне было недостаточно.

– Во-первых, мы в высшей степени довольны вашей работой, о чем и напишем мисс Симпсон.

– Большое спасибо, сэр.

– Могу я кое-что узнать об агентстве?

– Об агентстве Норланда? Постараюсь ответить, сэр.

– Скажите, какую они берут комиссию из вашего жалованья?

– Небольшую. Хотя точная сумма мне неизвестна.

– Не правда ли, лучше получать оплату полностью? Иными словами, избавиться от посредника?

Я растерянно заморгала.

– Вы имеете в виду, уйти из агентства, сэр?

– Я коммерсант, вы дочь коммерсанта. Я всегда думаю о том, как бы заработать. Ужасная привычка, но ничего не могу с ней поделать. А вы стали бы получать больше каждый квартал.

– Боюсь, я не могу на это пойти, сэр.

– Не можете или не хотите? – Он растянул усы в улыбке. – Подумайте. Я ведь забочусь о вашей выгоде.

Я кивнула.

– Няня Мэй, вижу, вы очень смущены. Безусловно, я не заставляю вас делать что-либо против воли. Оставайтесь в агентстве, если хотите. Помнится, вы говорили о сестре, которая не совсем здорова? Сколько ей?

– Одиннадцать, сэр.

– А чем именно она страдает?

– Дело в позвоночнике, сэр. Сестра не может нормально двигать руками и ногами. Порой ей трудно ходить и брать в руки вещи.

– Мучают боли? – Мистер Ингланд смотрел на меня с сочувствием.

– Временами. Но сестра справляется.

Он со вздохом слегка передвинул блюдце вправо.

– Это очень деликатный вопрос. Простите за бесцеремонность… Полагаю, вы отсылаете некую сумму семье? Чтобы оплачивать счета за лечение и тому подобное?

– Да, сэр.

– Какую часть вашего жалованья?

Я покраснела и уставилась на свои руки.

– Половину, сэр.

Мистер Ингланд кивком указал на край стола. Я взяла оттуда чашку с кофе и поставила себе на колени.

– А первое жалованье вы получите…

– На следующей неделе, сэр.

Он оперся локтем о полированный стол и задумчиво почесал подбородок.

– Я еще не отправлял платежное поручение. Что скажете, если я увеличу вам жалованье на пять шиллингов[45] в месяц?

У меня отвисла челюсть. Чашка покачнулась, и кофе пролился на фартук. Я поставила чашку с блюдцем на стол, чтобы промокнуть пятно.

– Я… простите… я не хотела… – мямлила я.

– Считайте, что вопрос решен.

– Мистер Ингланд, я…

– Это не обсуждается, – с улыбкой отрезал он.

– Спасибо, сэр. Не знаю, как вас благодарить!

– Простого «спасибо» будет достаточно.

Я встала, собираясь уйти. Малиновая шелковая подушка, прислоненная к спинке кресла, упала, и я поставила ее на место. Подушка снова съехала вниз, и я снова ее поправила. И так несколько раз. От волнения меня бросило в жар. После нескольких тщетных попыток вернуть подушку на место я была готова швырнуть ее в стену. А в это время мистер Ингланд, явно забавляясь, наблюдал за происходящим из-за стола. На девятый раз подушка смилостивилась надо мной и не упала.

– Стоять! – шутливо приказал мистер Ингланд. – Хороший пес!

И улыбнулся, показав жемчужно-белые зубы.

Мы все вместе прошли до каретного сарая: семейство Ингланд, слуги и я. Следом за нами Бродли толкал тележку с дорожным сундуком Декки. С помощью трафарета мы с ней написали на крышке «Р. Ингланд». Я тайком положила в сундук под ночную сорочку медвежонка Херби, который всегда сидел на моей подушке. С самого утра у меня словно камень на душе лежал, и как я ни старалась ради детей натягивать на лицо улыбку, было ясно, что этим их не проведешь.

Родители попрощались с Деккой. Отец, исполненный спокойствия и достоинства, поцеловал ее напоследок в темноволосую макушку, а мать стояла с усталым и отрешенным видом, словно провожала ребенка в сотый раз. Пока Бродли привязывал багаж, я забралась к Декке в карету. Милли и Саул энергично махали, Чарли сидел на руках у Блейз и с ее помощью тоже махал ладошкой. Зная, что дети останутся без меня до позднего вечера, я объяснила родителям, как нужно укладывать их спать.

Я предупредила Декку, чтобы она поменьше ела перед дорогой, и оказалась права: по пути до Рипона бедняжку вывернуло три раза. Декка вся обмякла и сидела совершенно белая. Хорошо, что я знала о ежевичном желе, иначе точно подумала бы, что она заболела. Всю дорогу Декка молча смотрела в окно, откинувшись на кожаное сиденье. Стоял пасмурный дождливый день. Когда мы ехали через пустошь, погода совсем испортилась, но Декка не отрывала глаз от мрачного неба, очевидно, витая мыслями где-то далеко. Я показывала на овец на лугах, на коршунов, круживших в небе… Она ко всему оставалась безучастной. Мне так хотелось утешить девочку, сказать, что мы скоро увидимся, но моя жизнерадостность окончательно иссякла, да и не стоило давать несбыточных обещаний. Я знала, что при нашей следующей встрече Декка будет уже другая, и страшно этого боялась. Одноклассницы безжалостно ее изменят. Чистая, нежная девочка исчезнет навсегда.

Женский колледж Святой Хильды располагался в сером здании с башенками, окруженном высокой стеной с ажурными воротами. Директор заведения, миссис Морис, встретила нас у двери. Лет пятидесяти-шестидесяти, в старомодном глухом черном платье и с брошью в виде распятия. В сумрачном холле царила тишина. Сильно пахло лилиями и полиролью для мебели. Широкую парадную лестницу с обеих сторон украшали каменные херувимы, а за ней виднелся колоссальный витраж с библейскими сценами. Из холла в разные стороны разбегались темные коридоры, где-то вдалеке зазвенел колокол.

– Добро пожаловать в колледж Святой Хильды, – негромко произнесла директор, словно мы были в церкви. – Полагаю, вы няня мисс Ингланд? Могу ли я предложить вам напиток?

Я обернулась на Декку: на меня из полумрака смотрели большие черные глаза. К счастью, ее фартук остался чист (во время приступов тошноты девочка сообразила высунуть голову из окна кареты).

– Спасибо, нет, мэм. Мне пора возвращаться.

– Прекрасно. Юную леди, как одну из младших подопечных, мы поселим с девочкой старшего возраста, которую следует называть тетей. Прошу вас следовать со мной, мисс. Это все?

Бродли занес багаж Декки в холл. Рядом с дорожным сундуком стоял небольшой чемодан с выходным костюмом и шляпная коробка. Помимо Херби я спрятала среди вещей купленную для Декки открытку с изображением водопадов, мешочек с леденцами из сарсапарели и последний выпуск журнала для девочек Girl’s Realm.

Оставаться дольше не имело смысла, и я крепко обняла Декку.

– Пиши мне, когда захочешь. А я буду писать тебе, – пробормотала я ей в волосы. – «Волшебника Оз» мы отложим, пока ты не приедешь на каникулы.

Она покорно стояла рядом, слишком потрясенная происходящим, чтобы обнять меня в ответ. Я пригладила Декке волосы и заботливо расстегнула ей верхнюю пуговку на плащике. Кто теперь приласкает бедняжку?

– А вы знаете адрес? – прошептала девочка.

Я сказала, что знаю, пообещав писать не реже одного раза в неделю и не одновременно с ее родителями, дабы наши послания приходили отдельно. Затем я распрощалась с миссис Морис и ступила в серый дневной свет. Бродли уже сидел на козлах.

– Все в порядке, няня?

– Да, благодарю вас, Бродли.

– Дождь собирается. Назад поедем дольше.

Я залезла в пропахший кислятиной салон кареты в более расстроенных чувствах, чем мне полагалось. Маленькие девочки регулярно уезжали в школу, где учились игре на пианино, постигали искусство собирать букеты, осваивали французский язык и другие приятные и полезные навыки, благодаря которым из них получались превосходные жены и дочери. Образованные леди, как сказал мистер Ингланд. У Декки появятся подруги, которые, возможно, пригласят ее на лето в свои загородные дома и расширят границы маленького мирка. Каждая бирмингемская семья на Лонгмор-стрит, ютящаяся в одной из множества тесных квартирок над магазинами, отдала бы лучшее серебро в доме, лишь бы их дети учились где-нибудь вроде колледжа Святой Хильды. Они бы не поняли, если бы ребенок заплакал и отказался ехать.

Я устроилась на месте Декки, все еще хранящеем тепло ее тела, откинула голову на кожаное сиденье и всю дорогу смотрела на небо.

Глава 11

Во время завтрака на лестничной площадке раздался грохот. Я очищала виноград от кожуры для Чарли, когда оглушительный звук заставил нас вздрогнуть: как будто с большой высоты рухнул шкаф. Мы с Милли и Саулом переглянулись между собой, и, хоть я велела детям оставаться на месте, они последовали за мной до двери. На лестничной площадке царил разгром: пол усеивали осколки фарфора. На каменных плитах дымился чай, блестело стекло, в жемчужных осколках валялось яйцо. А посреди этого стояла Блейз, которая сгребала все подряд на серебряный поднос.

– Чертова дверь заперта! – возмутилась она.

Я присела на корточки и помогла собрать самые крупные обломки.

– Хотела толкнуть ее боком, да не удержала поднос. – Щеки Блейз раскраснелись от стыда, из правой руки текла кровь.

– Погодите, я помогу. А почему дверь заперта?

– Блейз? – послышался из-за двери голос миссис Ингланд.

Блейз раздраженно закатила глаза и громко сказала:

– Я не могу войти, мадам. Вам придется открыть дверь.

– Я ее не запирала! – Миссис Ингланд сделала особое ударение на первом слове.

– Что ж, у меня нет ключа от вашей комнаты.

Из детской на нас смотрели два бледных лица.

– Саул, проверь, пожалуйста, дома ли твой папа, – распорядилась я.

– А зачем?

– Пожалуйста, делай, что я говорю.

Он помчался по ступеням вниз, а мы с Блейз продолжили собирать битую посуду в фартуки.

– Сильно порезались? – спросила я.

– Нет.

– Я принесу вам что-нибудь из аптечки.

Блейз взглянула на меня искоса.

– Спасибо, – буркнула она. И через мгновение добавила: – В той вашей школе была медицинская подготовка?

– Мы три месяца работали в больнице, в детском отделении. А остальное – теория из справочников, журналов и так далее.

– Наверное, надо хорошо уметь читать, чтобы учиться медицине.

В голосе Блейз прозвучала обида. Однако это была обида вообще, а не открытая злоба, которую она обычно для меня приберегала.

Мы прибрали основной беспорядок и высыпали осколки из фартуков в полотенце, которое Блейз взяла из сушильного шкафа[46].

Под звяканье фарфоровых осколков я тихо спросила:

– А почему дверь заперта?

Блейз смущенно на меня посмотрела.

– Хозяин запирает жену на ночь, – с неохотой ответила она.

– Почему?

Быстро оглянувшись на дверь спальни, Блейз зашептала:

– Он видел, как она бродит по ночам.

– И что с того?

– Однажды она чуть не устроила пожар на кухне. Пока няня Нэнгл спала, она отнесла малыша вниз. А в другой раз хозяин… нашел ее в лесу. Он боится, что она может себе навредить.

Я вспомнила о круглом ожоге на руке миссис Ингланд.

По лестнице, перепрыгивая через ступеньку, взбежал Саул.

– Папа на фабрике! – громко объявил он.

– Спасибо. А теперь иди доедать завтрак.

– Я не хочу есть.

– Саул! – Он со вдохом подчинился. – И что она делала в лесу? – шепотом спросила я у Блейз.

– Кто знает? – Служанка пожала плечами. – Судя по виду, гуляла: платье было заляпано грязью. Она мне ни слова не сказала, да я и не спрашивала.

Мы стояли напротив спальни мистера Ингланда. Сквозь приоткрытую дверь я увидела подвязанные портьеры и аккуратно заправленную узкую кровать. Возле окна находилась дверь в спальню жены. На табурете рядом с кроватью высилась стопка книг, которую, словно пресс-папье, венчал хрустальный стакан.

Не раздумывая, я вошла внутрь и приподняла стакан. В нос ударил запах бренди.

– Что вы задумали? – забеспокоилась Блейз.

– Я ищу ключ.

На ковре стоял потемневший ночной фонарь, который следовало почистить. На дверце шкафа висел сюртук.

– Нельзя без разрешения входить в комнату хозяина!

– Почему нет? Хозяйка заперта, а ключ явно где-то здесь.

– Одной из нас придется сбегать на фабрику и сказать ему.

– Я не могу оставить детей.

Мы уставились друг на друга. Наконец Блейз со вздохом сняла фартук.

– Ну, значит, пойду я, – проговорила она.

Когда Блейз ушла, я еще раз оглядела тесную комнату и вышла на лестничную площадку. Под ногами захрустело стекло. Некоторое время я стояла одна, разглядывая портреты. Из-за двери миссис Ингланд не доносилось ни звука.

– Миссис Ингланд? – позвала я.

– Да?

Ее голос прозвучал неожиданно близко. И я невольно отшатнулась.

– Блейз пошла за хозяином, – сообщила я.

За дверью произошло движение, зашуршали шелковые юбки. Сквозь замочную скважину повеяло воздухом, словно кто-то провел по моей руке пером. И вновь воцарилась тишина – ледяная и мрачная, как вода в озере.

В последний рабочий день Блейз миссис Мэнньон испекла лимонный бисквит. Все домочадцы собрались на кухне, чтобы произнести напутственные слова. Мы ели стоя, из небольших хрустальных мисок, а миссис Мэнньон раздавала взрослым бокалы с шерри. Я взяла свой, но не пила. Мистер Ингланд разразился долгой прощальной речью, шутливо заметив, что жена учителя получится из Блейз куда лучше, чем служанка. Все, включая саму Блейз, расхохотались.

Она обмахивалась салфеткой, румяная от всеобщего внимания. Я вытерла перепачканные мороженым лица детей и сказала, что больше нельзя, однако мистер Ингланд, подмигивая, как заговорщик, тайком подкладывал им маленькие кусочки. Миссис Ингланд с отрешенной улыбкой слушала рассказ поварихи. Стоявшая возле них Эмили кидала взволнованные взгляды на внука Бродли – конюха Бена. Он был старше Эмили на год или два, говорил ломающимся голосом и жил вместе с дедом над конюшнями. Появление Бена в доме напоминало одинокий уголек, брошенный в тлеющий костер; она краснела и мигала, а он ни о чем не догадывался.

– Няня Мэй, – напомнила миссис Мэнньон, – не пора ли вручить подарок от детей?

– Чур, я сбегаю за ним! – закричала Милли, и все засмеялись.

Милли и я с Чарли, сидевшим у меня на руках, поднялись в детскую. Там в фарфоровой вазе стоял букет полевых цветов. Мы с детьми несколько часов их собирали, а потом делали красивый букет из орхидей и таволги, дополненный блестящими листьями папоротника и веточками мирта. Я перевязала цветы кружевом, срезав его с одного из платьиц[47] Чарли.

Милли вручила букет виновнице торжества, которая светилась от счастья. Весь вечер улыбка не сходила с ее губ. Лицо Блейз преобразилось: румяные щеки напоминали спелые яблоки, а черные глаза радостно блестели.

– Мы желаем вам долгой и счастливой семейной жизни, Блейз, – произнесла миссис Ингланд. – Спасибо за годы вашей службы и за все, что вы для нас сделали.

– Спасибо, мадам.

– Удачи вам завтра! А я, если позволите, пойду к себе.

– Конечно, – закивала Блейз. – Увидимся в церкви. Я выгладила ваше платье и повесила в шкаф.

Миссис Ингланд хотела что-то сказать, но передумала.

– Благодарю, – улыбнулась она. – Не уверена, что смогу прийти. Видимо, слабость из-за погоды.

– Но свадьбу-то мою вы не пропустите?

– Конечно, не пропустит, – вмешался мистер Ингланд. – Мы придем всей семьей.

– Кроме мисс Декки, – театрально надула губы Блейз. – Как она осваивается в школе?

– Прекрасно, – ответил он.

Я еще не получила письма от Декки, хотя отправила ей свое на следующий же день.

– Она написала вам, сэр?

– Еще нет, – произнес мистер Ингланд. – Зато пришло письмо от директора школы.

С тягостным чувством я мысленно перечислила все, что упаковала Декке с собой: новые ручки, бумагу и конверты, а также книжечку с марками. Может, для отправки писем в школе существовали определенные дни? Прошло ведь уже пять дней.

Миссис Ингланд вышла. Дверь кухни беззвучно закачалась.

– Ну вот, – подытожила миссис Мэнньон. – Сейчас я тут приберу, а потом мы отправимся в «Фонари». Что скажете?

Все стали собирать миски и бокалы из-под шерри, а миссис Мэнньон плеснула в мойку немного жидкого мыла из банки. Я налила мыло в кувшин и, взяв Милли за липкую руку, повела укладывать детей спать.

– Няня Мэй, вы с нами? – крикнула мне вслед миссис Мэнньон.

Пригнувшись под рукой мистера Ингланда, который держал для нас с детьми дверь, я уточнила:

– Куда именно?

– В «Три фонаря». Пропустим по стаканчику шенди[48] в честь завтрашней свадьбы Блейз. Только по одному!

– О нет, я не пойду. Но спасибо!

– Няня Мэй, ничего страшного не произойдет, если вы выпьете немного шенди, когда уложите детей спать, – вмешался мистер Ингланд. – Жаль, миссис Мэнньон не позвала меня.

– Ой, да ладно вам! – взмахнула рукой повариха, капая мыльной пеной на пол. – Блейз велела вас позвать.

К моему изумлению, миссис Мэнньон обращалась ко мне.

– Правда? – Я уставилась на Блейз.

Она стояла, прислонившись к разделочному столу, рядом с потертым чемоданом, в котором непонятно как уместились все накопленные за восемь лет пожитки. Блейз что-то увлеченно говорила Тильде и не слышала моего вопроса.

– Ступайте в паб, – твердо сказал мистер Ингланд. – Уложите детей спать, а Бродли потом отвезет вас с Тильдой обратно.

Это был приказ. Высказанный в мягкой форме, но все же приказ. Я кивнула.

– Когда вы отправляетесь?

– Через двадцать минут, – ответила миссис Мэнньон. – Я только закончу с уборкой.

Миссис Мэнньон жила в доме на окраине города, Эмили тоже жила у себя, а значит, отныне в комнатке над постирочной Тильде придется ночевать одной. Я прикидывала, как отнеслась к этому Тильда, однако не могла судить, ничего не зная о ее характере. Заметив мой взгляд, Блейз улыбнулась, а затем продолжила беседовать с подругой.

Я уложила детей в кровати. Малыш Чарли, объевшийся мороженым, заснул мгновенно. Саул разделся сам, пока я умывала Милли.

– Куда ты уходишь? – спросила девочка.

После отъезда Декки она приставала ко мне с бесконечными вопросами. Первую ночь я разрешила ей спать в моей кровати, так как Милли тяжело переживала разлуку с сестрой.

– В паб.

– А что такое паб?

– Это место, где люди встречаются после работы.

– И пьют пиво, – добавил Саул.

– Я не пью.

– А что такое пиво?

– Напиток для взрослых.

– А можно мне чуть-чуть?

– Леди не пьют пиво. Хотя возможно, когда ты подрастешь, папа разрешит попробовать глоточек.

– Я пробовал, – похвастался Саул. – Гадость.

– Ты уже пил пиво?! – вытаращила глаза Милли.

– Да. На вкус как земля.

Я слушала их разговор вполуха, занятая мыслями о предстоящем вечере в компании слуг. Конечно, можно было сослаться на головную боль или сказать, что Чарли якобы не хочет засыпать, но теперь любые отговорки выглядели бы нелепо.

Если в пабе окажутся друзья и знакомые Блейз, с которыми она захочет поболтать, мне придется возвращаться в карете вдвоем с Тильдой. О чем с ней говорить? А если Тильда решит остаться подольше, вряд ли Бродли станет кататься в паб дважды, да и я не брошу ее одну в пабе. Ехать в молчании с тихой замкнутой Эмили не лучше, но она слишком юна для походов в паб. И зачем только миссис Мэнньон меня пригласила! Как все было просто в Норланде, где студентки общались только друг с другом и не возникало сложностей из-за иерархии. На Перивейл-гарденс были только повариха и Эллен, которые не участвовали в вечеринках и никуда меня не звали. В свои нерабочие полдня они ходили по магазинам и довольствовались чашечкой чая в заведении на углу.

Дети смотрели, как я облачаюсь в единственный парадный костюм: белую блузку, которую следовало бы погладить – некогда, – и темно-синюю шерстяную юбку с пуговицами и черной окантовкой. Было так странно надевать собственную одежду: я носила форму каждый день, как приехала к Ингландам, и пренебрегала положенной для отдыха половиной воскресенья (за что Сим меня не похвалила бы). Здесь, в отличие от Лондона, я не могла выйти прогуляться незаметно. Мне совсем не хотелось, одиноко сидя в чайной на главной улице, поддерживать разговор с официантами и местными завсегдатаями. Люди здесь были чересчур общительны, они не ведали, что совать нос в чужие дела неприлично.

Обитатели Хардкасл-хауса даже не заметили, что я не беру свои законные полдня. А если и заметили, то не подали виду. Или думали, что я все-таки пользуюсь правом на отдых: читаю книгу, пока дети в течение пяти часов предоставлены сами себе.

Мистер Ингланд сидел на кухне, уже без пиджака и с закатанными рукавами рубашки.

– Подготовились к вечеру в городе? – проговорил он, не вынимая сигары изо рта.

Глаза мистера Ингланда не улыбались. Его взгляд прожигал насквозь. Я нервно поправила пояс и встала рядом с остальными. Они тоже сменили форму на нарядную одежду. Честно говоря, меня тянуло сорвать с головы шляпку и ретироваться в детскую, чтобы провести вечер с книгой под мерцающим огоньком лампы, охраняя сон детей.

Блейз, в особенно приподнятом настроении после выпитого шерри, воткнула себе в волосы цветок.

– Пойдем! – скомандовала она.

Я двинулась вслед за остальными, когда сзади раздался голос мистера Ингланда:

– Детская заперта?

– Да, сэр.

– Хорошо повеселиться, – пожелал он.

Паб «Три фонаря» находился в центре города, у старого моста. Внутри все было просто: каменный пол и выбеленные стены. Каждый год, когда река выходила из берегов, паб, соседние лавки и мостовую затапливала бурая ледяная вода, поэтому над оформлением интерьера никто особенно не мудрствовал. «Три фонаря» представлял собой скромное питейное заведение для рабочего люда. Редко кто заказывал там изысканные вина или дорогие спиртные напитки. Внутри, слева и справа от барной стойки, располагались два зала для посетителей, а в глубине виднелась бильярдная комната, за которой прятался склад и выход на задний двор.

В паб я зашла впервые, но это место с низкими потолками и картинами на стенах показалось мне довольно уютным и как будто знакомым. В зале справа за небольшим столом сидели несколько мужчин. Они смеялись и громко разговаривали друг с другом. Увидев Блейз, молодые люди стали ее звать. Блейз со своим чемоданчиком и цветком в волосах ринулась в гущу шляп и пиджаков и плюхнулась на колени одному из мужчин. Догадавшись, что это мистер Бут, я с изумлением смотрела, как они беззастенчиво целуются. Блейз придерживала шляпку, забыв про букет, раздавленный между ней и мистером Бутом. Компания одобрительно взревела, раздались аплодисменты, один или двое мужчин поднялись, уступая нам место, и стали подтаскивать дополнительные стулья и табуреты.

Молодой человек в плоской кепке и рубашке с закатанными рукавами предложил мне табурет рядом с ним. Двое других мужчин, к которым подсели миссис Мэнньон и Тильда, смущенно одергивали пиджаки и поправляли шляпы. Я понятия не имела, что вечер будет проходить вот так и мне придется сидеть в компании мужчин – мужчин, которые выпивали! Молодой человек в рубашке с закатанными рукавами представился Аланом Шокроссом: веселый, румяный, с соломенно-желтой копной волос и щелью между передними зубами.

– Я Руби, – произнесла я.

– Вы тоже горничная, как Блейз? Сколько же вас там?

– Нет, я детская няня.

– Няня! – Это впечатлило Алана.

Мистер Бут поднялся, чтобы принести дамам напитки. Стараясь не зацепиться за чью-нибудь ногу или табурет, он медленно продвигался к незажженному камину, где сидели мы с Аланом.

– Няня Мэй! – радостно воскликнул он. – Не ожидал вас здесь увидеть!

– Я тоже от себя не ожидала, – улыбнулась я.

– Вам принести напиток? – спросил мистер Бут, держа в руке бокал с пивом.

– Спасибо, ничего не нужно.

– Выпейте хоть что-нибудь. Может, бокал вина? Или шенди?

– Дома я уже выпила шерри.

– Отлично. Значит, шерри.

Блейз захохотала над чьей-то шуткой.

– Миссис Мэнньон! – Мистер Бут постучал повариху по плечу. – Не желаете ли стаканчик бренди?

– О, бренди точно нет! – прокричала она. – Я пью только слабый шенди.

– А вам, Тильда?

– Бокал пива, пожалуйста.

– Вот это по-нашему!

Он дружески похлопал миссис Мэнньон по спине и отправился к барной стойке. Я повернулась к мистеру Шокроссу, попутно взглянув на часы над камином. Бродли должен был заехать за нами в десять. Оставалось еще два часа: невыносимо долго. С потолка свисала керосиновая лампа. Клубы табачного дыма, запах эля, теснящиеся с бокалами мужчины – все это напоминало трюм корабля.

Я так увлеклась, что не сразу расслышала слова мистера Шокросса.

– Я спросил, каковы обязанности няни?

– У вас есть дети, мистер Шокросс? – Я заметила на его руке обручальное кольцо.

– Да, маленький парнишка. В ближайший вторник ему стукнет семь месяцев.

– В таком случае, полагаю, моя работа не сильно отличается от того, что делает ваша супруга.

– Жаль, ей за это не платят, – невесело заметил он. – Какой любопытный акцент. Вы откуда?

– Из Бирмингема.

– «Черная страна»! Лет сто назад я пытался устроиться на работу в Post.

– В газету Birmingham Post?

– Ага.

– Вы журналист?

– Репортер, из местной газеты Halifax Courier. Как и Джон.

Он указал на мужчину, сидевшего через пару человек от нас, который оказался мистером Лоуденом.

– Еще раз здравствуйте! – кивнул мистер Лоуден.

– Здравствуйте! – ответила я.

– Няня Мэй, если не ошибаюсь. Вы мне так и не сказали, как вас зовут.

– Разве?

– А мне сказала, – улыбнулся мистер Шокросс. – Сколько дашь за информацию?

– Вы видели статью? – поинтересовался у меня мистер Лоуден.

– Да.

– Нам в Courier приходится время от времени гладить Грейтрексов по шерстке. Вдруг понадобятся, – проговорил мистер Шокросс.

– Скорее уж наоборот, – возразил мистер Лоуден. – Слышали о происшествии на фабрике Колден-милл в понедельник? Парню оторвало руку станком. За четыре года это четвертая смерть на предприятии Грейтрексов.

– Один шерри, один шенди, одно пиво и один бренди. – Мистер Бут поставил на стол четыре стакана и стал раздавать дамам. – А вы что заказывали, Руби?

Мистер Лоуден уставился на меня, и я почувствовала, как от его взгляда по коже пробежал холодок. Я не сумела сохранить невозмутимый вид, чем выдала себя с головой. На лице мистера Лоудена медленно появилось столь знакомое мне выражение, и я поняла, что надо бежать.

Рядом с вокзалом, в пяти минутах ходьбы вдоль канала, находилась стоянка кебов. Часы над камином показывали четверть девятого.

– Даже не вздумай уходить! – возмутилась Блейз. Она сидела с раскрасневшимися щеками, уже без шляпки.

– Боюсь, я переела мороженого, – сказала я, понимая, как нелепо это звучит.

Блейз знала, что я выдумываю. Она прищурилась, глядя на меня с подозрением, но промолчала. Тильда куда-то ушла с мужчиной, с которым разговорилась, а миссис Мэнньон сидела ко мне спиной, поглощенная беседой. Пробравшись сквозь толпу, я выскользнула из паба в ночную прохладу.

Я торопливо шла к вокзалу и остановилась, пропуская громыхающий трамвай, чтобы потом перейти дорогу.

– Няня Мэй! Руби! – раздался позади мужской голос.

Я пошла еще быстрее, радуясь, что смогу раствориться в темноте. Шаги послышались совсем рядом, и справа от меня возник мистер Бут.

– Что случилось? – Он стоял, сунув руки в карманы.

– Мне нужно вернуться к детям.

– Да вы в пабе и часа не провели. Разве вам не позволили сегодня отдохнуть?

– Право, мне не стоит отсутствовать так долго. Моя работа не заканчивается, когда дети ложатся спать.

– Я вас провожу. – Мистер Бут начал переходить дорогу.

– Не беспокойтесь. Я возьму кеб на вокзале.

– Там сейчас никого. К семи вечера, после поезда из Лидса, кебы разъезжаются.

– Мистер Бут, пожалуйста! Я настаиваю, чтобы вы вернулись.

– А я настаиваю, чтобы вернулись вы. Вы покинули нас в спешке. – Он пристально вглядывался в мое лицо, освещенное уличными фонарями.

– Я не очень хорошо себя чувствую.

– Я доведу вас. Тут недалеко.

– Две мили!

– Не идти же вам через лес одной.

– Пожалуйста, возвращайтесь в паб.

– Только если вы пойдете со мной и дождетесь Бродли.

Я не двинулась с места.

– Теперь я знаю, откуда у мастера Саула такое упрямство, – заворчал он. – Ладно, тогда я веду вас домой.

Мы стали взбираться на холм. Вьющуюся по склону дорогу ограждала лишь низкая каменная стена, за которой начинался крутой обрыв к реке. Казалось, будто река в ночи бурлит еще яростнее. Я размышляла, проводит ли меня мистер Бут до самого дома. В темноте я ходила по мосту лишь один раз, с мистером Ингландом, в ночь приезда, и тогда у нас был фонарь.

Мистер Бут уступил мне место на обочине, а сам шел по дороге, но я попросила его поменяться местами.

– Боитесь высоты? – удивился он.

– Да.

– А я в детстве частенько ловил рыбу, сидя на этой стене.

– Это же настоящая пропасть! Тут скорее не рыбу поймаешь, а смерть!

Мистер Бут расхохотался, и мы пошли дальше.

– Вы, наверное, волнуетесь перед завтрашним днем? – спросила я.

– А что должно случиться завтра?

– Надо бы столкнуть вас вниз, – засмеялась я. – Не притворяйтесь, будто не знаете, о чем я: завтра вы женитесь!

– Вот золотой венец любви,

Сватовства долгожданный финал[49].

– Хотелось бы надеяться.

– Лорд Теннисон[50]. Один из моих любимых поэтов, – улыбнулся он.

– Не слышала.

– Не слышали о Теннисоне? – застонал мистер Бут. – О, как же я вам завидую! Это один из величайших поэтов, и вам еще предстоит открыть его для себя!

– Когда же мне читать поэзию?

На нас падали янтарные лучи уличных фонарей. Мы поднимались все выше, а далеко внизу сиял огнями крошечный город.

– Няня Мэй, вы мечтаете однажды стать этакой краснеющей от застенчивости невестой?

– Я бы хотела выйти замуж, – призналась я и, как назло, покраснела. Оставалось надеяться, что он не заметил. – Кстати, откуда вы знаете мистера Лоудена?

– О, да вы собрались за Лоудена! – подмигнул мистер Бут.

– Нет!

– Я уж подумал, что он вас обидел. Вы так стремительно ушли… Выходит, Лоуден не имеет отношения к вашему плохому самочувствию?

– Нет, конечно. Хотя мистер Лоуден задавал слишком много вопросов.

– Это естественно, учитывая его профессию. Я знаю Лоудена со школы.

– Он друг Ингландов?

– Вряд ли у Ингландов есть хоть один друг.

– Что вы имеете в виду?

– У буржуев нет друзей. В отличие от нас, пролетариев.

– А кто такие буржуи и пролетарии? – уточнила я.

Он расхохотался.

– Капиталисты и рабочий класс! Да вы еще совсем зелены, няня Мэй! Я сразу сказал Блейз, что она ошибается насчет вас.

– Да? А что она говорила?

Мистер Бут замолк, словно спохватившись, что сболтнул лишнего, и погладил черепахового кота, сидящего на каменной стене.

– Блейз убьет меня, если узнает, что я проговорился. Впрочем, теперь это неважно, все равно она уволилась. Она сказала, будто вы считаете себя лучше остальных.

– Вовсе нет! – От негодования меня бросило в жар.

– Я ей так и ответил. Думаю, Блейз не давало покоя, что вы из Лондона. А значит, станете задирать нос и всячески манерничать.

– Да не задираю я нос! К тому же я не из Лондона. Я там лишь работала. – Некоторое время мы шли молча, а потом я добавила: – Она невзлюбила меня еще до того, как увидела.

– Блейз не сразу сходится с людьми, – уверял мистер Бут. – Но сердце у нее доброе. Она хороший человек.

Я завидовала его преданности Блейз. Интересно, каково это, когда рядом есть человек, способный защитить?

– Она ведь хотела устроиться няней.

– Блейз?

– Да, – кивнул мистер Бут. – А хозяин ей отказал. Ввиду отсутствия опыта. Однако Блейз не в обиде. Ей нравится работать горничной. Точнее, нравилось.

– Это многое объясняет, – с горечью произнесла я.

– Зато Блейз очень подходит ее имя, согласны? – спросил мистер Бут. – Яростное пламя.

– Согласна, – невольно улыбнулась я.

– А вот наш дом, возле моста для вьючных лошадей. – Он указал вниз, на множество освещенных окон. – Спринг-гроув. В понедельник мы переезжаем. Блейз хочет, чтобы я покрасил дверь в ярко-красный.

– И вы покрасите? – улыбнулась я.

– А вы как думаете? Это словно жить внутри вишни.

– Наверное, сначала Блейз покажется очень странным не работать.

– Она думала остаться, но…

– Но что?

– Так не полагается, – пожал плечами мистер Бут.

– Миссис Мэнньон замужем.

– Она почтенная матрона.

– Надо же! – растерялась я. – Впрочем, быть супругой – тоже своего рода работа.

– В каком смысле?

– Жена – это нечто среднее между матерью и служанкой.

– Святые небеса! – Он даже остановился. – Выходит, я собираюсь жениться на собственной матери?

Я расхохоталась. Мы одолели почти половину пути. Дома с залитыми светом окнами остались позади. Дальше дорога ныряла под мрачный полог леса.

– К сожалению, здесь я вынужден откланяться, – проговорил мистер Бут.

– О!

– Шучу! – Он решительно взял мою руку, и меня словно молнией ударило. – Няня Мэй, вы в порядке?

– Все хорошо, благодарю. Мне жаль, что вам пришлось оставить друзей.

– Я их застану там же, когда вернусь. Обратно меня подвезет Бродли.

Над тропой нависали кроны деревьев, а я, вглядываясь в густую темноту, окутавшую долину, искала глазами дом, где спали Саул, Милли и Чарли.

Словно прочитав мои мысли, мистер Бут спросил:

– Скучаете по Декке?

– Очень.

– Вы с ней похожи как две капли воды.

– Я до сих пор не получила от нее известий, – озадаченно нахмурилась я. – Надо было уточнить у директора, как часто девочкам позволено отсылать письма.

– Может, у нее еще не накопились новости?

Я кивнула. Некоторое время мы шагали молча.

– Вы упомянули… – медленно начала я, – что у мистера Ингланда нет друзей… А почему у него нет камердинера? И лакея? Среди домашней прислуги нет ни одного мужчины.

– И почему же, как вы полагаете?

– Я только сейчас над этим задумалась.

– Ему важно быть единственным петухом в курятнике.

– В смысле?

– Толком не знаю. Просто Блейз кое-что мне передавала.

Я едва не рассказала ему про вчерашний день, когда мы с Блейз обнаружили, что дверь миссис Ингланд заперта снаружи, но вовремя опомнилась. Наша беседа и так грозила выйти за рамки приличий, и я с неохотой вернула ее в безопасное русло. Уже не помню, когда я в последний раз вела столь откровенный разговор, и мне хотелось, чтобы он никогда не заканчивался. Я еще ни разу в жизни не оставалась наедине с мужчиной, а теперь шла с одним из них под руку поздним вечером. Мне было неловко, ведь я привыкла лишь к компании своих братьев.

Мы перешли через каменный мост.

– Дальше я сама, – сказала я, повернувшись к мистеру Буту.

– Я провожу вас до дома, – настаивал он.

– Нет нужды.

Мы стояли близко друг от друга.

– Желаю вам удачи завтра! – произнесла я.

– Она мне понадобится.

– Вряд ли.

На лицо мистера Бута падала тень, но я знала, что он улыбается.

– Увидимся в церкви, няня Мэй. Руби.

– Спасибо, что проводили, мистер Бут. И передайте мою благодарность Блейз.

– Просто Илай. Все зовут меня по имени.

Я смотрела, как уходит мистер Бут. Он словно унес с собой фонарь: вокруг сгустилась тьма, и внутри меня тоже все померкло – ведь мистер Лоуден еще в пабе с Блейз и другими, и он понял, кто я. Я переживала бы гораздо сильнее, однако новая, коварная мысль медленно заслонила собой остальное: как здорово, что Блейз уходит с работы, а мистер Бут остается.

Глава 12

В октябрьском воздухе ощущалась бодрящая свежесть, на ясном небе сияло солнце. В Хардкасл-хаусе царила сумятица – настоящее испытание для слуг: приносились и уносились шелковые галстуки, яростно натирались башмаки, срочно менялось платье для Милли, которая опрокинула на себя завтрак. Тильда кружилась по дому, как юла; видимо, Блейз работала куда сноровистей, чем считали хозяева. Ингланды решили не нанимать новую горничную, сделав Тильду общей служанкой. Бедняжка едва справлялась с валом работы.

Я взялась отнести вниз поднос из-под завтрака и вышла из детской на лестничную площадку. Из спальни миссис Ингланд доносились громкие голоса. Спустя мгновение дверь ее комнаты распахнулась и оттуда вышел мистер Ингланд. Я услышала обрывок его фразы: «…поеду с детьми один!» Хозяин кинул на меня сердитый взгляд, как бы призывая разделить его гнев.

– Тильда! – рявкнул мистер Ингланд, свесившись через перила. – Тильда!!!

На лестнице мне навстречу с важным видом поднималась Тильда. Она нарядилась в лучшее платье, завила локоны и уложила их в красивую «ракушку».

– Тильда, помогите, пожалуйста, миссис Ингланд одеться. Нам выезжать через полчаса. Бродли готов? – проговорил мистер Ингланд.

– Полагаю, да, сэр, – ответила она и юркнула в комнату хозяйки.

Я вернула поднос на кухню. Миссис Мэнньон мыла посуду после завтрака. На ней был приталенный черный жакет и юбка, а под горлом красовалась янтарная брошь. Я единственная из всей прислуги оставалась в форменной одежде.

– Что за наказание! – воскликнула миссис Мэнньон. – Тильда носится как угорелая, Эмили пошла укладывать волосы и пропала, а я забрызгала мылом всю юбку!

– Оставьте посуду. Я помогу, когда уложу Чарли.

Я поспешила наверх, чтобы собрать детей. Ровно в половине одиннадцатого я выстроила старших у входной двери и сама с Чарли на руках встала рядом, надеясь, что его длинное белое платье не запачкается по дороге. Вскоре спустился мистер Ингланд: в темном костюме, в руке трость с серебряным набалдашником, над верхней губой ежик подстриженных усов. Слуги собирались возле каретного сарая, поэтому мы ждали только миссис Ингланд.

Спотыкаясь, она сошла по лестнице, явно чем-то расстроенная. На миссис Ингланд было платье цвета черничного мусса, на руке болтался шелковый ридикюль.

К моему изумлению, она протянула мне конверт.

– Вот, пришло вам вчера.

Я тут же узнала почерк Элси. Миссис Ингланд не потрудилась объяснить, почему отдает мое письмо лишь сегодня. Пробормотав слова благодарности, я сунула его в карман и повела детей на выход.

Мы приехали почти последними. Церковь оказалась не та, куда ходили Ингланды, и принадлежала другой конфессии. Я помогла детям подняться по ступеням и вслед за хозяином и хозяйкой направилась к специально приготовленной скамье впереди. Почти все места были заняты, и гости оборачивались на нашу процессию, двигавшуюся по проходу. В первом ряду со своей семьей сидел мистер Бут, который периодически кому-то кивал и махал рукой. Завидев меня, он улыбнулся, и я почувствовала, как заливаюсь краской.

Рядом со мной села миссис Ингланд. Склонив голову в шляпке, она неотрывно смотрела на свои руки в безукоризненно чистых перчатках. Мистер Ингланд усадил Чарли себе на колени. Малыша очень заинтересовали отцовские усы, и он стал их тянуть, чем вызвал умиление и смех гостей.

Вскоре заиграл орган, и все дружно поднялись. По проходу двинулась Блейз в сопровождении подружек невесты. Она была в простом платье кремового цвета с короткими рукавами, которое дополнялось перчатками до локтя и букетиком белых полевых цветов. Красиво завитые темные волосы прикрывала вуаль, а на губах сияла улыбка до ушей.

Жених и невеста начали произносить клятвы, и я, не в силах справиться с нахлынувшими чувствами, стала смотреть на композицию из розовых роз и затылки сидящих впереди людей. Кроме того, я волновалась за миссис Ингланд: переполненная лихорадочной энергией, она сидела как на иголках, открывала и закрывала псалтырь и не поднялась со скамьи, чтобы пропеть гимн. Даже ее дети вели себя достойнее.

Наконец, молодых объявили мистером и миссис Бут, и мы влились в медленный поток движущихся вдоль прохода гостей. Мистер Ингланд беспрестанно пожимал руки и обменивался приветствиями. Мы достигли выхода лишь через пять минут, и к тому времени, когда к нам подошел викарий в узкой черной сутане, миссис Ингланд куда-то исчезла.

– Кажется, мы не встречались, – проговорил священник, пожимая руку мистеру Ингланду. – Преподобный Джон Блекли.

Невысокий викарий кротко смотрел на мистера Ингланда сквозь очки в золотой оправе.

– Чарльз Ингланд. Рад знакомству, святой отец!

Пока мужчины беседовали, я стала искать глазами шляпку хозяйки, выделяющуюся в море черного и коричневого.

– Мы можем подойти к мистеру Буту? – обратился ко мне Саул.

– Да, – кивнула я. – Я вижу молодых вон там. Хотите их поздравить?

– А ты пойдешь с нами, няня Мэй? – спросила Милли.

Проверив, нет ли поблизости мистера Лоудена, я подвела детей к тесному кружку людей, обступивших жениха и невесту. Милли и Саулу выдали по горсти риса, и когда дети обсыпали зернами больше себя, нежели новоиспеченных супругов, все засмеялись. Мистер Бут притворился, будто его ранили, и дети развеселились еще больше.

Чарли с каждой неделей становился тяжелее. Я мечтала, чтобы малыш заплакал и я бы удалилась с ним в тихий уголок. Однако карапуз с любопытством взирал на праздничную суету вокруг.

– Мои поздравления! – бодро проговорила я.

– Спасибо! – ответил мистер Бут.

Блейз беседовала с пожилой женщиной и, снисходительно мне улыбнувшись, продолжила прерванный разговор. Мой взгляд упал на золотое кольцо на пальце новобрачной. Я повернулась к мистеру Буту, но, вероятно, вчера вечером мы исчерпали все темы для беседы. На щеках вспыхнул предательский румянец. Стакан воды оказался бы очень кстати.

– Где пройдет свадебный завтрак? – поинтересовалась я.

– Тут неподалеку. Ничего особенного, только чай да сэндвичи с ветчиной и яйцом на две дюжины гостей.

– Очень мило.

– Правда, не очень ясно, почему мероприятие называется «завтрак», хотя время сейчас послеобеденное.

– Наверное, потому, что это ваша первая трапеза в качестве мужа и жены.

– Ах, вон как.

Я понимала, что он и сам знает ответ и просто ищет повод для разговора. Вспомнилась вчерашняя прогулка по лесу, как мистер Бут держал меня под руку, как я хотела, чтобы наш разговор не заканчивался… Тут, к счастью, Чарли захотел сойти на пол.

– Ну, не буду вам мешать, – улыбнулась я.

– Веди свою няню на прогулку, молодой человек, – мистер Бут помахал Чарли. – Спасибо, что пришли, Руби.

Я шла с Чарли по дорожке, которая пересекала церковное кладбище. Малыш бойко топал между надгробиями.

– Здравствуйте! – неожиданно раздался за моей спиной мужской голос.

Я обернулась. Передо мной стоял человек, которого я меньше всего ожидала здесь увидеть.

– Мистер Шелдрейк!

Он курил сигарету, прислонившись спиной к каменной стене церкви. В коричневом костюме и кепке мистер Шелдрейк выглядел настоящим щеголем.

– Вы словно призрака увидели, – улыбнулся кузнец.

Я подхватила Чарли на руки и выпрямилась, сердито глядя на него.

– О чем вы только думали, впутывая в ваши дела ребенка?! – возмутилась я.

Пару мгновений мистер Шелдрейк пораженно смотрел на меня, затем опустил глаза и выкинул сигарету.

– Да, мне все известно, – заявила я. – Но не волнуйтесь, Декка не нарушила обещания. Она ничего мне не сказала, я сама нашла конверт.

– Декка отдала письмо ей?

– Это сделала я.

Он медленно выдохнул с облегчением.

– Понятия не имею, о каких делах вы можете вести речь с нашей хозяйкой, но, пожалуйста, больше не вмешивайте в это ни меня, ни детей! Адрес вам известен; если желаете написать Ингландам, советую купить марки.

– Няня Мэй, старшие дети вас потеряли. – Позади меня стояла миссис Ингланд.

– Слушаюсь, мэм.

Я заторопилась обратно по дорожке, рассчитывая, что хозяйка выразит свое недовольство мистеру Шелдрейку. Однако за моей спиной раздались торопливые шаги: меня догнала миссис Ингланд. Ридикюль на ее руке раскачивался от быстрой ходьбы.

Небо затянули тучи, и гости, стоявшие снаружи церкви, начали расходиться. Погода в графстве была изменчива: голубое небо утром не гарантировало ясного дня.

– Я схожу за Бродли, – сообщила миссис Ингланд.

Ее лицо напоминало застывшую холодную маску, а ведь пару часов назад из дома выходила женщина, потерявшая самообладание.

Наконец, мы с хозяйкой забрались в карету, и, усаживая Чарли на колени, я нащупала в кармане письмо от Элси.

– Мисс Декке понравился бы сегодняшний день, – заметила я.

Миссис Ингланд безучастно смотрела в окно.

– Вы не получали от нее письма? – поинтересовалась я.

– Еще нет.

– Думаю, она скоро напишет. Кстати, Блейз хорошо выглядела сегодня, – сказала я, пытаясь хоть немного разрядить обстановку. – По-моему, я заметила нашу веточку мирта в ее букете.

– У нее уже заметно.

– Что заметно, мэм? – удивилась я.

Кажется, я впервые увидела улыбку миссис Ингланд.

– Блейз в положении, – ответила она, глядя на меня почти с нежностью.

Я пораженно молчала, не зная, что сказать.

– В каком положении? – встрепенулся Саул, от внимания которого не ускользнуло ни слова из нашего разговора.

– Блейз в положении стоя провела все утро, – быстро нашлась я.

Миссис Ингланд снова уставилась в окно и беспрестанно крутила обручальное кольцо под тканью перчатки, как будто пытаясь снять его с пальца.

«Дорогая Руби!

Спасибо за открытку! Я и не знала, что в Йоркшире есть водопады. Открытку я повесила на стену в гостиной. Тед спрашивает, насколько большой этот водопад по сравнению с канадской Ниагарой. Говорит, хотел бы однажды туда поехать. Мама интересуется, читала ли ты папино письмо и когда ты получишь жалованье? Говорит, что, наверное, скоро. Доктор предлагает снова полечить меня электромагнитным аппаратом. Ужасная машина, но я к ней уже привыкла. Мое сливовое дерево во дворе так и не выросло. Может, ему не хватает удобрений? Пожалуйста, пришли еще открытку, если у тебя остались деньги.

С любовью,

Элси»

Кто-то постучал в детскую. Мгновение спустя дверь распахнулась и на пороге, заполняя собой весь проем, возник мистер Ингланд. В игровой и детской спальне он всегда казался исполином, или сами комнаты будто уменьшались, стоило хозяину войти.

Чарли стоял у кровати Милли, широко расставив пухлые ножки. Малыш обернулся на голос отца и протянул ему ручку.

– Настоящий генерал, – с гордостью отметил мистер Ингланд. – Няня Мэй, на следующих выходных в Кроу-Нест, поместье отца Лилиан, намечается праздник: предприятию Грейтрекс-милл пятнадцать лет. Это недалеко, поэтому на ночь мы не останемся.

– Да, сэр. Дети поедут?

– Обязательно. Некоторых членов семьи вы уже встречали, но имейте в виду: там будут еще дети, за которыми никто не присматривает. И они могут озорничать.

– Слушаюсь, сэр.

– Вам понравилась свадьба?

– Да, сэр. С погодой очень повезло.

– Новости из дома? – Мистер Ингланд мотнул головой в сторону моей кровати, на которой лежало письмо от Элси.

Я молча кивнула, чувствуя, как сильно забилось сердце.

– Вот уж не думал, что девушки вашего плана заводят ухажеров, – ухмыльнулся мистер Ингланд.

– У меня его нет, сэр.

– Ваша личная жизнь – не мое дело. Смею лишь надеяться, что хотя бы некоторое время вы не покинете нас ради вступления в законный брак. Что подводит меня к следующей мысли. – Он со вздохом присел на кровать Саула. – Я ценю вашу тактичность с Лилиан. Няня Мэй, вы очень добры ко всем нам.

– Большое спасибо, сэр.

– В случае любых затруднений, – он внимательно на меня посмотрел, – пожалуйста, обращайтесь ко мне.

На пару секунд повисла пауза.

– Да, сэр.

В это время из игровой прибежала Милли.

– Ты обещала помочь с мозаикой! – воскликнула она.

– Я помогу, мисс.

– Разве тебя не учили, что перебивать невежливо? – Мистер Ингланд ласково потрепал девочку по голове.

Он сгреб дочку в охапку и, кинув на постель, стал яростно щекотать. Я с улыбкой смотрела, как Милли, надрываясь от хохота, визжит, чтобы папа ее отпустил.

Поместье Кроу-Нест располагалось на вершине холма, окруженного перелеском, недалеко от Хардкасл-хауса, и в сравнении с последним напоминало дворец. Большой дом состоял из центральной части и двух боковых флигелей. Окна были размером с въезд в железнодорожный тоннель, вдоль дорожки к парадной двери шли бархатные канаты. В поместье имелось озеро, лужайки и террасные газоны, цветочные сады, виноградники и винодельня. К западу от застекленного зимнего сада находилась оранжерея с экзотическими растениями. В саду бродили ламы и альпаки, которые под серым небом Йоркшира казались существами из иного мира.

Подобно бесчисленному семейству Грейтрекс, сотни их рабочих – управляющих, клерков, ткачей, сортировщиков, прядильщиков, операторов сушильно-ширильной машины[51], посыльных – сидели за элегантно накрытыми столами. Все они еще летом получили приглашения на плотной кремовой бумаге. Под белыми парусиновыми навесами были расставлены столы, ломившиеся от говядины и баранины, пирогов с голубятиной, жареных уток, тетеревов и куропаток, сливовых пудингов, пирожных-корзиночек и желейных конфет, а также мороженого для детей.

Детей на празднике было очень много. Сидя с моими подопечными и их бесчисленными двоюродными братьями и сестрами, я наконец осознала истинные масштабы и влиятельность семейства миссис Ингланд. Центром всего, в сюртуке с золотыми пуговицами и брюках в шотландскую клетку, был седобородый Чемпион Грейтрекс – восьмидесятилетний старец, полвека несущий на своих плечах бремя власти и богатства, словно легкую шелковую накидку. На него постоянно устремлялись двадцать-тридцать пар глаз, как будто окружающие не верили, что этот человек состоит из плоти: отец девятерых детей, владелец сорока ткацких фабрик, который провел свое предприятие сквозь взлеты и падения, не закрыв ни единого филиала. Мистер Грейтрекс прохаживался по газонам между группами гостей, а под его холеной рукой поблескивала серебряная альпака – набалдашник тонкой черной трости.

Когда мы утром выезжали из дома, я не представляла и десятой доли размаха нынешнего празднества, рисуя в своем воображении обычный пикник в большом саду. Прекрасные наряды детей Ингландов смотрелись буднично и незаметно среди моря белоснежных платьев и матросских костюмчиков младших представителей йоркширской знати. За детьми Грейтрексов следовали нянечки и гувернантки, которые мило переговаривались между собой. Одна или две восхитились моей форменной одеждой и расспросили о Норланде. Они виделись не первый раз и знали подопечных друг друга, а потому расположились рядом на шерстяных покрывалах и непринужденно болтали, периодически вытирая с губ малышей хлебные крошки. Глядя на бестолково носящихся по траве детей, я задумалась: как бы их организовала Сим? Наверное, хлопнула бы в ладоши и выстроила в два ряда для игры в «Мистера Крокодила»[52].

Несмотря на царящую вокруг беготню, смена обстановки подействовала на меня живительно; сидя на свежем воздухе под открытым небом, я поняла, какой мрачной и замкнутой была жизнь в долине.

Бо́льшую часть дня я наблюдала за миссис Ингланд. В нежно-розовом льняном платье с черным атласным бантом на шее она, словно бабочка, порхала между группами беседующих. Вот миссис Ингланд встала возле братьев на зеленом пригорке. Вскоре к ним подошли родители – отец в строгом черном, а мать в серо-коричневом, длинных перчатках и шляпе со страусиными перьями. Не прошло и минуты, как миссис Ингланд вернулась на свое место за пустым столом. Она сидела, обхватив себя руками и притоптывая ногами, словно от холода. Ее взгляд был устремлен вдаль, на озеро.

Ко мне подбежал красный запыхавшийся Саул и попросил лимонада. Оставив его с Чарли, который выдергивал из газона пучки травы, я отправилась за напитком, потом вернулась и села рядом с Саулом и Чарли. На меня навалилась усталость. Саул опять обмочил кровать, а пока я посреди ночи меняла простыни, проснулись Милли и Чарли. Малыш не желал засыпать, и несколько оставшихся до рассвета часов я мерила шагами игровую комнату, укачивая его на руках.

Мы смотрели на бег в мешках у подножия холма, и я заметила Милли, которая стояла в окружении двоюродных сестер, накручивая на палец волосы.

– Можно я пойду играть? – спросил Саул.

– Да, только не спеши. Здесь слишком много народу.

– Хорошо.

Саул рванул вперед, будто гончий пес, а я, взяв Чарли за пухлую ручку, повела его туда, где сидела миссис Ингланд. На столах валялись надкусанные корзиночки вперемешку с остатками подтаявшего мороженого. В воздухе витал приторный запах сладостей.

– Детям нравится? – спросила миссис Ингланд.

Судя по темным кругам под глазами, ночью она спала не больше моего.

– Да, – сдерживая зевок, я поставила Чарли на траву рядом с собой.

Малыш тоже устал и мог расплакаться из-за любого пустяка.

– Мне понравилась речь вашего дедушки.

– Действительно?

– Особенно его фраза про сообщество работников фабрик, каждая из которых словно город.

– А он, конечно, лорд-мэр[53], – с невеселой усмешкой произнесла миссис Ингланд.

Мы смотрели на веселящихся гостей. Поодаль на газоне двое мужчин скинули рубашки и затеяли соревнование по борьбе. Возле рододендронов перетягивали канат. Несколько ребятишек гладили ламу палевого цвета, которая, как собака, ходила на поводке.

– Как же тут здорово! – восхитилась я. – Будто в парке развлечений. Ваш отец вырос в Кроу-Нест, мэм?

– Да. В Змеином гнезде[54], как я называю это место.

Я с трудом сдержала удивление. Чарли нашел упавшую ложку и колотил ею по траве. Глядя на малыша, мы не заметили приближения Хелен Грейтрекс.

– Добрый день, Лилиан.

– Добрый день, мама.

Миссис Ингланд не привстала, чтобы поцеловать мать. Пожилая женщина посмотрела на меня поверх лорнета.

– Добрый день, миссис Грейтрекс, – поздоровалась я.

Она не обратила на меня внимания и уселась возле дочери.

– Как в старые добрые времена, – заметила миссис Грейтрекс. – Все дети в сборе.

Миссис Ингланд промолчала.

– Я поинтересовалась у Чарльза, как ему удалось тебя вытащить. Не помню, когда ты в последний раз приезжала к нам с отцом в Реддиклифф.

– С детьми выбираться непросто, – ответила миссис Ингланд.

– Зачем тогда нужна она, – миссис Грейтрекс указала на меня кивком головы, – раз ты не можешь оставить детей? Мне скоро пятьдесят девять, Лилиан. Я уже не в состоянии целыми днями трястись в карете.

На другом конце газона, где собралась группа гостей, раздался взрыв хохота. Мистер Ингланд весьма органично смотрелся среди них, и, если бы не черная шевелюра, его можно было бы принять за самого мистера Грейтрекса. Несколько мужчин пришли с тростями, как у Чемпиона, две из которых отобрали их сыновья и устроили между собой дуэль.

– Чарльз хочет поговорить с твоим отцом, – произнесла миссис Грейтрекс.

– Они и так сейчас говорят, – заметила миссис Ингланд.

– С глазу на глаз.

– И о чем же?

– Полагаю, о делах. Наверняка попросит очередной кредит.

– А разве отец не получает прибыль от займов? Никогда не поверю, что он одалживает деньги без процентов.

Повисла гробовая тишина.

– Пусть делами занимаются мужчины, – наконец проговорила миссис Грейтрекс. – Твоя бабушка пришла бы в восторг от праздника.

– Толпы людей, поливающих твои газоны пивом… Есть от чего прийти в восторг!

– Ты могла бы проявить более активное участие. Спряталась, будто пыль в углу.

– Тут спокойнее.

– Ты не заболела? У тебя изможденный вид.

– Я здорова.

Пожилая дама вперила в меня взгляд стальных глаз.

– У твоей няни перерыв? – спросила она.

Я подскочила как ужаленная.

– Сядьте, няня Мэй, – сказала миссис Ингланд. – С Чарли все в порядке, как видите, – добавила она, обращаясь к матери.

– Он запачкает костюмчик, – возразила та.

– Я куплю ему новый.

Я изумлялась тому, как скупо отвечала миссис Ингланд. Ее мать была неделикатна, но сама миссис Ингланд практически грубила, роняя резкие и едкие, будто уксус, слова.

– Как Ребекка? Справляется с учебой? Надеюсь, школа оправдывает свои расценки. На мой взгляд, отправлять девочек учиться не имеет смысла. Пустая трата денег. Как я сказала Чарльзу, вам очень повезло, что ее приняли. Надеюсь, ты написала миссис Одли слова благодарности.

– Еще нет.

От Декки до сих пор не было вестей, а ведь с момента ее отъезда в колледж Святой Хильды прошло уже две недели. Я бросила второе письмо в висевший в холле позолоченный почтовый ящик, содержимое которого Бен забирал каждый день в половине пятого и отвозил на почту. Я представила, как Декка склонилась над партой, темные волосы ниспадают, словно занавес. Кто ее теперь расчесывает перед сном? Кто помогает стричь ногти? Я надеялась, что девочки не обижают Декку, но знала, как это бывает в школах. Дети часто жестоки к тихим и скромным.

– Каролина в положении, – продолжила миссис Грейтрекс. – Не сомневаюсь, она надеется, что это в последний раз. В декабре ей стукнет сорок четыре.

Миссис Ингланд ничего не ответила. Атмосфера накалилась. Прикидывая, как бы нам с Чарли тактично уйти, я заметила небольшую группу возле трассы для бега в мешках. Один из детей вдруг помчался по газону туда, где стояли Грейтрексы. Вскоре с ним спешно удалился мистер Ингланд. Я вскочила на ноги.

– Мистер Ингланд побежал в ту сторону.

– Куда? – Миссис Ингланд нахмурилась, скользя взглядом по толпе гостей.

– Вниз, туда, где бег в мешках.

Она встала из-за стола, всматриваясь в указанном мной направлении, а миссис Грейтрекс приложила к глазам лорнет.

– Я ничего не вижу. Лилиан, что происходит? – недоумевала пожилая дама.

– Мама, пригляди за малышом.

Мы помчались вниз по склону холма, придерживая шляпки. Десяток человек собралось вокруг Саула, который сидел на траве, опустив голову между колен. Сначала я подумала, что он плачет.

– Саул! – В голосе его матери прозвучал неподдельный страх.

Обступившие мальчика люди посторонились, давая ей пройти.

– Он задохнулся. Это из-за астмы, – произнес мистер Ингланд, стоя на коленях возле сына. – Есть здесь врач?

Я опустилась на колени рядом с ними, глядя на золотистую макушку Саула и его маленькие плечики, которые натужно поднимались и опадали.

– Мастер Саул, я сейчас вас немного подвину, и дышать станет легче. Не бойтесь, просто поднимите голову, и я сниму с вас пиджак. Вот молодец, – спокойным голосом проговорила я.

Сообразив, что я делаю, мистер Ингланд помог со вторым рукавом, а я расстегнула воротник на рубашке Саула. Бедняга отчаянно хватал ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег.

– Здесь тысяча гостей, неужели среди них нет врача! – закричала миссис Ингланд. – Пожалуйста, найдите врача!

Несколько человек побежали в разные стороны. К нам подошел один из борцов. Его обнаженный торс блестел от пота. Затем стали появляться зеваки – некоторые с пивом и фруктами из буфета. Саул закрыл лицо руками.

Миссис Ингланд упала на колени рядом с сыном, будто пытаясь его защитить. На нежно-розовом платье темнели пятна грязи, а шляпка валялась на земле.

– Давайте отведем Саула в тихое место, – предложила я.

Мистер Ингланд легко поднял сына на руки и понес вверх, на пригорок. Одна из служанок отстегнула бархатный канат, и я последовала за Ингландами в дом.

Глава 13

– Наверх, – скомандовала миссис Ингланд.

Мы отправились через темный вестибюль, мимо нескольких белых дверей в центральный атриум высотой в три этажа. Сквозь стеклянный купол лился солнечный свет, вдоль трех стен шла лестница.

На втором этаже была галерея с колоннами, во внутренней стене которой виднелись десятки выходов в бесконечные коридоры. Наверху миссис Ингланд на миг остановилась, соображая, куда идти, а потом повела нас дальше. Пройдя по узкому коридору, увешанному картинами, мы очутились в светлой просторной спальне, окна которой выходили на лужайку внутреннего двора. В комнате стояла старинная кровать с балдахином, чувствовалась духота: помещение давно не проветривали, и я бы не рискнула предположить, когда тут проводили тщательную уборку.

– А нет ли железной кровати? – спросила я. – На этих собирается слишком много пыли. Скорее всего, где-нибудь возле лестницы для слуг.

Мы снова нырнули в лабиринт коридоров и вскоре оказались в тесной комнатке с односпальной кроватью и громоздким шкафом из красного дерева. Мистер Ингланд положил сына на пуховое одеяло, а я сняла с Саула башмаки и поставила подушки так, чтобы устроить мальчика сидя. Больше всего меня беспокоило, что Саул не просто задыхался – из его горла раздавались свистящие хрипы, а на лице появилось пугающее отрешенное выражение. Миссис Ингланд распахнула окно.

– Саул, – тихо заговорила я, присев на край кровати, – постарайся дышать медленнее. Я знаю, это трудно, просто вдыхай и выдыхай подольше. – Я повернулась к его родителям: – Что вы предпринимаете в таких случаях?

– Даем ему отдохнуть, – ответил мистер Ингланд. – Доктор массирует ему грудь и шею. У Саула уже давно не было приступов. Не могу понять, из-за чего это случилось.

– Не могу… дышать… – просипел Саул.

– Ш-ш-ш-ш, мастер Саул, молчите. Сосредоточьтесь на дыхании. Вдох… выдох… медленно. Вот так. Вдох… выдох… – Затем, обращаясь к мистеру и миссис Ингланд, я сказала: – Нужны тазики с кипятком. И побольше, чтобы от воды шел пар. У него бронхиальная астма, так?

– Да.

– Тазы надо поставить по всей комнате.

– Пар? – Мистер Ингланд растерянно провел рукой по своей шевелюре.

– Да, – кивнула я. – Он увлажнит воздух и раскроет горло. Я пойду на кухню и попрошу все приготовить.

– Я сама схожу, – возразила миссис Ингланд. – Я знаю, куда идти. Сколько нужно тазов?

– Как можно больше.

– Десять? Двадцать?

– Пока штук пять-шесть. Главное, чтобы с кипятком!

Миссис Ингланд вышла, прикрыв за собой дверь. Мистер Ингланд подвинулся ближе, и мы оба с тревогой смотрели на Саула. Он сжимал простыни побелевшими пальцами, на щеках от напряжения выступили алые пятна, рот был полураскрыт. Я молча положила прохладную ладонь на его руку, а через несколько минут в коридоре раздались быстрые шаги и стук трости. В комнату вошел сам Чемпион Грейтрекс в сопровождении пожилого мужчины с седой бородкой и пышными усами.

– Пауэлл займется им, Чарльз, – опираясь обеими руками на трость, заявил хозяин дома.

Осмелившись взглянуть на него, я заметила, какой мистер Грейтрекс низкорослый и щуплый, словно мальчик, и лишь борода придает ему сходство с волшебником.

Рукой, усыпанной печеночными пятнами, доктор слегка сжимал запястье больного и, хмурясь, смотрел на часы, а затем многозначительно выпятил губы.

– Слишком много торта, я полагаю. Желудочная астма – довольно частый побочный эффект при ложном крупе.

– У мальчика бронхиальная астма, сэр, – вставила я.

Не обращая на меня внимания, доктор продолжил:

– Мальчику нужен отдых. Это единственное средство. Необходимо лечь, чтобы помочь пищеварению.

– А сигара поможет? – спросил мистер Ингланд.

– Вреда от нее нет, но дым может вызвать излишнюю реакцию. Лучше не стоит.

Мистер Ингланд убрал серебряный портсигар в карман и сообщил доктору:

– Наша няня попросила мою жену приготовить тазики с кипящей водой.

Изучающе глядя сквозь очки на мистера Ингланда, словно меня в комнате не было, доктор поинтересовался:

– Для чего?

– Пар легче вдыхать, и к тому же он раскрывает легкие, сэр, – ответила я.

– Чепуха. Так делают, чтобы больной пропотел и избавился от жара, которого у мальчика нет. Причина в несварении; если переедать, любой ребенок заболеет. – Доктор решительно закрыл окно. – У меня с собой нет моего саквояжа, но я съезжу домой и вернусь в течение часа.

Мистер Грейтрекс молча стоял возле двери; он выпустил доктора и вышел следом за ним.

– Сэр, вы же знаете, это не желудочная астма, – тихо проговорила я. – Бронхиальная астма не возникает от несварения.

– Доктор велел уложить Саула, – сказал мистер Ингланд.

– Сэр, он дал неверную рекомендацию. Мастера Саула лучше оставить в сидячем положении, чтобы воздух легче проникал в легкие.

– Неверную рекомендацию?! – Мистер Ингланд не скрывал изумления. – Доктор Пауэлл – личный врач мистера Грейтрекса и служит этой семье уже сорок лет!

– Я не отрицаю его знаний, сэр…

– Именно отрицаете. – Губы под усами дрогнули в едва заметной улыбке. – Скажите, няня Мэй, где вы проходили медицинскую подготовку?

Я сглотнула.

– Сэр, я три месяца проработала в детском отделении лондонской больницы Чаринг-кросс.

Мистер Ингланд задумчиво посмотрел на сына.

– Три месяца… – повторил он. – Неужели первопричина болезни имеет значение?

– Имеет, сэр. Мастеру Саулу необходимо сохранять сидячее положение, чтобы кислород мог циркулировать в легких, а пар облегчит дыхание. Пока не доставили воду, комнату следует хорошо проветривать. Дышать паром следует в течение часа или двух.

Лишь из-за чрезвычайных обстоятельств я отважилась вот так смело говорить с мистером Ингландом. Саул натужно дышал, и я с сильно бьющимся сердцем, чувствуя на себе внимательный взгляд мистера Ингланда, взбила подушки и усадила мальчика в кровати. В этот момент тихо, как мышка, вошла миссис Ингланд с расстроенным лицом.

– Доктор Пауэлл сказал, что никакого пара не нужно, – заявил жене мистер Ингланд. – Однако няня Мэй с ним не согласна, – добавил он.

Миссис Ингланд, застыв на пороге, переводила взгляд с мужа на меня и обратно.

– Он также рекомендовал уложить Саула. Хотя няня Мэй, опять же, считает иначе. Что думаешь, Лилиан? Следует ли нам послушать врача с сорокалетним опытом? Или няню, которая училась целый месяц?

Стоя у изголовья кровати, я видела, как на лице миссис Ингланд промелькнула целая гамма чувств. Она открыла рот, но не произнесла ни звука и лишь смотрела на сына испуганными, полными отчаяния глазами.

– Сынок, я тебя оставлю с мамой и няней, – сказал мистер Ингланд, погладив мальчика по голове. – Надеюсь, ты скоро поправишься.

Вскоре его шаги затихли на лестнице. Миссис Ингланд и я молча стояли в комнате. Через открытое окно, которое я снова распахнула настежь, с улицы доносились звуки веселья. Я понимала, что рискую потерять работу.

– Боюсь, я вас неверно поняла, – наконец промолвила миссис Ингланд.

– В каком смысле, мэм?

Она села на кровать возле сына и взяла его за руку. Я впервые видела, чтобы миссис Ингланд проявила столько нежности к Саулу.

– В чем вы не согласны с доктором?

– Конечно, мэм, мистер Пауэл куда более опытен, чем я. Но он считает, что приступ Саула вызван перееданием, а я видела, сколько мальчик съел на обед: кусочек говядины и немного помидоров. Он так радовался, что почти не ел.

– Доктор Пауэлл лечит моего деда, – сказала она. – Мы знаем его не один десяток лет. Думаю, нам стоит прислушаться к его совету.

– Если мы уложим Саула, он не сможет дышать, – сказала я, прикрыв глаза.

– Что именно вам известно?

– В отличие от доктора Пауэлла, я знаю немного, мэм. В больнице, где я работала, лечили детей с заболеваниями дыхательных органов. И там применяли свежий воздух и пар. Там имелось особое помещение, вроде бани, куда уводили пациентов во время приступов.

Миссис Ингланд смотрела на меня так, словно я говорила на иностранном языке. Мгновение спустя в дверь постучали, и на пороге возник слуга с тазом, полным кипятка.

– Пожалуйста, не отсылайте его назад, – взмолилась я. – Надо повысить влажность воздуха в комнате. Это поможет, обещаю. В ваших краях столько угольного дыма – удивительно, что люди вообще в состоянии дышать.

Две служанки поставили на пол тазики и чаши с кипятком. Все остальное использовалось для праздничного застолья, поэтому пришлось собрать все остатки из спален и судомойной. Теперь, когда воду принесли, я закрыла окно, и стекла тут же запотели от пара. Я принесла из соседних комнат стулья, и мы с миссис Ингланд расположились по обе стороны от кровати Саула. Она почти не говорила и только держала мальчика за руку, глядя на его лицо и убирая золотистые пряди со лба. Саулу не становилось лучше, но и ухудшения не наблюдалось.

Казалось, прошло совсем мало времени, когда в комнату вошел доктор Пауэлл со своим саквояжем, а следом появился мистер Ингланд. Доктор взглянул на тазики, воду в которых слуги уже успели один раз поменять, и его недовольно поджатые губы исчезли под пышными усами.

– Немедленно избавьтесь от всего этого! – скомандовал доктор Пауэлл.

Я заколебалась, но мистер Ингланд строго сказал:

– Няня Мэй, сейчас же уберите воду.

Глотая слезы, я взяла стоявший ближе всего ночной горшок, наполненный горячей водой, и вышла в коридор. Навстречу мне по черной лестнице поднималась служанка с кипящим чайником. Я передала ей горшок с водой и сказала, что всю воду можно уносить. Растерянно заморгав, она послушно начала выполнять распоряжение. Доктор рылся в своем саквояже, а я выставляла оставшиеся емкости за дверь.

Саула уложили на спину. Бедняга корчился от нехватки воздуха, а мистер Ингланд прижимал руки сына к кровати. Я собралась выносить последний тазик, когда заметила, что доктор Пауэлл поднес к бледному горлу мальчика большой шприц.

– Нет! – крикнула я, не задумываясь.

Доктор изумленно обернулся, впервые посмотрев мне в глаза, и перевел возмущенный взгляд на мистера Ингланда.

– Няня Мэй, немедленно выйдите из комнаты! – приказал хозяин. Я еще не слышала, чтобы он говорил таким тоном.

Он испепелял меня взглядом, но я встала возле кровати.

– Сэр, мое место рядом с детьми.

– Ваше место там, где я скажу! – рявкнул он. – Идите вниз!

Я взглянула на миссис Ингланд: на ее лице читался ужас и изумление.

– Нечего смотреть на хозяйку! Идите!

– Пусть… няня… Мэй… будет… тут… – просипел задыхающийся Саул.

– Пожалуйста, сэр!

– Я должен сосредоточиться! – вскричал доктор.

– Что вы хотите ему ввести? – умоляюще спросила я.

– Няня Мэй!!!

Доктор вонзил шприц в горло Саулу. Тошнотворный хруст разрывающейся плоти заставил всех притихнуть. Доктор Пауэлл давил на поршень. Саул захрипел, стал бесшумно хватать ртом воздух, его глаза вылезали из орбит. Казалось, прошло несколько минут, когда доктор наконец извлек иглу, покрытую блестящей темной кровью. У меня закружилась голова, и я прислонилась к шкафу, чтобы не упасть.

– Сейчас должно подействовать, – проговорил доктор, вытирая окровавленную иглу о носовой платок. – Я ввел ему слабый раствор кокаина. Это ослабит боль в легких и заставит мозг вырабатывать больше кислорода.

Саул схватился за горло и судорожно глотнул. Казалось, он забыл, как дышать. Доктор Пауэлл приложил компресс к месту прокола и с надлежащими объяснениями передал эстафету миссис Ингланд. У двери стоял раскрытый саквояж, внутри которого поблескивали пузырьки и инструменты.

– Я вернусь через час, когда лекарство подействует в полной мере, – предупредил доктор, защелкивая саквояж. – А пока проследите, чтобы больному было удобно.

– Благодарю вас, доктор. – Не удостоив взглядом ни жену, ни меня, мистер Ингланд удалился вслед за доктором и решительно закрыл за собой дверь.

В комнате повисла тишина, и вновь стали слышны звуки празднества. Я совсем забыла, что снаружи продолжается веселье. Я аккуратно взяла Саула под мышки и опять усадила в кровати. Мальчик обмяк, он содрогался от частого прерывистого дыхания.

– Но доктор велел…

– Миссис Ингланд, я много раз видела, как детям делают укол кокаина в горло. Это помогает при боли и жаре, но не при астме.

Заметив, что у меня в глазах стоят слезы, она притихла. Я придвинула стул вплотную к кровати и, не отрываясь, смотрела на Саула.

– А как помогают пациентам с астмой в больнице?

– Пар, мэм, как я уже говорила.

– Тогда давайте попробуем еще раз.

Я уставилась на нее.

– Но мистер Ингланд…

– К черту его! Если понадобится, я запру дверь. Распорядитесь, чтобы сюда скорее принесли воду.

Я передала приказ на кухню и извинилась перед напуганной горничной, которая только что убрала последний тазик. Лестница, ведущая на кухню, располагалась в конце длинного коридора: там, напротив огромного панорамного окна, выходящего на парадную часть парка, стоял мраморный бюст Чемпиона Грейтрекса. На фоне зеленых просторов гости казались крохотными темными пятнами, и я вдруг с ужасом осознала, как много времени прошло с тех пор, как я последний раз видела Чарли и Милли. Я помчалась наверх и спросила у миссис Ингланд, не стоит ли мне вернуться к младшим детям, но она отрицательно помотала головой.

В комнату вошла судомойка с дымящейся кастрюлей, а за ней еще одна служанка, которая облила себе руки кипятком. Я помогла пострадавшей девушке поставить тазик на пол. Обе они еще дважды сходили на кухню за новыми емкостями с кипятком. Когда служанки внесли последнюю пару тазиков, комната наполнилась густым теплым паром.

Я вернулась к кровати и увидела, что миссис Ингланд посматривает на дверь. Она перетащила стул к двери и, подперев спинкой ручку, уселась к нам лицом.

– Он… не… станет… еще… колоть? – с трудом проговорил Саул.

– Нет, – уверила я. – Не станет.

Я вытирала испарину со лба Саула, и мальчик наконец заснул. Небо начало темнеть, и хоть лампы у нас с собой не было, я не рискнула просить миссис Ингланд отойти от двери. Мы караулили у постели Саула, а за окном медленно угасал свет.

– А я ведь не хотела сегодня ехать, – вдруг сказала миссис Ингланд.

– Вы же не знали, что случится такое.

– Всегда что-нибудь происходит.

– Мне следовало приглядывать за Саулом внимательнее, – сокрушалась я.

– Это моя вина, – безжалостно корила она себя. – Иногда я задумываюсь: может, меня прокляли?

Я размышляла, почему миссис Ингланд винила себя. Мистер Ингланд никогда не стал бы упрекать ее без причины. У меня на языке вертелось множество вопросов: что написал мистер Шелдрейк? Почему муж запер ее в спальне? Откуда у хозяйки такое презрение ко всей своей семье? Почему миссис Ингланд пряталась от всех, говоря словами ее матери, «будто пыль в углу»? Почему в дом не приезжают гости? Почему сама миссис Ингланд не выезжает из дома?

– Я не верю в проклятия, мэм, – сказала я.

– Вы осмелились перечить ему.

– Доктору?

– Нет, – качнула головой она.

– Прошу прощения, мэм. Я искренне делала то, что считаю верным.

Миссис Ингланд прищурилась на меня, но без злобы. Она смотрела скорее удивленно, словно пытаясь разгадать сложную головоломку.

Наконец праздник завершился, и началась великая уборка. Гости потекли с газонов, таща за руки усталых детей и мечтая о постели.

Ранним вечером вернулся доктор, подергал дверь и потребовал его впустить, а я ответила, что мальчику лучше и он сейчас спит, а потом предложила зайти через полчаса. Доктору пришлось довольствоваться этим, и он ушел.

Когда дыхание Саула стало глубоким, миссис Ингланд проговорила, не сводя глаз с сына:

– Я хочу остаться с ним здесь.

– Мне выйти, мэм?

– Нет, я имею в виду, что хочу остаться здесь, в Кроу-Нест. С Саулом.

– Конечно. А я вернусь в Хардкасл-хаус с остальными?

Она кивнула, покусывая губу и глядя на сына, глаза которого быстро двигались под кожей век: Саул видел сон.

– Я уже потеряла Декку. Второй раз я не вынесу.

– Мэм, мистер Ингланд сказал, что отослать ее в школу предложили именно вы.

– И вы поверили? – Она смотрела на меня в упор.

– Я поищу остальных. – Я поднялась со стула и туже завязала фартук.

– Поговорите с Чарльзом, он вас выслушает. Представьте дело так, будто это его идея.

– Мэм?

Она ничего не добавила и лишь молча смотрела на сына.

Освещенные фонарями и факелами парусиновые навесы приобрели жутковатый вид. Милли с двоюродными сестрами делала фигурки для театра теней, а Чарли спал на коленях у тетушки. Хозяин сидел в окружении нескольких мужчин. Перед ними на столе лежали пустые бутылки из-под вина и бренди, а на скатерти расплылись темные пятна.

– Сэр, – промямлила я, подойдя к мистеру Ингланду.

– А, няня Мэй! – воскликнул он. – Джентльмены, познакомьтесь, это Руби Мэй, няня наших детей.

Мужчины уставились на меня, некоторые кивнули в знак приветствия. Я заметила, как их глаза заскользили по моей фигуре, но не подала виду.

– Мы ее выписали из Норланд-колледжа в Лондоне. Это женская школа нянь. Слышали о такой? Няня Мэй заботится о нас, верно?

– Сэр, можно вас на минутку?

– Как мой сын?

– Мастеру Саулу получше, – ответила я, чувствуя на себе внимание всей компании. – Правда, миссис Ингланд беспокоится, что поездка домой может быть для него опасна.

– Что сказал Пауэлл?

– Говорит, это рискованно, – солгала я.

Мистер Ингланд задумался. Вокруг задвигались усы. Представьте дело так, будто это его идея.

– А в самом деле, не оставить ли парня здесь на неделю или две? Что скажете, ребята?

– Звучит разумно, – откликнулся один.

– А как насчет миссис Ингланд? – спросила я.

– Полагаю, ей тоже придется ненадолго задержаться.

– Как прикажете, сэр. Я попрошу, чтобы им прислали все необходимое.

Он стряхнул пепел с сигары в грязный бокал из-под вина.

– Без моей женушки я стану заправским холостяком, – рассуждал мистер Ингланд. – А вы, естественно, поедете в Хардкасл с двумя младшими.

– Слушаюсь, сэр.

– Выходит, помог именно пар?

Я растерянно заморгала, встретив его спокойный, бесстрастный взгляд.

– Выходит так, сэр.

– Соберите детей, а я пошлю за каретой.

Глава 14

Когда мне было девять, в Балсолл-Хит приехал парк аттракционов. И папа нас с братьями туда повел. Стояла поздняя осень или зима, и, когда мы вышли из дома, на улице уже стемнело. Мама, беременная Элси, осталась дома. Парк расположился на крикетном поле возле железнодорожного моста; горящие факелы освещали толпу у киосков и аттракционы. Мы обошли весь парк, а потом отец выдал каждому из нас по одному пенсу, разрешив тратить, на что захотим. Я купила себе яблоко в карамели, а братья, радостно подпрыгивая, помчались к аттракционам. Помню, как крутилась и сияла в свете факелов карусель, а еще невероятно прекрасных пятнистых лошадей в радужных попонах. Мы с папой долго на них любовались. Я взяла его за руку и улыбнулась, давая понять, что мне необязательно кататься – достаточно смотреть. Я сжимала папины безвольные пальцы, а в его взгляде, устремленном вперед, читалась отрешенность, которая последнее время появлялась все чаще, словно отец забыл, как улыбаться. Его глаза блестели, и в них отражались лошади.

Карета остановилась, и я открыла глаза. Чарли спал у меня на коленях, а голова Милли качалась на моем плече. Мистер Ингланд с улыбкой смотрел, как я прихожу в себя.

– Прошу прощения, сэр.

– Не стоит извиняться: время позднее.

Он погасил потолочную лампу, и мы стали выбираться из кареты.

– Вас проводить наверх с фонарем, мистер И? – спросил Бродли.

– Я справлюсь, Бродли, спасибо. Спокойной ночи!

– Спокойной ночи, сэр!

Мистер Ингланд подхватил Милли и забрал у Бродли фонарь. Девочка снова провалилась в забытье, ее руки беспомощно болтались по бокам. Следом за мистером Ингландом я перешла реку, а затем стала подниматься на холм. Меня одолевала зевота, и я с трудом тащила тяжелого Чарли. Тильда оставила в холле только ночник, а сама отправилась спать. Дом казался пустым: сначала уехала Декка, потом Блейз, а теперь и Саул с миссис Ингланд. Я несла малыша наверх, и меня вдруг захлестнуло тягостное чувство, будто чего-то не хватает. Надо привыкать: отныне у меня два подопечных вместо четырех.

В детскую прошел мистер Ингланд и положил Милли на кровать. Он разул дочку, а я раздела Чарли. Малыш тихонько заныл, но тут же уснул. Я занавесила колыбель балдахином и, подойдя к кровати Саула, усадила его коричневого шерстяного мишку, который завалился на подушки.

Я стала поправлять простыни, а мистер Ингланд сел на стеганое одеяло. Хозяин первым заснул в карете, через пару минут после отъезда из Кроу-Нест. Он выглядел удивительно трогательно: приоткрытый рот, расслабленное, спокойное, как у ребенка, лицо.

– Сидите-сидите, вы мне не мешаете, – сказала я.

– А когда вернется Саул? – снимая чулки, пробормотала сонная Милли.

– Очень скоро, – ответила я, помогая ей.

– Он уехал туда, где Декка?

– Нет. Мисс Декка в школе, ты же знаешь. Пока мастеру Саулу не станет лучше, они с твоей мамой поживут у прадедушки.

Я надела Милли ночную рубашку через голову и уложила.

– А почему здесь папа?

– Он пожелал проводить тебя до кровати. – Я натянула одеяло до самого подбородка Милли.

– Спокойной ночи, папа.

– Спокойной ночи, Милли.

Удовлетворенная ответами, девочка повернулась на бок, лицом к стене.

– Вы очень заботливы, няня Мэй, – тихо проговорил мистер Ингланд. – Боюсь, дети и не вспомнят о няне Нэнгл.

Чувствуя страшную усталость, я улыбнулась и разгладила руками фартук. Я ждала, когда он уйдет к себе – мне не терпелось повесить свою одежду и лечь спать.

– Няня Мэй?

– Слушаю, сэр?

– Я хороший хозяин?

Грусть в голосе мистера Ингланда меня удивила. Взглянув на Милли, я негромко ответила:

– Да, сэр.

Он взял с кровати Саула мишку.

– А отец я хороший?

– Конечно, сэр.

– Ваш отец был добр к вам?

– Да, сэр, – чуть замешкавшись, кивнула я.

– Мой меня терпеть не мог, – с тяжелым вздохом признался он.

– Уверена, это не так, сэр.

– Мама умерла на следующий день после того, как меня родила. Мой день рождения всегда наводил отца на печальные мысли. Когда мне стукнуло десять, он женился во второй раз. Мачехе было восемнадцать – совсем еще ребенок. Она не сумела стать мне матерью, а потом у нее появились собственные дети.

Я прислушалась к дыханию Милли: к счастью, глубокому и медленному.

– Когда я приходил из школы, она не позволяла мне играть с братьями и сестрами. Ужасно, когда вам не рады в собственном доме. Ужасно чувствовать себя обузой. Однажды я подарил брату Джеймсу на день рождения свисток, а он швырнул его в огонь. Сказал, что свистки нужны только для собак. Когда мне исполнилось двадцать, мачеха умерла во время родов. Отец так и не смог оправиться от потери. – Мистер Ингланд вперил мрачный взор в стену.

– Мне очень жаль, сэр, – сказала я. – И что же с ним стало?

– Женился в третий раз. На немолодой вдове. Я приглашал отца к нам повидать внуков, но он так и не приехал.

Милли пошевелилась и вздохнула.

– Вы только посмотрите на них, – восхитился мистер Ингланд. – Такое умиротворение. Спокойно спят в детской под присмотром няни.

– Пожалуй, и мне пора заснуть, сэр, – проговорила я, сдерживая зевоту.

– Могу ли я вас кое о чем попросить, няня Мэй? Уложите меня в кровать.

Зевок застрял где-то в горле.

– Прошу прощения, сэр? – Я подумала, что ослышалась.

– Уложите меня в кровать, няня Мэй.

Я сглотнула.

– Не очень понимаю, что вы имеете в виду, – прошептала я.

В ярко блестевших глазах мистера Ингланда отражался свет ночника.

– Я хочу, чтобы вы поухаживали за мной так же, как за детьми. Не бойтесь. Я желаю лишь вашей заботы. В этом вы мастер.

На несколько секунд повисла тишина, и, когда я осознала, что он говорит серьезно, меня охватил ужас.

– Пожалуйста, – произнес мистер Ингланд низким глубоким голосом, словно кто-то нажал на самую басовую клавишу пианино.

Мы смотрели друг на друга целую вечность. Я знала, что хозяин пил, но он не выглядел пьяным. Я подумала о миссис Ингланд, которая была за несколько миль отсюда в Кроу-Нест, и о Тильде, спящей над постирочной. Комнаты, где жили слуги, были отделены от основных помещений дома.

Дрожащей рукой я взяла протянутый мистером Ингландом фонарь. Усталость как рукой сняло. Преисполненная тревоги и подозрительности, я повела мистера Ингланда из детской через лестничную площадку в его спальню.

Не заходя внутрь, я спросила:

– Принести вам что-нибудь из кухни, сэр? – И хоть мой голос звучал спокойно, сердце колотилось как бешеное.

– Горячей воды и виски, пожалуйста. Буквально пару капель.

– Где вы держите виски, сэр?

– В кабинете. В шкафу справа.

Я спустилась в темную кухню с фонарем. Миссис Мэнньон оставила тесто для хлеба под полотенцем. На разделочном столе лежала закрытая книга хозяйственных расходов, вся в пятнах. Зубы отбивали дробь, а я, обхватив себя руками, ждала, пока закипит чайник, и лихорадочно соображала. Осторожно, чтобы в тишине не скрипнула ни одна половица, я прокралась в постирочную, над которой ночевала Тильда. Лестница у дальней стены привела меня к небольшой двери. Я подергала ручку. Как и все остальные двери в доме, эта тоже оказалась заперта. Я тихонько постучала и шепотом позвала Тильду. Ответа не последовало. Я снова постучала и подождала полминуты, но либо Тильда крепко спала, либо куда-то улизнула. Вернувшись на кухню, я наполнила жестяную кружку кипятком и отправилась в кабинет за виски.

Я двигалась к шкафу в дальнем углу, а фонарь в моей руке отбрасывал слабый свет на кремовую бумагу, полированное красное дерево, хрустальные пепельницы. В замке торчал ключ, однако дверь была приоткрыта. Я нашла графин и плеснула оттуда немного виски, скривив лицо от резкого запаха. За пределами освещенного ночником круга сгустились тени, и я подумала об Элси. Что бы я посоветовала ей сделать?

– «Поставить кружку возле двери и твердым голосом пожелать спокойной ночи. Затем пойти в детскую и запереть дверь», – уверенно произнесла я вслух и немного успокоилась. Проходя мимо огромного лакированного стола, я остановилась, так как кое-что привлекло мое внимание. Из-под большого черного тома выглядывал краешек листка с единственной строчкой, написанной корявыми буквами. Я наклонила голову, пытаясь прочесть текст, и тут меня словно окатили ледяной водой! Не успела я поставить кружку, чтобы подвинуть черную книгу, как над головой скрипнул пол. Я застыла. Прошла секунда, две, три, четыре, в ушах звенело, и я выскочила из кабинета в холл.

– Няня Мэй? – Мистер Ингланд переоделся в халат и стоял с фонарем на лестничной площадке второго этажа.

– Иду, сэр.

Он смотрел, как я поднимаюсь по лестнице, а потом сопроводил меня в свою спальню. Однако я остановилась на пороге.

– Вот, пожалуйста, сэр, – сказала я, протягивая кружку.

– Поставьте туда. – Мистер Ингланд махнул рукой в сторону табурета у кровати.

Я осторожно водрузила кружку и направилась с фонарем к двери.

– Будут ли еще распоряжения, сэр?

– Сегодня вечером вы утверждали, будто, по мнению доктора Пауэлла, Саулу пока не стоит ехать домой, так как это слишком рискованно.

Я сглотнула.

С едва заметной улыбкой он произнес:

– Доктор поведал мне иную историю. Вы не пустили его к Саулу, так как мальчик спал и его пришлось бы разбудить. – Мистер Ингланд помолчал. – Это моя жена попросила вас так сказать мне?

Я молчала. Ночник мерцал, отбрасывая на стену причудливые тени.

– И часто моя жена просит вас мне врать, няня Мэй?

– Нет, сэр.

Он уселся на кровати, прислонившись спиной к изголовью, и вытянул ноги.

– Присядьте, пожалуйста. – Мистер Ингланд жестом указал на место рядом с собой.

Я подчинилась. Мы сидели, словно больной и медсестра.

– Полагаю, ваша жена беспокоилась за мастера Саула, сэр.

Он кивнул.

– Вы знали, что я назвал сына в честь царя Израиля?[55] Я надеялся, что имя придаст ему силы.

– Я уверена, что он поправится, сэр.

Мистер Ингланд приблизил свое лицо к моему.

– Сегодня вы меня ослушались.

На несколько секунд повисла тишина. Мое сердце неистово билось о ребра, и я не знала, куда девать глаза. «Вы осмелились перечить ему», – сказала тогда миссис Ингланд. Перед мысленным взором возникло лицо Сим. Вот уж кто бы точно меня поддержал. «Ваша наипервейшая обязанность – сохранить подопечным жизнь», – всегда говорила она.

– И я рад, что вы так поступили, – продолжил мистер Ингланд тихим доверительным голосом. – Вы наверняка спасли Саулу жизнь. Моим детям очень повезло, что у них есть вы.

Испытывая колоссальное облегчение, я обеими руками вцепилась в фонарь.

– Вы сегодня проявили характер, няня Мэй. Интересно, откуда это в вас?

– Не знаю, сэр.

Он взял принесенную мной кружку со стопки книг на табурете, отпил глоток и, забрав верхний томик, вернул питье на место.

– Когда мы беседовали в первый день, вы говорили о вашем желании формировать из детей порядочных людей. Кажется, вы упоминали мрамор. Или холст?

– И то и другое, сэр.

– Напомните-ка?

– Наш директор говорит, что ум ребенка – это материал дороже холста, совершеннее мрамора.

– Поразительно, – улыбнулся мистер Ингланд. – Меня и самого увлекают вопросы, связанные с умственной деятельностью, а также споры вокруг природных и выработанных качеств. Вы знакомы с последними исследованиями на этот счет?

– Нет, сэр.

– Один из выдающихся эрудитов, изучая истоки нашей личности, пришел к любопытному выводу: мы либо рождаемся восприимчивыми к новому – тот самый холст, о котором вы говорите, – либо наследственно предрасположены к некоторым… типам поведения. Вот, к примеру, преступники. – Его глаза сверкнули. – Наше развитие в основном определяется природными качествами. Иными словами, некоторые из нас более склонны к совершению преступлений, чем другие. Согласно исследованиям, от родителей ребенок наследует по одной четвертой, а от дедушек и бабушек – по одной шестнадцатой личностных качеств.

Я не перебивала.

– Из этого следует, что у преступников рождаются преступники. Вы следите за ходом моей мысли?

– Полагаю, да, сэр.

– И тогда, если отпрыск преступника захочет вести праведную жизнь, этому человеку придется направить три четверти самого себя против одной четверти… плохой. – Последнее слово он прошептал, и у меня по коже пробежал холодок. – Ведь это трудно. Не невозможно, но трудно. – Мистер Ингланд отхлебнул виски. – По-моему, вы в замешательстве, няня Мэй.

– Наука для меня темный лес, сэр.

– Приношу свои извинения, – улыбнулся он. – Я рискую наскучить вам до смерти.

– Вовсе нет, сэр.

– Я заговорил об этом только из-за вашего интереса к психологии. Как вам Кроу-Нест?

– Там очень красиво.

– Вам приходилось бывать в подобных местах?

– Нет, сэр.

– Впервые я увидел это поместье в возрасте Саула.

– Вы знакомы с Грейтрексами с детства?

– Мой отец работал у них адвокатом. А я стал этой семье практически родным. Сколько счастливых дней я там провел, бегая по лужайкам!

На лице мистера Ингланда появилось мечтательное выражение. А мои мысли вернулись к заваленному бумагами столу в кабинете.

– Вы устали… Простите, что задержал вас.

– Все в порядке, сэр.

Весь мой страх и напряженность исчезли. Я стала слишком подозрительна: конечно, мистер Ингланд не писал моему отцу. Внизу я видела письмо от кого-то другого. Разве у двоих людей, у десяти, у тысячи, не может совпадать почерк? Навыдумывала себе невесть что. Мистер Ингланд всего лишь просил принести напиток на сон грядущий да немного с ним посидеть. И не стоило будить Тильду. А если бы она проснулась? Что бы я сказала? Что хозяин пожелал стаканчик спиртного на ночь? Я уже слабо соображала от усталости и поднялась, собираясь уйти.

– Разве вы не поцелуете меня перед сном?

Я улыбнулась, приняв слова мистера Ингланда за шутку, но его черные глаза смотрели на меня в упор. Я подумала, как он задремал в карете, как читал в кровати, пока жена спала в другой комнате, и не имел возможности обсудить с кем-нибудь книгу. Я представила, как хозяин маленьким мальчиком бегал по лужайкам Кроу-Нест, а потом, усталый, счастливый возвращался домой, где его ждали колкие слова и недобрые взгляды мачехи.

Ноги сами понесли меня к мистеру Ингланду, и я подарила ему целомудренный поцелуй в лоб. Я ощутила аромат помады для волос и табака, и что-то дрогнуло у меня внутри. Мистер Ингланд не двигался, казалось, он даже не дышит. Я медленно выпрямилась в ужасе от того, что натворила. Я не смела взглянуть на мистера Ингланда – меня пугал загадочный огонь, полыхающий в его черных глазах.

– Доброй ночи, сэр.

Я спешно вернулась в детскую и заперла дверь на замок, мечтая проглотить ключ.

– Тильда, вы крепко спите? – спросила я утром, пока она выставляла с подноса блюда для завтрака.

– Обычно я валюсь с ног от усталости, – ответила Тильда. – А что, вы стучались?

– Да, – кивнула я, разрезая тост для Чарли. – Я просто… кое-что искала на кухне.

Она прислонила пустой поднос к бедру.

– Чтобы меня разбудить, придется стучать в окно кувалдой.

Тильда впервые со мной шутила, но я была не в силах улыбнуться.

– Миссис Мэнньон рассказала мне про Саула, – добавила она. – Надеюсь, он поправится.

– Обязательно. Кстати, соберите, пожалуйста, чемодан для хозяйки, а я упакую еще один для Саула. Бродли отвезет вещи в Кроу-Нест сегодня же утром.

– Немедленно все сделаю. Так вы в итоге нашли?

– Что именно?

– То, что искали.

– Да, благодарю вас.

– Ну ладно, – произнесла Тильда через мгновение. – Пора мне поторапливаться.

Ранним утром, когда за окном забрезжили первые лучи рассвета, а дети еще спали, я вытащила свой чемодан и, открыв жестяную коробку из-под чая, проверила, там ли конверты. Они были на месте: перевязанные шнурком для ботинок, не вскрытые и не тронутые. В уголках конвертов кровавыми пятнами алели марки. Взяв чистый лист бумаги, я забралась в постель. Детская за ночь остыла, но камин мог подождать еще десять минут.

«Дорогая мисс Симпсон», – вывела я и дождалась, пока на кончике пера не появится капелька чернил.

– Няня Мэй, мне нужно по-маленькому! – позвала Милли.

Я бросила скомканный листок в камин и вытащила ночной горшок.

После завтрака я собралась выйти из дома. Наконец, хлопнула входная дверь. В щель между жалюзи я смотрела, как мистер Ингланд в шляпе и пальто шагает через двор. Я боялась и одновременно надеялась, что он зайдет в детскую, и вздрагивала при любом скрипе или шорохе. Ящик для золы выскользнул из моих рук, и пока я убирала за собой, Чарли разрывался от крика в своей кроватке.

Собрав детей на прогулку, я усадила малыша в коляску и выдала ему галету. Мы дошли по дорожке до калитки, где коляска в очередной раз застряла.

– Почему бы вам не выйти через черный ход? – донесся со двора громкий голос.

Я чуть не подпрыгнула от неожиданности.

– Вы меня напугали, мистер Бут!

Он поспешил на помощь и, приподняв коляску над узким местом, выкатил ее наружу и спустил со ступеньки.

– Дети пользуются парадным входом, – ответила я.

– Это кто так говорит?

– Я. Увы, мастера Саула тут нет.

– И где же он?

Я разрыдалась.

– Что случилось?

Подбежала Милли, удивленно глядя на меня.

– Извините. – Я тщетно пыталась найти платок, и мистер Бут дал мне свой.

Я поблагодарила и прижала платок к лицу. Ткань пахла дегтярным мылом, и я представила, как Блейз, тихонько напевая, стирает на солнечной кухне.

– Все из-за астмы, – выдавила я. – Вчера во время праздника Саулу стало плохо. Поэтому на неделю или две он останется в Кроу-Нест. Простите, что не прислала вам записку.

– Но ему вызвали врача?

– Да-да. Впрочем, я надеюсь, что этот доктор больше не придет, – сказала я, убирая платок. – Мастер Саул поправится. Простите. Мне не следует плакать на виду у детей.

– Почему? Дети плачут больше взрослых. – Повернувшись к Милли, мистер Бут спросил задорным голосом: – Мисс Милли, а не прогуляться ли нам с вашей няней, чтобы немного поднять ей настроение?

– Уверена, у вас есть более интересные занятия, – робко запротестовала я.

– А вот и нет! Миледи! – С этими словами мистер Бут предложил Милли руку, за которую та, хихикая, ухватилась, и мы все вместе двинулись дальше.

– Куда пойдем? – спросил мистер Бут.

– На водопад! – заверещала Милли.

– Но это слишком далеко…

– Решено! На водопад! – объявил мистер Бут.

Мы пересекали фабричный двор, и я мельком взглянула на окна здания.

– Как прошел праздник?

– Ну… – замялась я. – Он был…

– Сегодня утром вы немногословны.

– Это было что-то невероятное, – улыбнулась я. – Праздновали с огромным размахом. Не представляю, сколько же ушло еды.

– Так что случилось с мастером Саулом?

– Что вы имеете в виду? – Я даже остановилась.

– Вы сказали, все из-за астмы.

Я в общих словах описала вчерашние события, не упоминая об уколе и о том, что случилось после. Мы миновали суету фабричного двора и вышли к пруду, где утки парами лениво покачивались на воде.

– Давай покормим уточек? – попросила Милли.

– У нас нет с собой хлеба, – ответила я. – Может, на следующей неделе.

Мы направились прочь от угольного дыма в спасительный лес, где воздух дышал прохладой и свежестью.

– У Саула там нет коляски! – вспомнил мистер Бут. – Я отвезу ее в Кроу-Нест.

– Какой вы молодец! Коляска несомненно пригодится.

Милли умчалась вперед искать поганки, мистер Бут потрепал Чарли за подбородок.

– Слышала, вы собираетесь стать отцом, – произнесла я.

Мистер Бут посмотрел на меня в упор, а потом отвел глаза.

– Да.

– Поздравляю, – проговорила я, но вышло как-то неискренне.

– Спасибо.

– Как миссис Бут?

– Миссис Бут… Услышав от вас эти слова, я сначала подумал о матери. Все хорошо.

Перед моим мысленным взором опять возникла залитая солнцем кухня, белье для стирки. Я представила, как мистер Бут возвращается домой со своим портфелем, кладет руку супруге на живот и целует в губы.

– Когда должен появиться малыш?

– В феврале.

– Уже скоро, – удивилась я.

– Уже скоро, – эхом откликнулся мистер Бут.

Как он выразился обо мне вечером накануне свадьбы? «Да вы еще совсем зелены, няня Мэй!» Мы шагали вдоль самой пологой части речного берега. Окружающий лес менял цвет, опавшие листья устилали землю и липли к колесам коляски. Каждый раз после прогулки приходилось отчищать колеса от листвы, но избавление от грязи доставляло мне мрачное удовольствие.

Мы дошли до камней, по которым можно перейти на другой берег. Они торчали посреди широкой реки, словно гигантские плоские зубы. В отсутствие Саула, с которым Милли всегда соревновалась, девочка неспешно перепрыгивала с камня на камень. Тогда мистер Бут сделал вид, будто гонится за Милли, и она с визгом стала удирать по камням.

– Осторожно! – крикнула я.

– Няня Мэй, иди прыгать с нами!

Милли наслаждалась тем, что я принадлежу только ей. Мне бы тоже радоваться, что могу уделять Милли больше внимания, но в глубине души я корила себя, считая отсутствие двух старших детей своей недоработкой.

Взволнованная и раздраженная, я стояла с коляской на берегу.

– Милли, вернись, пожалуйста!

– Здесь неглубоко!

Мистер Бут достиг другого берега и отправился в обратный путь, перепрыгивая через камни. Наконец, он спрыгнул в крохотную песчаную заводь, где мы часто ловили мелкую рыбешку.

– Милли, пожалуйста, возвращайся!

Она поскользнулась и взвизгнула, однако не упала. В мгновение ока мистер Бут очутился возле Милли. Легко подняв ее на руки, он зашагал через стремнину и перенес девочку на берег.

– Я же просила тебя вернуться! – Чувствуя, как горячая волна заливает щеки, я провела рукой по юбочке Милли, которая оказалась сухой. – Ты могла утонуть!

– Но я не упала, – оправдывалась она.

– Нет, но могла.

– Никто не пострадал, а? – подмигнул Милли мистер Бут.

Я повернулась к ним спиной и покатила коляску по берегу. Рев водопада Лошадиная подкова заглушал монотонный шум реки. Вливаясь в ее течение, струи водопада бурлили вокруг валунов. Вокруг были разбросаны осколки камней – словно по ним молотили кувалдой. Я сразу подумала о Томми Шелдрейке.

– Мистер Бут, – начала я, глядя, как Милли пробирается по каменистым лагунам, – откуда вы знаете Томми Шелдрейка?

– Не то чтобы знаю, – пожал плечами он. – По-моему, он ухаживает за одной из двоюродных сестер Блейз. А почему вы спрашиваете?

– Просто так. Несколько недель назад мистер Шелдрейк пригласил детей посмотреть кузню.

– Отличная идея.

– А как зовут двоюродную сестру Блейз?

– Люси. Она работает кассиром в банке.

Я помолчала, решив не развивать дальше эту тему.

– Руби, вы сама не своя!

Мистер Бут предусмотрительно дождался, пока Милли убежит подальше, прежде чем назвать меня по имени. И я почувствовала, как что-то оборвалось внутри.

– Просто я запуталась…

– В чем именно?

– Во множестве вещей.

– Продолжайте.

– Я волнуюсь за Декку: она мне так и не написала. За Саула. Я должна была лучше за ним следить. Когда у него случился приступ, я оказалась слишком далеко. Я должна была удержать Саула, чтобы он не перенапрягался. Я должна была остаться с ним.

– Вы ничего не могли поделать. Глаз на затылке у вас нет. И вы сами сказали, что Саул поправится, – убеждал мистер Бут. – Вы переживаете.

– У меня такое ощущение… – Я увидела, как Милли прыгает между камнями, взмахивая руками, будто крыльями. – Впрочем, неважно.

– Какое ощущение?

– Словно что-то здесь не так, – призналась я.

Я чувствовала на себе взгляд мистера Бута.

– В каком смысле? – Мне показалось, что он даже дыхание затаил.

– Что-то не так в доме. В семье.

– Вон что, – выдохнул мистер Бут.

– А что вы ожидали от меня услышать? – удивилась я.

Он пристально смотрел на меня, совсем как мистер Ингланд вчера вечером, и я невольно отшатнулась.

– Все в порядке, Руби?

– Нет, – сказала я. – Но я не знаю, как это исправить. Я не могу уволиться.

– Почему? Только не подумайте, будто я хочу, чтобы вы ушли.

Повисла неловкая пауза.

– Я пообещала нашему директору остаться, что бы ни случилось. Я боролась за эту работу. Она не хотела отсылать меня сюда. Не верила, что я справлюсь с четырьмя детьми. Я умоляла отдать место мне, и теперь двое детей уже не со мной… Честно говоря, мне кажется, их нельзя бросать.

– Откуда такие мысли?

– Лягушка! Няня Мэй, я нашла лягушку! – Радостный голос Милли заставил меня очнуться.

– Забудьте все, что я наговорила.

– Руби, я… – Мистер Бут шагнул ближе.

– Няня Мэй!

– Иду! – крикнула я в ответ.

Оставив его с коляской, я направилась к Милли.

– Простите, я не расслышала… – на миг обернувшись, с натянутой улыбкой произнесла я.

Что-то промелькнуло на лице мистера Бута.

– Нет-нет, ничего, – пробормотал он, одарив меня такой же фальшивой улыбкой.

Глава 15

Мы ждали в гостиной до половины шестого, когда стало ясно, что мистер Ингланд не придет повидать детей. Я смотрела в окно, не блеснет ли во дворе свет, но никто не шел по дорожке с фонарем. Взяв Чарли за ручки, я отправилась с детьми на кухню.

– Миссис Мэнньон, вы не знаете, где хозяин?

– Сказал, что уезжает до вечера, поэтому я готовлю легкий ужин к его возвращению.

На печи булькал суп. Всыпав в кастрюлю немного перца, повариха вытерла руки о фартук, сняла с полки жестяную коробку с печеньем. Она протянула детям по имбирному прянику, и Милли вежливо произнесла: «Спасибо».

– Мистер Ингланд не сообщил мне, что уезжает, – сказала я, стараясь не выдать разочарования. – А я приготовила детей.

– Боюсь, это все, что я знаю. Вот вам еще по одной штучке, съешьте перед сном.

Повариха выдала детям еще по печенью и встала к плите. Я помогла Чарли дотопать до лестницы, затем, вспомнив кое-что, вернулась на кухню.

– Миссис Мэнньон, не приходила ли сегодня почта?

– Без понятия. Этим занимается хозяйка. Спросите у Тильды, нет ли новых писем. Думаю, она выложила бы их на столик.

На столике в холле стояла лишь привычная ваза с сухими экзотическими цветами. Проходя мимо кабинета, я вспомнила о том, что видела там вчера.

– Милли, отведи, пожалуйста, Чарли в гостиную, – попросила я.

Милли взяла брата за ручки, словно кукловод, и отправилась с ним в сторону гостиной. Когда дети повернули за угол, я осторожно тронула ручку двери кабинета.

В любое время суток в кабинете царила полутьма. Даже днем в окно сквозь деревья едва пробивался зеленоватый свет. Еще с порога я заметила, что на столе все прибрано, нет ни одного листка. Черная книга куда-то исчезла. Я робко шагнула вперед, но из соседней комнаты донесся грохот, а потом отчаянный плач.

В гостиной на ковре рядом с опрокинутой банкеткой для пианино лежал Чарли и орал во все горло.

– Он не желал сидеть смирно! То и дело норовил слезть! – возмущалась Милли.

– Все хорошо, – приговаривала я, качая малыша на руках. – Ну-ну, полно, я с тобой.

Хлопнула входная дверь.

– А вот и ваш папа, – сказала я, благодаря бога, что мы разминулись с хозяином и он не застал меня рыщущей по кабинету.

Однако мы не услышали бодрых шагов и веселого свиста. Я вышла в холл. Мистер Ингланд выглядел расстроенным, и в моей душе взметнулась целая буря чувств.

– Добрый вечер, сэр.

– Добрый вечер. – Хозяин поднял глаза на лестницу, и, проследив за его взглядом, я увидела миссис Ингланд, которая поднималась по ступеням.

На мгновение повисла тишина.

– Сэр, мы забыли передать какие-то вещи?

Он отрицательно помотал головой.

– Папа! – Милли приникла к отцу.

– Что-то с мастером Саулом? – спросила я, холодея.

– Нет. Няня Мэй, вы не отведете детей наверх? Боюсь, нашу вечернюю встречу сегодня придется отменить.

– Слушаюсь, сэр. Будет сделано.

Дверь кухни открылась, и в холле появился Бродли с чемоданом на плече.

– Прикажете отнести наверх, мистер И?

– Благодарю вас, Бродли.

Я отлепила Милли от отца и проводила детей в спальню. Уложив Чарли в кроватку, я поворошила уголь в камине. Ведерко для угля оказалось пусто; я велела Милли переодеваться в ночную рубашку, а сама отправилась вниз. Выйдя на лестничную площадку, я заметила, что дверь спальни миссис Ингланд приоткрыта.

– Тильда, это вы? – раздался ее слабый голос.

– Это няня Мэй, мэм.

– Попросите, пожалуйста, Тильду наполнить мне ванну.

– Слушаюсь, мэм.

– Спасибо.

Я поспешила вниз. Путь на кухню лежал мимо кабинета мистера Ингланда. Дверь была открыта, и мой взгляд невольно скользнул внутрь. Я встала как вкопанная: хозяин сидел за столом, закрыв руками лицо. Я смотрела на него, не в силах двинуться с места, и ведерко из-под угля выпало из моей руки.

Мистер Ингланд провел руками по лицу, словно стирая всю грязь и копоть, въевшуюся за день. Мы смотрели друг на друга, и я все еще не смела пошевелиться. Мистер Ингланд выдавил улыбку, хотя это стоило ему огромных усилий.

– Вам что-нибудь принести, сэр?

Он отрицательно мотнул головой и подошел к двери.

– Вы очень добры ко мне. – С этими словами мистер Ингланд медленно закрыл дверь кабинета.

Мне захотелось разрыдаться. Я жаждала узнать, что за беда стряслась с хозяином. Заставив себя успокоиться, я отправилась в подвал за углем, а потом нашла Тильду. Она так увлеченно полировала серебро в столовой, напевая себе под нос, что даже не заметила, как я вошла. Я решила не беспокоить горничную и набрать ванну для миссис Ингланд самостоятельно.

Усадив Милли в кровать с книгой, я приступила к утомительному труду: таскала наверх воду в медном котле и выливала в ванну. Я проверила температуру воды локтем, как делала это для детей, выложила новый брусок мыла и чистое полотенце. Затем расставила на умывальнике бритвенные принадлежности мистера Ингланда, притушила настенные лампы, создав более мягкое освещение, и отправилась в комнату хозяйки.

Дверь в ее спальню по-прежнему была приоткрыта. Я постучала и сообщила, что ванна готова.

– Спасибо, няня Мэй, – послышался тихий голос миссис Ингланд.

Я медлила возле двери, горя желанием спросить, почему она вернулась домой и почему не приехал Саул. Мне показалось, в Кроу-Нест между нами рухнула стена. Возможно, причиной тому стала лишь смена обстановки: теперь миссис Ингланд снова закрылась. Я взглянула на дверь в спальню мистера Ингланда и представила, что бы сказала хозяйка, узнай она, какие события произошли там вчера, как оскорбилась бы. Меня терзали угрызения совести, а где-то глубоко внутри неожиданно шевельнулось незнакомое и гораздо более опасное чувство.

– Как мастер Саул, мэм?

В приотворенную дверь виднелась железная кровать и кремовое стеганое одеяло. «Возятся, как две собаки в канаве». Я тряхнула головой.

– Саулу гораздо лучше. Он приедет через две недели.

– Рада слышать, мэм. Если вам что-нибудь понадобится, зовите.

– Спасибо.

В детской Милли уснула сидя. Я забрала книгу и положила ее под кровать. Заметив, что огонь в камине почти угас, я вспомнила про ведро с углем, которое так и осталось в постирочной. Решив не откладывать поход за углем до утра, я снова вышла из детской.

И на лестничной площадке столкнулась с миссис Ингланд, которая шла в ванную. Одной рукой хозяйка придерживалась за стену, видимо для опоры, а второй обхватила живот.

Я тут же забыла, куда шла, и кинулась на помощь.

– Вы в порядке, мэм? – спросила я, протягивая руки к миссис Ингланд.

– Все хорошо. У меня такая история каждый месяц.

Бедняжка еле передвигалась. Я обратила внимание, как она исхудала.

– Миссис Мэнньон готовит суп. Может, вы поедите?

– Наверное, чуть позже. Спасибо, – вяло улыбнулась она.

Миссис Ингланд закрыла за собой дверь ванной, а я стояла на лестничной площадке, слыша, как внизу позвякивают ложки в руках у Тильды. Я сходила за углем, но перед тем, как запереться в детской на ночь, все-таки остановилась на лестничной площадке. Что-то было не так. Нос уловил странный гнилостный запах. Я на цыпочках подошла к двери в ванную и, зажмурив левый глаз, правым приникла к замочной скважине. Я увидела бортик ванны, маленькую табуретку, где лежало мыло и полотенце. Розовое платье миссис Ингланд – в котором она была на празднике – валялось бесформенной грудой на полу. Сначала одна белоснежная нога поднялась с плитки, а потом и вторая.

Я оглянулась и встала на колени. В ведерке громыхнул уголь, я затаила дыхание. Раздался всплеск воды, и передо мной возникла нога, ягодицы, спина. Хозяйка тяжело опустилась в воду, ухватившись за бортики ванны. Ее кожа отливала молочной белизной, волосы золотым водопадом струились по спине.

Я отпрянула от двери. Чем вообще я занимаюсь?! Подкрадываюсь на цыпочках и подсматриваю в замочные скважины! Что бы сказала Сим, если бы увидела меня за этим занятием? Меня даже затошнило от стыда.

«Дорогая Элси!

Получила ли ты мое прошлое письмо? Я интересовалась, пришел ли маме денежный перевод. Надеюсь, да. Служащий почты уверял, что должен прийти. Если нет, я схожу туда снова и выясню. Как и обещала, высылаю новую карточку с Хардкаслскими скалами. Полагаю, в честь них и назван особняк. По карточке не понять, но это огромные бежевые скалы с пещерами. Детям нравится там играть и прятаться внутри. Иногда ребята неожиданно выпрыгивают оттуда, чем здорово меня пугают! Письмо от отца я так и не открыла, но если бы в нем говорилось что-то важное, ты бы сказала, верно? Пожалуйста, напиши мне сегодняшней же почтой, получили ли вы деньги.

Семья, в которой я работаю, устраивала на выходных праздник. Там были альпаки, которых дети могли погладить. Альпаки – это забавные звери с мягкой пушистой шерстью. У них длинные шеи и крепкое туловище. Кажется, они родом из Перу. Надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо и скоро пойдешь в школу. Очень не хотелось бы, чтобы ты отстала от одноклассников.

Целую тебя и мальчиков,

Руби»

Из тяжелого забытья меня выдернул крик Чарли. Ни единое дуновение ветра не колыхало шторы, слышался далекий шум реки. Малыш затих и вновь уснул. Я повернулась на живот, отгоняя мысли и воспоминания, которые разбередил сон. «Вы очень добры ко мне». Перед глазами возникла спальня мистера Ингланда, освещенная ночником, дымящаяся кружка возле кровати. Вспомнился шелест его халата, аромат помады для волос… Я перевернула подушку, и разгоряченная щека коснулась прохладного хлопка. Он взял меня за руку. «Руби, я…» Нет, у реки был Илай. Что же он пытался сказать?

Чарли закашлял. Я открыла глаза и поняла, что лежу лицом к стене, а в комнате пахнет серой, словно кто-то не выключил в рожке газ. Запах ощущался слабо, растворяясь в свежем воздухе из окна, а когда я села в кровати, исчез вовсе. Озадаченно сдвинув брови, я полезла проверять стенной светильник, висящий у меня над изголовьем. Я приблизила нос к стеклянному колпаку: запах не стал сильнее, характерного свиста не слышалось. Тогда я отперла дверь и проверила лампы в коридоре и игровой комнате. Все клапаны были закрыты, в газовых трубках ничего не свистело, однако запах чувствовался явно. Я помчалась в основные помещения дома.

На лестничной площадке мне в ноздри ударил серный смрад. Я торопливо проверила каждый настенный светильник и потолочную лампу. Газ нигде не шел. В ванной тоже. Я с криками забарабанила кулаком в дверь к мистеру Ингланду, а потом и к миссис Ингланд. Хозяин выбежал на лестничную площадку, на ходу запахивая халат. В руке он держал незажженный фонарь.

– Сэр, нет! – Я отобрала у него фонарь и поставила на столик. – Мэм!!! – орала я, колотя в дверь спальни миссис Ингланд.

– Что за вонь?

– Это газ! Чувствуете? Не могу понять, где утечка!

– Боже милосердный!

Мистер Ингланд кинулся к себе в спальню, повернул регулятор газа потолочного светильника, одновременно принюхиваясь, а затем выключил его.

– У меня все в порядке.

– Значит, утечка в комнате миссис Ингланд. Или где-то внизу.

Я помчалась в гостевую спальню на первом этаже. В комнате царил холод и мрак. В камине валялась горстка старого пепла. В незашторенное окно светила луна.

Я побежала обратно наверх и вновь стала стучать в дверь к хозяйке.

– Миссис Ингланд! Проснитесь! Только не зажигайте лампу! – В тот момент меня совершенно не заботило, что я стояла перед хозяином в ночной рубашке, с распущенными волосами и орала как безумная. – Вам придется открыть дверь, сэр.

Он понял, что я имею в виду, и нырнул в свою комнату. Запах усиливался. Встав на колени, я склонилась к щели под дверью в спальню хозяйки и тут же скривилась от вони.

– Миссис Ингланд! – Я закашлялась.

Мгновение спустя мистер Ингланд отпер замок своим ключом и рывком открыл дверь спальни миссис Ингланд. Комната была густо заполнена газом. Меня сразу замутило, начала кружиться голова, и я прикрыла ладонью рот. Хозяйка спала. Под покрывалами едва угадывался изящный силуэт.

– Лилиан! – Мистер Ингланд тряс жену за плечо. Она лежала безвольно обмякшая, словно тряпичная кукла. – Лилиан, проснись!

Хозяин отшвырнул одеяло и поднял супругу на руки, а я кинулась к настенным светильникам. Газовая трубка, идущая к лампе в ногах кровати, тихонько шипела. Звук был неотличим от шума реки. К счастью, миссис Ингланд спала с открытым окном. Я отключила подачу газа и распахнула окно настежь.

Мистер Ингланд вынес жену наружу, а я, выйдя следом, закрыла за собой дверь. Первым делом я вынула из бельевого шкафа простыню и подоткнула ее под дверь спальни миссис Ингланд, а затем открыла все окна в комнатах второго этажа.

Скрип оконной рамы разбудил Милли.

– Что ты делаешь? – Она села в кровати, сонно моргая.

Я взглянула на Чарли. Малыш мирно спал, закинув ручки, сжатые в кулаки, над головой.

– Ш-ш-ш! – Я приложила палец к губам. – Спи.

– Ты всегда говоришь «спи».

– Потому что сейчас ночь.

– А почему окно открыто так широко? Я замерзла. Давай разожжем камин?

– Не сегодня. Я скоро закрою окно, но сначала ложись спать.

Я взяла одеяло с кровати Саула и укрыла Милли еще одним слоем. У меня из головы не шла миссис Ингланд, обмякшая, словно тряпичная кукла. Я думала, как она спала все эти часы рядом с трубкой, из которой утекал газ. С каким трудом брела вечером в ванную, будто каждый шаг причинял боль.

Мои часы лежали в кармане фартука, который висел на вешалке. Стрелки показывали половину двенадцатого. Ночи здесь были длинными и темными. По вечерам дом Рэдлеттов потихоньку замирал, будто механическая игрушка, у которой закончился завод, скрипя и вздыхая перед сном, пока окна соседних домов гасли одно за другим. Но в Йоркшире тишина и беспросветный мрак царили всегда.

Милли прижалась ко мне, и я снова вспомнила о Декке: бедняжка далеко от дома, в неуютной постели. А вдруг она не спит и думает о нас? За прошедшие дни я не раз пожалела, что не пошла с Деккой в ее комнату и не помогла распаковать вещи.

Запах серы почти исчез, и я с содроганием представила, что могло бы случиться, если бы Чарли не вскрикнул во сне. Я укрыла заснувшую Милли одеялами и осторожно вышла на лестничную площадку. В доме не слышалось ни звука, и я гадала, куда мистер Ингланд унес супругу.

Я обнаружила миссис Ингланд в гостиной на диване в ночной рубашке. Она лежала с открытыми глазами, осоловело глядя на меня в тусклом свете луны, будто существо из потустороннего мира. В холле раздались шаги: мистер Ингланд принес из кухни стакан воды.

– Как вы себя чувствуете, мэм? Мне разбудить Тильду?

– Не стоит, утром я пошлю за доктором, – ответил мистер Ингланд, вкладывая стакан в дрожащую руку жены. – Дети в порядке?

– Да, – кивнула я.

В воздухе повис вопрос: кто открыл газ? По вечерам лампы зажигала Тильда, но никто не ждал приезда миссис Ингланд, которая, без сомнения, ушла к себе до того, как горничная успела приготовить комнату. Я туда не заходила и разговаривала с хозяйкой, стоя на лестничной площадке. Неужели газ утекал уже тогда? Возможно, пока миссис Ингланд принимала ванну, Тильда открыла клапан, а потом ее что-то отвлекло? Бродли отнес чемодан наверх. Стал бы он включать свет?

Мистер Ингланд стоял возле дивана с непривычно пустыми руками. Я знала, что хозяину страшно хотелось чиркнуть спичкой и закурить сигару. Таким взволнованным я видела его лишь в Кроу-Нест.

– Я открыла окна наверху, – сообщила я.

– Спасибо.

Миссис Ингланд пошевелилась, и ее лицо исказила гримаса.

– Вам постелить здесь, мэм?

– Я все сделаю, – вмешался мистер Ингланд. – А вы пока принесите моей жене халат и тапочки.

– Слушаюсь, сэр.

Халат абрикосового цвета был наброшен на столбик кровати. Дрожа от холода, я стала искать тапочки, но на полу их не оказалось. Под окном я заметила чемодан, упакованный Тильдой тем же утром, и открыла его. Почти вся одежда лежала аккуратно сложенной, а в уголке нашлись тапочки, прикрытые листком бумаги с цветными квадратиками. Я поднесла листок к глазам и в свете луны рассмотрела почтовые марки. Одной марки не хватало. Странно. Для чего Тильда стала бы класть в чемодан марки? Я вернула листок на место и захлопнула чемодан с вещами миссис Ингланд.

Следующие несколько дней хозяйке нездоровилось. Вызванный на дом доктор определил отравление газом. Он сказал, что единственное лекарство от этого – отдых и свежий воздух. Хозяйка страдала от головокружения и тошноты, и Тильда бегала в постирочную и обратно с ночными горшками, прикрытыми тряпицей. Мы проветривали дом целые сутки и пригласили инженера для проверки газовых трубок на предмет повреждений, но он ничего не нашел. Следующим вечером, когда наконец были зажжены камины и лампы, мы с детьми надели на себя в два раза больше одежды, чем обычно.

Письма ни от Элси, ни от Декки не приходили, и на душе у меня появилось тягостное, муторное чувство, будто я тоже отравилась газом. Снова приехал доктор. Он осмотрел детей, а потом меня, прижимая холодный стетоскоп к моей нижней сорочке, и попросил мистера Ингланда сразу же сообщить, если кому-то из нас станет плохо.

На третий день, дождавшись, когда мистер Ингланд уйдет на работу, я отправилась с Чарли к хозяйке. Я постучала в дверь и, услышав разрешение войти, обнаружила миссис Ингланд сидящей в кровати, а рядом поднос с нетронутым завтраком.

– Доброе утро, мэм! – поздоровалась я.

– Доброе утро.

Она была бледна и выглядела уставшей, хотя спала целыми днями. Я вспомнила ранние симптомы у миссис Рэдлетт – похудевшее лицо и отсутствие аппетита – и уже размышляла, что делать, если миссис Ингланд родит пятого ребенка. Придется найти сиделку на послеродовой период, но где она станет ночевать? Еще одна кровать просто не влезла бы в детскую спальню. Впрочем, по словам хозяйки, она страдала из-за болезненных месячных, а значит, вряд ли ждала ребенка.

– Вы что-то хотели? – спросила миссис Ингланд.

– Позволит ли ваше самочувствие зайти сегодня в детскую, мэм?

– Для чего?

– Я полагала, что вы, вероятно, захотите переменить обстановку.

Она окинула взором спальню, раздумывая над моим предложением, а затем ответила:

– Пожалуй, это мне не повредит.

– Конечно, если у вас достаточно сил.

– Я зайду позже. И не могли бы вы передать Тильде, чтобы она наполнила мне ванну?

– Да, мэм.

В четверть двенадцатого в детскую зашла миссис Ингланд в шелковом халате, поигрывая пояском. Милли сразу засмущалась и прикрыла тетрадку, в которой под моим неловким рисунком десяток раз прописала слово «медведь».

– Мы можем сыграть в Мешок историй, – обратилась я к миссис Ингланд, устроившейся в кресле-качалке.

– А что это такое?

– Я покажу! – оживилась Милли.

Девочка схватила наволочку, в которую обычно прятались разные предметы из детской. А потом, заставив меня закрыть глаза, начала складывать туда разные вещицы и взвизгивала, если ей казалось, что я подглядываю.

– Мы складываем в мешок все, что попадется под руку, перемешиваем, а затем вынимаем и сочиняем историю, которая связывает все предметы, – пояснила я. – Милли, готова начать?

Первым из мешка появился деревянный солдатик. Я уселась на свое место у камина, спиной к огню, и начала рассказывать:

– Жил-был храбрый солдат по имени сержант Краснощекий.

Милли захихикала и, засунув руку в мешок, достала кочергу.

– …и он отправился на ужасную дуэль с… – продолжила я.

В руке Милли оказалась игрушечная чашка.

– Королевой Чашек! Королеве приходилось действовать очень осторожно, ведь она была фарфоровая и могла разбиться. И тогда Королева приказала, чтобы все самые страшные чайники наполнили себя до краев кипятком и ждали на крепостной стене, когда покажется сержант Краснощекий. И вот он уже на холме со своей кочергой…

Я махнула Милли рукой, и девочка торопливо вытащила из наволочки…

– Кусочек мозаики! Сержант Краснощекий не догадывался, что земля, на которой он стоит, – это огромная складная картинка. Но тут все кусочки картинки зашевелились в разные стороны, пытаясь запутать его. Сержант прыгал туда-сюда и совершенно заблудился, как вдруг…

Милли снова сунула руку в наволочку.

– …Откуда ни возьмись появилась огромная вертящаяся юла и закричала: «Все на борт!» Тогда сержант забрался на юлу верхом и, размахивая кочергой, поехал на ней, как на лошади. Юла все кружилась и кружилась, и тогда…

Милли вынула карандаш.

– Королева Чашек сжалилась над сержантом и заявила, что сделает его своим капралом, если тот подпишет бумагу. Краснощекий поставил размашистую подпись…

Из наволочки возникла ветка хлопка, которую мне подарил мистер Ингланд. Я сбилась и замолчала. На меня уставились две пары глаз. Миссис Ингланд смотрела даже более удивленно, чем ее дочь. Чарли гулил, держась за решетку манежа.

– Няня Мэй, ну что же ты остановилась!

– Продолжайте, – робко улыбнулась миссис Ингланд. – Что произошло дальше?

Я сглотнула.

– Ах да! Хлопок… Минутку. Сержант щеголял в новом хлопковом мундире королевских цветов – синего и красного. А потом бедняга попал под дождь и заржавел. Так настал конец сержанту Краснощекому.

– Но у меня еще есть предметы! – запротестовала Милли.

– Конец значит конец, мисс Милли. Довольно с сержанта Краснощекого приключений.

– Браво! – аплодировала сияющая миссис Ингланд. – Няня Мэй, просто чудесно! Вы действительно сочиняете на ходу?

– Да, мэм.

– Где вы так научились?

– Дома. Мешок историй обожали все дети.

– Хочешь попробовать? – спросила Милли.

– О нет. Я не сумею.

– Почему?

– У меня… – Миссис Ингланд запнулась. – Боюсь, у меня не столь живое воображение.

Милли растерянно заморгала.

– Воображение – это… когда путешествуешь где-то в мыслях, но тебе кажется, будто ты побывал там на самом деле.

– Например, когда что-нибудь выдумываешь?

– Можно и так сказать.

– Няня Мэй говорит, мы не должны выдумывать, – мрачно заявила Милли.

– И она права. Хотя иногда можно, если тебе так легче.

Чарли выкинул из манежа деревянный кубик, и я взяла малыша на руки.

– Хотите подержать его, мэм?

– У меня не очень хорошо получается.

– Чарли довольно крепкий малыш. Вы ему не навредите.

– Боюсь, я его уроню.

– Не уроните, мэм. А даже если и уроните, он не погибнет. Чарли вырастет большим и сильным! – Я подняла малыша над головой, и он радостно запищал, дрыгая пухлыми ножками.

– В отличие от своего брата. – Миссис Ингланд посмотрела туда, где обычно стояла инвалидная коляска, которую мистер Бут недавно забрал в Кроу-Нест.

– Мастер Саул силен по-своему, – заметила я.

Она кивнула, вновь замкнувшись в себе.

– Мы можем передать мастеру Саулу весточку? – спросила я.

– Конечно.

– Милли, а давай напишем твоему брату? – предложила я, собирая все вынутое из наволочки обратно.

– Давай, – кивнула Милли. – Я напишу слова «яблоко» и «медведь»!

– Уверена, Саул очень обрадуется, когда прочтет их!.. Я принесу перо и бумагу. Не желаете ли тоже написать сыну, мэм?

Лицо миссис Ингланд неожиданно омрачилось.

– Я напишу на неделе. А пока просто посижу тут, если вы не против.

– Конечно! Пожалуйста!

Я достала из чемодана перо и бумагу, и мы с Милли устроились за низеньким столиком. Миссис Ингланд усадила Чарли к себе на колени и покачивала. Малыш засунул большой пальчик правой руки себе в рот и, прильнув к матери, быстро уснул. Мы с Милли работали друг напротив друга: я записывала то, что диктовала Милли. Перо поскрипывало по бумаге, в окна барабанил дождь. К тому времени, когда я встала, чтобы подбросить в камин угля, миссис Ингланд дремала, одной рукой обнимая сына, а другой придерживаясь за подлокотник кресла-качалки.

Глядя на нее, я вспомнила, что мама тоже часто засыпала после рождения Элси и не могла кормить ее грудью. Мне стало любопытно, кормила ли своих детей миссис Ингланд. Я представила хозяйку в кровати, обложенную белоснежными подушками, а рядом серебряный чайный поднос.

Мама рожала Элси тяжело. В промежутках между появлением на свет нас пятерых у мамы рождались еще дети, но мы о них не говорили. Порой я думала об этих отправившихся на небеса малютках со смесью облегчения и вины – ведь на Лонгмор-стрит было и так слишком тесно. Однако Элси каким-то чудом выжила. Она родилась желтой и болезненной, но упрямо цеплялась за жизнь, внимательно разглядывая нас карими глазами-пуговками. Я очень обрадовалась сестренке. Папа тоже ее полюбил. Он щекотал носик Элси перышком, и она чихала. Первое время кроха спала в ящике комода в родительской комнате, и мне снились кошмары, будто ее случайно закрыли. Позже я брала Элси к себе в кровать, с наслаждением вдыхая аромат молока и чистых пеленок. Когда малышка просыпалась по ночам, то звала именно меня. Она нуждалась во мне. Доверяла мне.

В ту ночь на небе высыпали звезды. Дождь прекратился, и небо сияло мириадами огоньков. Я лежала на траве и смотрела ввысь. Я замерзла и промокла, мокрые волосы липли к шее, но я не дрожала. Я вообще не чувствовала свое тело.

– Как вас зовут? – спросили меня.

– Где Элси? – забеспокоилась я.

Так напечатали в газетах. Сама я ничего не помнила.

Глава 16

Все утро я не отходила от окна, высматривая почтальона на велосипеде.

– Что ты там ищешь? – недоумевала Милли.

Я решила превратить это в шутливое состязание.

– Кто первый заметит почтальона, тот выиграл! – объявила я. – Можешь подежурить, пока я уберу посуду после завтрака?

Когда я вышла из кухни, Милли мчалась вниз по лестнице.

– Я его видела! Я выиграла! Он здесь!

Стоявший на крыльце почтальон даже отшатнулся от неожиданности.

– Доброе утро, мисс!

– Доброе утро.

Он вручил мне три письма, и я, пробормотав слова благодарности, резко захлопнула дверь. Все три предназначались мистеру Ингланду.

– Я выиграла! – ликовала Милли.

– Да, ты молодец.

– А давай завтра тоже сыграем?

– Договорились.

Я положила конверты на столик в холле. В памяти всплыли слова мистера Ингланда о том, что полученные письма раздавала его жена. А потом я вспомнила, как утром перед свадьбой Блейз миссис Ингланд вручила мне письмо от Элси, которое пришло за день или два до того.

Хозяйка разбирала одежду у себя в комнате. Я постучалась, стоя на пороге.

– Прошу прощения, мэм, для меня писем нет, верно?

– Что вы имеете в виду? – спросила она, обернувшись.

– Я жду письмо, но оно не пришло.

Миссис Ингланд мотнула головой. Хозяйка держала голубой пиджак с кремово-белым кантом в военном стиле. Для того, кто никуда не ходил, у нее был роскошный гардероб.

– А вы не спрашивали у почтальона?

– Я только что его видела.

– Возможно, письмо где-то задержалось. – Она повернулась ко мне спиной.

– Красивый пиджак, мэм, – заметила я.

– Этот?

Миссис Ингланд оценивающе на него посмотрела, склонив голову набок, и вернула на вешалку. Я медлила у двери. Чарли, перепачканного хлебными крошками и маслом, я оставила в детском стульчике, и на миг мне показалось, будто малыш закричал.

– Сегодня утром мы с мисс Милли устраиваем соревнование по кручению юлы. Не хотите ли поучаствовать? – наконец осмелилась спросить я.

– Хочу, – улыбнулась миссис Ингланд.

С вечерней почтой мне ничего не пришло. На следующее утро тоже. Я спала урывками, меня мучили кошмары и дурные мысли, и после завтрака я спросила у миссис Ингланд позволения сходить на почту. К моему облегчению, она разрешила и даже вызвалась посидеть с Чарли. Я оставила их в детской и взяла Милли с собой, быстро надев на нее пальто и перчатки.

Во дворе фабрики мистер Ингланд разговаривал с мужчиной.

– Папа!

Милли так неожиданно помчалась к отцу, что я не успела ее остановить и побежала следом.

– Мисс Милли! – кричала я. – Ваш отец сейчас занят!

Наконец я схватила Милли за руку и заставила остановиться. Впрочем, мистер Ингланд обрадовался нашему появлению. Его собеседник повернулся, и я узнала бледно-голубые глаза Конрада Грейтрекса. Милли сразу оробела и вцепилась в отца.

– Доброе утро, Миллисента, – поздоровался мистер Ингланд. – Куда направляетесь?

– На почту, – ответила та.

Дед не замечал внучку. Он смотрел по сторонам, словно куда-то торопился.

– Если хотите, вас отвезет Бродли, – предложил мистер Ингланд. А потом, не увидев коляски, поинтересовался: – А где Чарли?

– Он с миссис Ингланд, сэр.

Хозяин хотел что-то сказать, но передумал.

– Отправляете посылку? – вместо этого спросил он.

– Нет, сэр. Я давно жду весточки от сестры, вот и решила узнать на почте, не могла ли произойти задержка и нет ли для меня писем.

– Ясно.

Мне показалось, мистер Ингланд чем-то раздражен; стоявший рядом с ним Конрад Грейтрекс излучал нетерпение.

– Не думаю, что моя жена обязана следить за детьми, пока их няня занимается своей корреспонденцией, – добавил хозяин.

На несколько мгновений повисла тишина. Я открыла рот, собираясь ответить, однако не нашлась что сказать: мистер Ингланд был прав. Я покраснела от стыда и заставила себя взглянуть хозяину в глаза.

– Я очень виновата, сэр. Я немедленно возвращаюсь домой.

– Все в порядке. Поедете туда на карете, а потом сразу обратно. – Он положил большую ладонь на макушку дочери. – И не вздумай затащить няню Мэй в магазин игрушек.

Я едва соображала, где нахожусь, почти не слышала прощальных слов мистера Ингланда перед тем, как оба мужчины неторопливо удалились в здание фабрики. Я испытывала такое острое унижение, что чуть не плакала.

Поход на почту оказался безрезультатным. Служащий был занят и очень торопился. Он уверил, что все письма доставляются вовремя. А затем протянул руку над моей головой и взял посылку у человека, стоявшего за мной, давая понять, что разговор окончен. Смаргивая слезы, я вышла на улицу за руку с Милли и огляделась вокруг в поисках Бродли. Кучер ждал там, где мы его и оставили – напротив галантерейной лавки.

И о чем я только думала, отсылая миленькие открытки и воображая, будто все прекрасно! Ведь последнее письмо от сестры пришло… Когда же это было? Элси не ставила дат, а конверты я выкинула. Наверное, прошло не менее двух недель. Мелькнула мысль о кремовом конверте, вложенном в письмо от сестры: что же в нем такое?

По пути домой я смотрела на мелькающие за окном кареты деревья. Милли, непривычно притихшая, обводила пальцем цветочный узор на уголке носового платка. И тут я вспомнила, что забыла отправить телеграмму Робби. Больше такой возможности не представится, если только я не потащу обоих детей до города и обратно.

Неподалеку от фабрики мы проехали мимо мистера Бута. Он приподнял кепку, с удивлением заметив меня в окне экипажа; я не успела помахать в ответ, а в следующее мгновение мы были уже далеко. Мне не давал покоя вопрос, что мистер Бут делает возле Хардкасл-хауса, если Саул в Кроу-Нест.

«Решай сама, станешь ли читать. Мама говорит, ты должна». Мне вдруг стало зябко, и я плотнее запахнула накидку. Хорошо бы мистера Ингланда не было дома.

– Няня Мэй, у тебя грустный вид, – сказала Милли.

– Я не грущу, – натужно улыбнулась я.

– Ты искала письмо от Декки?

– Нет, но я бы обрадовалась, если бы оно пришло. Хочешь, напишем ей еще на днях?

– Да. А когда она приедет?

– На Рождество.

– До Рождества еще целая вечность. Я не готова так долго спать одна.

– К тому времени, когда приедет Декка, ты привыкнешь, что кровать только твоя, и не захочешь делиться.

Милли промолчала и, упрямо выставив вперед подбородок, отвернулась к окну.

Миссис Ингланд сидела на ковре в детской рядом с Чарли и строила башню из разноцветных кубиков. Когда мы вошли, один из кубиков упал, и малыш издал восторженный вопль.

– О боже, – с улыбкой произнесла миссис Ингланд. При виде меня ее лицо вытянулось. – Ваших писем не оказалось?

– Нет, мэм. Я только повешу нашу с Милли верхнюю одежду.

Я удалилась в детскую спальню и, помедлив мгновение, заперлась на ключ. Дрожа от волнения, я вытащила из-под кровати свой чемодан и достала оттуда жестяную коробку – когда-то там хранился черный чай марки Horniman’s[56], который мы продавали в нашей лавке. Рисунок на крышке был еще старого образца: рыжеволосая дама разглядывала дымящуюся чашку, словно пытаясь разгадать скрытую там тайну.

Я поставила коробку на ковер и вынула пачку писем, перевязанных обувным шнурком. Я не знала, сколько их там, и теперь решила сосчитать: четырнадцать, включая последнее. Почти два письма в год. Я взяла самое верхнее. На кремовом конверте без марки стояло единственное слово: «Руби». Перед глазами возникли неуклюжие столбики чисел, написанные вкривь и вкось цифры. Отец так и не научился грамотно писать: «цвитная копуста», «маркофь», «броколи». Это, конечно, не самое главное в жизни, но все же.

Я подсунула большой палец под клапан конверта. Послышался треск разрываемой бумаги. Я пригладила оторванный краешек, будто стараясь приклеить обратно. А затем одним резким движением вскрыла конверт. Письмо было сложено текстом внутрь: с обратной стороны страницы просвечивали контуры букв. Я зажала письмо двумя пальцами, оценивая, насколько оно большое: пожалуй, листка два-три. Наконец, я вынула его из конверта и развернула.

«Дорогая Руби!»

У меня закружилась голова, и я прикрыла глаза. Когда неприятное ощущение прошло, я заставила себя открыть их и приступила к первой странице. Я видела буквы, но не понимала смысла слов. Я попробовала читать на расстоянии вытянутой руки. Меня била крупная дрожь. Перевернув листок, я быстро пробежала глазами по строчкам и остановилась на последней, где стояла подпись: «С искренним уважением, Артур, твой отец».

Я еще раз перечла послание, желая убедиться, что ничего не упустила, а потом села на пол спиной к кровати и закрыла глаза. Не стоило читать письмо, когда дети в соседней комнате, а работать предстоит до вечера. Я бы так и сидела на полу в накидке, пока свинцовое небо не превратилось бы в черное и настала пора ложиться спать. Не представляю, сколько прошло времени. Я словно окаменела: не было сил плакать, не было сил чувствовать хоть что-нибудь.

– Няня Мэй? – донесся из коридора голосок Милли.

Она подергала ручку двери, тщетно пытаясь войти. Ручка задвигалась снова, и тут раздалось:

– Милли, вернись. Оставь няню Мэй на минуту в покое.

В коридоре послышались удаляющиеся шаги, и дверь игровой закрылась. Я уронила голову на руки. «Заболевание почек».

Неизвестно, сколько я так просидела. Две минуты? Три? Четыре? Наконец, я разорвала конверт на мелкие клочки и сунула обрывки в карман накидки. Я не знала, что делать с листками. Пока письмо лежало не вскрытое, не прочитанное, я могла притворяться, что его нет, равно как и всех остальных. Теперь от выведенного чернилами безжалостного слова «заболевание» уже не скрыться. Оно, словно утекающий ядовитый газ, будет понемногу меня отравлять.

Кто-то осторожно постучал в дверь, а затем раздался тихий голос миссис Ингланд:

– Няня Мэй, хотите, я выведу детей на прогулку?

В памяти сразу всплыло сегодняшнее замечание мистера Ингланда и его недовольное лицо. Я открыла и закрыла рот.

– Нет, мэм, – наконец выдавила я.

– Я не возражаю. Просто передайте мне их вещи, и мы выйдем на воздух.

Усилием воли я поднялась на ноги и отперла дверь. В темном коридоре стояла миссис Ингланд, обеспокоенно глядя на меня.

– Я пойду с вами, – сказала я, хотя мне вовсе не хотелось гулять. Я мечтала зарыться под одеяло и уснуть.

– Вы плохо выглядите.

– Я в порядке.

Собирая малыша на прогулку, я погрузилась в привычный ритуал: завязала шнурки на ботиночках Чарли, которые еще редко ступали по земле, застегнула пуговицы на пальтишке, отыскала шляпку, которую он еще не успел измять. Милли оделась без единого слова. Девочка поняла: что-то случилось; ее изумило, что мама тоже идет на прогулку.

Я выкатила коляску из кладовой и постелила внутрь несколько покрывал, которые приходилось хранить наверху, так как все, что оставалось в темном сумрачном холле, моментально отсыревало. Я захватила с собой погремушку, кольцо-прорезыватель для зубов, чистую пеленку и полотенце на всякий случай, а еще закрытую пробкой бутылочку с водой. Милли решила непременно взять карточную игру «Счастливые семейки»[57] и засунула ее себе в карман. Как заметила миссис Ингланд, мы будто уезжали из дома на неделю.

Так, вчетвером, мы вышли на улицу. Миссис Ингланд нарядилась в красивое шерстяное пальто голубого цвета и соломенную шляпку с широкой белой лентой. Я приготовилась идти обычной дорогой мимо фабрики, но хозяйка свернула направо, и мы зашагали вверх по склону холма по едва заметной среди деревьев тропке, вдвоем перетаскивая коляску, если она застревала.

На пологой вершине холма посреди вересковой пустоши стояла деревня с похожей на гагатовую брошь[58] церковью, которая загадочным образом выдерживала холодные северные зимы на протяжении целого столетия. Дома на узких улочках, как и дороги, были построены из черного камня, и от этого все вокруг имело сырой, полинявший от дождей вид.

Вокруг деревни, сразу за крайними домами, раскинулась вересковая пустошь – огромное унылое море. На главной улице у водокачки собралось несколько ребятишек с чумазыми лицами. Маленький мальчик, словно обезьянка, повис на рычаге и качал его вверх-вниз, поливая землю ради забавы. Все уставились на нашу процессию: на украшенную серебром коляску, на госпожу с карамельными локонами и ее няню в синей накидке. Темноволосая женщина, мывшая порог, проводила нас долгим взглядом. За низенькими домами виднелось кладбище с церковью посередине, и я подумала, как, наверное, безрадостно смотреть из окна на могилы, за которыми начинается тоскливая пустошь.

Вскоре мы миновали деревню. На открытой местности со всех сторон хлестал ветер, небо затянули темно-серые тучи.

– Куда же мы спрячемся, если пойдет дождь? – забеспокоилась я.

– Мы скоро спустимся, – ответила миссис Ингланд.

Ее щеки порозовели, пряди волос вылетели из-под шпилек. Во всем ее облике появилась непривычная оживленность; как будто бледное, печальное существо, обитающее дома, исчезло, а вместо него передо мной возник подменыш[59].

Наконец, мы стали спускаться в долину, с трудом удерживая коляску на крутом склоне холма и осторожно обходя торчащие из земли мшистые камни. Вскоре до нас донесся шум бурных потоков воды, который с каждым шагом становился громче.

– Это река?

– Водопад Лошадиная подкова, – сказала миссис Ингланд.

Я все время забывала, что ее детство прошло в Хардкасл-хаусе. Никогда бы не подумала, что хозяйка ориентируется в лесу, но так уверенно находить путь по тропинкам и прозрачным ручьям мог только знакомый с этими местами человек.

Мы достигли мутной реки, стремительно бегущей по дну долины. Через реку был переброшен хлипкий деревянный мостик, который я увидела впервые. Я вспотела и утомилась, пока толкала коляску по влажной листве.

– Нам надо на другой берег? – спросила я, останавливаясь у воды.

– Уж не боитесь ли вы троллей под мостом? – улыбнулась миссис Ингланд.

– А другого пути нет? Не уверена, что туда стоит идти с коляской.

– Другого моста поблизости нет, а этот ведет к скалам. С коляской ничего не случится. Взгляните, для нее достаточно места.

Я недоумевала, зачем понадобилось делать такой крюк, вместо того чтобы выбрать простой путь мимо фабрики. Милли перебежала мостик и ждала нас на другом берегу. Светловолосая девочка в коричневом пальто и шляпке смотрелась на фоне осеннего леса, как на фотографии. Я перевела взгляд на быструю реку, вздувшуюся от дождей.

Миссис Ингланд взялась за ручку коляски.

– Я перевезу, – сказала она.

– Вы уверены, что мост выдержит?

– Я ходила по нему сто раз. Если только вы не решите вернуться.

Как бы среагировал мистер Ингланд, узнай он от жены, что я вновь сплоховала и не смогла приглядеть за детьми. Я схватилась за коляску.

– Я сама! – запротестовала миссис Ингланд. – Тогда, если мы все-таки упадем, виновата буду только я.

Стиснув зубы, я шагнула на мост до хозяйки. Ноги скользили по влажным мшистым доскам. Поначалу я несколько раз чуть не упала, но вовремя успевала схватиться за поручень. Я сосредоточенно смотрела на Милли, на ее круглое румяное личико, на ее бежевое пальто и соломенную шляпку, а подо мной проносились потоки бурлящей воды. Спустя несколько мгновений я оказалась на другом берегу. Нет, обратно надо идти обычным путем!

Мы взобрались по лесистому склону и вышли к высоким бежевым скалам, на подступах к которым лежали плоские серые камни, поросшие мхом, папоротником и плющом, как будто руины заброшенного храма. Мы пробирались по узкой тропке меж камней, и у меня от усталости ныли ноги, а руки сводило от напряжения. Заметив мое состояние, миссис Ингланд снова взяла коляску.

– Думаю, коляску лучше оставить здесь, а Чарли понесем на руках, – сказала она.

– Мы идем до самого верха, мэм?

– Придется. Уже столько преодолели…

Миссис Ингланд вытащила малыша из-под одеял и взяла на руки. Чарли удивленно озирался по сторонам.

– Здесь безопасно для ребенка? – встревожилась я.

– Совершенно. Я тут ходила с самого детства.

Я со вздохом последовала за хозяйкой. Вскоре мы поднялись так высоко, что деревья остались внизу, и перед нами бескрайним коричневым ковром раскинулся лес. Местами виднелись прогалины, пятна золотого и каштанового, а по краю долины шла кайма вечнозеленых деревьев. Серо-лиловый вереск и папоротники скрывали острые края скал, нависавших над пропастью. Мы осторожно шли по вьющейся тропинке и наконец очутились на самой вершине, которую венчал исполинский, непонятно как удерживающийся там камень.

Никогда в жизни я не видела ничего прекраснее. Мы поднялись очень высоко, и вся залитая солнцем долина лежала перед нами как на ладони. Между скалами и вересковой пустошью пролегало глубокое ущелье, словно кто-то сделал два надреза и вынул узкий кусок земли. Я сняла шляпу, чувствуя, как ветер овевает мой разгоряченный лоб.

– Скучаете по дому? – спросила миссис Ингланд, любуясь видом вместе со мной.

– Нет, – ответила я. – Только по сестре и братьям. Жалею, что не вижу, как они растут. Каждый раз, когда мы встречаемся, их не узнать.

– Сколько вы не виделись?

– Больше года.

Помолчав немного, она произнесла:

– Мы не всегда можем быть рядом с любимыми.

Я задумалась над смыслом этих слов, и тут миссис Ингланд добавила:

– Здесь, наверное, совсем не похоже на Бирмингем. Не представляю, каково это – жить в городе.

– Да, здесь все по-другому, – кивнула я, – хотя мы жили на окраине. Я впервые в таких краях. И должна признаться, это совершенно не то, чего я ожидала.

– Чего же вы ожидали?

– Трудно сказать, мэм. Времени на раздумья у меня не было.

Милли решилась выпустить мою руку и стала собирать вереск. Я попросила ее быть осторожнее и держаться подальше от края. Миссис Ингланд крепко держала Чарли.

– Вот ведь сорока! – заметила хозяйка, глядя на дочь. – Все время что-то собирает.

Мы двинулись за Милли. Срывая упругие веточки вереска, я заметила, что миссис Ингланд пару раз взглянула на невозделанные холмы, окружавшие нас со всех сторон. Резкий порыв ветра сорвал с хозяйки шляпу. Миссис Ингланд с криком взмахнула рукой, пытаясь поймать шляпу, но та уже улетела вниз, туда, где качались верхушки деревьев.

Она повернулась ко мне с таким изумленным видом, что я не выдержала и прыснула.

– Прошу прощения, мэм, я не хотела над вами смеяться, – извинилась я.

На лице миссис Ингланд расплылась широкая улыбка, и в следующий миг Чарли запрыгал от сотрясавшего мать хохота. Он переводил недоуменный взгляд с миссис Ингланд на меня и обратно, а мы покатывались со смеху.

– Что смешного? Скажите! – приставала Милли, вызывая у нас новые приступы веселья.

– Не обращай внимания, – наконец, проговорила миссис Ингланд. – Ладно, эту хоть не так жалко. – Она вытерла глаза.

– Может, спустимся и поищем?

– Не надо, – всхлипывая от смеха, произнесла миссис Ингланд. – Мою шляпу забрали скалы.

Мы принялись спускаться. Первой шла миссис Ингланд с Чарли, а следом я, крепко держа Милли за руку. Я обернулась, чтобы в последний раз полюбоваться волшебным видом. Неожиданно мое внимание привлекло черное пятно в дальней части вересковой пустоши на противоположной стороне долины. Я разглядела ведущий туда торный тракт и нечто вроде длинного двора без деревьев. Из крохотной трубы вился сизый дым. И тут я поняла, что смотрю на кузню Томми Шелдрейка, одиноко стоящую в этой глуши. Я помедлила мгновение, будто с такого расстояния смогла бы увидеть, как из кузни выходит он сам в кожаном фартуке и приставляет ладонь ко лбу козырьком.

Впереди бодро спускалась миссис Ингланд в красивом голубом пальто и серой юбке. Ее модная шляпка улетела, и темно-русыми волосами играл ветер.

Глава 17

– Спасибо, что набрала ванну позапрошлым вечером, – поблагодарила Тильда. Пока Чарли днем спал, мы сортировали белье в постирочной. – И что они не возьмут еще одну служанку? Мне бы не помешала помощь.

– О, не стоит благодарности, – ответила я, вешая на левую руку чистые чулки. – А почему они не наймут вторую горничную?

– Понятия не имею. Видно, из-за денег. Я спрашивала у мистера И, но он сказал, что пока мне надо справляться самой.

Теперь мы с Тильдой часто перекидывались парой слов, остановившись в дверях со своими подносами, одеждой, ночными горшками, хотя не спешили сближаться и держались учтиво.

– В тот вечер мне показалось, что хозяйке нездоровится, – продолжила я. – Она жаловалась на болезненные месячные.

Тильда передала Эмили очередную порцию белья.

– Не было у нее месячных, – возразила она.

– Позавчера, – уточнила я.

Тильда вытащила хлопковые панталоны, отделанные рюшами, и показала мне.

– Ни единого пятнышка, – произнесла она.

Эмили стирала в медном тазу, стоя к нам спиной. Из-под ее чепца выбивались пряди мышиного цвета. Я озадаченно нахмурилась и продолжила складывать чулки.

– Ой, чуть не забыла, – спохватилась Тильда. – Вы попросили миссис И проверить, нет ли для вас писем?

– Нет. А зачем мне это делать? – Я изумленно уставилась на нее.

– Я видела у нее в прикроватной тумбочке целую пачку.

– Что вы имеете в виду? – Сердце застучало молотом.

– В ящике возле ее кровати лежит куча писем. Готова поклясться, на всех ваше имя. Сначала я удивилась, а потом подумала, что вы, наверное, держите их подальше от детей. Вам ведь и уединиться-то негде. Хотя дети, конечно, не стали бы их читать.

Стены будто начали смыкаться вокруг меня.

Заметив выражение моего лица, Тильда добавила озадаченно:

– Выходит, хозяйка скрывала их от вас?

Сколько же раз я спрашивала миссис Ингланд, не приходило ли мне писем? Как минимум однажды я прямо задала ей этот вопрос… Эмили все еще стирала, и теплый влажный воздух, пропитанный мыльным порошком, щекотал мне ноздри.

– Зачем бы ей так поступать? – недоумевала Тильда.

– Вы уверены, что письма для меня?

– Если вас зовут Руби Мэй.

Я вышла из постирочной на негнущихся ногах, миновала кухню, затем холл и поднялась по лестнице, по дороге роняя чулки. Из столовой доносился звон посуды и шелест газеты: миссис Ингланд трапезничала. Самочувствие ее улучшилось, и она снова ела с аппетитом. Под влиянием порыва я прошла в ее спальню прямиком к тумбочке и рывком выдвинула ящик, не заботясь о том, что меня могут увидеть или поймать с поличным. Внутри в беспорядке валялись разные безделушки: книжные закладки, перьевые ручки, носовые платки. Тонкий ежедневник за прошедший год, сломанная заколка, небольшой мешочек с засушенной лавандой. А под всем этим, как будто нарочно спрятанная, лежала стопка конвертов разного размера – штук пять или шесть, – адресованных мне в Хардкасл-хаус. Я, не веря своим глазам, осторожно вынула письма из ящика и сразу узнала руку Элси. А вот уверенный почерк Сим. И снова Элси. И… на глазах выступили слезы… «Декка», – прошептала я, нежно проводя пальцем по выведенным ею корявым буквам. Я смотрела на письма и ничего не понимала: в голове словно сгустился туман. Сколько же они тут пролежали? Время в Хардкасл-хаусе имело странную привычку замирать. Единственное, что выдавало его течение, – это усиливавшийся по утрам холод и все более толстый ковер опавшей листвы на земле.

Письма не вскрывали и не трогали. Я стояла с конвертами в руках, теряясь в догадках, и вдруг негромкий звук заставил меня вздрогнуть. Дверь в спальню медленно отворилась, и в следующий момент я увидела золотоволосую голову.

– Милли! – выдохнула с облегчением я. – Ты меня напугала.

– Чарли проснулся, а я хочу есть.

– Иду. – Я сунула письма обратно и закрыла ящик.

– А что ты делаешь в маминой комнате?

– Ищу погремушку Чарли.

– Она в его кроватке.

– Правда? Вот спасибо!

Чувствуя растерянность и одновременно облечение от того, что здоровье Элси позволило ей написать мне, я расправила фартук и огляделась вокруг. А вдруг здесь есть и другие тайники? Сама мысль, что хозяйка скрывала адресованные мне письма… Это не поддавалось описанию. Это не поддавалось логике. Я даже допускала, что она собиралась отдать их, но каждый день забывала. Или прятала от меня нарочно?

Я попросила Милли вымыть руки, и она побежала в детскую. Недолго думая, я встала на колени и посмотрела, нет ли чего-нибудь под кроватью. Затем проверила с другой стороны. Ящик в левой тумбочке почти пустовал. Я обнаружила там лишь монеты, записную книжку и баночку помады для волос, свидетельствующую о том, что некогда мистер Ингланд здесь все же ночевал. На туалетном столике выстроились в ряд хрустальные пузырьки, красивые баночки, щетки для волос, расчески, крючок для застегивания пуговиц на обуви и прозрачное пресс-папье с розовой розой внутри.

Меня трясло от ярости. Ингландам известно о моей сестре, о ее здоровье, о ее тяжелом состоянии. Они должны понимать, что марки и конверты достаются нам не даром! Каждый раз, отправляя письмо, мы надеемся на ответ! Мое послание Элси, полное панического страха, наверняка смутило и обеспокоило ее.

Я снова опустилась на колени и вытащила из-под кровати чемодан миссис Ингланд, горя желанием найти там что-то еще, хоть что-нибудь. Возможно, она все знала, причем с самого начала.

В чемодане по-прежнему лежали вещи из Кроу-Нест. Я рылась в них, пытаясь нащупать под шелком, хлопком и льном гладкую прохладу бумаги, острый уголок конверта, но так ничего и не нашла. В итоге переворошенная мной одежда сбилась в беспорядочную кучу, и я в сердцах захлопнула крышку чемодана.

Я вскрыла письмо от отца без причины. Восемь лет я сохраняла с ним дистанцию – не виделась и не общалась. И вдруг все в один момент изменилось. Стены, которые я тщательно, шаг за шагом, возводила вокруг себя, рухнули. Я разрушила их сама.

Я пнула чемодан обратно под кровать и вышла из спальни, не думая о том, что меня могут услышать. Я стояла на лестничной площадке и прислушивалась к привычным звукам, доносящимся из столовой: приглушенные голоса, звон вилок и ножей. Степень подлости миссис Ингланд была непостижима. Я возненавидела ее, но заставила себя успокоиться. Я хранила ее секрет, обстоятельства которого не понимала. И тем не менее не собиралась нарушать молчание. Я знала, что такое тайны и как одна недомолвка тянет за собой другую. Наивно было с моей стороны полагать, что у миссис Ингланд больше нет секретов.

Погода не располагала к прогулкам, и мы устроили в детской кукольное представление для Чарли. Одним дождливым утром мы с детьми смастерили из обувных коробок миниатюрный театр и раскрасили его красками Декки. Я знала, что к нам придет миссис Ингланд, которая теперь заглядывала ежедневно, и в половине первого в коридоре раздались ее шаги. Я прислушивалась, чтобы не пропустить стук в дверь; как и всегда, хозяйка вошла сразу, не дожидаясь ответа.

– Прошу прощения, – улыбнулась она, увидев, чем мы заняты, – не найдется ли у вас в зрительном зале еще одного места?

– Конечно, мэм, – ответила я, чувствуя, как внутри закипает ярость.

Миссис Ингланд устроилась в кресле-качалке позади нас с Милли. Мы стояли на коленях за низеньким столиком, а Чарли сидел на ковре напротив.

У меня был час, чтобы обдумать произошедшее, но я так и не пришла к определенному выводу, не говоря уже об объяснении. В то же время Элси и Декка словно взывали ко мне из спальни хозяйки. Я представила, что они заперты, как когда-то миссис Ингланд. Я считала ее здравомыслящей и достойной доверия, несмотря на замкнутость и некоторую беспомощность в качестве жены и матери. Однако теперь я в этом сомневалась. Видимо, мистер Ингланд знал супругу лучше, чем кто-либо другой.

С той ночи после праздника он меня избегал. Пару раз я видела в щель между жалюзи, как мистер Ингланд подходит к дому или удаляется от него. Меня преследовало мучительное ощущение, будто я совершила ошибку. Будто в том, что случилось в его комнате, виновата я. Мне следовало держать себя в руках, а я повела себя неподобающим образом. Впрочем, я также понимала, что переменчивое настроение мистера Ингланда связано со мной лишь отчасти. Хотя хозяин много работал и был сильно занят, что-то не давало ему покоя.

Я не могла сосредоточиться на кукольном представлении, а Милли либо не заметила, либо не придала этому значения и продолжала весело играть. В нашем спектакле она исполняла две роли: принцессы и феи. Мне достались король и моряк. Я думала лишь о том, что стена, которую я возводила восемь лет, превратилась в обломки. Заболевание почек.

– Няня Мэй, твоя реплика!

– Наверное, моряк должен поцеловать принцессу, – предположила миссис Ингланд.

Милли прижала кукол друг к другу, я потянула за шнур, позаимствованный от старой подушки, и занавес закрылся.

– Вы такая выдумщица, няня Мэй! – проговорила миссис Ингланд с теплотой в голосе. – Вот бы у меня в детстве была такая няня!

– Разве у вас не было няни, мэм? – сухо спросила я, вставая, чтобы убрать театр и кукол.

– Только гувернантка, которую я делила с братьями.

Я уложила кукол в коробку, затем начала переставлять на полках игрушки, лишь бы не смотреть на хозяйку.

– Так и нет для меня писем, мэм?

– Насколько я знаю, нет.

– Только вот, – медленно произнесла я хриплым голосом, – Тильда говорила, что заметила адресованные мне письма среди ваших вещей. – Я облизнула пересохшие губы. – Она подумала, что вы, вероятно, случайно положили их не туда.

На миг повисла тишина.

– Среди моих вещей?

– Няня Мэй, давай поиграем в крадущихся тигров!

– Хорошо, Милли, только позволь я сначала закончу уборку.

– Одно из ваших писем? – переспросила миссис Ингланд.

– Тильда так сказала, мэм.

– А она уточнила, где именно? – Миссис Ингланд была озадачена и сбита с толку.

– Вроде бы в прикроватной тумбочке. – Я говорила спокойно, но сердце колотилось как бешеное.

Она резко поднялась с кресла-качалки и пошла к себе в комнату. Я вытерла малышу подбородок и посадила в манеж. Чарли протестующе запищал, и я дала ему зубное кольцо, которое малыш тут же принялся жевать, глядя на меня. Минуту спустя миссис Ингланд вернулась с пачкой писем в руках. Я знала, что там было шесть конвертов, и она принесла их все. На лице хозяйки читалось выражение крайнего удивления.

– Понятия не имею, как туда попали письма… Наверное, я их убрала, а потом забыла. – Миссис Ингланд залилась румянцем до кончиков ушей.

– Благодарю вас, мэм. – Я забрала конверты и, стараясь, чтобы в голос не просочилась обида, добавила: – Шесть писем. Вот почерк моей сестры Элси. А эти от Декки. А я все удивлялась, что она мне не пишет.

Миссис Ингланд, казалось, меня не слышала. Ее взор остекленел, а между бровями пролегла морщинка. Я ждала, что хозяйка станет извиняться.

Она поняла это и, посмотрев мне в глаза, произнесла:

– Я прошу прощения, няня Мэй. Вы, наверное, подумали обо мне невесть что!

Я перевела дыхание.

– Все в порядке, мэм. Невелика беда.

– Вы так мучились, ожидая вестей. И от Декки… – Миссис Ингланд растерянно заморгала. – А мне она не написала.

Мистер Ингланд однажды поблагодарил меня за доброе отношение к его супруге, и теперь, когда карие глаза хозяйки смотрели так виновато, я невольно прониклась к ней сочувствием. В конце концов, какой смысл прятать письма от собственной дочери? Ну почему в этом доме я ощущала себя, как в заколдованном замке, где все непредсказуемо менялось? Почему мои чувства не поддавались никакой логике?

– Полагаю, это для всей семьи, – сказала я, вскрывая конверт от Декки.

– Что она пишет? – спросила миссис Ингланд.

Письмо уместилось на одной стороне листка.

– Пишет, что по пятницам у них макароны, и она учит французский. Декке нравится преподавательница французского, миссис Патрис.

– А еще что?

Я смотрела на буквы, выведенные по-прежнему вкривь и вкось, и на душе заскребли кошки.

– Немного. – Мне пришлось напомнить себе, что, вне зависимости от моих чувств, мать Декки – миссис Ингланд, а я не имею на девочку никаких прав. – Может, в следующем письме она расскажет больше.

Однако следующее послание оказалось еще короче и заканчивалось фразой: «Скорей бы Рождество».

– Ну что там? – Миссис Ингланд пытливо всматривалась в мое лицо, заламывая от волнения руки.

– Вот, прочитайте сами, мэм.

Ее глаза забегали туда-сюда по листку.

– О боже, она так мало пишет!

Читая между строк, любой мог бы понять, каково приходилось Декке в колледже Святой Хильды. «Это была ваша идея!» – подумала я, чувствуя, как внутри раскаленным добела железом полыхает ярость. Я жаждала убраться подальше от миссис Ингланд и почитать в уединении письма Элси. Учитывая, сколько прошло времени и то, что я знала об отце, неизвестность была для меня хуже пытки. Даже мысли о бедной Декке отступали на второй план, хотя позже я наверняка внимательно перечитаю ее письма и стану мучиться от безысходности. Я вспомнила первые дни в Норланде, когда, казалось, все, кроме меня, обзавелись подругами. Декка пришла в класс после начала учебного года, когда девочки уже успели подружиться друг с другом и в классе сформировалась определенная иерархия. Все это, конечно, сыграло против нее.

– Хотите, я оставлю письма, мэм?

– Нет, они ведь адресованы вам. Этого я и боялась, – тихо добавила она.

– Чего ты боялась? – спросила Милли. Стоя на коленях перед низким столиком, она играла с куклами в чаепитие.

– Ничего. – Миссис Ингланд улыбнулась дочери, а затем продолжила: – А есть письмо для меня?

– Декка написала всем нам. Она без вас очень скучает.

– А когда мы поиграем в тигров?

– Скоро, мисс.

– А можно мне молока?

Чарли увлеченно играл в уголке манежа.

– Я принесу, если приглядишь за Чарли.

Миссис Ингланд выпрямилась и разгладила юбку.

– Сегодня я отправляюсь в Кроу-Нест.

– Если желаете, мы поедем с вами.

– Лучше в следующий раз. – Миссис Ингланд глядела на меня в упор. Ее глаза смотрели уверенно, смело и открыто. – Прошу прощения за письма.

Неожиданно для себя я ей поверила и страшно смутилась.

– Все в порядке, мэм.

– Вы знаете, где у нас почтовый ящик?

– Тот, что под лестницей?

– Нет, я про другой: он в конце дорожки, на стене возле домика привратника.

– Знаю, мэм.

– На вашем месте я бы пользовалась именно им.

Я озадаченно нахмурилась.

– Няня Мэй, я хочу пить!

– Сейчас принесу.

Вслед за хозяйкой я вышла на лестничную площадку, и миссис Ингланд удалилась в спальню, закрыв за собой дверь. На кухне миссис Мэнньон украшала пирог с крыжовником.

– Миссис Ингланд собирается к мастеру Саулу, – сообщила я, наливая молоко в стакан.

– Надолго?

– Она не уточнила.

Повариха закатила глаза.

– Немного ясности не помешало бы. Мастеру Саулу не справиться с таким пирогом в одиночку.

– Миссис Мэнньон, не заходил ли сегодня утром мистер Бут?

– Нет. Зачем бы ему?

– Не знаю. Я видела, как он шел от фабрики.

Вошла Тильда с метелкой для обметания пыли.

– Вот только не надо приносить эту штуку ко мне на кухню! – предупредила миссис Мэнньон.

В ответ Тильда шутливо хлопнула повариху метелкой по лицу, и та взвизгнула:

– Брысь отсюда!

– Миссис Ингланд хочет навестить Саула, – сообщила я Тильде.

– Хорошо. Кстати, вы получили письма?

Я кивнула, не желая распространяться при миссис Мэнньон, и заговорила о другом:

– Хозяйка не уточнила, останется ли в Кроу-Нест, но чемодан у нее собран.

– Какой чемодан? – озадаченно нахмурилась Тильда.

– Тот, что под кроватью.

– Я его распаковала в тот же вечер, как она приехала.

– О чем вы там болтаете? – заворчала повариха. – Здесь кухня, а не собрание матушек.

Тильда последовала за мной на выход.

– Вы не в курсе, почему миссис Ингланд вернулась? – шепотом спросила я.

– Не представляю. Хозяйка сказала только, что за Саулом там хорошо ухаживают и она почувствовала себя не особенно нужной.

Тильда открыла дверь кухни, и мы чуть не столкнулись с мистером Ингландом, который собирался войти. Он был в пальто и шляпе, на лице застыло непроницаемое выражение.

– Тильда, разожгите, пожалуйста, камин в моем кабинете. Сегодня после обеда я буду работать из дома.

– Слушаюсь, сэр.

– Благодарю вас.

Я думала, мистер Ингланд скажет мне пару слов, как обычно, или бросит какое-нибудь замечание, однако он даже не взглянул в мою сторону и, насвистывая, отправился в кабинет. Тильда скорчила гримасу и пошла за ним. Я чувствовала себя так, будто мне сделали выговор, хотя мистер Ингланд не произнес в мой адрес ни слова. Я решила поговорить с ним позже. Мне следовало извиниться, ведь я оставила детей с их матерью, а заодно показать письмо от Декки и поинтересоваться, не хочет ли он что-нибудь добавить к ответному посланию. Узнав, что жена не отдавала мне почту, мистер Ингланд огорчится. Но даже если это нас и сплотит, то ненадолго. Я представила, как рассказываю о письмах и его темные глаза наполняются печалью и тревогой. Я могла бы успокоить мистера Ингланда, заверив, что это не имеет значения, так как письма уже у меня и ничего страшного не произошло. А через несколько часов я привела бы детей в гостиную и мы снова собрались бы вместе. Он стал бы играть на фортепиано, усадив Милли на колено, а Чарли, словно пухлый мячик, кувыркался бы на ковре, повизгивая от восторга. Настала пора вернуться к нормальной жизни, ведь хозяйка поправилась. Ей повезло выйти замуж за такого заботливого человека.

Глава 18

Однако семейный вечер в гостиной не состоялся. В четыре часа Тильда принесла в детскую хлеб с маслом, печеные яблоки и сообщение: хозяин занят работой и не сможет повидать сегодня детей. Видимо, огорчение слишком явно отразилось на моем лице, так как Тильда добавила:

– Зато их увидит хозяйка.

– А разве она не отправилась в Кроу-Нест?

– В итоге нет. Они поедут туда завтра.

– Тильда, где сейчас хозяин?

– В кабинете. – С этими словами она удалилась с подносом.

Милли посмотрела на меня.

– Папа опять не хочет нас видеть?

– Конечно, хочет. Просто ваш папа так много работает, что сейчас у него ни минуты свободного времени.

– А можно мы завтра навестим Саула?

– Я спрошу.

Дети провели час с матерью в гостиной, и без пяти шесть я услышала, как мистер Ингланд вышел из кабинета и направился в столовую. Я собирала книжки с картинками, когда из-за двери пахнуло сигарным дымом, и миссис Ингланд, поцеловав детей на ночь, присоединилась к супругу. Одна из створок распашных дверей была открыта: донеслось звяканье посуды и вежливое приветствие хозяйки.

Наверху Милли, как обычно, пыталась тянуть время: болтала, пока я расчесывала ей волосы, просила еще рассказать про лондонские трамваи, которые ездят без лошадей, и про лестницу в универмаге Harrods, которая движется вверх сама по себе. А на меня призывно смотрели лежавшие на моей подушке письма. Оставшись одна, я так и не отважилась их прочесть из страха узнать что-нибудь нехорошее. Письма прождали несколько недель и вполне могли полежать еще пару часов.

– А теперь пора спать! – сказала я Милли.

– Ну почему я должна ложиться спать каждую ночь? – заныла она. – Это так скучно.

Когда Милли наконец угомонилась, я пригасила лампы и тихонько спустилась на первый этаж. Заглянула в столовую: стол пустовал, свечи не горели. В тепло натопленной гостиной приветливо горели лампы, но тоже никого не было. Я постучалась в кабинет хозяина.

– Войдите.

Чувствуя, как желудок сворачивается в тугой узел, я шагнула в полумрак комнаты. Судя по всему, мистер Ингланд снова погрузился в работу, прерванную на время обеда: стол усеивали документы и перьевые ручки, у левого локтя лежала открытая бухгалтерская книга.

– Няня Мэй. – Лицо мистера Ингланда, освещенное скудными лучами рабочей лампы, оставалось бесстрастным. – Чем могу помочь?

– Сэр, я хотела бы извиниться за свой недавний поступок.

Он непонимающе смотрел на меня.

– Я оставила Чарли с матерью.

Тяжело вздохнув, мистер Ингланд провел ладонями по лицу – я заметила, что он так делал, когда волновался или испытывал неловкость, – и жестом указал на кресло с малиновой подушкой.

– Благодарю вас, сэр, – сказала я, надеясь, что хозяин позвонит в колокольчик и распорядится насчет кофе.

Увы, я была слишком наивна. Мистер Ингланд этого, конечно же, не сделал. Я ему не ровня и не доверенное лицо. И все-таки меня преследовала дурацкая мысль, что я утратила расположение хозяина.

Мистер Ингланд потянулся и с хрустом расправил плечи.

– Вы не против, если я плесну себе бренди? Трудный день выдался, – произнес он.

– Конечно, нет, сэр. – Мои плечи расслабленно опустились.

Он потянулся к шкафу и вынул оттуда хрустальный графин. Приятное бульканье янтарной жидкости подействовало на меня успокаивающе, и я откинулась на подушку.

– Жуткая история приключилась на этой неделе с газовой трубкой. Мы все обязаны вам жизнью. Если бы кто-нибудь зажег лампу… – Мистер Ингланд убрал графин в шкаф и провернул в замке небольшой медный ключ. – Вы необычайно сообразительны, няня Мэй. Полагаю, вы уже догадались, что мне спокойнее, если дети находятся под присмотром няни постоянно.

Мое сердце забилось быстрее.

– Я понимаю, сэр.

Неужели он обвинял жену в том, что она не выключила газ? «Понятия не имею, как туда попали эти письма». Она тогда покраснела до кончиков ушей: либо от стыда, либо от вранья. Одно дело – забывчивость, и совсем другое – обман. Я не знала, чему верить. И еще это странное замечание насчет почтового ящика… Может, последнее время Бен не забирал почту? Перед моим мысленным взором возникла женщина, стоявшая рядом со мной на вершине холма. Там миссис Ингланд была другая. Она не напоминала человека, который все забывал, оставлял открытым газовый клапан и складывал не туда адресованные слугам письма. Там передо мной предстала настоящая миссис Ингланд. Я не настолько хорошо знала хозяйку и не взялась бы утверждать наверняка, но чувствовала, что в тот день она впервые открылась мне в истинном свете. Куда подевался бледный мотылек, печально порхавший между гостями на празднике, или нервное, рассеянное существо, не сводившее глаз со своих перчаток в церкви? Во время прогулки мне стало совершенно очевидно: миссис Ингланд глубоко несчастна.

– Не знаю, как вас благодарить.

– Вы мне ничего не должны, сэр.

Мистер Ингланд внимательно на меня посмотрел, однако не произнес ни слова. Я поняла, что страшусь его, но в то же время чувствую притяжение. Я боялась услышать от хозяина порицание. Боялась, услышать, что не гожусь в няни для его детей. И все же… Я мечтала весь вечер просидеть в этом тесном прокуренном кабинете. Мне было бы достаточно просто смотреть на то, как мистер Ингланд работает, наполняет стакан, сушит чернила промокательной бумагой. Порой, коротая одинокие часы, я не без чувства вины думала, как он, вероятно, разочарован своей женой. Мистер Ингланд заслуживал умную, веселую и обаятельную супругу, которая заботилась бы о доме и муже. Вместо этого он ночевал в одиночестве и запирался в кабинете. Чарльз Ингланд был красив и общителен, богат, отзывчив и энергичен; ему следовало бы почаще выходить в свет, ездить на скачки и на охоту, посещать театры. Как бы хозяину понравилось в Лондоне, где он катался бы по боксерским матчам, клубам и ресторанам! Все могло бы сложиться совсем иначе, будь мы женаты. По вечерам я принимала бы из его рук пальто и смахивала бы с плеч хлопок. Отрезала бы кончики у сигар. А потом мы отправлялись бы в спальню… При одной мысли об этом я краснела до корней волос. Может, мистер Ингланд не знает, что муж и жена обыкновенно спят в одной постели и что ночевать в разных комнатах странно и противоестественно? Может, мачеха мистера Ингланда не подпускала к себе его отца и хозяин принял такие отношения за образец? «Я желаю лишь вашей заботы». Перед мысленным взором снова возникло его лицо, преследовавшее меня в видениях. Мы могли бы заботиться друг о друге.

Неожиданно я подумала о письме от Сим, которое осталось на подушке, и в голове зазвенела одна из ее фраз: «Одно проявление самодисциплины стоит восьмидесяти случаев вынужденного повиновения». Хотя Сим говорила о детях, ее афоризмы часто значили гораздо больше.

– Куда вы ходили гулять в тот день? – поинтересовался мистер Ингланд, поудобнее усаживаясь в кресле.

– На вершину холма. Я там еще ни разу не была.

– Главное, чтобы на такой высоте не закружилась голова, – улыбнулся он.

– Это точно, сэр.

– Потрясающий вид, не правда ли? Раньше мы с Лилиан частенько туда поднимались.

– А теперь уже нет?

Он прикрыл глаза, погружаясь в далекие воспоминания.

– Да все как-то времени не хватает.

Я взглянула на колонки в бухгалтерской книге.

– Не смею вас дольше задерживать, сэр. Спасибо, что уделили мне время.

– Прошу прощения, что не смог сегодня повидать детей.

– Все в порядке, сэр. Они никуда не денутся. – Я знала, что мне пора, но продолжала сидеть. – Тильда сказала, что вы с хозяйкой собираетесь завтра навестить мастера Саула.

– Да, – кивнул он. – Жду с нетерпением.

Я подождала, не пригласит ли мистер Ингланд меня с детьми, но он был слишком занят и, наверное, не подумал об этом. Два дня лил дождь, и, лишенные возможности гулять, мы засиделись взаперти: поездка к Саулу в Кроу-Нест стала бы для всех глотком свежего воздуха.

– Нам его очень не хватает, сэр.

– Саулу будет приятно это услышать. Уверен, ему там ужасно скучно, потому что некем командовать. И, несомненно, парень скучает без своей няни.

Мистер Ингланд снова вздохнул и, уперев локти в стол, на миг обхватил голову руками, а затем взял со стола очередной документ. Я поднялась с кресла и поправила подушку. На сей раз она не упала.

– Спасибо, что уделили мне время, сэр. Кстати! – Я судорожно сглотнула. – Произошла небольшая путаница с почтой. Сестра все-таки мне написала.

Хозяин наводил порядок на столе, перекладывая книги и документы.

– Путаница?

– Видите ли… – начала я. Он поднял на меня глаза. – Миссис Ингланд случайно положила письмо не туда и забыла об этом.

– Не туда? – переспросил мистер Ингланд. – Где же оно оказалось?

– В ее спальне, сэр.

Он сдвинул брови и посмотрел на меня долгим взглядом.

– И сколько оно там пролежало?

– Не знаю, сэр. Неделю или около того.

Мистер Ингланд сделал движение губами, словно собирался что-то сказать, но передумал.

– Надеюсь, это недоразумение не приведет к пагубным последствиям, – наконец проговорил он.

– Нет, сэр. Ничего такого.

– Ваша семья в порядке?

– Да. Благодарю вас. – Он не понял бы, почему я до сих пор не прочла письма.

Я думала, что тема исчерпана, однако мистер Ингланд неожиданно добавил:

– Она не со зла, поймите.

– Я уверена в этом, сэр, – изумленно глядя на хозяина, ответила я.

– Вы, наверное, удивляетесь, почему я не вызываю врача, но все мы знаем, что произойдет дальше. Я не желаю идти по такому пути. Ей лучше дома.

Несколько мгновений я молча переваривала услышанную откровенность и лишь затем кивнула.

– Отлично. А теперь я должен разобраться в этих цифрах, и желательно до того, как состарюсь. – Он зевнул. – По-моему, я схожу с ума.

Мистер Ингланд выглядел сильно уставшим, и от зевоты у него заслезились глаза.

– Прошу прощения. Няня Мэй, вы так на меня смотрите, будто отчаянно хотите что-то сказать. Что там у вас?

– Ничего особенного, сэр. Я не претендую на глубокое знание коммерции и ни в коем случае не хочу лезть с советами, но, возможно, если вы устали, сэр, стоит хорошенько выспаться, а завтра утром с новыми силами продолжить работу?

– Уже не помню, когда последний раз высыпался… Вы, безусловно, правы. – Хозяин улыбнулся, и на этот раз его взгляд просветлел. – Что бы мы без вас делали!

Я почувствовала, как внутри разлилось тепло, которое согревало меня до конца вечера. Я уселась в кресло-качалку и стала удлинять платьице Чарли, стараясь не обращать внимания на зов прошлого. В тишине, когда руки были заняты работой, а мысли бродили, где им заблагорассудится, зов становился все настойчивей. «Я схожу с ума». Я тряхнула головой: совпадение. Но разум упрямо цеплялся за эти слова, тянул за них, словно за нитку из клубка.

Я вспомнила солнечный апрельский день, когда исчез отец. Он, как обычно, все утро работал в лавке, отсчитал сдачу для миссис Паркер, купившей муку и изюм. Миссис Паркер поблагодарила отца, и он вышел из-за прилавка, чтобы придержать ей дверь. Звякнул дверной колокольчик, но отец вдруг последовал за покупательницей и, свернув направо, зашагал по Лонгмор-стрит. Миссис Паркер не удивилась, решив, что он идет по своим делам, села в трамвай возле булочной и отправилась навестить сестру. А когда вернулась домой, мистер Паркер, оторвавшись от газеты, сообщил ей, что у Эммы Мэй пропал муж.

– Артур Мэй, бакалейщик? – недоуменно переспросила миссис Паркер. – Я только сегодня там была.

Через полчаса она рассказывала это, сидя за столом у нас на кухне и сжимая в руках сумочку.

– И он не сказал, куда идет? – спросила мама.

Мы, все пятеро, столпились позади нее в угрюмом молчании. Я держала Элси на руках. Миссис Паркер отрицательно замотала головой. Эта дородная, уважаемая дама сорока с лишним лет работала портнихой у себя на дому на Шербурн-стрит.

– Альберт мне сообщил, и я сразу же примчалась сюда.

Мама гладила наверху, когда заждавшийся покупатель подошел к лестнице и начал звать хозяев. Она искала отца в кладовой и во дворе, в постирочной и в туалете, но его и след простыл. Мама обслужила всех покупателей сама и, поднявшись наверх, обнаружила на своей сорочке ожог от утюга и сидящую в уголке Элси, которая играла с пуговицами. На наше счастье, малышка не дотянулась до утюга. Волнуясь все сильнее, мама повернула табличку надписью «Закрыто» наружу.

Когда мы с братьями пришли из школы, отца не было. Он ушел прямо в рабочем комбинезоне, не оставив записки, и мама ужасно волновалась. Гости к нам захаживали редко. Разве что пару раз в год приезжала тетя Дорис с традиционным небольшим свертком угля. Наши бабушки и дедушки уже умерли, а друзьями родители, целыми днями работающие в лавке, не обзавелись. Мы с изумлением глазели на аккуратную миссис Паркер, сидевшую за столом, под развешанными на веревке колготками.

– Может, вам стоит обратиться в полицию? – посоветовала миссис Паркер.

– Не хочу, чтобы он попал в неприятности, – мотнула головой мама.

– Миссис Мэй, а что, если он уже попал в неприятности?

Мама отправила старших сыновей на поиски отца, и они вернулись затемно. Той ночью мы не сомкнули глаз. Робби предложил оставить на окне горящую свечу, чтобы отец знал: мы не спим.

В седьмом часу утра хлопнула входная дверь, и я рывком села в кровати.

– Робби! – шепотом позвала я.

Я и Элси спали на одной кровати с Робби, который лежал ногами к нам. Он зашевелился и, приподнявшись на локте, с трудом разлепил глаза. В окно светило утреннее солнце. Робби заметил, что свеча выгорела, и повернулся ко мне. В соседней комнате скрипнула половица.

– Папа, – одними губами беззвучно произнесла я, и мы оба соскочили на пол.

Не успели мы повернуть ручку двери, как из родительской спальни донесся мамин голос:

– Артур, где ты был? Я чуть не умерла от страха!

В ответ раздалось тихое невнятное бормотание.

– Что значит «искал работу»? Где ты пропадал всю ночь? Сейчас шесть утра! Ты ушел, не сказав ни слова, не закрыв лавку… Артур!

Мы с Робби прилипли к двери. Хотя папа вернулся домой, желудок у меня сводило от страха. Снова послышалось бормотание. Я уловила слова «завод» и «автомобили».

– Ты ходил в Лонгбридж?! Но до него десять миль!

– Восемь.

– Твоя лавка здесь. Зачем, скажи на милость, тебе вздумалось тащиться в такую даль? Тебе не нужна работа. Она у тебя есть!

По полу проскрежетали ножки стула, а затем раздался глухой стук, когда папа на него сел.

– Ты витаешь в облаках, Артур! Я как натянутая струна, которая вот-вот порвется, едва справляюсь одна. Я больше не выдержу!

Послышался жуткий звук: папа плакал. Снова шаги, скрип половиц, шуршание.

– Тише, – успокаивала его мама. – Довольно. Если сейчас ляжешь, успеешь пару часов поспать. Похоже, ты шел всю ночь. Давай помогу разуться.

Мы с Робби, не шевелясь, смотрели в стену. Наконец, отцовские ботинки грохнулись на пол. Что имела в виду мама? Не справляется? Не справляется с чем?.. Сердце в груди билось, как молот, желудок урчал. Рядом, пригнувшись, стоял Робби, и я уставилась на вихор, торчащий на его макушке.

– Почему он плакал? – прошептал брат, подняв на меня глаза.

– Не знаю.

Я зашторила окно от солнца, и мы забрались в кровать. Элси крепко спала, раскинувшись, и я аккуратно подвинула ее, чтобы примоститься рядом. Меня трясло от холода, хотя в комнате, где спали пять человек, было тепло и душно. Мама говорила, что открытое окно для грабителя все равно что распахнутая дверь.

Проведя за шитьем около часа, я услышала медленные усталые шаги мистера Ингланда по лестнице. Оказалось, я ждала, пока он пойдет спать, чтобы затем лечь самой. Я отложила работу и погасила лампы. Перейдя в детскую спальню, забралась под одеяло, пододвинула поближе ночник и наконец занялась письмами.

«Дорогая Руби!

Деньги мы получили. Спасибо, что прислала! Мне нужны новые зимние сапоги, и в субботу мы с мамой поедем за ними в магазин. Арчи устроился на работу в мастерскую по изготовлению пружинных матрасов. Приходит домой весь в перьях, и мы сразу начинаем кудахтать, а он страшно бесится! В воскресенье ночью на соседней улице был пожар. Мы видели из окна. Пожарная машина не могла проехать, и мы боялись, что загорится вся улица. В итоге пожарные все же проехали, слава богу. Мама говорит, что не стоит тратить марку в полпенса, если мне нечего сказать. Если ты захочешь прислать со следующим письмом еще денег, то я не против: куплю побольше марок.

С любовью,

Элси»

«Дорогая Руби!

Я уже ответила на твое предыдущее письмо. Надеюсь, ты его получила. Деньги пришли. И спасибо за открытку. Не уверена, что скалы мне понравились. Уж очень они страшные. Но изображенная внизу лодка с дамой в симпатичной шляпке смотрится красиво. Я бы хотела пойти на вечеринку. Жду твоего ответа.

С любовью,

Элси»

На меня разом нахлынуло облегчение. Я плакала и улыбалась одновременно. Чтобы успокоиться, я прижала ладони к глазам, а затем со всхлипами и вздохами положила письма Элси на одеяло и потянулась к конверту от Сим. С души будто камень упал.

«Дорогая няня Мэй!

Надеюсь, в Йоркшире все хорошо, и Вы начали обживаться. Пишу Вам в спешке, дабы пригласить на знаменательное событие, однако очень рассчитываю, что Вы сможете приехать. В четверг в Стейнвей-холле[60] в Марилебон состоится наша ежегодная церемония награждения. В этот раз двадцать четыре няни получат особый знак отличия в честь пятилетней службы. Далее последует чаепитие в зимнем саду, на котором будут присутствовать несколько благотворителей и клиентов колледжа. Миссис Уорд вручит почетные значки на сцене в присутствии выпускниц разных лет, среди которых мне хотелось бы видеть и Вас как стипендиата Норланда. А также приглашаю Вас на чаепитие и торжественный ужин, во время которого Вы могли бы рассказать друзьям колледжа о Вашем опыте учебы по стипендиальной программе.

Прошу прощения, что уведомляю Вас за столь короткий срок: няня Гилберт, выпускница-стипендиат, которая изначально должна была участвовать в мероприятии, слегла с корью, и, размышляя, кто мог бы ее заменить, я сразу вспомнила о Вас. Если Вы согласны, я попрошу миссис Ингланд в качестве большого одолжения отпустить Вас на церемонию в Лондон. Вы можете оформить поездку (она займет не более двух дней) в счет ежегодного отпуска. Пожалуйста, ответьте при первой возможности, и я все устрою.

Остаюсь Вашим самым искренним другом,

М. Симпсон»

«Дорогая няня Мэй!

Пишу в надежде, что Вы получили мое письмо от 23 октября. Если нет, то вторично приглашаю Вас на нашу ежегодную церемонию награждения, которая состоится в Стейнвей-холле в Марилебон. Колледж гарантирует компенсацию расходов на проезд поездом и размещение на Пембридж-сквер с питанием. Если согласны, ответьте как можно скорее, поскольку до церемонии остается шесть дней. Однако если семья, в которой Вы работаете, не может отпустить Вас или затрудняется найти временную замену, я продолжу поиски подходящей кандидатуры. Буду крайне признательна за уведомление о любом Вашем решении.

Искренне Ваша,

М. Симпсон»

Несмотря на упущенное время, я тут же написала мисс Симпсон ответ, объяснив свое молчание задержкой писем на почте, и выразила сожаление, что не смогла присутствовать на церемонии награждения. И я не совсем лукавила. Я скучала по Лондону с его яркими огнями и многолюдными улицами, по его суете и шуму. Но теперь все это стало для меня далеким миром: колледж, оживленная атмосфера в столовой, лимонный пирог по пятницам, опрятные студентки с вышивкой в круглых пяльцах и листками бумаги, пахнущей фиалками.

Значок с изображением андреевой травы и девизом Норланда «Сильный в трудностях», втайне столь мною желанный, был не просто очередной побрякушкой ради утоления тщеславия. Им награждали нянь, которые, будто солдаты, сражались на войне. Норланд гордился своими выпускницами: после церемонии вручения дипломов основательница колледжа миссис Уорд назвала нас «влиятельными государственными деятелями, творцами личностей, строителями империи». Неужто строители империи выносят горшки и оттирают овсянку со слюнявых ртов?

Я раздумывала над предложением мистера Ингланда работать независимо и получать жалованье целиком. Если бы я согласилась, стала бы зарабатывать больше, а значит, больше помогала бы семье. Вряд ли хоть одной из награжденных нянь приходилось покупать обувь своим братьям или сестрам и оплачивать счета за лечение. Вряд ли их братья зарабатывали на жизнь, набивая матрасы. Их папаши были полицейскими начальниками, хирургами, адвокатами. Девочки гордились своими отцами и нежно любили матерей. О моей семье никто не расспрашивал, да и я молчала. Наверное, чувствовался окружающий меня ореол трагедии. И, пожалуй, он был слишком заметен.

Когда я закончила отвечать на письма, за окном совсем стемнело. Я все убрала и взглянула на часы: половина десятого. Позевывая, я сняла со столбика кровати мешочек с принадлежностями для мытья, сунула ноги в тапочки и поплелась в ванную. Миссис Ингланд мылась допоздна. Резервуар был полон мутной воды, на полу валялся беспечно брошенный кусок мыла. Я положила мыло на умывальник и случайно взглянула на зеркало.

На запотевшем от горячей воды зеркале кто-то начертил пальцем буквы. Я озадаченно нахмурилась и шагнула назад, чтобы лучше рассмотреть. Мое лицо отражалось фрагментами. По зеркалу струйками стекала влага, пар почти рассеялся, но надпись читалась отчетливо. Чья-то рука коряво вывела на стекле единственное слово – «шлюха».

Глава 19

На следующее утро, когда мы с детьми шли по мосту, во двор фабрики прикатил на велосипеде мистер Бут.

– Доброе утро! – весело поздоровался он, прислоняя к стене свой транспорт. – Идете кормить уток?

– Не сегодня, – качнула головой я. – Просто гуляем.

Повисла тишина, и тут я увидела его портфель.

– А почему вы здесь?

– Преподаю рабочим литературу, пока не вернется мастер Саул.

– Какой вы молодец! – восхитилась я. – Сами придумали?

– Мистер Ингланд. Представляете, ради урока рабочие жертвуют обеденным перерывом!.. По-моему, им нравится. И вдобавок, теперь я по утрам при деле и не путаюсь дома под ногами у Блейз.

– А днем вы по-прежнему преподаете в Лейс-холле?

– Да.

Я обвела глазами двор. Из открытой двери склада доносились голоса, Бен чистил каретный сарай, выметая на брусчатку кучки сена.

– Мне нужно вас кое о чем спросить, – промолвила я.

Мистер Бут выжидательно кивнул.

– Про Томми Шелдрейка.

– Ах, вот оно что. Он пришелся вам по сердцу?

– Нет. Конечно же, нет.

– Почему «конечно»?

– Мистер Бут, не могли бы вы сделать мне одолжение? Узнайте, пожалуйста, когда он вернулся из Австралии и почему?

– Спросите у Блейз.

– Не получится.

– Почему нет? Зайдите к ней, Блейз будет рада. Бедняжка целый день видит только мать да меня. Новая компания ей точно не помешала бы.

– Я не могу прийти к вам домой с детьми. Это было бы неуместно.

Мистер Бут отшатнулся в притворной обиде.

– Простите, – смешалась я. – Неудачно выразилась. Я лишь хотела сказать, что не знаю, разрешит ли хозяин.

– Вы обязаны отчитываться за каждый шаг?

– Нет.

– Так за чем же дело стало? Я для детей не чужой человек. Не забывайте, я работаю тут намного дольше вас. – С этими словами он поправил на груди ремень портфеля. – Я освобожусь в половине одиннадцатого, и мы отправимся вместе. Блейз будет счастлива повидаться с ребятишками.

Чарли кротко смотрел на нас из коляски. Милли кидала с моста в воду палочки. Я велела ей уйти оттуда, и девочка вприпрыжку помчалась к нам, размахивая грязной веткой.

– Хочешь пойти в гости к Блейз и пообедать у нас дома? – обратился к ней мистер Бут.

– Вы про горничную Блейз?

– Именно, – рассмеялся он.

– Да! – радостно закричала Милли.

– Да, спасибо, – поправила я.

– Да, спасибо, – повторила она.

– Это было бы чудесно, – добавила я, глядя на мистера Бута. – Мы не доставим хлопот?

– Встречаемся здесь.

Утром Тильда, как обычно, поднялась в детскую с завтраком. Она вела себя очень любезно, но я ни словом не обмолвилась о надписи на зеркале, которую сразу стерла рукавом. Я торопливо помылась и сменила одежду. Мне казалось, будто за мной подглядывают, будто ужасное слово отпечаталось на моей руке и оставило на ней свой грязный след. Я понятия не имела, для кого предназначалось послание на зеркале и кто его оставил. «Это тебе», – раздался голос в моей голове. Но что я такого сделала? Прошлась по лесу с мистером Бутом? Беседовала вечером в кабинете с хозяином? Из-за переживаний я ночью почти не спала.

Памятуя о вчерашних терзаниях, я молча шла по дорожке рядом с мистером Бутом. Я не знала, о чем с ним говорить.

– Почему вы заинтересовались Томми Шелдрейком? – спросил мистер Бут, просто чтобы заполнить тишину.

– Только не открывайте Блейз истинную причину моего визита.

– То есть весь сыр-бор из-за него?

– Да, но я бы не хотела, чтобы Блейз себе напридумывала.

– Вряд ли вам удастся обвести ее вокруг пальца.

Я тяжко вздохнула: он был прав.

Спринг-гроув оказался симпатичной улицей, вдоль которой вплотную друг к другу стояли трехэтажные дома, почерневшие от фабричного дыма. Супруги Бут проживали в самом ее конце, в увитом плющом доме с вишнево-красной дверью. В полусотне шагов от их жилища улица упиралась в бурную реку.

Мистер Бут открыл дверь ключом и, сообщив, что коляску можно оставить на крыльце, впустил нас внутрь. Я после некоторого колебания согласилась – в конце концов, если одеяльца запачкаются в копоти, их можно постирать, – и вынула Чарли из коляски.

Входная дверь вела в небольшую гостиную. Чуть поодаль виднелась распахнутая дверь кухни-постирочной.

– Илай, это ты? – донесся оттуда голос.

– Я привел гостей.

Из кухни выглянула Блейз и вытерла руки о фартук, под которым, словно пудинг, круглился живот.

– Черт возьми! – выругалась она радостно. – Вот уж кого не ожидала увидеть!

– Привет, – поздоровалась я. – Ничего, если они останутся на обед?

– Конечно! Вы только посмотрите на мисс Милли! – Блейз всплеснула руками. – С тех пор как мы виделись в прошлый раз, выросла дюйма на три!

– У меня выпал зуб! – заверещала Милли, просовывая язык в дырку под десной.

– Вот как! И зубная фея приходила?

– Да! Оставила мне пенс!

– Значит, вы были примерной девочкой. А поглядите-ка на мастера Чарли! Какой важный!

Блейз потянулась к нему, и я передала ей малыша. С кухни шел аромат свежеиспеченного хлеба и супа из бычьих хвостов, и мой желудок требовательно заурчал. В гостиной не хватало солнечного света, и мебель отличалась скромностью, зато чистота там царила безупречная. Возле стены, к которой примыкала лестница, стоял раздвижной обеденный стол, покрытый отрезом розового вельвета. Из этой же ткани Блейз шила шторы. Одна из них, наметанная пурпурной ниткой, была наброшена на дверь кухни.

Хозяйка установила стол, и пока мы вчетвером усаживались, вынесла хлеб, сыр и миски с густым супом. Когда Блейз устроилась за столом, прикрыв скатертью свой внушительный живот, я невольно засмотрелась, как она потирала его и гладила. А еще я не могла не заметить, с какой дружеской непосредственностью общались между собой Блейз и мистер Бут. Хотя чему тут удивляться? Ведь они были женаты. Просто я впервые видела супругов, которые с такой готовностью приняли на себя семейные обязанности. Блейз стала совсем иной. И куда только подевалась язвительная, острая на язык женщина, которую я знала? Выглядела она хорошо. Я отметила густые блестящие темные волосы и красивую блузку с вышивкой, видневшуюся под фартуком.

После того как мы поели, я выдала Чарли его бутылочку с молоком и несколько хлебных мякишей. («Уточка ты наша!» – сказала Милли, и мы дружно расхохотались.) Мистер Бут повел ее к реке покидать камешки. Чарли ползал по полу, исследуя две комнаты первого этажа, и вскоре, довольный, уснул в кресле. Мы с Блейз отнесли посуду в кухню и начали ее мыть. Между нами все еще чувствовалась неловкость, но от былой неприязни не осталось и следа. Вместо нее появилось что-то вроде взаимного уважения.

– У вас очень милый дом, – искренне сказала я.

– Спасибо. Хотя все здесь немножко разношерстное, мне для полного счастья не хватает лишь гладильного катка. Как дела в особняке?

Я немного помолчала, но потом решила, что если и есть человек, с которым стоит говорить откровенно, то это Блейз, прекрасно знающая уклад жизни хозяев.

– Не знаю, как и сказать, – начала я. – Происходит что-то странное.

– Что именно? – спросила Блейз, передав мне кастрюлю, которую я вытерла и поставила на полку.

– У вас когда-нибудь… удерживали вещи?

– Какие? – Блейз недоуменно наморщила лоб.

– Письма.

– Мне никто никогда не писал, – засмеялась она. – Вам не отдавали письма?

– Миссис Ингланд держала их у себя в прикроватной тумбочке полмесяца.

– Странно. Какой ей с этого прок?

– Вот и я не понимаю. Она сильно извинялась, сказала, что, видимо, сунула их туда и забыла. Но я не знаю, можно ли ей верить.

– Миссис Ингланд их читала?

– Нет, письма не вскрывали.

– Думаю, она и правда забыла, – ответила Блейз. – Иначе зачем затевать историю с письмами, если не собираешься их читать?

– Выходит, так, – согласилась я, все еще сомневаясь в душе. Теперь мне предстояло осторожно перейти к следующему вопросу.

– Мистер Шелдрейк довольно приятный человек. Тот кузнец, что был у вас на венчании. Илай сказал, он ваш друг.

– Ах да, Томми? Ну, он не совсем друг. Мой папаша знал его покойного отца. Томми всего лишь один из знакомых, с которыми здороваешься при встрече.

– Илай упомянул вашу племянницу…

– Люси видела его пару раз в «Белой лошади». Вроде бы Томми не обратил на нее особого внимания.

– А что он собой представляет?

– В каком смысле?

– Мистер Шелдрейк хороший человек? – выдавила я.

– А что это вы так расспрашиваете? – Блейз пристально на меня посмотрела. – Не лукавьте, няня Мэй! Положили на него глаз? – Уголок ее рта дернулся в улыбке.

– Я едва знаю этого человека. Мы раза два виделись в городе, а еще он приглашал нас с детьми к себе в мастерскую, чтобы показать, как делают подковы. Мистеру Ингланду эта мысль показалась хорошей, и я с детьми отправилась в кузню. Это было давно, еще до того, как мисс Декка уехала в школу.

Блейз слушала, болтая руками в воде, и внезапно перед моим мысленным взором возникло написанное на зеркале слово. Поделиться? Нет, я просто не представляла, как произнесу его вслух.

– И что? – спросила Блейз, внимательно глядя на меня.

– Мистер Шелдрейк написал миссис Ингланд, – произнесла я. – И втайне передал конверт Декке, попросив хранить тайну. Не понимаю, почему он не отправил письмо обычным способом. Если только там не содержалось что-нибудь… предосудительное.

– Томми Шелдрейк?!

Я кивнула.

– Вы читали письмо?

– Нет, отдала хозяйке. Именно поэтому я и решила уточнить, хорошо ли вы знаете мистера Шелдрейка.

– Когда это произошло?

– В конце сентября. Перед тем как вы уволились.

– Не в тот ли вечер, когда она чуть не устроила пожар? – Блейз прищурилась, вспоминая.

– Вполне вероятно.

– Я тогда заметила кое-что в камине. Не исключено, что и то самое письмо. Наверное, хозяйка подожгла его, чтобы замести следы. Хозяин увидел и спросил, что там такое, и тогда она ответила, мол, просто клочок ненужной бумаги.

– Вы успели прочесть, что говорилось в письме? – взволнованно спросила я.

– Нет. Когда он вошел, от бумаги остался один пепел. Я еще подумала: как странно, хозяйка никогда не разжигала камин сама, да и вечер стоял теплый.

Блейз замолчала, словно борясь с собой. Наконец, она сунула миску в воду и заговорила:

– Однажды я убирала в комнате хозяйки и, выглянув в окно, заметила за деревьями Томми. Я окликнула его, спросила, что он там делает. Он сказал, будто идет в деревню. Но никто не потащится через лес, когда чуть ниже есть дорога! К тому же Томми не шел, а стоял на месте и глядел на особняк. Я решила держать язык за зубами и больше Томми Шелдрейка не видела, пока нас не представила друг другу Люси. Я его даже не сразу узнала.

Мы обе на миг притихли, а затем я произнесла:

– Как вы полагаете… не пытается ли он шантажировать миссис Ингланд? У меня это не укладывается в голове, но иначе к чему такая секретность?

– Нет. Он не из таких.

Я согласилась. Томми Шелдрейк не походил на шантажиста.

– А может, у них… – Блейз запнулась, не в силах продолжить. – Кто знает?

– И больше вы его не видели?

– Возле дома – нет.

– А когда произошел тот единственный случай?

– Месяцев шесть-восемь назад. Помню, была весна. Вскоре после того, как Томми вернулся.

– Мистер Шелдрейк говорил, что некоторое время жил в Австралии.

– Лет десять. Дорога обошлась ему почти даром. В те дни кузнецы были там нарасхват, как и любой, кто владел ремеслом. По-моему, он работал на овечьих фермах. Не спрашивайте меня, за каким чертом ехать на другой край света для того, чтобы работать с овцами. У нас их тоже хватает.

– Но почему он вернулся?

– Отец у него помер, и Томми досталась кузня. Да и мать у него едва жива. Вы ее видели?

– Нет.

– Бедняга прикована к постели какой-то тяжелой болезнью. Томми пришлось вернуться, чтобы ухаживать за матерью. От его брата, честно говоря, как от козла молока. Шляется по пабам да возле канала какие-то темные дела обделывает. Не по той дорожке братец пошел.

– Печально. Не говорите, пожалуйста, Люси о нашем разговоре.

– Про письмо?

– Да, – кивнула я. – Вообще никому не говорите. Не хочу, чтобы кто-нибудь пострадал.

– Судя по всему, она уже пострадала, – ухмыльнулась Блейз.

– Что?! Вы имеете в виду…

– Извините, неудачно пошутила.

– Миссис Ингланд не стала бы обманывать мужа, – сглотнула я. – Ведь он такой заботливый!

– Не переживайте, мистеру Ингланду за заботу платят.

– Платят… Что вы имеете в виду?

Блейз пожала плечами.

– Блейз!

Она водила пальцами по мыльной пене.

– Как-то раз Тильда убирала в кабинете и заметила на столе раскрытую бухгалтерскую книгу, которую мистер И забыл убрать. Так вот, Грейтрексы выдают ему что-то вроде зарплаты. Целое состояние. Для чего именно и куда деваются эти деньги, один бог ведает.

– И сколько же?

– Тысячу восемьсот с лишним в месяц.

– Что?! – Я не верила своим ушам. – Больше двадцати тысяч в год! Но зачем?

– Понятия не имею. Зря я вам проболталась. Вы ведь никому не расскажете?

– Только если и вы не станете распространяться.

Между нами проскочила искра былого напряжения, и мы обе улыбнулись.

– Когда работаешь горничной, кое-что попадается на глаза, – промолвила Блейз. – По-моему, между ней и Томми что-то было. Хотя теперь все уже в прошлом.

– Кузнец и замужняя дама!.. – На память пришли слова мистера Бута, что я еще совсем зелена. – Не представляю их вместе.

– В любом случае вряд ли вам стоит переживать, – пожала плечами Блейз. – Миссис Ингланд очень редко выходит из дома днем, а улизнуть ночью и вовсе нельзя: муж ее запирает, как принцессу в башне.

– Я полагала, вы хорошо к ней относитесь.

– Так и есть – и раньше, и сейчас. Хотя понять ее непросто. Все равно что ловить дым. Я часто гадала: а так ли хозяйка глупа, как хочет показаться? – Блейз передала мне очередную миску. – Она четко дала понять, что обойдется без горничной. Никогда не позволяла мне себя одевать, представляете? Застегивала пуговицы, крючки, петельки. Все сама.

Блейз заварила чай, и мы вернулись в гостиную, где Чарли все еще дремал, сжимая в руках свою игрушечную мышку. Пока Блейз разливала горячий напиток по чашкам, я боролась с желанием рассказать ей про надпись, которую увидела вчера на зеркале. В итоге я решила промолчать – и так слишком разоткровенничалась. И что хуже всего, нарушила данное Декке обещание: она умоляла никому не рассказывать о письме Томми Шелдрейка.

Поддавшись внезапной панике, я разволновалась, что Милли ушла с мистером Бутом; пора бы им вернуться! Если хоть один волос упадет с ее головы и мистер Ингланд узнает, что я не присматривала за девочкой, а пила с прислугой чай…

Я вскочила со стула и схватила шляпку.

– Боже, вы спешите? – расстроилась Блейз.

– Надо проверить, как там Милли.

– С ней все будет в порядке, не беспокойтесь.

– Благодарю вас за суп. И за чай.

– Вы его даже не пили.

Тут входная дверь распахнулась, и в дом вошли Милли с мистером Бутом, принеся с собой порыв холодного воздуха. Судя по довольным лицам, они прекрасно провели время. Я торопливо подошла к девочке, отчищая ее руки носовым платком.

– Ну вот! Что я вам говорила? – заулыбалась Блейз. – Садитесь, я поставлю еще одну чашку. Смотрите-ка, Чарли проснулся! Налить ему немного чая в блюдечко? Располагайтесь здесь, мисс, рядом с няней, а я принесу вам кусочек кекса. Илай, не попросишь у своей мамы молока? Я пока еще один чайник поставлю.

Блейз весело болтала, ухаживала за детьми, и я вспомнила, что мистер Бут говорил, будто она хотела устроиться к Ингландам няней. Глядя, как Блейз развлекает Чарли с помощью носового платка, я подумала, что, наверное, было бы к лучшему, если бы на должность няни взяли ее. Наш разговор меня растревожил. Я сидела на диване с тягостным предчувствием, что на меня надвигается беда. Вот только какая именно?

Приближаясь к особняку, я услышала громкие голоса, доносящиеся из-за окна гостиной. Сквозь стекло угадывались силуэты двух мужчин, которые расхаживали по комнате. Я протиснула коляску в калитку, и мы с Милли направились по дорожке к дому. Я пропустила Милли вперед и тихонько закрыла за нами дверь, чувствуя, как в груди все сжалось. Миссис Ингланд с перепуганным лицом сбежала к нам по ступеням.

– Я подписал купчую! И Доусон лично ее заверил! – прокричал мистер Ингланд.

– Доусону следовало сперва обратиться ко мне! – рявкнул второй голос.

Повисла оглушительная тишина. Стараясь сохранять спокойствие, я откинула одеяльца, укрывавшие Чарли, и аккуратно вынула его из коляски. Однако малыш заныл и стал пинаться, желая сойти на пол. Я прижала его к себе и собралась отвезти коляску в кладовую, но миссис Ингланд меня остановила.

– Я уберу коляску, отведите детей наверх, – шепнула она.

Снова заговорил второй мужчина:

– Мне до смерти надоело подчищать твои промахи! Если бы не я, ты бы уже давно обанкротился!

– Не смейте меня отчитывать! Я вам не маленький мальчик! – В голосе мистера Ингланда впервые слышалось столько злобы.

– Он самый и есть! – Второй собеседник двинулся на выход из гостиной.

Я схватила Милли за руку, и мы заторопились по ступеням наверх.

– Будет очень жаль, если нашу многолетнюю договоренность придется разорвать. – В непринужденном тоне мистера Ингланда сквозила угроза.

– В каком смысле?

– Будет очень жаль. Вот и все.

Несколько секунд оба молчали.

Наконец послышался властный голос:

– На угрозы мерзавцев я не поддаюсь. Считай нашу договоренность аннулированной.

Что-то в ледяной холодности говорившего подсказало мне: это Конрад Грейтрекс. И верно: словно черно-серебристый вихрь, он стремительно пересек холл и с грохотом захлопнул за собой входную дверь, да так, что задрожал витраж. Повисла напряженная тишина, а затем раздался оглушительный звон бьющегося фарфора.

Я вбежала в гостиную: мистер Ингланд стоял у камина, натужно дыша, как после драки. На полу возле окна валялись осколки изящной голубой вазы, которая обычно стояла на каминной полке. Я медленно перевела взгляд на хозяина: в его глазах полыхала ярость, лицо было перекошено зверской гримасой. От мистера Ингланда веяло такой жестокостью, что я сжалась от страха. Чарли заплакал, и я осознала, что все еще держу малыша на руках.

– Мне пойти за ним? – произнесла из-за моей спины миссис Ингланд. Я не слышала, как она подошла.

Хозяйка говорила спокойно, умиротворяюще. Как человек, который ни капли не удивлен произошедшим.

– Нет. – Мистер Ингланд разгладил усы, трясущейся рукой вынул из нагрудного кармана сигару и специальную гильотинку для ее обрезки.

Щелк! Кончик сигары полетел на пол.

– Подними! – скомандовал он.

Я дернулась вперед, но мистер Ингланд смотрел на жену. Помедлив мгновение, она склонилась над ковром.

Я увидела достаточно. Нужно было срочно уводить детей наверх. И тут, к моему ужасу, позади раздался сдавленный всхлип. В дверях гостиной в пальто и шляпке стояла Милли с красным заплаканным лицом. Я бросилась к ней и вывела из комнаты. Словно очнувшись от шока, Чарли тоже захныкал.

– Няня Мэй! – прорычал из гостиной мистер Ингланд. – Приведите детей ко мне!

Я застыла посреди холла. Тильда остановилась возле кухни, мы испуганно переглянулись. Время будто прекратило свой ход, хотя рядом тикали большие напольные часы.

– Няня Мэй…

– Чарльз, пожалуйста…

Милли обратила на меня полные ужаса глаза и сильнее сжала мою руку. Я размышляла, что будет, если я ослушаюсь приказа хозяина и запрусь с детьми в детской.

– Няня Мэй, немедленно приведите их сюда!

Тильда окаменела. Я медленно повернулась и повела детей обратно в гостиную.

Мистер Ингланд резко шагнул вперед.

– Я забираю их на прогулку, – заявил он, вырывая Чарли у меня из рук.

– Я думала, мы поедем к Саулу, – проговорила миссис Ингланд.

– Мы и поедем. Правда, дорогая? – Хозяин смотрел на Милли. Ее крохотная ладошка оказалась крепко зажата в его ручище.

– Я схожу за перчатками, – произнесла миссис Ингланд.

– Ты останешься здесь, – не глядя на нее, отрезал мистер Ингланд. Он прошел мимо меня в холл и снял с вешалки свою шляпу.

– Вы надолго? – очень тихо, словно боясь взорваться, спросила миссис Ингланд.

Трепеща, я последовала за хозяином в холл.

– Вы останетесь дома.

– Но я обязана сопровождать… – растерянно начала я.

– На остаток дня возьмете выходной. Можете вернуться к вашему другу мистеру Буту. Вы ведь так хорошо ладите. – Темные глаза мистера Ингланда смотрели совсем недобро. – Не стоит волноваться, няня Мэй. Отец в полном праве вывести своих детей на прогулку, не так ли?

Он смотрел на меня в упор секунду, две, три, чтобы до меня полностью дошел смысл послания. Обхватив Чарли одной рукой, другой мистер Ингланд легонько подтолкнул Милли на выход и последовал за ней. Снова хлопнула дверь, снова задрожал витраж, и вскоре видневшиеся сквозь стекло размытые силуэты исчезли. Перед глазами все закружилось, и я почувствовала, что вот-вот упаду в обморок.

– Няня Мэй, вам нехорошо?

Я осела на пол, протягивая руки вперед, к широким каменным плитам.

– Тильда! Тильда!! – закричала миссис Ингланд.

Служанка выбежала из кухни. Обе женщины под руки довели меня до лестницы. Я села на ступеньку и, дрожа, прислонилась к стене.

– Пошлите за доктором. Няне Мэй плохо.

– Догоните его, – умоляла я. – Его надо остановить.

– Кого?

– Мистера Ингланда.

– Почему?

– Идите-ка сюда. – Тильда подхватила меня под руки, словно перышко.

Она помогла мне добраться до дивана в гостиной. Я провалилась в мягкие подушки и, пытаясь унять головокружение, откинула голову назад.

– Миссис Мэнньон, принесите ей стакан воды.

Рядом возник и исчез белый колпак поварихи. Наконец, в глазах прояснилось: я разглядела гостиную и два встревоженных лица, склонившихся надо мной. И вновь смежила веки.

– Пожалуй, ей лучше дать бренди. Возьмите у мистера Ингланда в кабинете.

«По-моему, я схожу с ума», – сказал он. Эта фраза, словно проклятие, всколыхнула в памяти слова, произнесенные мною восемь лет назад и увековеченные типографской краской в передовицах: «Он был самым лучшим на свете отцом, пока не сошел с ума». В жестяной банке из-под чая я хранила газетную вырезку. На фотографии под потускневшим заголовком стояла я с Элси и нашедший нас полицейский. Газета служила напоминанием о самых мрачных страницах моей жизни, когда я, почти теряя рассудок, боролась с собой, горя желанием прочесть все папины письма. На конвертах, словно кровоподтеки, темнели почтовые марки со штемпелем Бродмурской психиатрической лечебницы для душевнобольных преступников.

Раздалось бульканье: кто-то наливал бренди.

Я посмотрела на миссис Ингланд и произнесла:

– Вы должны его остановить.

Комната опять закружилась, и я почувствовала, как падаю назад. Надо мной раскинулось черное, усыпанное звездами небо. Больше я ничего не помнила.

Глава 20

Мне было двенадцать, когда отец попытался меня убить. Мы с мамой чистили керосиновые лампы, и вдруг из спальни вышел папа. Несколько дней ему нездоровилось, поэтому в магазине работали мама и Робби, а я присматривала за младшими. Накормив семью ужином и убрав посуду, мы с мамой подготовили лампы и устроились за столом. Между нами стояла небольшая миска с уксусом, разведенным с водой.

Папа надел пальто и шляпу. На шее красовался коричневый шарф, который я сшила ему на Рождество.

– Прогуляюсь-ка я с ребятами, – сообщил отец.

Он часто разговаривал, не глядя на нас, словно не хотел, чтобы мы на него смотрели. Папины щеки ввалились, лицо сильно исхудало. Той весной отцу ненадолго стало лучше: каждое утро он умывался и, надев фартук, шел открывать магазин. А затем вдруг захирел, стал напоминать привидение, обреченное бродить среди живых. Папа существовал в своем мире; мы пугались, видя, как он сидит на стуле или на краю кровати и смотрит в одну точку. Он редко говорил, никогда не смеялся, забывал завязывать шнурки на ботинках. Ел мало, иногда целые дни проводил без пищи.

– Куда? – Мама не подняла глаз, продолжая скоблить ножом: чирк, чирк.

Последнее время она сильно уставала. Иногда удивленно оглядывалась вокруг, словно очнувшись ото сна. А потом на нее опять накатывала усталость: словно занавес падал на мамино лицо.

– Навестить двоюродного брата.

– Ты про Берта?

Отец молчал с непроницаемым лицом. Зато он оделся. В кои-то веки! Я обрадовалась, что папе легче и он решил съездить в гости.

– Руби за тобой присмотрит, – объявила мама. – Правда, Руби?

– Я тоже поеду, папа, – откликнулась я. – И давай захватим Элси!

Так мы с Элси отправились в путь с отцом.

Мы сели сначала на один поезд, потом на другой и добрались до места к одиннадцати вечера. Отец прихватил каждой из нас по яблоку. То, что предназначалось для Элси, он чистил в вагоне перочинным ножиком, который сначала вытер о брюки. В дороге отец почти не разговаривал. В столь поздний час за окнами царила тьма; в грязном стекле отражался лишь скудный свет потолочной лампы.

Железнодорожный вокзал напоминал пещеру из кирпича и стекла. Я стояла с Элси, а папа отправился выяснять, где трамвайная остановка. Шел сильный дождь, и, выскочив на улицу, мы с облегчением заметили, что трамвай уже ждет. Я была измотана и сбита с толку, но не проронила ни слова. В том возрасте я уже понимала, что имело смысл, а что – нет. «Руби присмотрит за тобой». Я поморщилась: от рук все еще пахло уксусом.

В тот раз я впервые выехала из Бирмингема. Я не знала двоюродных братьев отца, но пока мы тряслись сквозь темноту в грохочущем трамвае, в моем сознании, словно проявляющаяся фотография, возникла картинка: большая дружная семья с множеством бегающих детей и двумя собаками. Элси прислонилась ко мне и задремала. Ей давно было пора спать; знай я, в какую даль мы поедем, ни за что бы не взяла малышку с собой. Отец смотрел в окно, по которому стекали косые струи дождя: трамвай поехал в гору. Наконец, вагоновожатый объявил конечную, и мы вышли.

Неимоверно широкая черная река простиралась перед нами в обоих направлениях, насколько хватало глаз. Ливень все не кончался. Папа взял Элси на руки, и я поплелась за ним. Вскоре мы вошли то ли в лес, то ли в парк; мне и в голову не приходило спросить, куда мы идем. Я просто шагала за отцом, словно агнец на заклание. Мы немного потоптались, укрытые кронами деревьев от дождя и от лунного света, и вскоре обнаружили тропку, которая вела на холм. Шум реки, укрытой черным ночным небом, стих, а мы поднимались все выше, слегка поворачивая то влево, то вправо. Наконец, я с облегчением увидела впереди будку, в окне которой весело горел огонек. Отец поинтересовался у сторожа, в котором часу закрывается мост.

– Он не закрывается, сэр, – ответил тот, подмигнув мне.

В тусклом свете фонарей я не видела никакого моста – видела только большую каменную башню, похожую на крепость. Хотя я промокла, благодаря шляпке мне хотя бы не заливало лицо. Элси вытерла глаза, и мы двинулись дальше. На полпути к башне папа забрал ее к себе под пальто, пытаясь спасти от льющихся сверху потоков воды. И тогда я спросила, далеко ли еще до дядиного дома.

– Недалеко, Рубарб, – заверил папа.

Дрожа от холода, мы укрылись от непогоды под башней, и Элси быстро заснула, скрывшись за воротником отцовского пальто. Я валилась с ног от усталости, но все же смутно переживала, что мы станем делать, если ливень не прекратится. И тем не менее молчала.

Мимо прошел полицейский.

– В такую ужасную ночь лучше сидеть дома, – заметил он, приподняв шляпу.

Отец кивнул, и констебль зашагал дальше. Длинная прямая дорога уходила в туман. По обеим ее сторонам высились исполинские железные ограждения, за которыми, отделенные от проезжей части, располагались два прохода. Вдоль каждого прохода стоял аккуратный ряд фонарей, разгонявших мрак. Папа всматривался в туман, словно ждал, что оттуда кто-то появится. Мимо по грязной мостовой проехала пара экипажей.

Мы снова двинулись в путь: обогнули башню так, чтобы попасть на проход слева от проезжей части. Из-за дождя было плохо видно, но мы миновали какой-то отель или другое большое здание с сотней горящих окон и широкими газонами. Из труб на крыше даже в такой час вился серебристый дым, и я подумала: вот бы работать в таком старинном доме, раскладывать столовые приборы на белоснежных скатертях, а рядом в больших креслах восседали бы богатые старушки, увешанные драгоценностями.

Через несколько минут отец повернул обратно.

– Папа?!

Я смотрела, как он удаляется с Элси под пальто, втянув голову в плечи под струями дождя. Отец помедлил, затем развернулся на каблуках и пошел ко мне. Я почувствовала легкую панику. Папа вел себя совсем странно, и я засомневалась, знает ли он вообще, где живет дядя. Мы очутились в чужом городе посреди ночи под проливным дождем, без карты или хотя бы адреса. Он спрашивал про мост, но никакого моста не было, да и река исчезла из виду.

Когда отец повернул в третий раз, снова устремившись к башне, я не выдержала:

– Папа, куда мы идем?

– Я тебя понесу.

Я едва различала его лицо под шляпой.

– Но ты несешь Элси.

Отец поднял меня на руки, и я увидела, что он плачет. Он безутешно всхлипывал, уткнувшись лицом в мои волосы, и мой желудок сжался в тугой комок.

– Папа, почему ты плачешь? Ты заблудился? Не волнуйся, мы спросим дорогу у полицейского.

Зажатая между мной и отцом Элси проснулась и недовольно захныкала. Я попыталась высвободиться, но отец держал меня так крепко, что я не могла шевельнуться, и продолжал плакать навзрыд.

Он отнес меня на край прохода, к ограждению, помеченному белой краской, и усадил меня на узенькую верхнюю рейку. Я сидела, просунув ноги между прутьев, и вглядывалась в темноту. Видимо, мы были возле парка или крикетного поля. Впереди зияла черная пустота. Огни отеля сияли, как звезды, правда, располагались они как-то странно. И тут я поняла: огни находятся под нами.

Я посмотрела на отца, а он на меня. Я отчетливо ощущала странную неуверенность, испуг, ужас. Вместо отца я увидела перед собой незнакомца. В его глазах появилось отстраненное выражение. Элси удивленно застыла, выглядывая из-за воротника папиного пальто, словно мокрый лесной зверек.

– Можно я спущусь? – спросила я.

Вместо ответа папа уткнулся головой мне в колени и зарыдал, содрогаясь всем телом. От его пальто шел запах влажной шерсти, отец крепко меня держал. А потом резко толкнул обеими руками.

Очнулась я в детской. На лоб давило что-то прохладное и влажное, на моей кровати сидела миссис Ингланд с обеспокоенным видом.

– Нет-нет, лежите! – поспешно проговорила она, видя мои попытки подняться. – Вам нельзя вставать.

– Где Элси?

– Элси? Ваша сестра? – На миловидном лице хозяйки читалось недоумение. – Насколько я знаю, дома.

– А где дети?

– С ними все в порядке.

– Где они?

– Со своим отцом.

– Мы должны их разыскать. – Я сорвала со лба холодный компресс и села в кровати.

В комнате царил полумрак, плотные шторы защищали от яркого полуденного солнца. Я стала лихорадочно искать свои карманные часы, и миссис Ингланд решительно положила руку на мое запястье.

– Няня Мэй, вы упали в обморок, вам необходимо отдохнуть.

– Сейчас на это нет времени.

– Отдыхайте, сколько понадобится, – тихо проговорила она.

В следующий миг дверь детской резко распахнулась, и бодрым шагом вошла Тильда с чайным подносом.

– Добро пожаловать в мир живых! – объявила она, ставя поднос на кровать Милли. – Ну и наговорили же вы странностей внизу!.. Молока? Сахару? Не знаю, как вы больше любите.

– Тильда, я все сделаю, – промолвила миссис Ингланд.

Горничная склонилась надо мной и окинула изучающим взглядом.

– Вид у вас совсем больной. Может, опять чем-нибудь надышались? А если снова газ? Мой отец не стал проводить его в дом.

– Спасибо, Тильда. – Миссис Ингланд выпроводила служанку и закрыла за ней дверь.

Мне стало любопытно, как я выглядела в глазах мистера Ингланда и что он сказал. Недавние события вспоминались урывками, в голове кружились бессвязные мысли. Разбитый фарфор, скандал с мистером Грейтрексом… Кажется, из-за денег. Деньги всегда служили камнем преткновения.

Миссис Ингланд кинула две чайные ложки сахару в дымящуюся чашку и передала ее мне.

– Внизу вы сказали кое-что странное. Вы полагали, что… – Она смущенно тряхнула головой. – Вы полагали, будто Чарльз собирается…

Я глотнула чай, и горячая сладкая жидкость придала мне сил.

– Наверное, я бредила.

Миссис Ингланд уставилась на меня, но я смотрела в чашку.

– Прошу вас, забудьте все, что я наговорила, – добавила я.

– Но почему вы так сказали?

– Понятия не имею. Прошу прощения, мэм.

– Он бы никогда не подверг детей опасности.

– Конечно, мэм.

Каким-то чудом я ухватилась за перила. Перед тем как упасть, левой рукой я держалась за крашеную железку, а правой пыталась до чего-нибудь дотянуться. И я бы спаслась, если бы это был несчастный случай, если бы все это было лишь ужасным происшествием. Я болталась, словно тряпка на крючке. Я онемела от страха и не соображала, что происходит. Элси завыла. Отец всхлипывал. Он потянулся к моей руке, и на миг я ощутила искру надежды: «Он меня вытащит!» А потом отец накрыл мою, еще держащуюся за перила руку, своей – той самой рукой, которая когда-то ласково отбрасывала пряди волос с моего разгоряченного лба, которая вела меня через дорогу, – и стал разжимать мои пальцы, один за другим.

Я лежала с закрытыми глазами, сон не шел. Было слышно, как миссис Ингланд тихонько вышла из детской, как повернулся в замке ключ. С улицы донесся резкий крик грача, сидящего на дереве где-то поблизости. Несколько мгновений спустя хозяйка вернулась, вновь закрыв за собой дверь, и села на мою кровать. Зашелестела бумага, послышался вздох облегчения. Открыв глаза, я успела заметить, как хозяйка прячет под корсет листок.

– Знаете, какая специальность на ткацкой фабрике считается одной из самых сложных? – спросила она меня.

Я отрицательно покачала головой.

– Отрывщики. Они ликвидируют отрывы нитей прямо во время работы машин. Они, как ястребы, обходят станки и контролируют полотно. Если нить рвется, мастера должны все исправить, не останавливая станок. Работа очень опасная. И берут на нее только детей – им проще пролезать под станком.

Мой дед, – продолжала миссис Ингланд, – начал работать отрывщиком в семь лет, на фабрике в Брэдфорде. Когда моему отцу и его братьям исполнилось столько же, дед заставил их работать отрывщиками в течение двух недель. Это стало для них своего рода обрядом посвящения. На самом деле он хотел, чтобы сыновья научились различать брак. Обрывы нитей, изъяны. И могли, не задумываясь, быстро все исправить. Работа отрывщика – одна из самых низко оплачиваемых на фабрике, но в каком-то смысле – самая важная. От нее зависит весь производственный процесс.

Миссис Ингланд замолчала. Не понимая, какой смысл она вкладывала в свой рассказ, какую мысль хотела донести, я не находила подходящей реплики или вопроса. В голову ничего стоящего так и не пришло, и момент был упущен.

Вслед за мной папа скинул Элси. Мы обе со свистом пролетели две с половиной сотни футов[61] вниз и врезались в темную воду.

Той сентябрьской ночью произошли два чудесных события. Во-первых, мы обе остались живы. А во-вторых, мы рухнули в воду на волосок от шлюпа «Мазепа», который шел вверх по течению. Из-за сильного дождя видимость была плохая, но матросы расслышали первый всплеск и последовавший за ним вопль, который они приняли за крик чайки. А потом раздался второй всплеск. Нас с сестрой вытащили из воды – сначала Элси, трехлетнюю кроху, размером с большую куклу; она задыхалась, плакала и судорожно цеплялась за своих спасителей. Затем выудили меня, думая, что я погибла.

Команда «Мазепы» знала о несчастных, которые, словно камни, летели с огромного сияющего огнями моста в реку. Матросы не раз видели, как отскребают от грязных берегов изувеченные останки, вынесенные ветром из воды. Но дети? Такое случилось впервые. Нас с сестрой тут же доставили к прибрежной гостинице и разбудили хозяина. Элси срочно повезли к хирургу, а двое матросов упрямо пытались вернуть меня к жизни: делали дыхание изо рта в рот, откачивали из моих легких черную, как деготь, воду. Наконец, к их изумлению, в моей груди раздался звук, будто вынули пробку, и из легких хлынула вода. Я была мертва, а теперь ожила.

– Где Элси? – спросила я, лежа на тропинке, облепленная мокрой одеждой.

Конечно же, я не помнила, как меня спасали. Как и все остальные, я прочла об этом в газетах. К статье прилагалась фотография, на которой мы с Элси стояли рядом со своим спасителем, лоцманом «Мазепы» – добродушным стариком с седой бородой и маленькими темными глазами. Он привязался к Элси и несколько раз навещал нас в больнице, одаривая шоколадом и орехами. Когда нам настала пора уезжать домой, моряк очень не хотел расставаться с Элси. Он прощался с нами со слезами на глазах.

Для снимка на меня надели бежевое пальто с меховой оторочкой, которое принадлежало фотостудии, и огромную шляпу. Потом нас с полицейскими и лоцманом сфотографировали для почтовой открытки. Меня и сестру нарядили в одинаковые черные платья с белыми воротничками. Элси сунули в руки куклу и усадили моряку на колени. Самостоятельно стоять малышка не могла: падение искалечило позвоночник, и ей пришлось заново учиться ходить. Полученные увечья обрекли бедняжку на долгие годы страданий.

Я осталась цела, однако чувство вины мучило сильнее любой известной мне боли. И хоть врачи пророчили мне скорое возвращение к обычной жизни, я знала, что никогда не сумею оправиться полностью.

– Няня Мэй? – Возле моей подушки возникло личико Милли.

Комната была натоплена, в камине весело потрескивали поленья, яркий свет ламп разгонял тени. По вечерам детская выглядела особенно уютно – как на картинке или во сне.

Миссис Ингланд, сидя с Чарли на полу перед каминной решеткой, играла с деревянными лошадками. Рядом на подносе стояла пустая чайная посуда.

– Ш-ш-ш, Милли, – тихо проговорила хозяйка. – Я просила тебя не будить няню Мэй!

– Но она пропустила чай! – возмутилась Милли.

– Все в порядке, мисс, я уже не сплю. – Я села в кровати. – Мэм, я позабочусь о детях.

– И не думайте! Когда последний раз кто-нибудь заботился о вас?

Я прислонилась к изголовью.

– Вы навестили мастера Саула? – поинтересовалась я у Милли.

– Да. И кое-что тебе припасла. – Она протянула мне булочку с изюмом.

– Очень мило, спасибо! Как у него дела?

Милли пожала плечами, и я взглянула на ее мать.

– Полагаю, у него все хорошо, – ответила миссис Ингланд.

Раз дети вернулись, значит, их отец тоже был дома. Чувствуя, как желудок сжимается в тугой узел, я смотрела на миссис Ингланд и Чарли, игравших на ковре с лошадками. Он знает, кто я.

Я вспомнила свою первую ночь в Хардкасл-хаусе, когда мистер Ингланд лично забрал меня со станции. Неужели он знал с самого начала? Мой мозг лихорадочно работал, словно ткацкий станок. Как странно, что миссис Ингланд меня не ждала. Она постоянно путала время, почти ничего не ела, забывала выключить газ. Презирала своих родителей, а на ночь ее, как малое дитя, запирали в спальне. Мистер Ингланд поблагодарил меня за доброе отношение к его супруге… Медленно на меня снизошло озарение: все это время я была соучастницей!

Раздался стук в дверь, и в детскую зашла Тильда за чайным подносом. Не желая подвергнуться очередному допросу, пусть и в мягкой форме, я закрыла глаза и притворилась спящей.

На фоне позвякивающей посуды я расслышала негромкий голос Тильды:

– Будут ли еще приказания, мэм?

– Нет, вы свободны, – ответила миссис Ингланд. – Думаю, няне Мэй нужно просто отдохнуть. Тильда, – чуть погодя вспомнила она, – попросите мистера Ингланда подняться к нам.

«Нет! Нет! Нет!» – забухало мое сердце.

Несколько минут спустя дверь открылась, и моего лица коснулось дуновение ветра; мистер Ингланд заполнил собой все пространство детской, как заполняет аромат. Стараясь угомонить громко бьющееся сердце, я заставила себя лежать смирно. На пару мгновений – очевидно, пока мистер Ингланд оценивал мое состояние – повисла тишина. Затем он спросил:

– Ей не лучше?

– Нет, Чарльз, – последовал ответ.

– Может, послать за доктором?

– Вряд ли в этом есть необходимость. Доктор пропишет лишь покой.

Радостно загулив, малыш Чарли стукнул деревянных лошадок друг об друга.

– Думаю, кто-то должен остаться сегодня здесь на ночь. Няня Мэй не в силах ухаживать за детьми в таком состоянии.

– Мне казалось, она просто упала в обморок.

– У няни Мэй до сих пор кружится голова. Не хватало еще, чтобы она поднялась с кровати и упала.

– Можно попросить Тильду.

– Тильда в шесть часов начинает растапливать камины.

В моем кармане тикали часы, в камине плевалось и шипело пламя. Я чувствовала, что между хозяевами происходит безмолвный диалог, смысл которого невозможно понять, не видя их мимики и жестов. Я знала, что мистер Ингланд смотрит на меня; я ощущала, как от его взгляда покалывает кожу.

Почему миссис Ингланд не осталась в Кроу-Нест? Почему она ковыляла в ванную так, словно каждый шаг причинял боль? «Возятся, как две собаки в канаве». А что, если дело совсем в другом?

– Пусть с нами ночует мама! – закричала Милли.

Хозяйка шикнула на нее, скрипнули половицы. На несколько секунд воцарилась тишина, такая плотная, что я осязала ее физически. На память пришли слова, которые сказала мне миссис Ингланд в тесной спаленке в Кроу-Нест, когда хотела остаться с Саулом: «Представьте дело так, будто это его идея».

– Ну, как тебе предложение? – спросил он.

– Какое, Чарльз?

– Остаться на ночь здесь, с детьми.

Некоторое время хозяйка вроде бы обдумывала его слова.

– Няня Мэй так хорошо о нас заботится… Полагаю, мой долг ответить ей тем же.

– Верно, – произнес мистер Ингланд. – Значит, решено.

Когда хозяин ушел, я открыла глаза. Миссис Ингланд взяла Чарли на руки, не сразу нашла под подушкой в колыбели ночную рубашку малыша и уселась переодевать его на кровать Саула. Она начала неловко расстегивать пуговки на одежде Чарли, снимать все его рубашки и чулочки.

– Мэм? – позвала я, не отрывая головы от подушки.

Миссис Ингланд держала маленькие пухлые ножки Чарли. Малыш повизгивал от восторга, а мать смотрела на него с улыбкой. Но когда миссис Ингланд взглянула на меня, улыбка на ее губах застыла.

– Вы не брали мои письма, так ведь? – догадалась я.

Повисла тишина. Пристально глядя на меня, миссис Ингланд едва заметно качнула головой. Нет.

Отца нашли под утро рядом с вокзалом. Он промок до нитки и бредил. Сначала констебль принял его за пьяного. В кармане папиного пальто обнаружилось несколько шиллингов и письмо от аукциониста, который подтверждал, что приедет на Лонгмор-стрит и оценит лавку со всем ее содержимым. Отец назвал свое имя и адрес, а полицейский защелкнул на нем наручники и повел в участок. Папа сдался без сопротивления, и они пошли по тихим темным улицам. В участке отцу дали горячий бульон и вызвали доктора. Утром состоялось слушание в магистратском суде[62]. Отец не делал никаких заявлений и лишь изъявил желание навестить нас с Элси в больнице. Его просьба была отклонена, и больше я своего отца не видела.

Мне снилось, будто я стою возле оглушительно стрекочущего ткацкого станка. Полотно двигалось туда-сюда, и я боялась, что меня затянет внутрь. Сквозь высокие окна били косые солнечные лучи, а вокруг, словно снег, кружился хлопок. В дальнем конце просторного зала я увидела моего брата Робби – теперь уже молодого мужчину. Робби сложил ладони рупором и что-то крикнул, но чудовищный грохот заглушал его голос. Брат стал показывать рукой – я обернулась и увидела, что ко мне между станков пробирается отец. Он выглядел, как в ту ночь на мосту: в мокром пальто, шляпе и шарфе, который я подарила ему на Рождество.

– Руби…

Перед моим лицом возник фонарь, затем в круге теплого света проявилось бледное лицо в обрамлении распущенных волос.

– Где Элси?.. О, прошу прощения, – извинилась я, сообразив, где нахожусь.

– Все хорошо. Вы кричали во сне.

– Дети в порядке, мэм?

– Конечно.

Миссис Ингланд стояла на коленях возле моей кровати, и я чувствовала легкое дыхание на своем лице.

– Вы говорили об отце и, кажется, были напуганы, – добавила она.

– Он умирает.

– Это правда? Отчего же вы сразу не сказали? Вам следует к нему поехать.

– Я не могу.

– Почему? – Фонарь застыл в тишине, наконец миссис Ингланд произнесла: – Мне жаль, что приходится делать это именно сегодня. Лучше бы все вышло иначе.

– Делать что, мэм? – Я слушала вполуха, все еще под впечатлением от сна о ткацких станках и об отце, который шел ко мне.

– Пообещайте, что позаботитесь о детях. Вы ведь не оставите Милли и Чарли? – зашептала миссис Ингланд, поднимаясь на ноги.

Моя голова словно была набита ватой.

– Что вы имеете в виду? – пробормотала я.

В темноте слышалось, как посапывает Милли.

Несмотря на плотно запахнутый халат, миссис Ингланд дрожала.

– Вам уже лучше? – спросила хозяйка, хотя именно она стояла передо мной бледная и трясущаяся.

– Что нам предстоит утром? – не унималась я.

– Все будет хорошо, – уверила меня миссис Ингланд. – Не волнуйтесь.

– Нужно запереть дверь, – напомнила я.

– Я уже заперла. Засыпайте, – ответила она, заботливо укрывая меня одеялом.

Я зарылась под покрывала и смежила веки, позволив усталости взять надо мной верх.

Глава 21

Меня разбудил плач Чарли. В комнате царил непроглядный мрак, стояла глухая ночь. Пару мгновений я не вылезала из-под теплых одеял в надежде, что малыш успокоится, но он опять захныкал и встал на ножки. Зевая, я поднялась с постели и, дойдя до окна, слегка раздвинула шторы, чтобы лунный свет проник в детскую. Я взяла Чарли на руки. В висевшей на изножье моей кровати сумочке с принадлежностями для мытья у меня хранилось несколько пеленок. Стараясь не разбудить остальных, я тихонько разговаривала с Чарли, а малыш довольно гулил в ответ. Миссис Ингланд легла на кровать Саула, а Милли, несмотря на желание спать вместе с мамой, осталась у себя.

Я отлепила мокрый подгузник от ножек Чарли и бросила в свой ночной горшок, а затем, повернувшись к умывальнику, где стоял кувшин с водой, намочила полотенце. Глаза уже привыкли к темноте, и я заметила, что одеяло Милли сползло на пол. Подняв его, я озадаченно нахмурилась: кровать девочки была пуста. Я стала всматриваться в дальний угол детской, пытаясь определить на кровати Саула два силуэта. Но и там никто не лежал. Дверь детской оказалась открыта. Чарли из своей кроватки наблюдал, как я щупала одеяла и переворачивала подушки, словно Милли или ее мама могли там прятаться. И как я ничего не услышала? Я протянула руку, чтобы закрыть дверь, и нащупала ключ в замке с внутренней стороны. Я отказывалась понимать происходящее. Чиркнув спичкой три или четыре раза, я наконец засветила ночник.

В холле царили мрак и тишина – как в могиле. Входная дверь была заперта. Я босиком отправилась в игровую. Одинокие, кажущиеся без солнечных лучей бесцветными, игрушки и детская мебель выглядели в темноте немного пугающе. Я зябко повела плечами и вернулась в спальню.

– Все уси, – пробормотал Чарли.

Я изумленно уставилась на него.

– Что ты сказал, Чарли?

Он поднял раскрытые ладошки и повторил еще раз. «Все ушли!» – вот его первые слова. Малыш ждал, что я скажу в ответ, но мне хотелось плакать. Миссис Ингланд просила позаботиться о Милли и Чарли. Так куда же она делась? Я хранила ключ от детской в кармане своего фартука, который висел на вешалке, однако накануне вечером дверь запирала хозяйка и, видимо, оставила его в замке. Может, миссис Ингланд ушла к себе в спальню? Тогда где Милли? Я уложила Чарли. К счастью, он послушно повернулся на бочок и тут же уснул.

Я вышла на лестничную площадку и прислушалась. В холле тикали напольные часы, свет внизу не горел. Двери хозяйских спален были закрыты, из комнаты мистера Ингланда доносился легкий храп. Неслышно ступая босыми ногами, я подошла к спальне миссис Ингланд. Дверь была не заперта, комната пуста, заправленная кровать нетронута. Я проверила гостевую комнату, ванную, туалет и даже бельевой шкаф. Никого… Тогда я отправилась вниз, светя фонарем в каждую комнату, пропитанную крепким запахом табака и мебельного лака. Возле двери в гостиную я наступила на какой-то маленький твердый предмет и чуть не вскрикнула от неожиданности: это оказался очередной кончик от сигары.

В такой час миссис Ингланд не стала бы выводить Милли из дома. Я на всякий случай осторожно повернула ручку входной двери, и, к моему изумлению, она открылась. Меня медленно охватил леденящий ужас. «Мне жаль, что приходится делать это именно сегодня». Если миссис Ингланд уехала, а Милли побежала за ней и потерялась или еще хуже… Это не укладывалось в голове. Я вглядывалась в темный двор, слушая, как ветер шумит в деревьях, как неустанно бурлит река. От меня не требовалось принять решение; требовалось лишь смириться с ним. Что я и сделала, не мудрствуя лукаво. Я закрыла входную дверь и поднялась наверх за накидкой.

На улице шел дождь, но капли падали тихо и мягко, почти смущенно. Оставив тусклый ночник на столе в холле, я тихо выскользнула из дома, зажгла фонарь на крыльце и выбросила использованную спичку за цветочный горшок. Деревья впереди громоздились глухой черной стеной, уносящейся ввысь, к затянутому тучами ночному небу. По своей воле я бы ни за что не рискнула пойти в лес – туда, где под ногами скользкие клубки корней и вязкая земля, которая резко ухала вниз, к реке. Пройдя по тропинке достаточно далеко, я стала звать Милли. Я и не думала будить хозяина. Пропала моя подопечная, и я обязана была ее найти. Мысль о ярости мистера Ингланда заставляла идти быстрее: испепеляющий взгляд его черных глаз преследовал меня, как ночной кошмар. Я тряхнула головой и, с трудом переведя дыхание, ускорила шаг.

– Милли!!! – крикнула я чуть громче, надеясь, что за шумом леса мой голос не услышат в особняке.

Тропинку с обеих сторон тесно обступали деревья, их ветви тянулись к свету фонаря. Как же легко спрятаться посреди толстых неровных стволов и следить оттуда за мной! Неожиданно лес показался огромным и страшным – совсем не похожим на тот, каким он представал днем. Ноги несли меня вперед, но каждой частицей своего существа я жаждала повернуть назад. Следовало бы разбудить мистера Ингланда, Тильду, вызвать полицию. Однако миссис Ингланд не пропала – она сбежала. И скорее всего, не хотела, чтобы ее нашли. Надолго ли хозяйка нас покинула? На час? На ночь? Навсегда? Еще одно, наименее привлекательное, решение заключалось в том, чтобы просто вернуться в кровать. А утром с притворным изумлением обнаружить исчезновение миссис Ингланд и Милли. «Мне жаль, что приходится делать это именно сегодня». В голове роились самые разные предположения, но в итоге я склонялась к одному.

– Милли?

Ночью шум реки казался сильнее; держась за перила, я осторожно шла на другой берег и молилась, чтобы луч фонаря не высветил зацепившуюся за камень крохотную белую ночнушку, которую мотает бурным течением. Но внизу была лишь вода – черная, глянцевая, неустанно текущая по своему пути. На другом берегу смутно угадывалось объятое тьмой и безмолвием здание фабрики и труба, устремленная в ночное небо. Проходя мимо конюшни, я подумала о больших теплых животных, которые сейчас дремлют на сене, о спящих наверху Бене и Бродли, и мне стало немного легче.

Стараясь держаться от фабрики как можно дальше, я крадучись шла по скользкой брусчатке и негромко звала Милли. Тем временем мой мозг лихорадочно работал. Действительно ли миссис Ингланд увела с собой дочь? В таком случае погони не избежать. Согласно закону, дети принадлежали отцу, а не матери. Если хозяйка замыслила побег, ей не следовало брать девочку. Миссис Ингланд происходила из рода Грейтрексов – ее отец владел фабриками, во множестве рассыпанными по округе, ее дед был настолько богат, что построил целый город. Новость попадет на первые полосы газет, репортеры будут смаковать скандал. Меня затрясло при одной мысли о том, в какой кошмар превратится жизнь семьи – ведь я знала все это слишком хорошо.

Когда отца поместили в Бродмур, мама хотела увезти нас с Лонгмор-стрит. Однако покушение на убийство оказалось отличной рекламой, и в лавку А. Мэя повалили толпы покупателей. Людские взгляды скользили по корзинам с репой, жестянкам с чаем и неизбежно устремлялись к двери позади прилавка в надежде хоть мельком увидеть сестер Мэй.

Мама отправляла нас наверх или на склад, где мы занимались домашней работой или вели учет. Соседи, незнакомцы, друзья – все спрашивали про нас, интересовались, как мы. Искалечены? Напуганы? Потеряли рассудок? Наверное, мы злились. И скорее всего, закончили бы свои дни в сумасшедшем доме, как и отец. Я не осознавала своих чувств, пока однажды утром, застилая домики для цыплят газетами, не заметила в набранной убористым шрифтом колонке слово «преданы».

Я двинулась с фонарем в гущу деревьев. Тихо капал дождь, ноги скользили по мокрой опавшей листве. Я продиралась сквозь поросшие лишайником ветки, пачкая ночную рубашку. И тут раздался тихий плач, словно стон маленького зверька.

– Милли? – Я замерла на месте, тревожно вглядываясь в темноту.

Сначала было тихо, а потом снова послышался негромкий стон, всхлипывание. Я помчалась на звук, светя фонарем в разные стороны. Ребенок, которого я любила, о котором заботилась, оказался один ночью в лесу… Это было непостижимо, за гранью разумного! Я почти убедила себя, что мне все почудилось и девочка едет с матерью в теплой карете где-то далеко отсюда, как вдруг во тьме возник белый силуэт. Я помчалась туда, с трудом удерживая в вытянутой руке ставший очень тяжелым фонарь. Неожиданно луч света выхватил из мрака Милли. Пошатываясь, она стояла передо мной в ночной рубашке, лицо и босые ноги в потеках грязи, мокрые волосы прилипли к плечам. Я закричала: из груди невольно вырвался громкий стон. Выпавший из рук фонарь разбился и погас, покатившись вниз к реке.

Девочка разрыдалась. Я рухнула на колени и стиснула ее в объятиях, покачиваясь из стороны в сторону вместе с Милли, стараясь успокоить нас обеих.

– Все хорошо. Все хорошо, – повторяла я еще и еще, десятки раз, а Милли жалась ко мне, не в силах произнести ни слова.

Через несколько минут ее рыдания перешли в судорожные вздохи и редкие всхлипывания. Бедняжку пришлось укутать в мою накидку; впопыхах я не захватила с собой ничего теплого.

– Где мама? – спросила я.

Она молча вытерла нос рукавом.

– Милли, ты вышла с мамой?

Девочка хлюпнула носом и отрицательно мотнула головой.

– Ты видела маму? Где она?

Милли тряслась и стонала. По крайней мере, малышка нашлась. Я выпрямилась и подхватила ее на руки, собираясь вернуться по своим же следам: они выведут к реке, а оттуда к дому. Милли ухватилась за мою косу, как за канат. Казалось, с каждым шагом девочка становилась тяжелее. Она все время дрожала. Я опустила Милли на землю, получше укутала своей накидкой и снова взяла на руки.

Мы продвигались с черепашьей скоростью. И только когда мы вышли из леса к черной громаде фабричного здания, я рискнула повторить вопрос:

– Милли, где мама?

– Не знаю, – всхлипнула она.

– Ты вышла вместе с ней?

Девочка отрицательно помотала головой.

– Почему ты вышла из дома?

– Дверь была открыта, а мама куда-то делась из кровати.

– Ты услышала, как она уходила?

Снова отрицательное покачивание головой. Спину сводило от резких болей, которые – я знала по опыту – еще аукнутся мне утром. Я осторожно прошла по брусчатке, миновала скрипучую калитку и двинулась по дорожке ко входу в особняк. Слава богу, дверь была по-прежнему не заперта. Войдя внутрь, я закрыла ее и обессиленно прислонилась к стене. В холле возле двери приветственно мигал ночник, чуть поодаль мерно тикали напольные часы, с которыми дом никогда не казался пустым, даже когда я оставалась тут одна, а со стен из своих золоченых рам взирали Грейтрексы.

Ключа, чтобы запереть дверь, у меня не было, а где он хранился, я не знала, поэтому просто потащила Милли наверх. Чарли спал: ручка заброшена за голову, розовый ротик приоткрыт. Я едва сдержалась, чтобы не прижать его к себе. Вместо этого я аккуратно подоткнула под малыша одеяльце и опустила балдахин. Затем стащила с дрожащей Милли мокрую ночнушку и, надев чистую, с головой закутала в одеяло. Я села на кровать и усадила девочку к себе на колени.

– Куда отправилась мама? – прошептала я, покачивая ее. – Она позвала тебя с собой?

Милли отрицательно замотала головой и вытерла уголком одеяла набежавшие слезы.

– Ты мне расскажешь, что случилось?

– Я проснулась, а мамы нет, – наконец заговорила девочка, судорожно вздыхая после каждого слова. – Тогда я решила проверить, вдруг она вернулась к себе. Дверь была заперта. Я нашла ключ на полу и вышла из детской. Мамы в ее спальне не оказалось. В доме тоже. Папа говорит, мама бродит во сне, и я подумала, что у нее опять это. Я вышла во двор искать маму. Ведь она может случайно уйти в лес. Я не хотела, чтобы мама испугалась. А потом я заблудилась.

– Ты очень храбрая, – тихонько похвалила я. – Я не знаю ни одной маленькой девочки, которая бы отважилась на такой поступок.

– Я не боюсь леса.

– Значит, ты не видела, как мама проснулась? – уточнила я, крепче обнимая Милли.

– Нет, – мотнула головой она. – Мама села ко мне на кровать, прочла сказку, а потом перебралась к Саулу. А еще она почему-то плакала. Все время обнимала нас с Чарли и целовала.

Некоторое время я молча переваривала услышанное. И тут, словно прочитав мои мысли, Милли спросила:

– Мама вернется?

Мы с Милли сидели поперек кровати, прислонившись к стене и свесив ноги – так же, как недавно делала миссис Ингланд. Лежа на подушке, я смотрела на их лица, освещенные фонарем, и думала: как же хорошо эти двое смотрятся вместе. Потом я уснула. И проснулась от того, что миссис Ингланд просила меня позаботиться о детях. Я стала размышлять над мелочами, которые теперь казались красноречивыми знаками: загадочным образом упакованный чемодан хозяйки, ее просьба позаботиться о детях.

– Конечно, вернется, – уверенно ответила я, чувствуя, как болезненно сжимается сердце. – И снова будет присматривать за тобой. А теперь, – сказала я со вздохом, – тебе пора спать.

– Ты посидишь со мной?

– Да.

Я уложила Милли, пригладила ее растрепавшиеся волосы и постаралась ни о чем не думать. Позднее, с трудом забравшись к себе в кровать, я прислонилась затылком к стене. В кармане фартука едва слышно тикали часы. И вдруг в ночной тиши раздался негромкий звук – как будто щелкнула большая стрелка напольных часов в холле… или замок входной двери. Не вылезая из кровати, я оперлась локтями о подоконник и раздвинула пальцами жалюзи.

По дорожке удалялся мистер Ингланд. Прикрыв за собой калитку, он намеренно свернул с брусчатки на грунтовую тропинку и исчез среди деревьев. Фонарь он с собой не взял. Я изумленно таращилась на место, где он вошел в лес, но, как ни напрягала зрение, там зияла лишь густая чернота.

Позади тихонько вздохнул Чарли, и я обернулась, чтобы проверить детей: оба крепко спали. Сквозь щели в жалюзи проник лунный свет и коснулся моей серебряной щетки для волос, лежавшей на туалетном столике. Я взяла ее, ощутив на ладони тяжесть дорогой вещи. Я закрыла глаза и представила Сим, склонившуюся над документами в рабочем кабинете. Fortis in arduis – этот девиз она произнесла, стоя перед нами на кафедре в лекционном зале, в первый же день учебы. «Сильный в трудностях». Я вспомнила голубую вазу, лежавшую на ковре грудой мелких осколков, и белое лицо миссис Ингланд. Меня поразило спокойствие и невозмутимость хозяйки, а ведь мистер Ингланд пытался выставить свою жену слабой, безумной и даже опасной. И тут я догадалась, где ее искать.

Тихо, чтобы не разбудить детей, я спустила ноги с кровати и стала зашнуровывать ботинки второй раз за ночь.

Глава 22

Ночью в лесу было совсем не тихо. Раздавались причудливые крики козодоев и сов, под ногами хрустели камушки. Отовсюду слышалось журчание воды: звонкие ключи и ручейки без устали бежали к реке – хлюпающие, говорливые, бормочущие. Дождь прекратился, и сквозь туманную дымку проглянула луна. Я плотнее запахнула воротник накидки и укутала голову платком.

Идти без фонаря оказалось даже легче: иначе там, куда не достигали его лучи, все стало бы совсем черным. Проглядывающая из-за облаков луна помогала не сбиться с пути, и мои глаза быстро привыкли к темноте. Миновав фабричный двор, я остановилась на развилке за хозяйственными постройками: левая дорожка вела к вересковой пустоши, правая – в город. Я свернула налево, прошла мимо пруда; в водной глади, словно в зеркале, отражалась ночь. Над тропой, вьющейся по долине призрачной лентой, высился поросший соснами холм.

Детскую я заперла. На сей раз никто не сбежит. Если повезет, проскользну обратно незамеченной. Но если вернусь после хозяина… «Нет! – приказала я себе. – Не думай об этом. Только не останавливайся». Ноги сами понесли меня вперед. Слева, будто привидения, темнели скалы.

– Руби? – послышался отчетливый шепот.

Едва не споткнувшись от неожиданности, я застыла на месте и впилась взглядом в тонкие стволы и черные ветви. В ушах оглушительно пульсировала кровь.

Через несколько секунд снова раздалось:

– Руби? Это вы?

Голос принадлежал женщине.

– Кто здесь? – просипела я. Затем уже увереннее: – Кто здесь?

Голос шел откуда-то сверху, со скал, будто говоривший сидел на ветке.

– Миссис Ингланд? – промямлила я. Мгновение спустя я заговорила громче: – Миссис Ингланд? Это Руби. Вы там?

– Я наверху.

– Вы одна?

– Да.

Я поспешила туда, где, как мне казалось, проходила тропка, и стала карабкаться по траве меж двух высоких камней, похожих на воротные столбы. Чем выше я забиралась, тем реже росли деревья. Наконец, лесная тьма осталась внизу, и над головой засияло звездное небо. Ветра не было, в полной тишине я слышала свое дыхание и едва различимый скрип веток. На самом верху, где подъем завершался, я заметила стройную фигуру.

– Руби. – Передо мной возникла миссис Ингланд в накидке с капюшоном.

Хозяйка убрала светлые волосы назад, и в серебристом свете луны ее лицо казалось особенно бледным.

– Что вы затеяли? – не выдержала я.

– Не было сил там больше оставаться.

– Он в курсе, что вы идете?

Миссис Ингланд ответила не сразу.

– Нет. Я не знала, когда подвернется шанс бежать. Чарльз тоже не догадается, где я.

– Верно. Но почему вы здесь?

– Он спит очень крепко, и я не хочу будить его матушку. Подожду здесь до утра.

– Мэм, когда вы вернетесь?

На бледном лице миссис Ингланд на миг вспыхнули глаза.

– Руби, я не вернусь.

– Но почему? – Мой голос прозвучал по-детски жалко.

– Я не могу там больше жить.

– Но как же дети… вы не можете их бросить. Вы нужны им!

– Я заберу их.

Я отказывалась верить своим ушам.

– Заберете? Куда? Вы собираетесь поселиться с ним там? Это не подходящее для детей место. И кроме того, на них имеет право отец. По закону, дети останутся с ним.

– Поверьте, я их заберу. Теперь, когда оно у меня, все встанет на свои места.

– Что именно у вас?

– Я должна спрятаться от него. Он убьет меня, когда узнает.

– Что узнает? Миссис Ингланд, я ничего не понимаю. Я хочу помочь вам, но для этого вы должны все мне рассказать.

– Обещаю, так и будет. А пока доверьтесь мне.

– Почему вы меня не предупредили, что уходите?

– Чтобы защитить вас, – ответила она.

– Меня?!

На лице миссис Ингланд отразилось сочувствие.

– Вы ничего не замечаете, верно? Он обращается с вами, как с собачонкой. Чарльз выуживал из вас все, что я вам говорила.

– Быть того не может.

– Еще как может, – грустно улыбнулась миссис Ингланд. – Вы не представляете, как он манипулирует людьми. Чарльз и с вами это проделывает. Спрятал ваши письма, взял вас под свою опеку. Он делает так, чтобы вы почувствовали себя на особом положении, а потом отрезает от остальных и медленно душит, чтобы вы ощутили одиночество и беспомощность. Я слишком долго мирилась с кознями мужа. Мне пришлось сбежать.

Хозяйка вдруг осеклась.

– А ты-то что здесь делаешь? – удивленно спросила она. – Почему ты не дома?

– Я шел за ней.

На тропинке стоял мистер Ингланд – темный силуэт на фоне лунного света. Нарочито не спеша он двинулся к нам. Все происходило словно во сне. Мы с хозяйкой замерли на краю скалы. Обратный путь был отрезан, а позади зиял обрыв. Земля под ногами вдруг показалась скользкой, будто шелк. Тщетно поискав, за что бы ухватиться, я прикрыла глаза и постаралась не думать о том, как здесь высоко.

– Вы все-таки сбежали, – обратился мистер Ингланд к супруге. Накидка с капюшоном и восковая бледность лица придавали ей сходство с призраком. – Должен признать, это была гениальная уловка: притвориться, что заботитесь о самочувствии няни.

Хозяин шагнул ближе, и я разглядела на нем охотничий костюм из зеленой шерсти и высокие лакированные сапоги. Это возмутило меня даже больше самого факта, что мистер Ингланд выследил жену: он наряжался в своей спальне, завязывал в темноте бриджи!

Миссис Ингланд медленно повернулась ко мне, и я отрицательно замотала головой, холодея от ужаса. И все же, так или иначе, мистера Ингланда к ней привела я.

– Больше такого не повторится. Пора домой, – произнес он.

– Нет! – В тихом голосе миссис Ингланд слышалась мольба, и у меня защемило сердце.

Я невольно дернулась вперед.

– Ни с места! – Взгляд мистера Ингланда придавливал к земле. – Еще один шаг, и я обвиню вас в пренебрежении должностными обязанностями! Я видел, как вы недавно возвращались с Милли! Хотел бы я знать, каким образом моя пятилетняя дочь вышла из дома посреди ночи совершенно одна… Утром поговорим.

– Милли?! – пораженно прошептала миссис Ингланд.

Глаза защипало от слез, и я опустила голову, стараясь не заплакать.

– Я знал, что вам нельзя доверять. – Мистер Ингланд смотрел на меня в упор. – Вы чересчур сблизились с хозяйкой. Да только не забыли ли вы упомянуть, что ваш отец – убийца?

В деревьях вздохнул ветер.

– Нет? Как странно. Мне казалось, у вас было достаточно времени, чтобы раскрыть свой маленький секрет. Очень жаль, что я не знал о нем, когда брал вас на работу. Впрочем, я непременно напишу вашему директору и предоставлю полное объяснение, почему вас пришлось уволить.

– Мой отец не убийца! – выкрикнула я, чувствуя, как слезы злости текут по щекам. – Он больной че-ловек.

– Правильно говорить «душевнобольной преступник»… Ну а теперь, Лилиан, не желаете ли рассказать, куда вы направлялись? Или сперва расскажете доктору? Мне все равно, кому сначала. – Мистер Ингланд многозначительно на меня посмотрел. – Полагаю, тут замешан отец Декки.

Я подумала, что ослышалась, но мистер Ингланд дал мне время осознать услышанное.

– Вы не знали? О чем же вы двое столько говорили?.. Декка мне не дочь. А раз семейство Грейтрекс держит имя ее отца в строжайшей тайне, значит, это кто-то совершенно не подходящий. Еще хуже, чем сын адвоката.

Я не могла прийти в себя от изумления. Несколько секунд миссис Ингланд с ненавистью смотрела на мужа, а затем, просунув дрожащую руку под накидку, вынула что-то, спрятанное между нижней сорочкой и корсетом. Раздался шелест бумаги, и я сразу вспомнила, как хозяйка ненадолго отлучалась из детской, а потом присела на мою кровать. Она протянула документ мужу. Мистер Ингланд в два стремительных шага преодолел разделяющее их с супругой расстояние и выхватил бумагу.

– Что это?

Он вынул из кармана спички. Послышалось чирканье, вспыхнул огонек. Миссис Ингланд переводила затравленный взгляд с документа на лицо мужа и обратно.

– Что это? – повторил он, силясь рассмотреть документ в тусклом свете спички. – Брачное свидетельство? – В голосе мистера Ингланда прозвучало неприкрытое удивление. – Датировано августом тысяча восемьсот девяносто третьего. Почему там твое имя?

Миссис Ингланд молчала.

– Кто такой Томас Шелдрейк?

Мне показалось, что скала под ногами покачнулась, словно лодка в море.

Хриплым голосом хозяйка ответила:

– Мой муж. Мы женаты одиннадцать лет.

Мистер Ингланд ошарашенно посмотрел на нее, а затем медленно прочел:

– Церковь Святого Михаила, Хэрроугейт… Какой-то розыгрыш? Вы пытаетесь меня одурачить?

– Он привез этот документ из Австралии.

– Это фальшивка.

– Нет.

– В таком случае… – Мистер Ингланд замолчал, что-то прикидывая в уме. – Дети…

– Рождены вне брака. Да.

На лице мистера Ингланда застыло крайнее изумление.

– И они будут жить со мной, – негромко произнесла хозяйка.

– Я вам не верю.

– Неважно. Мы с Томми женаты.

– Томми. – Мистер Ингланд озадаченно нахмурился, но вскоре его лицо просветлело. – Уж не кузнец ли? – Затем его усы вытянулись в улыбке, и он захохотал. – Ох, Лилиан, теперь я понимаю, почему Грейтрексы так за меня ухватились! А я-то все никак не мог взять в толк.

Томми был отцом Декки… Меня трясло, и я не совсем соображала, что происходит, почему мистер Ингланд разорвал брачное свидетельство на мелкие клочки. Падая со скалы, обрывки кружились, словно пепел или кусочки хлопка. Миссис Ингланд ловила ртом воздух, как утопающий.

– Это неважно, – наконец выдавила она. – Если потребуется, мы все докажем.

– Если потребуется? Лилиан, дело даже до суда не дойдет! По-твоему, кузнец станет судиться с Грейтрексами? Он снова уползет в ту щель, в которой с тех пор прятался.

Томми появлялся в лесу, в церкви, на кладбище… Теперь я распознала знаки, указывающие на то, что отец Декки пытался хотя бы мельком увидеть дочь и жену.

– Так вот почему ты хотела, чтобы Декка уехала в школу? – Мистер Ингланд схватил Лилиан за руку и посмотрел на нее в упор.

– Чарльз, это предложил ты! Не начинай. Ты все переворачиваешь, и мне начинает казаться, будто я схожу с ума.

Хозяйка вырвала руку, но пальцы мистера Ингланда снова сомкнулись на ее запястье.

– Наши дети, – прошептал он, – все незаконнорожденные, Лилиан!

Он яростно затряс миссис Ингланд и поволок вдоль края обрыва. Я вспомнила слово, написанное на зеркале: «шлюха». Значит, с самого начала мистер Ингланд знал про Декку и мстил за это им обеим.

– Нет! – крикнула миссис Ингланд.

Я смотрела, как они дрались, и мне стало нехорошо. Совсем рядом, за зубчатыми краями скалы, точнее, за едва различимой границей, зияла невидимая во мраке пропасть. В темноте скалы выглядели совсем по-другому: не было видно прелестных кустиков вереска или раскидистых папоротников, которые Милли собирала в букет.

Фигуры борющихся слились в один извивающийся в темноте силуэт. Я почти не обращала внимания на доносящиеся оттуда звуки: его рычание, ее взвизгивания, скрежет обуви по гладкой каменной поверхности. Я смотрела на происходящее словно издалека.

«Сейчас он ее столкнет, – сверкнула в голове отчетливая мысль, словно луна, вышедшая из-за тучи. – Я привела его сюда, а теперь он столкнет ее со скалы!»

Я стояла не шевелясь, руки плетьми висели по бокам. Миссис Ингланд корчилась, стонала и хрипела, а мистер Ингланд держал ее мертвой хваткой. Когда-то дождливой ночью мой отец точно так же держал меня.

«Ваша наипервейшая обязанность – сохранить подопечным жизнь». Ноги сами понесли меня вперед, и я со всей силы нанесла удар щеткой для волос, которая сверкнула, словно меч, выкованный из лунного света. Раздался тошнотворный хруст, за которым последовали несколько мгновений тишины. Мистер Ингланд сделал пару неуверенных шагов и провел рукой по темным волосам. Он недоуменно посмотрел на залитую кровью ладонь, а затем на меня.

Время прекратило свой бег. Мы смотрели друг на друга, освещенные серебристым сиянием луны. И тут миссис Ингланд толкнула мужа.

Все происходило словно во сне. Яркая ночь высветила каждую деталь: мистер Ингланд выбросил одну руку вперед, судорожно хватаясь за пустоту, а второй пытался нащупать опору у себя за спиной. Покачнулся, балансируя на краю скалы, стал заваливаться назад, красиво изогнув шею и обратив лицо к небу. На краткий миг замер в воздухе, а потом стал медленно падать, глядя на звезды. Казалось, прошла целая вечность, но мгновение спустя все было кончено: мистер Ингланд исчез, словно и не появлялся.

Глава 23

Три недели спустя

– Куда же подевался чертов ключ? – Миссис Ингланд стояла возле стола в кабинете, уперев руку в бок.

– Я поищу, – предложила Декка, всегда готовая помочь.

– Спорим, я найду первым? – поддразнил Саул.

Мы вшестером трудились в кабинете, складывая документы в корзины. Несмотря на позднюю осень, огонь в камине не горел, а дверь и окно были распахнуты настежь, чтобы в комнату проник свежий воздух. Миссис Ингланд сильно изменилась. За недели, прошедшие после гибели мистера Ингланда, хозяйка ожила, хоть и носила мрачное траурное платье из черного шелка и креповую вуаль. Ее темные глаза сияли, а волосы переливались золотом, словно тоже источая свет. Миссис Ингланд убрала все свои жемчуга и бриллианты, оставив лишь серьги с гагатом да симпатичную брошку на шее. Если не считать повязку-косынку на левой руке из-за сломанного плеча, хозяйка превратилась в очень привлекательную вдову.

Миссис Ингланд бросила еще несколько документов в корзину и снова обвела взором письменный стол. Дети обшаривали кабинет в поисках ключа: выдвигали ящики, перетряхивали книги. Мой взгляд случайно упал на корешок массивной черной книги в одной из корзин.

– А знаете, мэм, по-моему, я как-то раз видела в этой книге письмо от моего отца.

– От вашего отца?

– М-м-м… Это случилось в тот вечер, когда…

Я умолкла, засмотревшись на Саула, который тщательно перебирал документы в корзине. Пребывание в Кроу-Нест пошло мальчику на пользу. Он заметно окреп. Местная повариха, непривычная к обслуживанию детей, изо всех сил старалась откормить Саула и без остановки готовила овсянку на сливках, пирожки, торты и сэндвичи. Слуга ежедневно катал тепло укутанного Саула в кресле-коляске по газонам. А когда мальчику стало лучше, он начал гулять сам. Саулу никогда не доставалось столько внимания. Прогостив в Кроу-Нест почти месяц, он вернулся в Хардкасл-хаус на следующий день после похорон отца. Бродли привез мальчика и тут же отправился в путь за Деккой, чтобы забрать ее из школы.

– Напомните, как звали вашего отца?

– Артур, мэм.

– Возможно, мне попадалось это имя, хотя я не уверена.

Юные Ингланды держались молодцом и, как и мать, ходили в черном. Даже дверной молоточек в знак скорби был обмотан черным бомбазином.

Причиной смерти мистера Ингланда признали несчастный случай. Когда утром Тильда не обнаружила хозяина в спальне, то не особенно обеспокоилась – он часто уходил на фабрику рано, еще до завтрака. Когда хозяин не появился на заседании руководства фабрики и никто не мог сказать, где он, помощник мастера отправил в особняк посыльного, которому миссис Ингланд сообщила, что не видела мужа со вчерашнего вечера. Когда же в полдень мистер Ингланд не вернулся домой на обед, Тильда послала Бена к констеблю, и полиция организовала поиски. Вечером того же дня у подножия скалы было обнаружено тело мистера Ингланда с пробитой во время падения головой.

Миссис Ингланд оказывала всяческое содействие следствию, которое вел коронер, старый друг Грейтрексов. Она объяснила, что у мистера Ингланда развилась болезненная мнительность и он часто покидал дом посреди ночи, дабы проверить, все ли в порядке на фабрике. Миссис Ингланд предположила, что ее супруг мог преследовать грабителей или хулиганов. Ведь в лесу легко сбиться с пути даже хорошо знакомому с местностью человеку, а если к тому же луну заслоняли облака… Поразмыслив над ее словами, коронер сказал, что такое определенно могло произойти, и удивился, как это до сих пор на скалах не случалось подобных трагедий.

Большое семейство Грейтрекс незаметно привело в порядок пошатнувшиеся дела мистера Ингланда, выкупая закладные, возвращая долги и заметая следы. Широкая чаша на столике в холле была битком забита визитными карточками, которые соболезнующие просовывали в щель для писем в двери. Из окна детской я смотрела, как по брусчатке шествовала облаченная в меха и тафту богатая публика, соблюдая траурный ритуал. Вдова мистера Ингланда появилась на людях единственный раз, на похоронах, в черной кружевной вуали до полу. На траурную службу пришли очень многие. Как заметила миссис Мэнньон, в церковь набился весь город. Работники фабрики мистера Ингланда сидели на скамьях плечом к плечу с многочисленными представителями семейства Грейтрекс, которые съехались почти со всего Йоркшира. Грейтрексы выделялись из общей толпы, словно облако бабочек из странного ночного мира: мужчины с траурными повязками на рукавах, женщины в черных платьях.

В церковь со слугами я не пошла и осталась дома с младшими детьми, готовясь к приезду старших. Мое воссоединение с Деккой после многих недель разлуки вышло очень радостным. Миссис Ингланд и я не отходили от окон, и когда среди деревьев показалась хрупкая фигурка, сопровождаемая Бродли с его неизменной каретой, мы выскочили во двор.

О школе Декка поведала нам только одно: учиться ей было неинтересно. Однако время, проведенное вне дома, изменило мою подопечную: она превратилась в юную барышню, спокойную, рассудительную и полную достоинства. Декка с радостью вернулась к жизни на природе, и в первый же день мы с ней отправились на прогулку.

Миссис Ингланд приглядывала за остальными детьми дома и, держа Чарли на руках, помахала нам из окна. Прогулка затянулась на несколько часов – мы гуляли по лесу и собирали растения в корзинку, которую несла Декка. На берегу реки она нашла сломанный ржавый фонарь; позже мы отдали его Бродли на металлолом. Грязные и довольные, мы вернулись домой, где в натопленной детской нас ждали сдобные лепешки. До самого вечера мы делали записи в тетради Декки. Свою скорбь она затаила глубоко внутри, как наглухо закрытую коробку. О погибшем отце не говорила вовсе и старалась утешить брата с сестрой, которые не скрывали своих переживаний.

Тем вечером я повела Декку в ванную отдельно от остальных.

– Няня Мэй? – заговорила она.

– Да?

– Как умер папа?

Некоторое время я молча намыливала Декке спину, а затем ответила со вздохом:

– Он упал.

– Со скалы?

Значит, она уже наслышана. Хорошо, что я сказала правду.

– Да.

Сидя в воде, Декка обняла колени. Ее темные волосы струились вдоль спины. На прогулке я спросила девочку, желает ли она по-прежнему спать в детской или хотела бы переехать в отдельную комнату рядом с маминой спальней. И Декка ответила, что готова ночевать где угодно, лишь бы рядом со мной.

– Не знала, что скалы такие высокие, – проговорила она.

– Честно говоря, высота не важна. Ведь можно разбиться насмерть, упав с лестницы.

– Милли недавно сказала странную вещь…

– Какую?

– Она спросила: «Знаешь, где меня нашла няня Мэй?» – Декка повернулась ко мне.

Я продолжила намыливать ее волосы, аккуратно разделяя пальцами пряди.

– Не совсем понимаю, о чем речь.

– По словам Милли, вы нашли ее, бродившую ночью в поисках мамы.

– Порой мы принимаем сон за явь.

Повисла пауза.

– Может, папа пошел искать Милли и разбился?

Взглянув на дверь ванной, я убедилась, что она закрыта. Бритвенные принадлежности мистера Ингланда были убраны, и на умывальнике теперь красовались только женские вещи. Тильда повсюду расставила вазочки с головками цветов, позаимствованными из помпезных траурных букетов, которые присылали в особняк. На умывальнике стояла сухая ветка гипсофилы, переплетенная с одинокой розой.

– Иногда после смерти дорогого нам человека, – начала я, – мы начинаем думать о самых разных вещах, пытаясь справиться с горем. Представляем его последние часы, размышляем, что могли бы сделать иначе. Папа всех вас очень любил, и я не сомневаюсь: если бы Милли ушла ночью на поиски мамы, он первым бросился бы на ее поиски.

Раздался тихий всплеск воды. Я взяла с коленей щетку и начала осторожно расчесывать волосы Декки. Она уже достаточно выросла, чтобы справиться самой, но этот ритуал был важен нам обеим.

– Мой папа в психиатрической лечебнице, – призналась я.

– То есть он…

– Нездоров, – подсказала я. – Я часто думаю об отце, мне его не хватает. Мы не виделись восемь лет.

– Его запрещено навещать?

– Разрешено, но я туда не езжу.

– Почему?

– Не хочу. Сказать «нет» порой в десять раз сложнее, чем согласиться, зато почувствуешь себя в сто раз лучше.

Декка задумчиво молчала, пока я ее расчесывала.

– Когда я была чуть старше тебя, со мной произошел несчастный случай, – заговорила я. – Физических повреждений он мне не причинил, однако я пережила сильные душевные страдания. Очень долгое время я горевала. А если тебе тоскливо, все кажется лишенным смысла. Никто не догадывался о моих мучениях. Все говорили, мол, мне повезло выжить, называли это чудом. Люди считали, что я должна радоваться, – а я не могла, и от этого становилось еще хуже. Я чувствовала себя беспомощной и одинокой.

Я снова и снова перечитывала старую газету, – продолжила я. – В ней напечатали статью о лондонской школе для детских нянь. В статье рассказывалось о синих платьях учениц, о фартуках с оборками и о специальных значках, которыми награждали за долгую службу. Школа для нянь казалась мне… семьей. И я отчаянно захотела стать ее частью. Я обожала учиться и мечтала снова сесть за парту, но мама решила оставить меня дома. Чем больше я думала о статье, тем сильнее жаждала стать одной из нянь, работать с детьми, окружить их любовью, дать чувство безопасности. Однако я была слишком мала – пришлось ждать, пока мне исполнится восемнадцать. Наконец, время пришло, я отправилась сдавать экзамен и выдержала его. Не знаю, что бы я делала, если бы не выиграла стипендию на обучение. На мое счастье, другие девочки могли себе позволить платное образование. Они были гораздо умнее меня. Порой мне становится любопытно: а что случилось бы, не загорись я желанием поступить в колледж? Сдавая экзамен, я впервые делала что-то для себя. Понимаешь, что я хочу сказать? Я прекрасно справилась без отца. Уверена, справишься и ты.

Я туго обернула волосы Декки полотенцем и помогла ей вылезти из ванны. Казалось, моя подопечная стала легче, как будто часть ее веса ушла в воду.

Позже, когда все четверо детей улеглись в кровати, миссис Ингланд вызвала меня в гостиную. Поначалу было непривычно видеть, как она занимает весь дом – свой собственный дом, – но теперь и это не удивляло. Мы побеседовали о похоронах, о детях. В комнате повисла безмятежная тишина.

– Мэм, полагаете, Декка знает, что мистер Шелдрейк ее отец? – спросила я.

– Вряд ли, – покачала головой миссис Ингланд. – Или я ошибаюсь?

– Не могу сказать наверняка… Выйти за мистера Ингланда вас заставили родители?

– Замужество устроила моя мать. Я, как могла, скрывала беременность, но она обо всем догадалась. Строго меня отчитала, а на следующий день заставила обручиться с Чарльзом. Я пыталась объяснять, что мы с Томми женаты, но матери было все равно. Она заявила, что раз мы не венчаны, брак недействителен.

Хозяйка уставилась вдаль невидящими глазами.

– Чарльз мне никогда не нравился, с самого детства, – призналась она. – Он постоянно путался под ногами, ходил по пятам за моими братьями, мечтал стать одним из нас. Его отец работал у моего юристом: холодный, расчетливый человек. Однажды Чарльз подкрался к моей комнате, когда я переодевалась. Я открыла дверь и поймала его за подглядыванием в замочную скважину. Мне было тринадцать. – Миссис Ингланд презрительно фыркнула. – Моя мать назвала устроенное ею замужество браком по необходимости. Брак, необходимый всем, кроме меня.

Я помолчала.

– Что стало с мистером Шелдрейком? – наконец поинтересовалась я.

– Он вскоре уехал в Австралию. И больше мы не общались. Я просила не писать мне. Томми так и сделал. Когда его отца не стало, Томми пришлось вернуться, чтобы продолжить семейное дело и заботиться о больной матери.

– Похоже, вы познакомились с Томми совсем юной девушкой?

– Мне было семнадцать, – кивнула миссис Ингланд. – В то время я часто выезжала верхом. Как-то раз я ехала мимо кузни, и Томми предложил напоить мою лошадь водой.

– Никогда не видела вас верхом, мэм.

– Я много лет не садилась в седло. Возможно, скоро возобновлю свои поездки.

– И мистер Ингланд не знал, что мистер Шелдрейк – отец Декки?

– Матушка наплела ему какую-то сказку, якобы меня опорочили. Выставила меня невинной жертвой, но Чарльз догадался, что все не так просто. Он понял, что та история много для меня значит. И с тех пор затаил обиду. Ненавидел меня все эти годы. Я хранила имя отца Декки в секрете, а Чарльз из кожи вон лез, пытаясь узнать, кто он.

– После стольких лет в браке? Зачем?

– Потому что я принадлежала Чарльзу не настолько безоговорочно, как ему хотелось бы, – пожала плечами миссис Ингланд. – Перед ним всегда маячила чья-то тень. Представьте, Чарльз заставил меня вернуться из Кроу-Нест из-за того, что я ушла гулять. Когда он туда приехал, то нигде меня не нашел и не знал, где я. А я в это время отправляла письмо. Слава богу, Чарльз не застал меня за этим занятием! Даже в Кроу-Нест я не могла чувствовать себя свободной. Даже выйдя на прогулку, я должна была пройти мимо фабрики и помахать самому Чарльзу или кому-то еще. И точно так же на обратном пути. Я чувствовала себя одним из его работников. И в итоге решила, что проще не выходить из дома вовсе.

Я тяжко вздохнула. Томми знал все с самого начала и вернулся в город, где жила его дочь… Я никогда в жизни не догадалась бы, зачем в тот солнечный день он позвал меня с детьми в кузню. Похоже, мистер Ингланд тоже не сообразил.

– Когда вы с мистером Шелдрейком возобновили общение? – полюбопытствовала я.

– Вскоре после его возвращения. Но только от случая к случаю. Томми не мог отправлять письма в Хардкасл-хаус, ведь почту проверял муж. Думаю, в глубине души Чарльз боялся, что я уйду, а вместе со мной исчезнут деньги и все остальное.

– Вы говорите о разводе?

– Нет, не о разводе. – Она мотнула головой. – Пришлось бы доказывать, что Чарльз мне изменял. И я бы, конечно, не смогла. Детей оставили бы с ним. Кроме того, моя семья никогда бы не позволила мне совершить такое кощунство, да и собственных денег я не имела. Всеми средствами распоряжался Чарльз. Томми обещал снабдить меня небольшим капиталом, чтобы начать где-нибудь новую жизнь. Помните, когда Декка принесла его письмо?

Я кивнула.

– В конверте лежал брачный сертификат. Но Томми черкнул мне еще пару строк. Я жутко боялась, что Чарльз найдет записку, и сожгла ее в камине. Я устроила задымление, и вскоре все сбежались в мою комнату. Чарльз заметил в камине обгоревшие клочки бумаги и догадался: я от него что-то скрываю. И тогда он отослал Декку в школу.

– Дабы наказать вас? – недоумевала я.

Миссис Ингланд кивнула. На ее лице читалась горькая обида.

– Наказаний было очень много. Он продал моих лошадей. Заявил, что я во сне произнесла имя своего любовника. С тех пор я боялась засыпать, зная, что Чарльз за стеной. И детям больше нравилось проводить время с ним…

– Вряд ли…

– Чарльз добивался именно этого. Я боялась показать детям свою привязанность, чтобы он не начал использовать и их. Ради безопасности детей я все эти годы к ним не приближалась! – В глазах хозяйки блеснули слезы. – Чарльз делал все, лишь бы я с вами не разговаривала. Считал, что вы целиком и полностью его.

«Так и было», – чувствуя тяжкий груз на сердце, подумала я. Глубоко копаться в этом было выше моих сил. Я знала, что не выдержу.

– Вот почему мистер Ингланд спрятал мои письма у вас в комнате, – заметила я.

Хозяйка кивнула.

– Надеюсь, вы не поверили, что я способна на такое, – сказала она.

– Я уже не знала, чему верить.

– Так или иначе, все позади, – заключила миссис Ингланд.

Мы не нашли ни единого послания от моего отца среди сотен писем в кабинете мистера Ингланда. Хотя нам просто не хватило времени внимательно просмотреть каждый документ. Наверное, отец переписывался с мистером Ингландом. Или не переписывался. Неважно. Меня не заботило, как мистер Ингланд узнал, кто я такая.

– Бедная ваша матушка… – сочувственно произнесла миссис Ингланд. – Не понимаю, как может родитель…

– Моя бедная матушка запретила нам об этом говорить, – ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Она продолжила жить так, словно ничего не произошло.

Я не стала упоминать, что мама ездила к отцу дважды в год с неизменными гостинцами из нашей лавки и письмом от всех детей, кроме меня. Я не сказала, что после трагедии мама помчалась в тюрьму и лишь потом в больницу. Она хотела сначала увидеть его. Когда мама наконец добралась до нашего уголка в палате – мы с Элси были отделены от других пациентов ширмой, – то даже не дотронулась до меня. Она села на стул в ногах моей кровати и взглянула с таким страхом и осуждением, будто я сама бросилась с моста.

– Я ведь просила тебя присматривать за ним, – проговорила мама.

Много позже, во время очередного скандала, когда я отказалась написать отцу или поехать в лечебницу, она спросила меня, почему я, в отличие от остальных, не смогла его простить.

Для мамы все было иначе: трагедия помогла ей вздохнуть свободно, избавила от роли жены больного человека. Мама сбросила с себя тяжкий груз.

– И все это мы заберем в Мельбурн? – удивился Саул.

– Полагаю, мы не заберем ничего, – ответила его мама.

– А куда же денутся наши вещи?

– Часть возьмет адвокат, а мебель и книги мы продадим.

– Продадим наши вещи? – озабоченно нахмурилась Милли.

– Твои нет. – Миссис Ингланд повернулась ко мне: – Наверное, вы еще не приняли решение?

– Я дам ответ завтра.

Она кивнула.

Глава 24

Утром мы с детьми отправились к почтовому ящику. На полпути я заметила, что к нам приближается человек на велосипеде, и у меня екнуло сердце. Велосипедист был одет в форму, и еще до того, как он подъехал, я догадалась, что это почтальон, который везет сообщение для меня. И точно, вместо того чтобы приветственно дотронуться до козырька кепки и проехать дальше, почтальон остановился.

– Вы из дома Ингландов, мисс?

– Да.

– Руби Мэй?

Я кивнула.

– Я как раз ехал к вам. Вот, пришло минут десять назад. – Почтальон вручил мне конверт с пометкой «срочно».

– Благодарю вас, – произнесла я.

Он кивнул и укатил в обратном направлении.

– Что это? – спросила Милли.

– Телеграмма.

– А что такое телеграмма?

– Письмо, которое переслали по проводам.

– Вы его прочтете?

– Да. – Неловкими пальцами я вскрыла конверт.

«ОТЕЦ УМЕР НОЧЬЮ ТЧК

СЛУЖБА И ПОХОРОНЫ ЧАСОВНЕ ТЧК

ПРИБЫВАЕМ СТАНЦИЮ УОКИНГЕМ 1151 ТЧК»

– От кого письмо? – любопытствовала Милли.

Я поискала имя отправителя: Эмма Мэй.

– От моей мамы.

– Разве она не подписалась внизу? – пытаясь подсмотреть, вытянула шею Милли.

Это было первое послание от матери с тех пор, как в марте она поздравила меня с днем рождения.

Впереди тропинку перебежала рыжая белка. Я посмотрела, как маленький зверек кругами взобрался по стволу бука и исчез наверху, и сунула телеграмму в карман накидки.

Тем утром я оставила Декку за старшую на время завтрака и отправилась к миссис Ингланд. Хозяйку я нашла в кабинете за рабочим столом. Она кому-то писала.

– Мэм, – заговорила я, прикрыв за собой дверь, – я обдумала ваше предложение. К сожалению, я не могу поехать с вами в Мельбурн.

Она отложила перо и со вздохом спросила:

– Не можете или не хотите?

– И то и другое. Я не могу так далеко уехать от Элси и братьев. Они уже почти взрослые, но если с мамой что-то случится, присматривать за ними станет моей обязанностью. Я их не брошу. А если отец вдруг вылечится и его отпустят домой… – я сглотнула, – мне нужно быть рядом. Тем не менее я останусь здесь до вашего отъезда. Ради детей.

Миссис Ингланд кивнула, но в ее карих глазах читалось огорчение.

– Конечно, я понимаю. Боюсь только, дети мне не простят, что я их с вами разлучила.

– Они вас простят, мэм, – улыбнулась я. – Вы уже нашли дом?

– Да. Как раз пишу агенту. Вчера от него пришло письмо. Он выслал фотографии дома; к сожалению, они придут, когда мы уже уедем. По описанию, там чудесно: при доме есть большой сад с видом на залив и самое главное – веранда!

– Если вы не против, я направлю нашему директору заявление об уходе утренней почтой.

– Конечно. Я пригласила мистера Бута, чтобы сообщить о наших планах и вручить рекомендательное письмо. Мне уведомить его о вашем увольнении или вы предпочтете сделать это лично?

– Я была бы очень признательна, если вы скажете мистеру Буту сами.

Супруги Бут присутствовали на похоронах, а затем оставили хозяйке свою визитную карточку. Она просматривала полученную корреспонденцию в холле, когда в щель для писем в двери упала карточка. Миссис Ингланд открыла дверь и окликнула посетителей. Стоя у окна детской, я смотрела, как мистер и миссис Бут идут под зонтом обратно к особняку, и помахала им рукой. Миссис Ингланд впервые подала им чай в гостиной. Я ждала, что Блейз заглянет в детскую, но, как мне показалось, она с радостью покинула особняк и бодро зашагала по дорожке, пока Илай возился с зонтом.

Отправка заявления об уходе на Пембридж-сквер повергла меня в печаль. Мы впятером дошли до сторожки, и я разрешила Милли опустить письмо в ящик на стене. Перед тем как составить заявление, я сверилась со своей рекомендательной книгой и отыскала нужный абзац, который гласил: «Любой няне или кандидатке, которая не справится трижды, будет отказано в членстве в колледже». За неполных два года я уволилась дважды. В довершение всех бед я потеряла левую перчатку из выходной пары и не имела ни малейшего желания пройтись по магазинам в поисках замены.

Мы направились домой. В долину пришла зима. Все вокруг словно погрузилось в сон, лишь река деловито бурлила. Я перестирала и упаковала детские летние вещи, а плотную одежду из саржи и шерсти, шляпки, шарфы и покрывала положила отдельно, объяснив юным Ингландам, что на Рождество в Австралии стоит лето, а зима начинается в середине года.

На похороны Томми Шелдрейк не пошел. Как и в день нашей первой встречи, он сидел с газетой на скамейке в парке, надеясь хоть мельком увидеть Лилиан и дочь. Неделю спустя миссис Ингланд отправилась на прогулку в лес одна. Я поняла, в чем дело, и смотрела из окна детской, как хозяйка исчезает среди деревьев. Она вернулась с раскрасневшимися щеками и тут же заперлась у себя в комнате.

Тем же вечером миссис Ингланд поведала мне, что собирается уехать из страны. Мы сидели в игровой комнате при свете ламп, в камине горел огонь; у меня на коленях лежала стопка вещей, требующих починки. Новость меня ни капли не удивила. Я понимала, что оставаться здесь хозяйка не может. Правда, было неясно, куда ей лучше податься. Австралия казалась логичным выбором: во-первых, подальше от семейства Грейтрекс, а во-вторых, это страна молодых и энергичных, манящая легким ароматом роскоши и обещанием приключений. Переезд с детьми в Австралию станет новой главой в жизни, попыткой начать с чистого листа.

– Интересно, вернулся бы мистер Шелдрейк обратно в Австралию? – как бы между прочим спросила я.

– Вряд ли, – ответила миссис Инглангд. – Он уже здесь обосновался.

– И все же вы решились на отъезд.

– Никогда не думала, что мне придется покинуть страну. Я провела в этом доме всю жизнь, а теперь не представляю, как можно здесь оставаться.

– Так вы с ним не… Прошу прощения, мэм, мне не следует лезть не в свое дело.

Миссис Ингланд вглядывалась в огонь.

– Я думала, что все еще люблю его, но, похоже, мы переросли друг друга. Ничего не поделаешь, – заключила она.

Я промолчала. Неужели мистер Шелдрейк чувствует то же самое? Еще при живом муже миссис Ингланд собиралась бежать с Томми, хотя было сложно представить ее супругой кузнеца.

Словно очнувшись ото сна, хозяйка посмотрела на меня.

– Вы поедете с нами?

Я убрала неверный стежок.

– Боюсь, что нет, мэм.

– Тем не менее подумаете об этом?

Я не ответила.

– У вас есть две недели.

– Понятно, – кивнула я.

– Но что вам тут делать?

– Не знаю, – произнесла я.

И в тот же миг в голове возникла мысль: мне причитался отпуск, а Норланд-колледж арендовал на южном побережье домик, который использовался для карантина после практики в больнице. Я захотела отправиться туда, чтобы соленый ветер унес тягостные мысли, но не знала, как мое увольнение воспримет Сим. Я понимала, что уйду, еще до того как хозяйка рассказала про Австралию. Миссис Ингланд во мне больше не нуждалась. Когда-то я так же мечтала вырваться с Лонгмор-стрит, хотя любила Элси и братьев, – бывает, что два человека слишком многое пережили вместе.

Усталая и подавленная, я с телеграммой в кармане возвращалась в особняк, чувствуя себя в старых перчатках настоящей оборванкой. Я решила, что не стану носить траур по отцу: здесь его никто не знал, к тому же не стоило привлекать внимание. Сообщать миссис Ингланд я тоже не собиралась. И тут я неожиданно осознала, что не хочу возвращаться в Хардкасл-хаус. Я предложила детям поиграть в лесу, и они ринулись к деревьям, прыгая и завывая, как дикари. Стоя на тропинке с коляской, я задумчиво поглядывала на своих подопечных. Вскоре раздалось треньканье велосипедного звонка, шуршание тормозящих колес.

– Руби.

– Мистер Бут.

Он спрыгнул на землю и подкатил велосипед ко мне.

– Как поживаете?

– У нас все хорошо, благодарю.

– А я привез вам книги. – Мистер Бут постучал по своему портфелю. – Саул говорит, вы любите читать.

– Большое спасибо. Мои книги остались дома. Не знаю, скоро ли я до них доберусь.

– Эти можете не возвращать. – Он так сильно сжал руль велосипеда, что побелели костяшки пальцев.

– Как ваши уроки на фабрике, продолжаются? – бодро спросила я, не отваживаясь взглянуть мистеру Буту в глаза.

– Фабрику закрыли.

– Ах да! Конечно.

– Здание выставлено на торги. Какой-то хозяин гостиницы из Брэдфорда намерен устроить там каток.

– Вы шутите! – Я не выдержала и уставилась на мистера Бута.

– Нет! Там откроют буфет, зал для танцев и тому подобное. Ткацкое дело переживает не лучшие времена. Фабрик слишком много, а работы почти нет… Меня вызвала миссис И, – помолчав, добавил мистер Бут.

– Да, я слышала.

– Полагаю, вы не в курсе, о чем будет разговор? Она велела прервать уроки с Саулом на период траура. У меня такое чувство, что я вот-вот останусь без работы.

– Они уезжают в Австралию.

Мистер Бут изумленно присвистнул.

– Вот уж чего никак не предполагал. И когда?

– Если получится, то перед Рождеством.

– Австралия… Дальше забраться невозможно. Вы отправитесь с ними?

– Нет. Я только что подала заявление. У меня четыре недели.

– Как? Вам не хочется эмигрировать в Австралию? – изумился мистер Бут. – Да я бы из кожи вон лез, чтобы уехать с ними!

– Серьезно? – слабо улыбнулась я.

– Конечно! Я бы уже сидел на чемоданах. Новая жизнь! Новое начало и все такое!

– Да, понимаю.

– Каждый, у кого имеется пара рук и есть голова на плечах, получит там шанс добиться чего-то стоящего. Я бы долго не раздумывал… – Мистер Бут тоскливо вздохнул. – Может, в следующей жизни, да?

– Вы с Блейз могли бы поехать.

– Она не бросит семью. Ну да ладно. – Снова вздох, теперь уже полный философского спокойствия. – Лучше скажите, что решили делать дальше?

– Вероятно, найду новую семью.

– Жаль, вы уходите, проработав так недолго. Жуткая история, конечно, – понизил голос мистер Бут. – Неудивительно, что миссис И спешит отсюда убраться. По-моему, она никогда не была здесь счастлива.

Я промолчала. Совсем некстати вспомнилось, как мы с мистером Бутом прочесывали лес в поисках мистера Ингланда. Я никогда так не боялась, не зная, там он или нет, выжил или превратился в бездыханное тело. Когда мы наконец обнаружили мистера Ингланда, я целых пять минут прижимала палец к его шее, пытаясь нащупать пульс.

– Блейз не поверила, когда узнала. Просто не могла прийти в себя. Я впервые увидел ее такой притихшей. Не люблю сплетни, но вы, наверное, не знаете, что поговаривают в городе?

– А что поговаривают? – Я судорожно сглотнула.

– Якобы незадолго до трагедии старый Конрад устроил мистеру Ингланду выволочку. И тот… ну, вы понимаете. Покончил с собой. Очевидно, его дела пришли в полное расстройство.

Я зябко повела плечами. Еще одна причина, по которой мне не хотелось появляться в городе, заключалась в том, что единственный путь туда лежал мимо заколоченной фабрики. Без постоянного стрекота станков, грохота тележек, глухих ударов тюков, без дыма, клубящегося из трубы, здание выглядело мрачно, почти зловеще. Один лишь ветер гонял по пустой брусчатке хлопковую пыль.

– У меня умер отец, – неожиданно сказала я. – Только что пришла телеграмма.

Мистер Бут заговорил не сразу.

– Руби, мне очень жаль. А я-то со своими рассказами о мистере И. Я не хотел…

– Знаю. Все в порядке. Я еще никому не говорила. Пока не могу осознать.

Он молча стоял рядом, с силой сжимая руль велосипеда.

– Отец болел, – к своему изумлению, разоткровенничалась я. – Он долго находился в заведении типа лечебницы, и мы не виделись. Теперь уже никогда и не увидимся.

По моим щекам потекли слезы.

– Я знаю, Руби, – тихо проговорил мистер Бут.

У меня округлились глаза.

– Знаю, кто ваш отец. Точнее, кем он был. Джон Лоуден мне рассказал. Он узнал вас по какой-то фотографии.

– А Блейз?

– Я ей не говорил. Да и какое я имел бы право? – Мистер Бут уставился на меня в упор, и я заметила зеленые крапинки в его карих глазах. – То, что с вами случилось, чудовищно. Но здесь нечего стыдиться.

У меня вырвался долгий прерывистый вздох, а в голове сверкнула мысль: мистер Ингланд узнал о моем отце тоже от мистера Лоудена? Или как-то иначе? Скорее всего, новость сообщил журналист: видимо, рассчитывал снискать расположение влиятельной семьи. И наверняка просил у хозяина разрешение на интервью.

Мы с мистером Бутом смотрели, как дети с ветками в руках носятся друг за другом.

– С вами они прямо ожили, – заметил Илай.

– Правда?

– До вашего приезда они были, как рисовый пудинг: бледные и квелые.

Я рассмеялась, наверное, впервые за последние несколько недель. Смех искрился внутри, словно невидимый источник, такой же кристально чистый и восхитительный. А потом опять хлынули слезы, поражая внезапностью и силой. Илай нашел платок и вложил мне в руку.

– Не понимаю, отчего плачу, – призналась я.

– Зато я понимаю: только что не стало вашего проклятого отца. Не будьте к себе слишком строги.

Через некоторое время мне стало легче. Я вытерла нос и сунула платок в карман к телеграмме.

– Вообще-то я рассчитывал получить его обратно, – заявил мистер Бут, чем снова меня рассмешил.

Мы неспешно зашагали бок о бок, и я радовалась, что мне не приходится идти одной по опустевшему двору фабрики, за зданием которой виднелись смутные очертания скал. На дверях фабрики висела табличка с надписью «Продается».

Во дворе особняка кипела работа: Бродли с Беном вытаскивали все из сараев. В благодарность за три десятилетия верной службы миссис Ингланд подарила старику карету. После отъезда хозяйки он собирался организовать свое дело в качестве кебмена. Миссис Ингланд позаботилась обо всех слугах: Тильду и Эмму устроили в имения Грейтрексов, а миссис Мэнньон уходила на покой, получив щедрую премию. Она намеревалась печь хлеб и пирожные и продавать их из дома.

– Полагаю, в Йоркшир вы не вернетесь, – промолвил Илай, когда мы подошли к калитке.

Я велела детям идти в дом, а сама задержалась. Мы напоминали двух нянь в Кенсингтонском парке: я легонько катала туда-сюда коляску, а он – свой велосипед.

– Вряд ли.

– В таком случае это наша последняя встреча.

– Видимо, да.

Чарли с интересом смотрел, как Илай протягивает мне руку.

– Ну что же, Руби Мэй, удачи!

Я обхватила его ладонь.

– И вам, мистер Бут. Спасибо за дружбу.

Ни один из нас так и не пожал другому руку – мы просто застыли на миг, будто мирились. Я выпустила ладонь мистера Бута первой, и он опустил сжатую в кулак руку, словно забрал что-то с собой. Коляска никак не желала пролезать в калитку, и мистер Бут в последний раз мне помог. Я поблагодарила его, покрасневшая и смущенная, чувствуя, как тону в омуте самых разных чувств, и закрыла калитку.

Позже на столике в холле я увидела книги, которые оставил для меня мистер Бут: Бронте и Диккенс (обе я прочитала) и тоненький томик стихов Теннисона (который так и не открыла). Я представила, как мистер Бут раздумывает, добавлять ли эту книгу в прощальный подарок, дойдет ли до меня ее смысл. Как бы то ни было, стихи я тоже взяла.

Глава 25

Дверной колокольчик звякнул, однако женщина за прилавком не подняла головы. Она наклонилась, доставая с полки пакетик с желейными конфетами для пожилой покупательницы с корзиной. Обе о чем-то оживленно беседовали, а я присела на табурет и огляделась. Снаружи, с вывески над большим окном, исчезли слова «фрукты и овощи». Выведенное краской новое название гласило: «Мэй и сыновья, семейный бакалейный магазин». Исчезли корзины с морковью, не стало пирамид блестящих яблок. Отныне все полки были забиты мукой, горчичным порошком, овсянкой, ирисками, консервированным молоком, изюмом и всем тем, что можно хранить в чулане. На стенах висели яркие картинки и рекламные плакаты, за прилавком появились аккуратные ряды выдвижных ящиков из красного дерева с медными ручками в виде ракушек.

Наконец, мама меня заметила. На мгновение она замерла – и почти тут же возобновила прерванный разговор с покупательницей. Мама отсчитала пожилой даме сдачу, и они распрощались. По пути на выход покупательница кивнула мне, оценив мое элегантное форменное платье и безупречно чистые новые перчатки. Снова тренькнул колокольчик, и внезапно мы с мамой оказались вдвоем. Я медленно поднялась с табурета.

– Я тебя едва узнала, – произнесла мама без улыбки.

Под фартуком на ней была надета черная юбка и кремовая блуза с широкими рукавами. Каштановые волосы почти сплошь поседели.

– Лавка изменилась, – промолвила я.

Мы стояли поодаль в тесном помещении, не пытаясь приблизиться друг к другу.

– Я закрою магазин, и мы сможем подняться наверх. Робби ушел в банк, скоро вернется. – Она помолчала немного, а затем добавила: – Ты останешься на ланч? Арчи и Тед придут в половине первого.

– Я проездом до Лондона. У меня примерно час. Элси дома?

Мама вытерла руки о фартук и приоткрыла дверь, ведущую в жилые комнаты.

– Элси!

Вскоре я услышала, как сестра спускается по лестнице. Это был не дробный топот юного создания, мчащегося вниз, а осторожные шаги человека, который преодолевал ступеньку за ступенькой, опираясь на трость. Я ждала, затаив дыхание. Наконец в дверном проеме показалась высокая худая девушка в моей старой синей кофточке и юбке, затянутой на стройной талии. Темные волосы заплетены в косички. Такой же нервный рот и серьезные карие глаза, как у меня. Сейчас этот рот открылся, а глаза расширились от изумления. Слегка прихрамывая, Элси торопливо вышла из-за прилавка.

– Руби! Ты не сообщила, что приедешь!

На меня повеяло карандашной стружкой и душистым мылом. Я придержала ее на расстоянии вытянутой руки, чтобы как следует рассмотреть, а потом крепко-крепко обняла.

– Хотела сделать сюрприз.

– Побудешь с нами? Умоляю, скажи, что останешься!

– Не могу. Я возвращаюсь в Лондон.

– Кто-нибудь из мальчиков переночует на полу. Они не станут возражать, правда, мам?

– Она сказала, что не сможет остаться, Элс. Проводи ее наверх и поставь чайник. А я принесу печенья.

Элси первой двинулась вверх по узкой лестнице. Почувствовав в холле знакомые запахи дома, я обрадовалась, что сестра рядом – теплая, живая, и ей ничто не угрожает. Я так привыкла к большим домам с высокими потолками, просторной кухней и отдельной столовой, что крохотная душная клетушка, в которой мы проводили дни и ночи, чинили одежду и открывали окна, пытаясь впустить глоток свежего воздуха, показалась мне особенно убогой.

Пока Элси возилась с чаем, я заглянула в комнату братьев. Элси делила спальню с мамой, а наша старая комната теперь целиком перешла к братьям. Она тоже выглядела маленькой – примерно вдвое меньше детской спальни Ингландов: кровати не застелены, на полу валяются ботинки, носки и брючные подтяжки. Арчи и Тед были на работе. Я поднесла к лицу брошенный на кровать Теда свитер и, вдыхая родной запах, прикрыла глаза. Затем посмотрела в окно: во дворе между плитами пробивались пучки травы; цыплята и сарай, где жил Чернослив, исчезли, хотя курятник еще остался.

Элси смахнула крошки со стола и постелила скатерть с желтыми цветами, которую мы приберегали на особые случаи. Подошла мама с жестяной коробкой печенья Peek Frean[63] и выложила на тарелку несколько штук. Сняла фартук и, перекинув его через спинку стула, со вздохом уселась, отчего дерево протестующе скрипнуло.

Я оставила дверь в комнату мальчиков открытой, и проникавшие сквозь окно лучи зимнего солнца ложились ярким прямоугольником на бледно-желтую стену.

– Как прошли похороны? – спросила я. Шляпку, накидку и печатки я решила не снимать.

– Прекрасно. Очень достойно. – Мама почесала голову и отхлебнула из чашки.

– Была ли поминальная служба?

– В лечебнице с этим проще. Священник мне понравился – сказал о твоем отце несколько приятных слов. За нами на станцию специально прислали роскошную карету. Мы тебя ждали. Не знали, появишься или нет. Могла бы и приехать, отдать долг уважения.

Я сделала небольшой глоток чая и поставила чашку на стол.

– Похоронили его там же, в лечебнице?

– На кладбище. Очень милое место, правда, Элси? Деревья, цветы… Приятный вид на деревню.

Внизу грохнула входная дверь, и я вскочила со стула как ужаленная, перепугав мать и сестру. Кто-то топал вверх по лестнице, а потом раздался зычный мужской голос:

– Почему магазин закрыт?

– Робби! – Я кинулась обнимать брата.

Как же он вырос! Девятнадцатилетнему Робби пришлось нагнуться, чтобы не задеть головой притолоку. Брату очень шел коричневый костюм.

– Только не на чистую скатерть! – заворчала мама, когда тот бросил кепку на стол.

Элси с улыбкой налила ему чай.

– Теперь ясно! – широко улыбнулся Робби. – Рубарб! Какими судьбами?

Он прошел в спальню переодеваться для работы в магазине и, оставив дверь полуоткрытой, продолжал беседовать и расспрашивать. Вскоре брат вышел в магазин обслуживать покупателей. Имевшийся в моем распоряжении час пролетел в одно мгновение, и мне пора было ехать, чтобы успеть на поезд.

– Больше не пропадай так надолго, – сказала мама, хотя мы обе знали, что именно так и случится.

Я помогла Элси убрать со стола и поинтересовалась, когда ее в последний раз осматривал доктор.

– Да вот, только недавно! – ответила за сестру мама. – Прошлые несколько месяцев она не жаловалась, разве что ноги подвели прошлой зимой.

– Ты можешь вернуться в школу? – спросила я, глядя на Элси.

– Она нужна нам здесь, – отрезала мама. – Магазин на мне и Робби, а мальчики приходят домой на обед.

– Пускай Элси готовит заранее и оставляет еду здесь. Какой ей смысл только ради этого целый день торчать дома?

– Посмотрим. – Голос матери прозвучал неискренне, равнодушно.

Чувствуя, как внутри вскипает застарелая обида, я начала искать глазами перчатки и лишь потом сообразила, что они на мне.

– Все, пора, – объявила я, целуя маму в пахнущую мукой щеку.

Внизу я обняла Робби, однако самое долгое объятие приберегла для Элси, которая проводила меня до двери на улицу. Выйдя из магазина, я оглянулась и помахала сестре. В промежутках между спешащими прохожими я видела, как она старательно машет мне рукой, а коричневые косички забавно подпрыгивают.

Тем утром я простилась с Ингландами. Из-за бумажной волокиты отъезд семьи в Австралию откладывался, но адвокат миссис Ингланд – приятный педантичный мужчина из соседнего графства Ланкашир – работал не покладая рук, чтобы успеть продать особняк и заказать билеты до Рождества. Я предложила остаться до самого отъезда семьи, однако никто не знал, когда это произойдет, и, на мое счастье, миссис Ингланд сказала, что справится сама. Дети плакали, даже Саул. Я тоже. Обливаясь слезами, я прижимала к груди малыша Чарли дольше, чем следовало.

Трое старших приготовили мне подарки на память. Декка вручила самодельную книгу о цветах Йоркшира и собственное стихотворение о вересковой пустоши. Саул отдал свое сокровище – фазанье перо. А Милли – куклу, платье для которой я когда-то сшила из ее младенческой рубашечки. Последней подошла миссис Ингланд с моей рекомендательной книгой в руках. Я бы уехала без книги, совершенно забыв, что просила хозяйку оценить мою работу в Хардкасл-хаусе. Я аккуратно убрала ее в саквояж; большой чемодан мне вышлют позже, когда станет известен мой новый адрес. Когда карета была готова, начался дождь, и Бродли пришел за мной с зонтом.

Через пару недель после того, как пропала моя перчатка, Эмили вернула ее мне в постирочной. Она обнаружила перчатку в белье для стирки, в одном из карманов платья Декки. Это было очень неожиданно и трогательно. Я поблагодарила Эмили и вложила перчатку обратно в карман платья девочки.

Перед тем как забраться в экипаж, я обняла Декку особенно крепко. Расстаться с ней было труднее всего. Мне хотелось, чтобы у девочки сложилась счастливая жизнь. Я представляла ее молодой женщиной, сидящей в теньке на веранде: Декка обмахивается веером, на коленях раскрыт роман, рядом на столике стакан лимонада, а ее взгляд устремлен на сверкающий залив. Я оставила Декке несколько своих книг, и она обещала написать мне, как только они приедут на новое место.

Все пятеро Ингландов стояли под большими зонтами, рядом выстроилась прислуга. Карета тронулась, и я, прижав лицо к окошку, махала до тех пор, пока провожающие не скрылись из виду. Миссис Ингланд, гордо расправив хрупкие плечи, стояла в глухом черном платье с малышом на руках. Какой сильной она теперь казалась – словно высеченной из гагата, а не сотканной из кружев.

На Пембридж-сквер произошли большие перемены. В доме номер семь кипел ремонт: перед парадным входом расхаживали строители и архитекторы. Я отступила к краю тротуара, чтобы пропустить рабочего с целой охапкой малярных кистей. Он поблагодарил меня и выложил их в тележку. Остановившись у калитки, я огляделась. Зимой площадь выглядела совершенно иначе: белые дома под молочно-белым небом.

Мы сидели у Сим. Директор сварила кофе и отрезала нам по кусочку еще теплого ананасового пирога, только что принесенного с кухни. Как же было приятно вновь оказаться среди нянь в синих форменных платьях и фартуках с оборками! Шагнув внутрь, за черную блестящую дверь, я почувствовала себя птицей, возвращающейся в стаю. Горничная отнесла мои вещи в комнату – на сей раз отдельную, – и я последовала за Сим на самый верхний этаж. Я впервые удостоилась чести посетить ее личные покои и бросала по сторонам любопытные взгляды. Директор занимала мансарду с покатым потолком и двумя оконцами, выходящими на площадь. Наклонные стены украшали декоративные фарфоровые тарелки, возле камина висели подвязанные шторы, а перед ним стояла пара обитых бархатом стульев.

– Полагаю, вы заметили, что седьмой дом ремонтируют, – сказала Сим.

Она ничуть не изменилась: те же кудри, безупречная прямая спина и пятна от чернил на пальцах.

– Да, – кивнула я, с радостью отметив, что с формальностями покончено. Однако пока было неясно, куда клонит директор.

Я думала, на Пембридж-сквер меня ждет строгое наказание или, по крайней мере, неприятный разговор. Но Сим, казалось, поняла, что во мне произошла серьезная перемена. Она вела себя очень тактично и внимательно, даже почтительно. Это сбивало с толку, и я, внутренне готовая к жесткой выволочке, постепенно осознала, что ее не будет.

– Туда переезжает новая семья? – поинтересовалась я.

– Нет, дом наш. Мы расширяемся.

– О!

– Через несколько недель там откроется Норландский детский сад. Ремонтные работы завершат к Новому году. Будет шесть спален, в каждой поставят кровати для трех детей. Список желающих огромный: свободных мест уже нет. – В голосе Сим звучала гордость.

– Боже! – восхищенно воскликнула я. – И откуда же приедут воспитанники?

– Со всей Империи: дети крупных индийских чиновников и не только. Кто-то останется на короткий срок, пока родители находятся за границей.

– Просто чудесно!

– И все же мы здесь для того, чтобы поговорить о вас, няня Мэй. – Сим подалась на стуле вперед. – Признайтесь, почему, встретив вас, люди начинают рваться из страны?

Растерянно помолчав, я слабо улыбнулась. Сим источала благодушие. Однако ее приподнятое настроение не соответствовало моему, ведь я приехала сюда не веселиться, а поговорить. Я вытащила из кармана фотографию, на которой были запечатлены мы с Элси вместе с лоцманом шлюпа и полицейским, и передала Сим. Директор взяла снимок с рассеянной улыбкой, предполагая, что сейчас увидит семейную фотокарточку. Она посмотрела на изображение, и улыбка сменилась замешательством. И тут я вручила Сим газетную вырезку. Брови директора сдвинулись, а складки вокруг рта становились все жестче, чем больше она углублялась в статью. Когда на втором абзаце Сим резко вдохнула, я догадалась, что она увидела мое имя.

– Так это вы!

Я молчала, не в силах говорить из-за нахлынувших чувств. Долгое время я воспринимала жалость окружающих в штыки. Люди все время пытались меня жалеть, но для меня это было слишком тяжело, и я отказывалась взваливать на плечи неподъемный груз.

– О, няня Мэй! – В глазах Сим стояли слезы.

Мои глаза тоже начало жечь, и я отвернулась.

– Я не показывала все это, так как не хотела, чтобы меня жалели. А теперь решилась, и, возможно, это поможет понять, почему на каждом назначении я вас подвожу.

Сим взяла меня за руку и, дочитав статью до конца, тяжело вздохнула.

– Почему же вы не рассказали раньше? Понимаю ход ваших мыслей, но лучше бы вы мне доверились.

– Я не хотела, чтобы кто-нибудь узнал.

– Конечно. А ваша сестра Элси? Как она?

– Хорошо. Я навестила ее утром, перед тем как приехать сюда.

Сим кивнула.

– Вы меня не подвели, няня Мэй. Боюсь, вас подвела я.

– Ни в коем случае, мисс Симпсон! Честно говоря, я приехала за новым назначением. – У меня вырвалась нервная усмешка. – За третьим. И последним, обещаю. А если и здесь не заладится, тогда я выйду из членов колледжа, как того требует Устав.

– Никуда вы не выйдете, – отрезала Сим. – Даже не мечтайте! Так вот. – Она порывисто вздохнула. – Мне следовало сразу вам сказать. На ваше имя на счет колледжа поступили деньги, и вчера они были переведены вам. Узнав об этом от секретаря, я поспешила уточнить у отправителя, не случилось ли ошибки. Однако меня уверили, что все верно, и извинились за доставленные неудобства в связи с использованием нашего рабочего счета.

– Какой платеж? От кого? – Я плохо соображала и с трудом прикидывала, сколько недель прошло со дня смерти отца.

– Сорок фунтов от миссис Чарльз Ингланд. Я написала ей в Хардкасл-хаус и немедленно получила ответ.

– Сорок фунтов?! – Я не верила своим ушам. – Это годовое жалованье!

– Так и есть. Признаюсь, я впервые вижу столь щедрое вознаграждение.

Я словно во сне привалилась к спинке стула.

– Вы уверены, что миссис Ингланд не ошиблась с суммой?

– Естественно, я обратилась с запросом, и сумму подтвердили.

Я в изнеможении обмякла на стуле. Теперь я могла обеспечить Элси самое лучшее лечение. Могла нанять для семьи уборщицу или даже горничную. Я могла бы приобрести отдельный дом, чтобы сестре не приходилось карабкаться по лестнице. Квартиру над магазином они могли бы сдавать, а на эти деньги открыть еще один…

– Вижу, вы под впечатлением, и неудивительно, – заговорила Сим. – Не хотелось бы смущать вас еще больше, но я собиралась поговорить еще об одном. Я коснулась этой темы в разговоре чуть ранее. Детский сад.

– Прошу прощения? – Я растерянно заморгала.

– Я собираю команду воспитательниц для работы в седьмом доме. Они станут присматривать за детьми и обучать стажерок. Всего понадобится шесть воспитательниц, по одной в каждую комнату. Также я поставлю нам ними начальницу. На эту должность уже обратились несколько достойных кандидаток. И, кроме того, предусмотрена должность старшей няни. К слову сказать, на оба руководящих поста требуется больший опыт, чем у вас. Итак, на данный момент открыты шесть вакансий. Думаю, вам стоило бы подать заявление на одну из них. Конечно, вы предпочли бы назначение в семью, понимаю, однако уверена, что из вас выйдет отличный педагог, няня Мэй. У вас подходящий темперамент, а мое мнение на сей счет однозначно: в этой работе характер важнее дипломов. Конечно, вам придется не только преподавать, но и работать няней. Наше заведение сочетает в себе детский сад и школу. Два равновеликих столпа. Подумайте об этом, хотя неожиданно свалившееся богатство дает вам возможность временно отдохнуть от работы. Впрочем, я бы не советовала отходить от дел. Всегда лучше чем-то заниматься. Иначе от безделья… в общем, сами знаете.

Долгое время я молча размышляла, глядя на огонь в камине. Наконец я подала голос:

– Если можно, мисс Симпсон, я бы хотела поехать в домик на море. Если там найдется свободная комната. Мне нужно немного подумать. А там, помнится, очень мило.

– Да, комната есть. И вы можете поехать. На Рождественские праздники дом обычно пустует. Я распоряжусь, чтобы экономка приготовила для вас кровать. Думайте столько, сколько нужно.

– Благодарю вас.

– Послушайте, что я вам скажу, няня Мэй. Перед тем как потратить вознаграждение на другого человека или на помощь кому-то… – Я удивленно вскинула глаза на Сим и встретила ее прямой невозмутимый взгляд. – Возьмите паузу. Деньги ваши. Никто, кроме нас двоих, не обязан о них знать. И еще. Я понятия не имела, что вы пережили такую трагедию… Должна сказать, вы держались молодцом!

– Спасибо…

– Позвольте мне закончить. Подобные вещи, так или иначе, остаются с нами навсегда, и вряд ли вы когда-либо забудете о случившемся. Но я еще не встречала человека, который бы олицетворял девиз Fortis in arduis лучше вас. Я вами искренне восхищаюсь. А теперь давайте-ка отнесем чашки вниз, а не то повариха меня со свету сживет.

Два дня спустя паровоз мчал меня к южному побережью. На моих коленях лежала черная рекомендательная книга, а я смотрела в окно на поля. Я сняла перчатки и, проводя пальцами по тонко выделанной коже, мечтательно думала, как по приезде стану сочинять письма: Декке расскажу о меловых скалах и галечном пляже; миссис Ингланд поблагодарю за щедрую премию; и, конечно, напишу Элси.

Я согласилась последовать совету мисс Сим и не принимать никаких решений, пока ответы сами не придут в голову. Предложение о работе у меня имелось, а ближайшее время я собиралась посвятить отдыху. На моем банковском счете лежали деньги, и меня ждал домик с экономкой и видом на пляж. Я желала проводить уходящий год, удалившись от всех, глядя лишь на море и бескрайнее небо. Я впервые распоряжалась собственной жизнью и смаковала каждый миг.

Я раскрыла рекомендательную книгу, и глаза заскользили по страницам с моей фотографией и дипломом, по ровным строчкам первого отзыва миссис Рэдлетт. Казалось, все это было очень давно, словно в другой жизни. Перейдя к следующей рекомендации, я восхитилась элегантным почерком и эффектной подписью с витиеватыми «Л» и «И». К моему изумлению, под корешком книги оказалась спрятана записка, которую я заметила только сейчас. Я озадаченно развернула листок и прочла короткое послание, выведенное той же рукой: «Спасибо, что вернули нас к жизни». Я захлопнула книгу и, откинув голову на сиденье, стала смотреть на проплывающие за окном сельские пейзажи. Вспомнилось утро перед моим отъездом, когда миссис Ингланд вручила мне письмо от Элси.

– Прошу прощения, забыла вам отдать, – сказала хозяйка.

Я взглянула на марку, проштемпелеванную три дня назад, и убрала конверт в карман фартука. Миссис Ингланд с улыбкой тряхнула головой, и ее гагатовые серьги весело затанцевали.

Благодарности

Писать роман в период глобальной пандемии – опыт довольно странный. Я начала работу над черновым вариантом «Миссис Ингланд» в январе 2020 года, за считаные недели до того, как объявили первый локдаун. Я уже устроила себе нечто вроде локдауна, уехав в одиночестве в Хебден-Бридж[64]. Свое жилище я покидала только ради ежедневных прогулок и походов в магазин раз в неделю. Спасибо друзьям и семье, что навещали меня, не давая скучать; за прошедший год я поняла, как важно для меня человеческое общение: оно вдохновляет и заряжает энергией, вносит разнообразие и свежую струю в привычную рутину. Чудесные выходные, когда я с друзьями бродила по вересковым пустошам, а по вечерам собирала с племянниками пазлы, помогли мне потом выдержать взаперти то, что затянулось на срок более года.

Моему редактору, Софи Орм, пришлось повозиться с этой книгой. Обычно мне требуется не меньше двух черновых вариантов, дабы выстроить сюжетную линию, но благодаря опыту, поддержке и доброте Софи я никогда не ощущала, будто выдаю полный сумбур, что всегда происходит на стадии моих первых набросков. Мне очень повезло работать с человеком, который раскрывает мой потенциал, и я бесконечно счастлива сотрудничать со столь талантливым специалистом.

Моя благодарность большой команде Bonnier – Франческе Рассел, Клэр Келли, Элеанор Стаммейджер (даст бог – вскоре мы еще полакомимся сэндвичами на поезде), Маргарет Стэд, Кэти Ламсден, Стефену Думуну, Фелис Маккьон, Кейт Паркин, Элиз Бернс, Винсенту Келлехеру, Стюарту Финглассу, Марку Уиллиамсу, Стейси Гамильтон, Дженни Ричардс, Нику Стерну, Алану Сколлану, Робин Хак, Дженни Харвуд, Джеффу Джеймисону и Перминдер Манн. А также спасибо Патрику Ноулзу и Люси Роуз Картрайт.

Традиционно благодарю моего агента Джулиет Машенс: она всегда выручит, сделает все, что только можно, и позволит Джоани сохранить тот образ жизни, которого она заслуживает. Также спасибо Лизе де Блок, Кийе Эванс и Дену Патрику – моим хранителям домашнего очага.

Большое спасибо за помощь и наставления Ди Берн, доктору Джанет Роуз, Кристоферу Джонсу и Кейт Морган из Норланд-колледжа, а также Марку Стивенсу из Государственного архива Беркшира.

Благодарю семью и друзей за постоянную поддержку. В этом году встретиться не удалось, но вы всегда на первом месте в моем сердце. Спасибо моему супругу Энди, который понял меня, когда я уехала за 250 миль от дома, чтобы написать роман. Никто из нас не ожидал, что после трех месяцев врозь мы в течение года сутки напролет будем вдвоем. Благодаря тебе я наслаждалась каждым днем!

Многие в этом году понесли тяжелые утраты. И последнее, но не менее важное: я безгранично признательна Национальной службе здравоохранения и всем работникам, которые пожертвовали своим временем и отдали жизни за время пандемии COVID-19.

От автора

Роман «Миссис Ингланд» является художественным произведением, однако у персонажа Руби Мэй есть реальный прототип – Руби Браун, которую ночью 18 сентября 1896 года вместе с сестрой Элси сбросил с Клифтонского моста[65] собственный отец, Чарльз Альберт Браун. Обе девочки выжили после падения с высоты 245 футов (75 метров). И хотя поначалу казалось, что полученные травмы окажутся для Руби роковыми, через несколько недель обеих сестер выписали из Бристольской королевской больницы.

Их отца, Чарльза, бакалейщика из района Балсолл-Хит в Бирмингеме, поместили в Бродмурскую психиатрическую лечебницу для душевнобольных преступников (ныне Бродмурская больница). В декабре 1899 года Чарльз Браун был освобожден и передан на попечение жены.

Дорогой читатель!

Надеюсь, вам понравилось читать «Миссис Ингланд». Если у вас возникло желание узнать больше об этом романе, а также о двух моих предыдущих книгах, которые называются «Покровители» и «Госпиталь брошенных детей», возможно, вы захотите вступить в мой Читательский клуб. Не волнуйтесь – это вас ни к чему не обязывает. Здесь нет никакого подвоха, и я не передам ваши данные сторонним лицам. Вы станете получать от меня новости о моих книгах, включая специальные предложения и анонсы о дате выхода в печать, а иногда и подарки! Отписаться можно в любое время. Для регистрации нужно лишь пройти по адресу www.staceyhalls.com. Буду рада, если вы продолжите читать мои книги с удовольствием!

Спасибо за поддержку,

Стейси

Примечания

1

Перевод А. Н. Рождественской.

2

Норланд-колледж – британское учебное заведение, где готовят лучших нянь. Основано в 1892 году и существует до сих пор. Выпускницы Норланда по сей день работают в британской королевской семье. Наличие формы и жесткого профессионального кодекса подчеркивает статус элитной няни на фоне остальной домашней прислуги.

3

Сиделка на послеродовой период – няня, которая ухаживала за роженицей и за малышом в течение первых недель после родов, так как новоиспеченной матери полагалось лежать в кровати.

4

Бэйсуотер, Найтсбридж – улицы и одноименные престижные районы в центре Лондона.

5

Подметальщики перекрестков в Лондоне – в основном дети. Они расчищали дорогу прохожим и этим хоть как-то зарабатывали на жизнь.

6

Young Woman – газета, выходившая с 1892 по 1903 год в Лондоне. В ней освещались вопросы культуры, образования, а также острые социальные проблемы.

7

«Вверх по горке деревянной…» (англ. Up the wooden hill to Bedfordshire and down Sheet Lane to Blanket Fair) – шутливые слова, которые традиционно говорились в Англии детям, когда наставала пора идти наверх и ложиться спать. (Перевод О. Акопян.)

8

Woman’s Signal – еженедельный феминистический журнал, издававшийся в Англии с 1894 по 1899 г.

9

Карболовое мыло – мыло темно-розового или красного цвета на основе карболовой кислоты – вещества, получаемого из каменноугольного дегтя. Применяется как дезинфицирующее средство.

10

Балсолл-Хит – один из районов Бирмингема.

11

«Энох Арден» – поэма английского поэта Викторианской эпохи Альфреда Теннисона, опубликованная в 1864 году.

12

Gratis – бесплатно, за казенный счет.

13

Debenham & Freebody (ныне сеть Debenhams) – магазин, основанный в 1778 году в лондонском Вест-Энде, где продавались дорогие ткани, дамские шляпки, перчатки и зонтики.

14

Уильям Коминс – ювелир, мастер работы по серебру. В Лондоне в 1859 году им была основана фирма по продаже предметов из серебра (столовое серебро, посуда, шкатулки, расчески и т. п.).

15

Сент-Джонс-Вуд – исторический район Лондона, часть административного округа Вестминстер. Он стал первой частью Лондона, застроенной особняками.

16

Генри Кадоган – скорее всего, имеется в виду один из представителей аристократической династии Кадоганов, процветающей и в наши дни.

17

Марилебон – зажиточный квартал в центре Лондона.

18

Пятнадцать футов – порядка 4,5 метра (1 фут = 0,3 м).

19

Камвольная ткань – тонкая ткань из высококачественной шерстяной пряжи, произведенной гребенным прядением. Волокна многократно прочесываются гребнями, вытягиваются и разглаживаются. В результате получается гладкая и блестящая пряжа.

20

Бомбазин (бумазея) – плотная хлопчатобумажная ткань с начесом на изнаночной стороне.

21

Молескин – с английского языка (moleskin) переводится как «кожа крота». В России ткань получила название «чертова кожа». Это очень прочное и плотное хлопчатобумажное полотно с небольшим блеском, созданное специально для производства повседневной и защитной одежды, переплета книг и блокнотов.

22

Тридцать тысяч ярдов – порядка 27 км (1 ярд = 0,9 м).

23

Миля (английская сухопутная) = 1,6 километра.

24

Альпака – домашнее животное, является частью семейства верблюдовых Южной Америки. Шерсть у альпак ценна своей износостойкостью и отсутствием жира, поэтому изделия из нее долго не загрязняются. Она гораздо теплее овечьей, практически водонепроницаема и не вызывает аллергии.

25

Мерсисайд – графство на западе Англии. Крупнейший город – Ливерпуль.

26

Баронет – наследуемый дворянский титул в Англии, составляющий переходную ступень между низшим (джентри) и высшим дворянством (аристократия).

27

«Черная страна» – территория среднеанглийской низменности Мидлендс, центр угледобычи и индустрии.

28

В Англии топили в основном углем, который оставлял при сгорании жирную сажу. Поэтому каминную решетку приходилось каждое утро отскребать от налета, а затем чернить с помощью специальной краски. Эта же процедура ежеутренне проводилась и с кухонной печью.

29

Краги – скалы, образованные песчаником.

30

Тридцать футов – порядка девяти метров.

31

Площадь Бычьего кольца (англ. Bull Ring) – старейшая рыночная площадь Бирмингема, на которой также имелась арена для боя быков. «Кольцо» представляло собой железный обруч, к которому привязывали быков для травли перед забоем.

32

Хардкасл-хаус – особняк из грубого песчаника, входящий в список объектов культурного наследия северного Йоркшира.

33

Рочдейлский канал – судоходный канал в Северной Англии между Сауэрби-Бридж в Западном Йоркшире и Манчестером. Название дано по городу Рочдейл в Большом Манчестере, через который проходит канал.

34

Мэй в переводе с английского означает «май».

35

Kodak Brownie – фотоаппараты простейшего типа, выпускавшиеся компанией Eastman Kodak в течение нескольких десятилетий, начиная с 1900 года. Фотоаппарат первоначально предназначался для детей. Всего выпущено несколько десятков моделей простейших бокс-камер этого бренда общим тиражом в несколько миллионов экземпляров.

36

Принцесса Греческая и Датская – Мария Георгиевна (1876–1940), дочь короля Греции Георга I и великой княжны Ольги Константиновны, внучка короля Дании Кристиана IX.

37

Газеты гладили утюгом, чтобы высушить типографскую краску и предотвратить появление пятен на руках господ.

38

Нянечка – работница, занимающаяся лишь уходом за детьми. Обязанности няни шире, они включают еще и воспитание.

39

Крючок для застегивания пуговиц – аксессуар, изобретенный в XVII веке и получивший широкое распространение во второй половине XIX века. Одежда того времени изобиловала пуговицами. Маленькие крючки использовались для того, чтобы застегнуть пуговицы на перчатках или платье, большие – для обуви.

40

Крикет – один из видов спорта, где используются бита и мяч. Крикет зародился в XVI веке на юге Англии. К концу XVIII столетия игра стала одним из национальных видов спорта.

41

Вилка для тостов – длинная металлическая вилка для поджаривания хлеба на огне.

42

Передник – девочки носили декоративные передники поверх платьев.

43

Печати из сырой картошки – половинка картошки с вырезанным рисунком, которую обмакивают в краску и, прислонив к бумаге, получают оттиск узора.

44

Рипон – город в Северном Йоркшире.

45

Шиллинг – в XIX веке 1/20 фунта стерлингов.

46

Сушильный шкаф – шкаф с подогревом от печи, где сушилась влажная после стирки одежда и постельное белье.

47

Первые годы жизни мальчики носили платья. Эта традиция сохранялась в Европе вплоть до начала ХХ века.

48

Шенди – коктейль из пива с лимонадом или имбирным пивом.

49

Фрагмент стихотворения А. Теннисона «Брачное утро» (Marriage morning). Перевод О. Акопян.

50

Альфред Теннисон (1809–1892) – знаменитый английский поэт, удостоенный королевой Викторией почетного звания Поэта-лауреата и титула барона.

51

Сушильно-ширильная машина – специальная рама, на которую за крючки цеплялось вытканное и выстиранное полотно, чтобы оно высохло ровно и без перекосов.

52

«Мистер Крокодил» – британский аналог детской дворовой игры «Светофор».

53

Лорд-мэр – глава лондонского Сити. Выборная должность, существующая с 1189 года. Не следует путать с мэром Лондона: полномочия лорд-мэра ограничиваются только районом Сити и являются скорее церемониальными, а мэр управляет всем Большим Лондоном.

54

Кроу Нест (Crow Nest) в переводе с английского означает «Воронье гнездо».

55

Саул – согласно библейскому тексту, первый царь народа Израиля и основатель единого Израильского царства.

56

Horniman’s Tea Company – чайная компания, основанная в 1826 г. в Великобритании и к 1891 г. ставшая крупнейшей в мире. Ныне компанией владеет Jacobs Douwe Egberts.

57

«Счастливые семейки» (англ. Happy Families) – традиционная британская настольная игра, впервые изданная в Лондоне около 1860 года компанией John Jaques & Son Ltd. Ранние издания игры оформлял художник-карикатурист Джон Тенниел – автор знаменитых иллюстраций «Алисы в Стране чудес» и «Алисы в Зазеркалье».

58

Гагатовая брошь – распространенное в викторианской Англии траурное украшение, сделанное из гагата. Гагат – осадочная горная порода, легко поддающийся обработке и полировке поделочный камень черного цвета.

59

Подменыш – ребенок эльфов, русалок и подобных существ, подброшенный вместо похищенного человеческого младенца.

60

Стейнвей-холл – здания с концертно-выставочными залами и отделами продаж пианино знаменитой марки Steinway & Sons. Первый Стейнвей-холл был открыт в 1866 году на Манхэттене, ныне здания находятся в престижных районах городов по всему миру.

61

250 футов примерно соответствует 76 метрам.

62

Магистратский суд – суд, где решаются некоторые гражданские дела, в частности семейные дела. А также это суд первой инстанции по уголовным делам.

63

Peek Frean – лондонская компания по производству печенья, просуществовавшая с 1857 по 1989 год. Ныне это международная торговая марка, под которой выпускаются кондитерские изделия.

64

Хебден-Бридж – городок в долине Колдер в Западном Йоркшире.

65

Клифтонский мост – подвесной мост через реку Эйвон в районе Клифтон, неподалеку от Бристоля. Сооружен в 1836–1864 годах. Из-за частых попыток суицида получил неофициальное название «Мост самоубийц».

Content

Стейси Холлс
Миссис Ингланд

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Благодарности

От автора

Примечания