Анастасия Видана

Охотник за нечистью и Похититель душ

Художественное оформление: Редакция Eksmo Digital (RED)

В оформлении использована иллюстрация:

© Stramyk / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru

* * *

Пролог

На сонную площадь маленького тихого городка въехал небольшой отряд. Топот копыт спугнул голубей, ищущих крошки у подножия статуи, изображающей то ли некоего правителя, чье имя давно позабыли, то ли героя древности, о котором если и слышали, то лишь в этих глухих краях. Потревоженные птицы взлетели и тут же опустились на голову и плечи статуи, время от времени поглядывая на прибывших. Новые лица здесь появлялись нечасто.

Возглавляющий отряд рыцарь поднял руку, и конники остановились. Один из них, гибкий, проворный юнец, спешился и направился к колоколу. Взявшись за веревку, он оглянулся на рыцаря. Тот кивнул. Долгий глубокий звук вновь согнал голубей с насиженного места. В ближних домах распахнулись окна. Колокольный звон созывал горожан, что тоже случалось нечасто.

Вскоре площадь начала заполняться народом. Рыцарь и четверо его так и не спешившихся спутников поглядывали на людей с некоторым высокомерием. Чувствовалось, что отряд прибыл издалека, и Талсбург казался им глухим захолустьем. Жители городка, в свою очередь, глядели на незнакомцев со смесью подозрения и любопытства. Герб пришлого рыцаря не был знаком никому из них, и непонятно было, как следует отнестись к чужакам, столь настойчиво требующим внимания, будто они имели на это какое-то право. Впрочем, все пятеро были прилично одеты и хорошо вооружены, сидели на холеных, отлично вышколенных скакунах и держались со спокойным достоинством. Этого было достаточно, чтобы их выслушали.

– Жители Талсбурга! – начал рыцарь, когда площадь заполнилась народом и стало ясно, что больше никто не придет. – Мы прибыли издалека, чтобы объявить в розыск одного человека. Мы рассказывали о нем в каждом поселении, которое встречали на пути.

– У нас тут чужаков не бывает! – выкрикнул звонкий голос.

Рыцарь поднял руку:

– Тихо! Человек этот не сидит на месте. Его видели и в столице, и у берегов Звенящей Стрелы, и на границе с Кхартом. Он бывает и в городах, и в глухих лесных поселениях – идет туда, где платят, как делают все наемники.

– И в чем его обвиняют?

– Его разыскивают – это все, что вам следует знать. Тому, кто предоставит о нем достоверные сведения, щедро заплатят, а если эта информация поспособствует его поимке – награда увеличится втрое.

– Ну, золотишко никогда не лишнее! – усмехнулся в темную бороду кряжистый здоровяк в поношенной одежде и залатанном грязном плаще.

– Так уж и заплатят? Выслушают, да и прогонят взашей, а то еще ребра переломают! Знаем мы таких! – выкрикнул кто-то. Толпа одобрительно загудела.

– Я даю слово… – начал было рыцарь, но презрительный хохот и улюлюканье заглушили его слова. Прибывший с ним юнец снова ударил в колокол, пытаясь привлечь внимание жителей. Конники опустили ладони на рукояти мечей. Это подействовало – шум понемногу начал стихать.

– Мой господин – человек влиятельный и богатый. Он щедро вознаграждает тех, кто ему служит – и жестко карает врагов. Вы можете выслушать нас и получить шанс заработать, поймав человека, которого ищет мой господин, или же нет – и тем навлечь на себя беду. Что вы теряете? Может быть, тот человек никогда не забредет в ваши края, но возможно и совершенно иное – и тогда кто-то из вас может обогатиться. Мне продолжать?

– Пусть говорит! Выслушаем, чего уж! Слушаем! – раздалось сразу несколько голосов.

– Мой господин, – продолжил рыцарь, – разыскивает наемника по имени Венельд. Он охотник за нечистью. Путешествует без спутников, с одним только соколом. Передвигается пешком или верхом. Двадцать восемь лет, рост выше среднего, волосы темные, пепельные, глаза зеленые, на лбу с левой стороны приметный шрам, на шее – следы от когтей. Мрачный, нелюдимый, дружбы ни с кем не водит, с людьми не сближается. Он нужен моему господину живым. Это все, что я должен был сообщить. Я оставлю в городе своего человека: если что-то узнаете, сразу идите к нему. Это все. Можете расходиться.

Гурт, владелец придорожной таверны, задумчиво почесал бороду. И кому это Венельд понадобился? Надо бы предупредить парня, а то как бы беды не вышло…

Глава 1. Утро

Венельд приоткрыл глаза и тут же зажмурился. В голове будто разом взорвалась тысяча маленьких злобных солнц. Хозяйская девчонка (Пенни, припомнил он) сидела в оконном проёме, болтая тощими ногами в полосатых чулках. И как только Дарвел допустил её сюда? Словно подслушав мысли хозяина, сокол расправил крылья и пронзительно закричал. Венельд поёжился и втянул голову в плечи, опасаясь, что она попросту треснет. Сколько же он выпил вчера?

Пенни осторожно хихикнула – кажется, Дарвел напугал её, но она старалась не подавать виду. Венельд приоткрыл один глаз:

– Что?

– Ты смешной, – пискнула Пенни. – У тебя сено в волосах.

Ну, ещё бы, учитывая, что он провёл эту ночь на сеновале. К слову, пахло здесь упоительно!

Венельд повозился, прислушиваясь к собственным ощущениям. Желудок мерзко зашевелился в ответ. Так, резких движений делать, пожалуй, не стоит. Даже с закрытыми глазами он чувствовал на себе взгляд девчонки. Жалкое, должно быть, зрелище! Интересно, что она об этом думает? Впрочем, кого он обманывает? Ему давно уже нет дела до чужих мыслей.

– Ты есть хочешь? – вновь подала голос Пенни.

При мысли о еде парня едва не стошнило, а вот пить захотелось неимоверно. Он с трудом разлепил пересохшие губы:

– Лучше воды.

Девчонка спрыгнула на пол, подняв облачко трухи и пыли:

– Я мигом!

К тому моменту, как она вернулась с кувшином, Венельду удалось сесть и приоткрыть глаза. День выдался на удивление яркий, солнце светило в окно, и в его широких лучах весело плясали пылинки. На улице щебетали птицы, дождя как не бывало. Принимая из рук Пенни запотевший кувшин, Венельд подумал, что Гурт будет ох как недоволен тем, что его младшенькая тут ошивается.

– А где Вельда? – с этой служаночкой его кое-что связывало, было бы неплохо увидеть её вновь.

Пенни неопределённо шевельнула острыми плечиками:

– Она у нас уже года два не работает.

Да уж, давненько он не бывал в этих краях!.. Венельд отпил ещё глоток, чувствуя, как возвращается к жизни тело:

– Что так?

Девчонка забавно сморщила нос:

– Замуж вышла да и уехала. А ты к нам надолго?

Теперь настал его черёд пожимать плечами. Откуда ему знать? Заказов не было, так что он никуда не спешил. Если так пойдёт, придётся в вышибалы к Гурту проситься… Вот смеху-то будет!

Дарвел закричал снова, и тут же снаружи раздался недовольный голос хозяина таверны:

– Пенни! Пенни, дрянная девчонка! Ну, если ты там, держись у меня!

Пенни взвизгнула и бросилась к Венельду. Это что ещё за новости? Когда дверь распахнулась, и разъяренный Гурт возник на пороге, едва не выворотив притолоку, его младшая дочь пряталась за спиной парня – только косички из-за плеча торчали. Лохматые брови Гурта стремительно сошлись на переносице, и Венельд примирительно вскинул руки:

– Спокойно, старина! Она просто принесла мне воды.

– Воды? – зарокотал тот. – Сколько я могу повторять, не трись около постояльцев! Не будет добра!

– Но это же Венельд…

– Эй, эй, – охотник за нечистью повернулся к девчонке. – То, что ты знаешь моё имя и видела меня несколько раз, ещё ничего не значит. Люди сюда заезжают всякие – да и не только они. Понимать надо!

– А я ей чего говорю? – Гурт боком протиснулся в двери, привалился могучим плечом к жалобно скрипнувшему косяку. – Не ровен час, нарвётся на лиходея какого…

– Так Венельд же, – проскулила Пенни.

– Заладила – Венельд, Венельд, – тут же вспылил отец. – Тоже мне, образец добродетели… А ну-ка, пшла отсюда! Брысь! У тебя дел невпроворот, а ты тут ошиваешься.

Девчонка хмуро выбралась из-за спины отцовского гостя, отряхнула прилипшие к чулкам соломинки и неохотно, нога за ногу, двинула к выходу. Гурт беззлобно замахнулся, когда она с ним поравнялась:

– У, бестолочь!

Дочь порскнула за дверь, и отец невесело усмехнулся. Венельд отпил из кувшина:

– Прежде ты так не осторожничал…

Хозяин таверны махнул рукой, заставив Дарвела тревожно распахнуть крылья, вытянуть шею и переступить лапами.

– Что?

– Озоруют тут одни. То ли разбойники, то ли наёмный отряд… Приезжают вроде честь честью, слишком не безобразничают, за постой и выпивку платят. Да только люди после их отъезда, говорят, пропадают – молодые девчонки в основном. Хватишься, а и нет уже – умыкнули, и концов не сыщешь.

– Так…

– Да чего «так»-то, чего «так»?! – взвился Гурт. – Ты, парень, в это дело не лезь! Ты человек прохожий, сегодня здесь, завтра там. Наша сторона тебе незнакомая, люди чужие. Передохнешь – да и ступай себе восвояси.

Венельд хмыкнул, отставил в сторону изрядно опустевший кувшин, выбрался из сена и принялся отряхиваться. Дарвел следил за хозяином, не отводя круглых немигающих жёлтых глаз.

– Вельду-то тоже они, небось?..

– Замуж она вышла, – хмуро ответил Гурт, глядя в сторону, и провёл широченной ладонью по окладистой бороде. – Вышла и с мужем уехала, а куда, не знаю – неместный он был.

Охотник нарочито небрежно потянулся, хрустнул шеей:

– И много девок у вас тут вот так замуж повыскакивало?

Гурт воинственно задрал бороду, и Венельд понял, что больше ничего из него не вытянет – напрямую, по крайней мере. Он пожал плечами:

– Не хочешь, так не рассказывай. И без тебя есть кого расспросить.

– Спрашивай, коли ума нет. Попадешь в передрягу, попомнишь мои слова! Рожа-то твоя на каждом столбе, или не видал?

Венельд недоуменно вскинул брови:

– Да ну? И кому я понадобился?

– А это тебе лучше знать, парень, – да только награду золотом обещали. Местные если чего пронюхают – мигом тебя сдадут.

– Я в ваших краях несколько лет не был, Гурт.

Хозяин таверны поднял вверх палец:

– Вот то-то и оно. Я на твоем месте сидел бы да не высовывался. А уходить станешь – ночью иди, да чащей, людных мест избегай, ни в какие дела не ввязывайся. Понял, что ли?

Венельд прищурил зелёные глаза, будто кот, жмурящийся на свет, и усмехнулся:

– За совет спасибо, только когда я к советам прислушивался?

– Ну и дурак! – в сердцах бросил Гурт. – Шрамов-то вон, я смотрю, поприбавилось, а ума не нажил.

Венельд привычным жестом потёр три безобразных рубца на шее – те заживали плохо и нередко напоминали о себе ноющей болью, особенно в плохую погоду. Вот тут Гурт прав, не поспоришь. Эту рану Венельд точно по собственной глупости получил. Больно самоуверен стал! Бестия, казалось, уже издохла, ну, он и расслабился, наклонился голову отрезать – доказательство проделанной работы! – да и поплатился: тварь на последнем издыхании дотянулась когтями, располосовала шею. Благо, он к некоторым ядам устойчив, но восстанавливался все равно долго… Голову бестии, кстати, утащил кто-то, так что оплату он так и не получил. А с тех пор и заказов-то больше не было.

Гурт удовлетворённо кивнул, наблюдая, как ухмылка Венельда сменилась досадой. Этот парень был ему не чужой: много зим назад он выследил и убил монстра, почти уничтожившего поселение, где прежде жил Гурт. Талиша, жена Гурта и мать троих его дочерей, тоже стала одной из жертв чудовища. Пенни было тогда два года… Жители деревни собирались хорошо заплатить ведьмаку, который возьмется избавить их от монстра, так что, когда в их краях таковой объявился, они отдали ему все, что у них было, ибо он потребовал плату вперед. Больше его никто не видел. К тому моменту, как Венельд прослышал о чудовище и добрался до пострадавшего поселения, платить стало некому: в живых остался лишь полубезумный от горя отец троих девчонок, его дочери, дряхлый дед, увидевший гибель всего своего рода, да молодая женщина, недавно выданная замуж в эту деревню, и оставшаяся вдовой. Она ждала ребенка и была сама не своя от ужаса. Никто из выживших уже ни на что не надеялся, однако Венельд взялся за дело – и довел его до конца. Без оплаты, вот так-то. «Мрачный, нелюдимый, ни с кем не сближается», – вспомнилось Гурту. Ну-ну!

– Вот что, парень: оставайся пока тут, да чтоб носа не высовывал! Пенни тебе поесть принесет, а я покамест попробую что-нибудь разузнать. Ты ж, как я понял, никуда не торопишься? Ну, вот и ладно.

– Гурт! – попытался возразить Венельд, но тот только махнул огромной ручищей и скрылся за дверью.

«Интересно, и кому я понадобился – да так, чтоб золотом за меня платить? Видно, какому-нибудь вельможе дорогу перешел, не иначе…» – Венельд вылил на голову остатки воды из кувшина, встряхнулся, точно собака, откинул со лба неровно остриженные мокрые пряди. Затылок отозвался тупой ноющей болью – крепкая все же медовуха у Гурта, ничего не скажешь! Тело так и молило прилечь отдохнуть – снова зарыться в душистое сено да и проспать аж до завтрашнего утра, вот только щадить себя Венельд не собирался. Тяжело вздохнув, он поднял с дощатого пола ножны, вынул меч и начал смертельную схватку с собственной тенью…

Глава 2. Заказ

– Как думаешь, он еще там? Да тихо ты, не толкайся! Шшшш, услышит ведь!

– Да кто услышит-то, ну? Ушел он давно! Думаешь, охота ему голодным на сеновале торчать?

– Ага, я ему сегодня знаешь сколько еды принесла? На троих хватит!

– Ну так, может, это в дорогу?

Венельд усмехнулся и покачал головой, прислушиваясь к шепоту под окном. Неугомонная Пенни привела подружку, не иначе. К утру весь Талсбург будет знать, что у Гурта на сеновале чужак.

– Тиша! – раздался в отдалении встревоженный женский голос. – Тиша, где тебя носит?!

– Ох! – шепот стал испуганным. – Мама! Теперь она меня точно выдерет…

– Да за что бы?

– Как Лея пропала, мне даже со двора выходить запрещают, а я вооон аж куда убежала… Из-за тебя все: пойдем да пойдем, ведьмак да ведьмак… А где он, твой ведьмак? Ой! – в полумраке наступающего вечера раздались стремительные шаги, шуршание, шлепки и жалобное ойканье.

– Ах ты ж, дрянь такая! Я тебе что наказала? Дома сидеть! А ты?! Ты чего здесь забыла?! Вот тебе, бестолочь, вот тебе! Я ее по всему городу ищу, а она к таверне подалась! Тебе чего тут, а? Ну чего?!

– Тетечка Герта, не надо! – заголосила Пенни. Венельд приподнялся на локтях. Ну, не вмешиваться же, в самом деле? У них тут люди пропадают, а этим дурехам хоть бы что! И поделом наука – впредь умнее будут. – Тетечка Герта!

– Мамочка! – взвизгивала Тиша. – Ой, мамочка! Я больше…ой! никогда… Мамочка!

Охотник поморщился. И чего разорались? Сюда сейчас все горожане сбегутся. Ну, Пенни, ну, удружила!

– Что здесь такое? – пророкотал невесть откуда взявшийся Гурт. Венельд и не услышал, как тот подошел. Здоровенный детина, а когда нужно, подкрадывается, что твоя кошка. – Герта? Ты тут откуда? Пенни? Ну, конечно! Мог бы и догадаться, что без тебя тут не обошлось. Что за крики?

– Пенни сказала, – всхлипнула несчастная Тиша, – будто у вас на сеновале ведьмак. Я не поверила, а она – покажу, покажу…

– Чтоооо?! – взревел Гурт.

Женщина охнула, выпустила дочь и обессиленно привалилась к деревянной стене. Венельд отчетливо услыхал, как она стукнулась плечом. Обе девчонки притихли.

– Это правда? – прошептала она. – Гурт?

– Герта, – в голосе владельца таверны послышалась растерянность.

– Скажи мне! – выкрикнула она шепотом. – Если это правда, ты должен сказать! Ради… ради Леи, ради… Вельды…

Так, значит и Вельда тоже… Обманул его Гурт, стало быть. То-то он все бороду наглаживал да глаза отводил. Венельд бесшумно поднялся, приоткрыл дверь и шагнул наружу – тенью среди теней, один только Гурт разглядел и зарычал на девчонок:

– Ну-ка, марш в дом, и чтобы как мыши! – те тут же исчезли, будто их и не было. Герта посмотрела им вслед, обернулась и, вздрогнув, зажала рукою рот. Венельд сухо кивнул.

– Давайте-ка внутрь, – проворчал Гурт. – Подальше от чужих глаз.

– Батюшки! – Войдя, хозяин таверны зажег масляный светильничек, и Герта уставилась на шрамы Венельда. – И впрямь ведьмак… Да не тот ли самый? – Не тот, – буркнул Гурт. Женщина замахала руками – А по мне так хоть бы и тот. Я никому, никому!.. Лишь бы помог! – Тварь какая завелась? – поднял бровь Венельд. Герта посмотрела ему прямо в глаза – взгляд у неё был отчаянный – Тварь не тварь, да только девушки у нас пропадают. Доченька моя старшая… – Голос подвёл её, и она замолчала, прикрыв лицо огрубевшей натруженной ладонью. – Гурт говорил, наёмники озоруют, – Венельд опустился на пол, обнял крепкими руками колени, оперся на них подбородком. Герта кивнула. Парню стало жаль её, но что он мог поделать? – Я на людей не охочусь. – Да разве же это люди?! – заголосила Герта. – Они же… они… хуже монстров! – силы оставили её, и она беззвучно заплакала, принялась утирать покатившиеся по щекам слёзы. – Ну, будет, будет, – неловко пробормотал Гурт. Женские слёзы его пугали – даром что отец троих дочерей! – Пóлно! – Нелюди они! – выкрикнула вдруг Герта так, что оба мужчины вздрогнули и уставились на неё, а сидящий под потолком Дарвел захлопал крыльями. – Как есть нелюди! За всех не поручусь, но с главарём их точно что-то нечисто…Хм, а вот это уже интересно. Венельд потёр шею – А поточнее? – Видела ведь я его – видела и запомнила. С Леей моей он разговаривал. – Ну, так и я их видел, – проворчал Гурт. Он стоял, по обыкновению привалившись плечом к косяку и скрестив на груди могучие руки. – Что с того-то? За руку их никто не поймал – а что люди пропадают, так может и не при чём они… – Они это! – Герта потрясла в воздухе судорожно стиснутыми кулаками. – Как есть они, некому больше! Да и главарь у них странный. Будто… будто себе не принадлежит, что ли. Уж не знаю, как лучше сказать. Венельд подался вперёд, взгляд зеленых глаз стал цепким, как у хищника на охоте – Расскажи о его беседе с Леей. О чем они говорили? Как он себя вёл? Не была ли она напугана? Ободренная его заинтересованностью Герта закивала головой – То-то и странно…Не боялась она его, слышите, не боялась! Говорила, как с равным, смеялась даже. Она у меня девушка серьёзная, не подумайте: с кем попало бесед не ведёт, первому встречному не улыбается. Он про бронника спрашивал: есть ли в Талсбурге да хорош ли. А потом как подменили его! Лицо задергалось, глаза сузились, перекосился весь – Лея аж отпрянула. Буркнул на прощанье чего-то, коня пришпорил да и был таков. Тем же вечером они из города прочь подались; а и доченьку мою с той поры никто не видел, – Герта всхлипнула и перевела дух, жалобно глядя на Венельда. – Странно, – пробормотал тот. – На оборотня не похоже, как будто… Если же под чужой волей он, так хозяин рядом находиться должен, иначе никак. Одно дело, волю поработить да четкий приказ отдать: похищать девушек таких-то, таких-то, привозить туда-то; но по ходу дела влиять… Я с таким не сталкивался. – Воооот! – в отчаянном взгляде Герты затеплилась надежда. – Может, и впрямь нечисть какая? Взялся бы, а? – Когда они в последний раз приезжали? – Так дней пять тому, – заторопилась Герта. – Не должны далеко уйти. Там у них один захворал, совсем плох был, в седле не держался. Куда они с ним! Останавливаются, небось, отдыхают, за раненым ходят.

– Или бросили его у болот помирать, чтоб не задерживал, – буркнул Гурт. Герта ахнула:

– Чай, не звери же…

– Ну, коли делом таким промышляют, что с них возьмешь? Одно слово, наемники.

Венельд едва заметно усмехнулся:

– А как насчет меня? Выяснил что-нибудь?

Гурт нахмурился, глянул на Герту. Та отвела глаза, будто не слушает.

– Странное дело, парень. Темное. Никто ничего не знает – или говорить не хочет. Кому ты понадобился, для чего – про то мне неведомо. Я ведь к самому Кейрану сегодня ходил. А, ты ж не знаешь! Из этих он, которые тебя… ищут, что ли. Ждет, значит: ежели ты объявишься, так нам наказ – сразу к нему. Ну, я и пошел. Таверна, говорю, у меня придорожная. Расскажите уж, как да чего, если ведьмак-то явится, как есть меня не минует. Чем опасен, говорю, за что ищут да кто…

– А он? – хором спросили Венельд и забывшаяся Герта.

– Не твоего, говорит, ума дело. Одно, говорит, запомни – живым он нужен. Вот и весь разговор.

– Негусто, – подытожил Венельд. Гурт вздохнул, развел ручищами – не обессудь, мол. Герта кашлянула, напоминая о себе:

– Так что с Леей-то, а? Возьмешься?

– А может и правда – берись, парень? – неожиданно поддержал ее Гурт. – Тебе отсюда всяко уходить нужно. Наемники те на север пошли, поселений в той стороне нет, насколько я знаю, значит, тебя там не ищут. А там, глядишь, и прояснится чего…

– Я заплачу! – тут же подключилась Герта. – Ты не думай, не за так прошу.

– Заплатим, заплатим, – отмахнулся от нее Гурт. – Ну так что? Берешься или как?

– Вельду-то – они все же?

Хозяин таверны насупил брови, засопел сердито:

– Далась тебе та Вельда! Они, они. Дело там тоже странное: она с ними, вроде, добром уехала. Замуж, говорит, позвал один. Вот вроде не дура девка, а смотри-ка…

Венельд задумчиво потер рубцы на шее:

– Дела… Ладно! Самому любопытно стало, что за наемники такие да откуда взялись. Лошадь дашь?

– У меня возьми! – ухватила его за руку Герта. – Мужа, покойничка, конь. Ох, и хорош!

– Ну, так и порешим, – Гурт огладил бороду. – В путь когда?

– Да прямо сейчас и поеду, чего тянуть. Тихо, темно, поздно, добрые люди спать ложатся. Самое мое время.

– Ты обожди чуток, – заглянула ему в глаза Герта. – Первой пойду. Дочку домой отведу, расскажу, что завралась совсем Пенни – нету тут никого. А ты немного погодя ступай – да заверни в крайний дом, что у мельницы. Мельницу-то знаешь? – Венельд кивнул. – Ну вот. Коня выводи да езжай. Я, ежели кто спросит, скажу, убежал, мол. – Герта вдруг шагнула вперед, обняла парня, прижалась щекой. – Сыночек! Всем богам за тебя молиться стану! – Охотник замер. Заметив его растерянность, Гурт отстранил расчувствовавшуюся женщину, подтолкнул к выходу:

– Иди уже, нечего тут! Он свое дело знает, коли сказал – значит, отыщет.

– Ну, так я тебя жду? – обернулась она в дверях. Венельд кивнул. Накинув капюшон на темные, изрядно побитые сединой волосы, Герта шагнула в ночь и пропала.

– Ладно, парень – хлопнул охотника по плечу Гурт. – Ты уж узнай, как там да что, а я пока тут… разберусь понемногу. Удачи тебе!

Венельд кивнул – он не любил прощаться. Мысли его занимал таинственный главарь наемников. Надо бы и впрямь выяснить, кто таков. Да и оплата лишней не будет. В общем, пока все неплохо складывается, а там поглядим…

Дарвел слетел с потолочной балки, опустился на подставленную руку, заглянул в лицо.

– Ну что, друг, – сказал ему Венельд, – дело у нас. Собираться надо.

Сокол переступил когтистыми лапами, вытянул шею.

– Ну, вот и порешили, – усмехнулся Венельд.

Глава 3. Наемники

Наёмники – кто бы они ни были: люди ли, монстры ли, – ехали, не таясь, и наследили изрядно. Венельду не составило труда напасть на их след. Он двигался за ними вот уже четверо суток и полагал, что вот-вот нагонит. Они не спешили: может, и впрямь боялись растрясти раненого, а может, не опасались погони. Венельд склонялся ко второму. Ну не выходило у него думать о них, как об обычных людях, и всё тут! Да и слова Герты не шли из головы. «Будто себе не принадлежит»…

По здравом размышлении охотник решил было, что никакая это не зацепка, и клеймить главаря наемников монстром они поспешили. Мало ли, от чего человек в лице переменился! Старая рана заныла, к примеру… Может такое быть? Может – Венельд по себе знал. Однако чутье подсказывало – дело нечисто.

Оставив позади Талсбург, он направил коня на север. Дарвел поначалу сидел на плече, потом ему надоело, и он взмыл в небо. Поднимая глаза, Венельд видел в ослепительной синеве маленькую темную точку, и на душе становилось теплее.

Перед уходом он расспросил Гурта и выяснил вот что. Всего наемников семеро – небольшой, в сущности, отряд, причем один то ли ранен, то ли болен. Главарь их крупный детина, плечи не во всякую дверь, меч – не вдруг и подымешь, а вот остальные на хороших бойцов не слишком похожи – даром что вооружены кто цепом, кто молотом, кто кинжалом. Держатся, правда, уверенно, будто сила за ними большая. Местных не задирают, но и себя не дают в обиду. Так послушать, люди как люди: прибыли в городок, остановились в таверне, за постой заплатили, брони подправили да, может, настоев каких раненому товарищу прикупили… Только ведь девушка-то пропала? Пропала. И в прошлый их приезд – тоже. Добром, не добром ли, а исход один – нету её.

Венельд вздохнул. Пропасть-то пропала, да только это совсем не значит, что нелюди они, те наёмники… Мало ли, кому служат и какой заказ выполняют! И всё же что-то в поведении их главаря не давало охотнику покоя. Нет, не собирался он похищать Лею, точно не собирался! Это ж совсем дураком надо быть, чтоб посреди бела дня заговорить с девчонкой, которую умыкнуть надумал – да на глазах её матери и любопытных прохожих! Неееет, этот вопрос прямо по ходу разговора решился. И тут, стало быть, два варианта вырисовывается: или приказали ему (и вот тогда-то дело тут точно нечисто!), или же Лея что-то такое сказала, после чего оставить её было никак нельзя. Вот и думай, охотник, соображай. Нагонишь уж скоро…

Следы теперь уже были совсем свежие, и Венельд осторожничал. Догнать-то он наёмников догнал, а вот что дальше делать, так и не решил. Выйти ли, не таясь, да на месте определиться: то ли хитростью действовать, то ли напрямую про девчонку спросить, кому, мол, понадобилась… А ну как всё же окажется нелюдем их вожак, что тогда?

Поросшая травой тропа, по которой ехал Венельд, привела к лесу, нырнула под сень деревьев. Парень поглядел вверх, отыскал глазами сокола. Не потерялся бы… Будто почувствовав тревогу хозяина, Дарвел слетел вниз, закружился над головой. Конь прянул ушами, взбрыкнул. Венельд удержал его крепкой рукой, похлопал по шее – привыкай, друг, нам теперь вместе идти. Герта не обманула, конь и впрямь оказался хорош! Оставалось только гадать, кем же был её муж…

Смеркалось. Потянуло холодом от земли, удлинились тени. Лохматое солнце заваливалось за дальние горы, уступая луне свои владения. Венельд любил это время суток. К вечеру, как он уже успел понять, наемники всегда останавливались, разводили костёр, а после не особо и заметали следы – видно, и впрямь никого не боялись! Это было странно, учитывая их малочисленность и то, чем они промышляли. Неужели ни у одной из пропавших девушек не нашлось ни жениха, ни отца, ни брата, готового пуститься в погоню?

Впереди послышались голоса, и Венельд натянул поводья. Дальше, пожалуй, пешком. Он спустился на землю, привязал вороного к раскидистому кусту, ссадил сокола. Дарвел никуда не денется, а вот конь… Приучен ли ждать хозяина? Заодно и проверим.

Венельд снял седельную сумку, открыл. Так, что тут у нас? Если допустить, что главарь всё же оборотень – маловероятно, но вдруг! – то кинжал с серебряным лезвием может пригодиться. А вот если он под чужой волей, тогда всё гораздо сложнее! Тут надо бы выяснить, кто его поработил да каким способом, иначе никак. Он прислушался. Поднявшийся к ночи ветер доносил обрывки слов, но понять, о чём говорят, не представлялось возможным. Подумав, охотник сунул в специальные кармашки на поясе несколько пузырьков: отвар одолонь-травы, неплохо отпугивающей нечисть; растолченные в порошок дубовые угли – дуб священен и чист, он страшит неупокоенных мертвецов и некоторых других тварей; экстракт расковника, спасающий от порчи и сглаза и позволяющий их разглядеть; корень тирлича, дарующего умение обращаться в другое существо, а в умелых руках – препятствующего обращению. Что ещё?

Венельд проверил, легко ли вынимается из ножен меч, перевесил его за спину – по кустам пробираться самое оно. Потрепал по шее коня, погладил мягкие губы, доверчиво ткнувшиеся в ладонь, да и пошёл на голоса. Ноги по давней привычке ступали бесшумно.

Когда порыв ветра донёс до него приглушённый, исполненный муки стон, Венельд был уже совсем близко от поляны, на которой расположились наёмники. «Не иначе раненый мечется», – решил он, хоронясь за кустами. Пахло костром; пламя потрескивало и стреляло искрами. Закрыв глаза, Венельд попытался ощутить людей на поляне – было у него такое умение, – но ничего не почувствовал. Странно! Семеро мужчин, девушка, лошади – куда они подевались? Ведьмак приподнял голову и не поверил своим глазам. У костра, безвольно понурив могучие плечи, сидел человек. Он был один. Судя по описанию, это и есть тот самый главарь наёмников… Но где же тогда его спутники? Где Лея? Венельд вгляделся во тьму. Там, куда не попадали отблики костра, лежали коряги, отдаленно напоминающие человеческие тела. Одна, две, три… Семь, их было семь! Девушка и остальные наёмники? Разве такое возможно?

Впрочем, рассуждать было некогда. Сейчас на поляне только один враг, и кто знает, как долго это продлится?

Венельд бесшумно поднялся, вынул из ножен меч. Если придётся сражаться, так лучше с одним противником, а не с семерыми. Он был уверен, что не издал ни звука, да и ветер дул в его сторону, однако сидящий у костра человек вдруг пошевелился, поднял голову и уставился прямо на Венельда. В глазах у него была тьма. Охотник почувствовал, как мощная и грозная сила пытается пробиться к его разуму, заглянуть в душу. Ну уж нет! Наскоро сотворив охранительный знак, он поудобнее перехватил меч, выбрался из кустов и шагнул навстречу поднимающемуся противнику…

Глава 4. Битва

Медленно, очень медленно, будто в дурном сне, главарь наемников поднял огромный меч и шагнул навстречу Венельду. Шаг был тяжёл. Охотник пригнулся, обходя противника по дуге, и почти сразу почувствовал, что охранительный знак не сработал. Неведомая сила по-прежнему пыталась проникнуть к нему в голову, поработить, лишить воли.

Поравнявшись с костром, Венельд на ощупь вынул из кармашка пузырёк с порошком из дубовых углей и сыпанул в огонь, не сводя глаз с наёмника. Пламя взвилось вверх – укреплённая заклинанием сила священного дуба встретилась с очищающим жаром огня. Наёмник отпрянул, когда отблики костра заплясали на его лице, неловко шагнул назад, покачнулся, но тут же выпрямился и пошёл на Венельда, выставив перед собою меч. Ведьмак ушёл от прямого удара, поднырнув под руку нападающего, и оказался у него за спиной. Наёмник тяжело повернулся, мечи скрестились, высекая искры.

«Тебе не победить, – билось в голове Венельда. – Не победить!» Страх, отчаяние и безысходность накатывали волнами, лишали тело сил и сноровки. Наёмник двигался, будто во сне, казалось, он не вполне осознаёт происходящее, но каждый его удар был точен и преисполнен нечеловеческой мощи. Охотник едва находил в себе силы отражать нападение, вяло удивляясь собственному состоянию. Каких только тварей ни встречал он на своём пути и всегда выходил победителем, потому что не сомневался в победе. А с этим-то монстром что не так, поглоти его Тьма?!

«Сдайся, охотник! Ты не хочешь продолжать этот бой». Что за напасть? Отражая очередной удар, Венельд сообразил, что чужой разум, с самого начала битвы пытающийся проникнуть к нему в голову, всё-таки сделал это и теперь пытается навязать ему свою волю. Ноги подкашивались, руки слабели, в глазах плыло. Меч наемника описал широкую дугу, опускаясь на голову Венельда. Четкое понимание, что этот удар ему отразить не удастся, яркой вспышкой мелькнуло в мозгу, но в это мгновение тяжёлый двуручный меч дрогнул и чуть-чуть поменял траекторию. Прянув в сторону, Венельд сумел избежать смертельного удара и тут же выпрямился, разворачиваясь к противнику.

«Ты покойник, охотник. Сдайся,» – прошелестел в голове чей-то голос. Наёмник снова занёс меч. Костёр шипел и плевался искрами, выхватывая из темноты исковерканные силуэты коряг, окончательно утративших сходство с человеческими телами. Равнодушные звёзды взирали на разворачивающуюся схватку с недосягаемой высоты. – «Тебе не победить!»

Взглянув в лицо своего противника, Венельд вдруг понял, что тот тоже сопротивляется приказам чужого разума – оттого и двигается, словно в тяжёлом кошмаре, от которого никак не получается пробудиться. Стало быть, и меч от головы Венельда он отвёл своей волей! Видно, не в меру могуч был когда-то, коли и сейчас удаётся противиться. Чья-то злая воля поработила его явно покрепче, чем Венельда, и, похоже, уже не один год служил он своему хозяину, а вот поди ж ты!..

Воспряв духом, охотник поднял меч и ринулся на врага. Если бы удалось его обезоружить да после связать, глядишь, там бы и прояснилось чего. Убивать человека, действовавшего не по своей воле, Венельду не хотелось. Могучий наёмник вызывал у него невольное уважение. Да и следовало разобраться, в конце концов. Парень отбил удар, метящий ему в бок, и заговорил:

– Я не желаю зла! Если… можешь противиться – сдайся! Убивать… не стану.

Наёмник махнул мечом, целясь ведьмаку по ногам. Венельд перепрыгнул широкое лезвие, ударил снизу вверх. Меч его разорвал рубаху на плече не успевшего распрямиться противника, чуть поранил кожу – тот словно и не заметил. Да и не та была рана, чтобы её замечать, так, царапина.

– Вместе… разберёмся, что к чему, – продолжал увещевать наёмника Венельд. Он тяжело дышал и обливался потом, но старался говорить ровно и убедительно.

Ни проблеска мысли в глазах! Огромный меч вновь взлетел и опустился – в этот раз он бил наискосок, сверху вниз, стремясь разрубить охотника пополам, от плеча до грудины. Извернувшись, Венельд подставил клинок; лезвия заскрежетали друг о друга, меч наёмника соскользнул вниз, заставив того сделать широкий шаг и приблизиться к противнику. Ох, и силён же!

– Борись, ты сможешь! – лишь тьма во взгляде стала ему ответом.

Нет, сила тут не спасёт… Улучив момент, Венельд убрал одну руку с рукояти своего меча, позволяя тому устремиться к земле, и выхватил из-за пояса кинжал с серебряным лезвием. Не ожидающий вдруг ослабевшего сопротивления наёмник посунулся вперёд, вслед за мечом – и получил кинжалом в бок. Венельд отскочил, окончательно лишая противника опоры, и тот тяжело рухнул на колени, лишь чудом не выпустив оружия.

– Я не хочу тебя убивать!

Мотая головой, точно оглушённый, наёмник попытался подняться. Венельд метнулся к нему, придавил сапогом руку, держащую меч, приставил к горлу клинок:

– Не вставай!

Внезапно накатившая дурнота едва не лишила его сознания. Каждая клеточка тела корчилась в муках, дрожа от бессильного ужаса и отчаяния. «Это конец! Конец!»

Ну уж нет! Венельд до крови прикусил губу, пытаясь привести себя в чувство. Это победа, я почти победил… «Тебе не уйти отсюда живым, охотник! Я выведаю твоё имя и превращу тебя в послушную куклу. Тебе не избежать моего гнева!»

Воспользовавшись замешательством противника, наемник отвёл его меч от своей шеи и вскочил на ноги, высвобождая собственное оружие. «Имя! – точно молнией пронзило Венельда. – Так вот как подчинили этого несчастного… „Кто ведает имя, тот заберёт себе душу“, – припомнилось парню. – Выходит, это не сказки! Но как…» – резкая боль в бедре оборвала его мысли. В сапог хлынула кровь. Рана отрезвила Венельда, привела его в чувство, заставила вскинуть меч – и как раз вовремя, ибо следующий удар наёмника мог лишить его жизни. Мечи столкнулись с такой силой, что онемела по локоть рука. Не выдержав напора, парень отступил – и раненая нога тут же подвела его, подломилась, зацепившись за торчащий из земли узловатый корень. Венельд тяжело упал, не успев сгруппироваться – сил его хватило только на то, чтобы не напороться на собственный меч. Наёмник навис над ним беспощадною чёрною тенью.

«Всё кончено! Назови себя! Открой своё тайное имя…» Наблюдая за противником, Венельд приготовился откатиться в сторону в случае удара. У него вдруг мелькнула отчаянная мысль – если закинуть корень тирлича в огонь и произнести нужное заклинание, быть может, наёмник сумеет очнуться. Охотник увернулся от стремительно опускающегося меча – тот врезался в землю, скрежетнул мелкими камешками. Остро запахло вывернутым дёрном и срезанной травой.

Венельд приподнялся, стараясь опираться только на здоровую ногу, зашарил рукой по поясу. Маловероятно, что корень поможет, порабощённый всё же не оборотень, но ведь и не тот, кем был прежде, так что попытаться стоит.

Выдернув меч из земли, наёмник опустил глаза и будто только сейчас заметил торчащий в боку кинжал. Воспользовавшись моментом, охотник выхватил корешок и, размахнувшись, зашвырнул в костёр.

– Такка'кхеамо! – выкрикнул он, старательно подражая правильному выговору. От костра повалил едкий дым. – Дандвеанхэо кхайлинь! Амхоа-рре, т'хануан!

Наёмник замер. Мощные руки безвольно повисли вдоль тела, плечи поникли, склонилась светловолосая голова. Венельд поднялся и, прихрамывая, двинулся к нему:

– Наунах'т ерр-аохма! – выхватить меч, повалить на землю, связать, обездвижить – только бы сработало заклинание, только бы удержало!

Ему оставалась пара шагов до цели, когда вдруг захлопали над головой тяжёлые крылья. Венельд вскинул глаза – над поляной кружил Дарвел. Сокол отвлёк его только на миг, но когда он опустил взгляд, наёмник стоял перед ним, и в глазах его по-прежнему была ночь. «Обхитрил?» – мелькнуло в голове охотника, а затем тяжелый двуручный меч опустился на его голову, и мир поглотила тьма.

Глава 5. Имя

Где-то неподалёку, надрываясь, звенел комар. Это было первое, что услышал Венельд в багровой тьме, плавающей перед глазами. Боли не было – равно как и ощущения собственного тела. Венельд будто парил в невесомом безвременье, и сам был им. Ни прошлого, ни будущего, ни настоящего не существовало – они более не имели значения.

От нового удивительного состояния отвлекал только комариный писк где-то на границе сознания, и это не то чтобы раздражало, но вызывало слабые отголоски тревоги. Венельд прислушался, и это стало его ошибкой, потому что в звон комара тут же вплёлся едва различимый шёпот. Слов было не разобрать, но Венельд продолжал слушать. Бестелесный голос шелестел что-то невнятное, накатывал и отступал, будто волна на прибрежный песок. Иногда казалось, что шёпот вот-вот окрепнет, сложится в слова, но он затихал, отдалялся, и оставался лишь надоедливый комариный писк. Это беспокоило – тревога стала первым чувством, возвратившимся к Венельду. Что-то не так. Всё должно быть совсем по-другому. Отчего он не может расслышать слова? Почему не чувствует тело?

Сделав гигантское усилие, Венельд попытался открыть глаза и оглядеться. Были же у него глаза, в конце концов? Плавающую под веками багровую тьму молнией пронзил ослепительный свет, ударил прямо в мозг, выжег немногие вялые мысли, что только-только начали там зарождаться, полыхнул на прощание – и исчез, вновь погрузив мир в вязкую гулкую темноту.

В следующий раз Венельда привёл в себя всё тот же шёпот. Он зацепился за слабые шелестящие звуки, напряг слух. Ему казалось очень важным суметь разобрать слова.

«Свияж, – раздалось вдруг в голове вполне отчётливо, – он нужен живым. Выведай для меня его имя! Любым способом, обманом, уговорами, пытками – выведай, Свияж. Он будет служить мне. Он слишком силён, чтобы позволить ему умереть. Я не слышу его сейчас, Свияж. МНЕ НУЖНО ИМЯ!»

Имя… Что-то важное было связано с этим словом, вот только что? Додумать мысль Венельд не успел. Боль возвратилась внезапно, обрушилась на него, словно лавина, оглушая, ослепляя, лишая возможности двигаться и дышать. Он осознал себя лежащим на земле – узловатый корень упирался в лопатку, пахло пробуждающимся ото сна лесом, где-то в отдалении тренькала какая-то птаха. Голова нещадно болела, перед глазами висела багровая пелена, и не было никакого невесомого потока, напротив – тяжёлое непослушное тело никло к земле, исковерканное, измученное, лишённое сил.

Шёпот в голове стих, стоило только Венельду прийти в себя. Что это было? Он вспомнил окутанную ночной темнотой поляну, отблески костра и сваленные в кучу коряги, отдаленно напоминающие человеческие тела. Наёмники! Он шёл за ними. Семеро мужчин и похищенная ими девушка, вот кого он искал, но нашёл только их главаря, одиноко сидящего у костра на лесной поляне. Разрозненные воспоминания постепенно складывались в одно, в висках стучало, затылок наливался невыносимой тяжестью, безумно хотелось пить. Венельд лежал с закрытыми глазами, восстанавливая картину произошедшего и стараясь ни жестом, ни вздохом не показать, что очнулся.

Мир вокруг понемногу обретал очертания. От земли тянуло холодом, и трава была мокрая от росы – получается, солнце ещё только вставало и пока не грело, оглядывая свои владения и набираясь сил. Догорающий костёр уже не давал тепла – от него пахло золой, значит, он умирал. Рана на бедре саднила, но это не шло ни в какое сравнению с болью, грызущей виски. Ремня на поясе не было, выходит, до зелий и оружия пока не добраться. А рядом с Венельдом находился кто-то живой – он был не один на этой поляне.

Тревожный крик сокола разорвал тишину сонного утра, едва не заставив Венельда вздрогнуть. Дарвел! В голове тут же прояснилось, и всё встало на свои места: битва с наёмником, догадка про его порабощение – кто ведает имя, тот заберёт себе душу! – голоса в голове, кружащий над поляной сокол, ранение, тьма разом промелькнули перед мысленным взором Венельда. По какой-то причине тот, кто забрался к нему в голову, вдруг перестал слышать его мысли, зато он, Венельд, сумел подслушать приказ, отданный наёмнику его таинственным господином. И имя, он узнал имя – то самое, тайное, заставляющее повиноваться прознавшему его – Свияж! Это нужно использовать.

По-прежнему лёжа с закрытыми глазами, охотник попытался припомнить, что ещё говорилось в легендах о владении именем. Дело осложнялось тем, что слышал он их очень давно и считал глупыми сказками, а потому и значения особого не придавал. В голову, как назло, лезла всякая ерунда: про комара, которого, скорее всего, вовсе и не было, а звенело в ушах после удара; про привязанного к кусту вороного – как он там, не оборвал ли верёвку, не напали ли звери; да про светловолосого наёмника, лишённого собственной воли.

А того словно поторопили: Венельд услышал, как Свияж поднялся, пересёк поляну и склонился над ним, вглядываясь в лицо. Затем последовал ощутимый тычок сапогом под рёбра. Не то чтобы удар, но тем обиднее! Охотник дёрнулся, распахнул зелёные глаза. Наёмник стоял над ним, уперев могучие руки в колени, вслушивался в дыхание. Заметив, что Венельд очнулся, он опустился на корточки:

– Имя, – голос его звучал глухо и совершенно ничего не выражал.

– Венельд, – ответил ведьмак и злобно ощерился – неяркий утренний свет нещадно резал глаза, отдаваясь тупой болью в висках и затылке. – Будем знакомы, что ли? Чай, не чужие друг другу.

Рука наёмника метнулась, сдавила лежащему горло:

– Тайное имя.

– Обычно-то… – прохипел Венельд, – руки вроде бы… жмут…

– Имя.

Охотник ухватился за жилистое запястье, сдавил, потянул, пытаясь освободиться. Сил у наёмника было немерено! Воздуха отчаянно не хватало. В глазах начало темнеть, как вдруг раздалось хлопанье тяжёлых крыльев, и Дарвел с воинственным криком напал на человека, посмевшего поднять руку на его хозяина. Наёмник досадливо отмахнулся, крепкие пальцы разжались, и Венельду удалось сделать вдох.

– Имя, – Свияж вынул кинжал – тот самый, с серебряным лезвием! – поднес его к глазу лежащего. Ведьмак поневоле моргнул, ощутив, как коснулись клинка ресницы. Стало не до шуток. Дарвел кружил над ними, метил кривыми когтями в лицо наёмника, кричал встревоженно.

– Эй-эй, полегче! – быстро проговорил Венельд. – Нет у меня тайного имени, понял? Не-ту! А вот твоё мне известно, Свияж. Так ведь называла тебя твоя мать?

Наёмник отпрянул, едва не распоров Венельду щеку кинжалом. Взгляд его на миг прояснился, и оказалось, что глаза у него голубые – в самый раз под льняную шевелюру и светлую короткую бороду! Девкам, должно быть, нравился… Длилось это мгновение, а затем тьма снова заволокла его взгляд, лицо стало бессмысленным. Он поднял кинжал, сверкнуло на лезвии солнце. Дарвел обрушился на него, вцепился когтями в руку, забил крыльями.

– Не делай этого, Свияж! Слушай мой голос, слушай меня. Опусти оружие.

Наёмник застонал сквозь стиснутые зубы, уронил кинжал, схватился за голову. Сокол взмыл в небо. Венельд осторожно перевалился на бок, встал на четвереньки. Его замутило тут же, заплясали перед глазами чёрные точки. Сделав почти нечеловеческое усилие, парень сгрёб непослушными пальцами кинжал, подтянул к себе, прочертив по земле неглубокую борозду. Кажется, работает… Нужно бы закрепить результат!

– Сопротивляйся, Свияж, ты можешь! Слушай только меня. Следуй за моим голосом.

В голове вдруг мелькнуло коротенькое заклинание, придающее убедительности словам. Так, баловство одно: в споре противника победить, охмурить девчонку, оружейника уболтать, чтобы цену скинул. Ну, да на безрыбье, как говорится… Венельд особым образом скрестил пальцы, прикоснулся рукою к груди – мъентрап'кхеат!

– Держись, Свияж! Я помогу. Слушай только меня, делай, что я велю.

Наёмник упал вдруг на землю, забился, вцепившись себе в волосы. Взревел – и ничего человеческого в том рёве не было. Так кричит умирающий зверь, заглянув в леденящие глаза собственной гибели.

Венельда потряхивало, голова противно кружилась. Заклинания, даже самые простенькие, всегда отнимали у него слишком много сил.

– Свияж! – повторил он ещё раз, чувствуя, что силы вот-вот покинут его. Здоровенный наёмник дёрнулся, пнув Венельда в раненое бедро, и внезапно затих. Безвольно упали руки, разгладилось, прояснилось лицо. Удалось ли ему избавиться от гнёта чужой злой воли, или упорхнула из тела душа, не выдержав противостояния – это Венельду ещё предстояло выяснить, а пока он без сил повалился на землю и замер, закрыл глаза, сжал зубы, ожидая, когда, наконец, отступит проклятая слабость. Дарвел слетел к нему, заглянул в лицо. – Жив я, – пробормотал Венельд. – Жив, – и потерял сознание.

Глава 6. Возвращение

Без сознания Венельд пробыл не долго. Солнце висело почти на том же самом месте, Дарвел по-прежнему сидел рядом, время от времени вытягивая шею и поглядывая то на хозяина, то на наёмника.

Очнувшись, Венельд первым делом ощупал гудящую голову и зашипел от боли, коснувшись места, куда угодил меч. Волосы там слиплись от крови. Благо, что удар пришёлся плашмя! Нужно будет отыскать ручей и промыть рану. В седельной сумке был у него порошок, запирающий кровь, но это подождёт. Сейчас есть дела поважнее.

Потихоньку, не делая резких движений, охотник осторожно сел и огляделся вокруг. Голова тут же откликнулась болью, но дурнота отступила, и слабость прошла. Наёмник лежал рядом и, кажется, не дышал. Венельд склонился над ним, прислушался, коснулся пальцами шеи и удовлетворённо хмыкнул, почувствовав слабое биение жизни.

Недалеко от угасшего костра валялась чужая сумка и ремень Венельда. Меч тоже был там. Опоясавшись и вложив оружие в ножны, охотник поднял сумку. В ней обнаружилась добротная верёвка, которую он тут же пустил в ход – связал ею наёмника. Свияж глухо застонал, но не очнулся. Эх… Порасспросить бы его!.. Отыскалась в сумке и фляжка с водой – Венельд припал к ней пересохшими губами и долго не мог напиться.

Затем пришло время осмотреть остальных «наёмников». Подойдя к сваленным в кучу корягам, ведьмак вновь поразился их сходству с человеческими телами. Странно, он был почти уверен, что с рассветом они снова обретут прежний облик, но, похоже, ошибся. Значит, этим процессом руководил тот колдун, что поработил Свияжа. Как бы то ни было, а их тоже надо доставить в Талсбург. Вот только на чём?

Дарвел угрожающе закричал, и Венельд, не оборачиваясь, понял, что наёмник очнулся. Может, хоть он что-нибудь прояснит…

– Где я? – прохрипел тот. – Ты кто?

– Венельд, – буркнул охотник. – Вроде ж недавно знакомились. Шея, вон, до сих пор трещит.

– Ничего не помню… А кто меня связал?

Венельд усмехнулся:

– Я, мил человек, я. Мы с тобою немного повздорили, ну и…

Наёмник помолчал, соображая:

– Так а ты кто?

– Ну, этак мы и до темноты не разберёмся! Венельд я, говорю же, Венельд. А ты Свияж. Ну, вспомнил, что ли?

Услыхав своё имя, связанный болезненно дёрнулся и затих.

– Так-то оно лучше. Давай-ка теперь я вопросы задавать стану. Это вот что? – ведьмак указал рукой на коряги.

Свияж вытянул шею, пытаясь рассмотреть, о чём его спрашивают, недоумённо нахмурил брови:

– Это? Палки какие-то… Для костра, должно быть, припасены.

Венельд хмыкнул:

– Ну да, для костра. И как же я сам-то не догадался? Думай, Свияж, думай! Спутники ведь это твои, а?

Наёмник взглянул недоверчиво, шевельнул руками, будто проверяя верёвку на крепость. Венельд терпеливо ждал.

– У тебя это… кровь вроде на голове. Хорошо, видать, приложился.

Нет, так не пойдёт! Правда ли позабыл всё или опять притворяется? Дважды охотника не обхитришь! Венельд подошёл ближе, сгрёб лежащего за рубаху:

– Ты вот что, любезный, давай-ка соображай! Я тебя вроде как из плена освободил. Голос-то в голове как, утих? Не тревожит?

Лицо Свияжа исказилось, в глазах мелькнул ужас. Вспомнил, никак?

– Я…

– Ты, ты, – передразнил его Венельд, начиная раздражаться. – Девушку ты умыкнул в Талсбурге, Леей зовут, помнишь? А несколько лет тому другую девчонку за собой сманил, Вельду. Тоже позабыл?

Наёмник приподнялся на локте, упираясь связанными руками в землю – лицо напряжённое, взгляд растерянный:

– И… куда я их?..

– Так о том и спрашиваю! – разозлился Венельд. – Семеро вас было: ты да ещё шестеро. Сдаётся мне, вон остальные лежат – и девчонка с ними.

– Так ты это… взаправду, что ли? Про деревяшки-то?

– Шутки шучу… Наняли меня похитителя выследить да девчонку домой вернуть. Выследил! Матери её я теперь что сказать должен? – он удручённо махнул рукой. – А, ладно! Как бы там ни было, а в Талсбург всё равно возвращаться надо – и это добро с собою тащить.

Наёмник наморщил лоб:

– Волокуши сделать можно…

А это мысль! Венельд повернулся к нему, посмотрел оценивающе:

– Развяжу – в драку не полезешь?

Тот мотнул светловолосой головой. Придётся поверить… Охотник принялся распутывать верёвку:

– Голос-то в голове не звучит больше? Приказы не отдаёт?

– Не пойму я, о чём ты толкуешь, – пробурчал Свияж. – Голова как голова. Целая, в отличие от твоей. Имя это ещё… Туром меня кличут.

Венельд усмехнулся – раньше надо было осторожничать! Пожал плечами – Тур так Тур. Мать его тоже не Венельдом называла…

Дело у Тура ладилось быстро и ловко – посмотреть приятно, даром, что ранен! Нарубил жердей, веток разлапистых понабрал, закрепил – готово. Освободившейся верёвкой перевязали коряги, взвалили на получившиеся волокуши. Вот смеху-то будет, коли окажутся они обычными деревяшками…

– Слушай! – осенило вдруг Венельда. – А кони ваши где?

Тур уставился на него непонимающим взглядом.

– Ну, не пешком же ты сюда пришёл! – обозлился охотник, сгрёб горе-наёмника за плечо, потащил к краю поляны. – Гляди!

Вся земля в этом месте была истоптана копытами лошадей. Тур изумленно присвистнул. Тут же из леса раздалось призывное ржание. Тур глянул на Венельда, свистнул вновь. Затрещали кусты, и на поляну вышел красавец конь.

– Вихорёк! – обрадовался Тур.

Отлично… Вихорёк, значит! А коряги, видать, на своих ногах – или что там у них? – добирались. Ох, сколько вопросов! Где ответы искать станешь, охотник?

Вихорька кое-как впрягли в волокуши, Венельд свистнул Дарвелу, кивнул Туру – тронулись. Взглянув на хромающего Венельда, тот не стал садиться в седло, повёл коня под уздцы.

Вороной оказался на месте. Он потянулся к подошедшему человеку, прихватил губами рукав. Парень растроганно погладил стоячие уши – надо же, признал! Неподалёку от куста, где дожидался хозяина конь, обнаружился ручеёк. Венельд и Тур промыли раны, присыпали запирающим кровь порошком, перевязали. Не лечение, конечно, но до города дотянуть – самое то.

Поначалу в дороге Венельд всё больше отмалчивался – привык один, да и происходящее обдумать следовало. Зато у Тура вопросов накопилось, хоть отбавляй: а где, а кто, а почему, да как так-то, вообще?! Охотник отмахивался, отвечал неохотно – самому бы кто разъяснил! Голова болела нещадно, каждый шаг вороного отдавался в висках и затылке, от света слезились глаза, рану на бедре тянуло и дёргало. Тур оказался хорошим попутчиком – сам обустраивал ночлег, охотился, корешки съедобные собирал, лошадьми занимался, волокуши подправлял, верёвку подтягивал.

Через трое суток Венельд понемногу начал оттаивать. Рана на бедре воспалилась, голова трещала, в глазах темнело – хоть разговорами отвлечься, а то и с ума сойти не долго! Впрочем, ничего полезного выяснить не удалось. Оказалось, что родом Тур из Норавии, однако дома уже лет семнадцать не был – как уехал вольной жизни искать, так и… Помотало его по свету не хуже, чем Венельда. Всякое случалось: и наёмничал, и разбойничал, и купцов охранял, и гребцом нанимался, однажды даже чуть в рабство не угодил. А вот последних четырёх лет – как не бывало! Охотник ему рассказал, конечно, что сам знал, да только что толку?

До Талсбурга добрались на седьмой день. Солнце клонилось к закату, что было двум путникам только на руку. Венельда, вроде, разыскивал кто-то, да и Тур наследил в городе изрядно. Вельда, Лея, ещё, может, кто, почём знать? Посоветовавшись, решили темноты дожидаться. Благо, до гуртовой таверны можно было не только по главному тракту доехать – от болот вела к ней тропинка, дочери Гурта за ягодой туда бегали. В саму таверну соваться тоже не стали – мало ли. Расположились на сеновале. Венельд будто домой вернулся! Тут ему всегда были рады.

Глубоко за полночь, когда большая часть постояльцев разошлась по комнатам, Венельд натянул плащ, накинул широкий капюшон и, наказав Туру и Дарвелу ожидать, отправился в таверну. Гурт протирал дубовую стойку расшитым по краям полотенцем. В просторном зале пахло мясом, лепёшками, элем. За дальним столом, уронив голову на руки, дремал одинокий путник. При виде Венельда Гурт отложил полотенце, шагнул навстречу. Широкое лицо стало обеспокоенным, да и было с чего, выглядел парень – краше в землю кладут.

– Ранен никак?

Венельд поморщился, отмахнулся, хоть и приятно было, что прежде всего не о деле спросил Гурт, а о нём побеспокоился.

– Выследил я ваших… похитителей. Главаря с собою привёз, он на сеновале дожидается.

Хозяин таверны ухватил парня за локоть, заглянул в лицо:

– А девчонка?

Венельд замялся:

– Тут такое дело… Я и сам до конца не понял.

– Веди! – нахмурился Гурт.

По дороге к сеновалу охотник вкратце рассказал о произошедшем. Кулаки у Гурта так и чесались, но срывать злобу на Туре он всё же не стал, внял венельдовым уговорам. От двери сразу шагнул к разложенным на соломе корягам, наклонился, потрогал, покачал головой – дела… Тур молчал, глядел виновато.

Никто из мужчин не заметил, как отворилась дверь, и влетела Герта – стянутые в узел волосы растрепались, лицо отчаянное, на щеках слёзы. И откуда прознала? Не разобравшись, бросилась на Тура, норовя выцарапать глаза, – Венельд с Гуртом едва оттащили. Дарвел кричал, хлопал крыльями – в пути он успел попривыкнуть к наёмнику и теперь волновался. Гурт отвёл несчастную женщину в сторону, приобнял за плечи, заговорил тихо и убедительно. Та сперва всё оглядывалась на Тура, но как про коряги услышала, затряслась, закричала, бросилась было к ним, – Гурт удержал, вновь зашептал что-то. Она будто не слышала, плакала только, потом головой закивала, вытерла слёзы, сняла с пояса мешочек. Внутри зазвенели монеты.

– Вот плата, парень, – Герта шагнула к Венельду, протянула руку. Пальцы её дрожали. Охотник помедлил было, но она потянула его за рукав, вложила мешочек в ладонь. – У меня остановишься – выспаться тебе надо, раны подлечить, – она покосилась на Тура. – И этот тоже. Отмоетесь, в себя придёте, дальше видно будет.

Представив чан с горячей водой, вкусную домашнюю еду и чистую постель, охотник только и сумел благодарно кивнуть.

– Проводить вас? – предложил Гурт. – Венельд-то плох.

Герта отмахнулась:

– Этот вон поможет! Лоб здоровый, доведёт.

– Лошадей у меня оставьте, тут на них никто и внимания не обратит. И… это тоже, – покосился он на коряги. – Я пригляжу.

Герта кивнула – Гурту она доверяла. А затем они с Туром подхватили грезящего о еде и постели Венельда под руки и вывели его в ночь…

Глава 7. У Герты

Венельд открыл глаза и уставился на бревенчатый потолок, не сразу сообразив, где он и что с ним. Отдохнувшее тело нежилось на чистой постели, под мягким стёганым одеялом. Голова болела, но уже почти не кружилась, и свет более не раздражал глаза. Рана на бедре, промытая и зашитая ловкими руками Герты, тоже не слишком беспокоила – теперь заживёт!

Хлопнула дверь, раздались негромкие лёгкие шаги, и у постели возникла Тиша, заглянула в лицо лежащему, завопила звонко:

– Мам, он проснулся!

Венельд поморщился – громкие звуки по-прежнему причиняли боль.

– А ну брысь отсюда, егоза! – тут же погнала её Герта. Она подошла неспешно, склонилась над парнем, деловито пощупала лоб, улыбнулась одними глазами, собрав в уголках морщинки. – Ну, вот и жар спал. На поправку идёшь. На-ка вот, выпей!

Венельд послушно высвободил из-под одеяла руку, принял пузатую глиняную кружку, над которой поднимался ароматный вкусный пар. Пахло какими-то травами, но какими, он не сумел определить. Подобная забота была ему в новинку – привычнее было отлёживаться где-нибудь подальше от людских глаз, ждать, когда затянутся раны.

– Пей, – велела Герта и вдруг погладила его по голове. Венельд замер. Давно позабытое теплое чувство всколыхнулось в душе. «У каждого должно быть место, куда хочется возвращаться, – говорила мама. – Дом, в котором любят и ждут. А иначе зачем всё?» У Венельда такого места давно уже нет… Стараясь скрыть нахлынувшую тоску, он поднес кружку к губам и торопливо отхлебнул приготовленный Гертой травяной отвар. Кашлянул, сделал ещё глоток, проговорил глухо:

– Не справился я с заказом.

Отошедшая было Герта обернулась:

– Что ты? Как это не справился?

Охотник упрямо мотнул головой:

– Лею не спас. Колдуна, завладевшего разумом Тура, не вычислил. Привёз в Талсбург одни лишь вопросы да груду коряг.

Герта улыбнулась хитро, подмигнула:

– Мы тут с Туром повспоминали чуток, покуда ты спал. Кое-чего выяснили.

– Как? – вскинул глаза Венельд.

– Бабка моя большая мастерица была во всяких таких делах. Врачевала, с травами разговаривала, порчу могла отвести. Матери дара от неё совсем не досталось, а мне перепало чуток. Кое-чего умею.

– Кое-чего, – усмехнулся Тур. Венельд и не заметил, как он подошёл. – Всё, как есть, из головы выудила!

– Ну? – поторопил Венельд.

– Слушай, – Герта присела на край постели, сложила на коленях натруженные руки. – Колдун этот, который в турову голову забрался, очень силён. Ему ведома древняя магия овладевания тайным именем. Ныне те знания давно позабыты… Детям, правда, по сей день по два имени нарекают, но зачем это делается, мало кто помнит. Думают, от порчи ли, сглаза ли уберегают, ан нет – от гораздо худшей беды.

– Выяснив имя, он забирается в голову и лишает человека собственной воли, – перебил её Тур. – Да ты и сам видел, каким я был. У него таких много! Он их отправляет по всему свету с разными поручениями и с собою даёт помощников. Их ты тоже видел, – он усмехнулся.

– Только они не люди и людьми никогда не были, – вступила Герта. – Деревяшки обычные. Как уж ему удаётся жизнь в них вдохнуть да человеческий облик придать, про то мне неведомо, да только внутренним взором Тур их такими видел, каковы они на самом деле.

– А остальные видели в них людей?

– Видели, сынок, – то верховыми, то пешими, как уж ему угодно было.

– Погоди-ка… А Лея?

Герта вздохнула:

– И Лея тоже. Неродная ведь мне она… Муж-то, покойничек, тоже порабощённый был. Тур его видел внутренним взором и мне показал – все они друг друга в лицо знают, а уж как такое возможно, того не ведаю. Лея сопровождала его, вроде как дочка. Мы когда встретились, ей около восьми лет было. Ну какая же баба мужика-то с ребёнком не приютит, не накормит?! Не у Гурта же было им останавливаться… Пустила на постой, а там и совсем остались.

– Да как такое возможно?!

Герта покачала седеющей головой:

– Не знаю, сынок! Полюбила я её, как родную, всё смотрела, как растёт-хорошеет, да нарадоваться не могла. А после и Тиша у нас родилась, совсем настоящей семьёй стали.

Венельд сел, обхватил руками колени, укрытые одеялом. То, что они рассказывали, не укладывалось в голове! Ладно, допустим, влазил этот колдун людям в головы, поручения разные исполнять заставлял. Но зачем ему понадобилось одного из порабощенных в Талсбург-то засылать, да ещё так надолго?! И потом…

Он обернулся к Туру:

– А Вельда?

Тот кивнул, развел руками:

– И она тоже.

– Как Лея? Ненастоящая?

Герта опустила ладонь ему на руку:

– Нет, сынок. Такие, как Лея, без сопровождения не живут. Как Тур она была, Вельда-то, да как муж мой. Видно, призвал её колдун, вот и уехала… Да ты пей отвар-то, пей, остыл уж, поди!

Она подхватилась, потрогала пузатый бок кружки, кивнула. Венельд сделал ещё глоток.

– Пойду я, – сказала Герта. – Пироги затеяла. Как бы тесто не загрустило.

Оставшись вдвоём, Венельд и Тур долго молчали. Какие уж мысли бродили в светловолосой голове могучего норавийца, то охотнику было неведомо, а вот его собственные метались, будто птицы в клетке, и успокаиваться ну никак не хотели. Одно было ясно – оставлять это дело нельзя. Венельд допил отвар, посмотрел на Тура:

– Отыскать бы этого колдуна надо…

– Надо, – эхом откликнулся тот. – Ты покуда отлеживайся, сил набирайся, а там поглядим…

Глава 8. Ещё один

Бледная луна заглянула в окно, осветила чистенький деревянный пол, устланный цветными ткаными половиками, скользнула мимо добротного сундука, в котором справная хозяйка хранила расшитые узорчатые скатерти, покрывала и полотенца, добралась до кровати. Лежащий на ней парень метался во сне – что-то тревожило его душу, не давало покоя и отдыха. Был он темноволос и бледен, несмотря на загар.

Справа от окна, у северной стены, спал крепким сном ещё один человек, светловолосый, широкоплечий, сильный. Этот дышал спокойно, мерно вздымалась могучая грудь. Казалось, ничто не способно потревожить его сон. Луна и его одарила взглядом. Брови мужчины вдруг дрогнули, изломились, сошлись на переносице. Затрепетали ресницы. Сжались в упрямую линию губы. Что ему снится?

«Свияж! Слышишь меня, Свияж? Слушай мой голос. Делай, что я повелю. Ты принадлежишь мне, ты мой слуга, мой раб, Свияж. Ты должен повиноваться!»

Светловолосый застонал сквозь зубы, заметался, но не проснулся. Луна заслонилась тучами, не желая смотреть на его страдания.

«Уничтожь ведьмака, Свияж! Убей его! Твой хозяин повелевает тебе – исполняй!»

Венельд проснулся внезапно, будто кто-то толкнул его в бок. По многолетней привычке он ничем не выдал своё пробуждение – дышал мирно, лежал тихо, глаз не открывал, пока не осознал себя в доме у Герты. Слух говорил ему, что, кроме него и Тура, в комнате никого нет, однако внутреннее чутьё ощущало злое присутствие чужой воли. Тур бормотал что-то бессвязное, метался во сне.

– Нет, – разобрал Венельд. – Нет! Я не стану… не стану!

Опять! Более не осторожничая, парень выбрался из-под одеяла, спустил на пол босые ноги, встал. Голова не кружилась – помогли травяные отвары! Тур продолжал метаться. Венельд шагнул к нему, тронул за плечо. Тот не просыпался.

– Эй! – позвал Венельд, раздумывая, не использовать ли вновь тайное имя, – и не стал. Тьма его разберёт, как это работает! В прошлый раз померкло сознание, в этот как бы похуже чего не вышло, – он потряс лежащего, – Просыпайся!

«Сейчас он склонится над тобой, Свияж. Схвати его за горло, выдави из него жизнь – и я отпущу тебя!»

Пальцы Тура изогнулись, будто когти хищной птицы, впились в одеяло. Могучее тело сотрясала дрожь, глаза закатывались. Догадавшись, что бывший наёмник сопротивляется из последних сил, Венельд отпустил его, пересёк комнату, отворил дверь.

– Герта, – позвал громким шёпотом, отчаянно надеясь, что спит она чутко. – Туру нехорошо. Кажется, опять!..

В полумраке раздался сонный вздох, какая-то возня, и через мгновение в просторном общем покое, куда выходили двери всех комнат, показалась хозяйка дома. Она куталась в узорчатую длинную шаль, кистями ниспадающую до пола и скрывающую светлую ночную рубаху; темные с проседью волосы, обыкновенно стянутые в узел, привольно рассыпались по плечам. Взглянув на встревоженного Венельда, она поплотнее запахнула шаль и ускорила шаг.

Когда прохладные ласковые пальцы коснулись лба, погладили виски, а нежный голос, так похожий на мамин, позвал: «Тур! Просыпайся, сынок!» – морок будто отступил, съёжился, обращаясь обычным ночным кошмаром. «Свияж!» – попытался удержать его колдун, но Тур уже просыпался, ощущал подле себя людей, видел доброе участливое лицо склонившейся над ним женщины и выглядывающего из-за её плеча Венельда.

Герта улыбнулась Туру, погладила по волосам, как маленького:

– Снова, да?

Он кивнул. Она покачала седеющей головой:

– Крепко он за тебя ухватился…

– Можешь что-нибудь сделать? – спросил Венельд. Какая-то важная мысль, пришедшая ещё во сне, не давала ему покоя, тревожила, ускользала. Герта пожала плечами:

– Что я могу? Знаний у меня никаких, так, крохи одни… Эх, мне бы учиться, покуда бабка была жива!

Тур с силой потёр руками лицо, прогоняя остатки сна, сел на постели, проговорил глухо:

– Однажды он до меня всё равно доберётся… Разыскать бы его!

– Разыщем, – откликнулся Венельд и лишь потом осознал, что всерьёз рассчитывает сделать это вместе с Туром. Вот до чего дошло! А ведь прежде и помыслить не мог о попутчике – всё сам, всё один… Стареет, не иначе!

Герта подошла к столу, затеплила огонёк в глиняном светильничке, задумчиво глянула на вновь показавшуюся в небе луну, вздохнула. Мужчины переглянулись. Когда она подняла светильник, откинула крышку сундука и склонилась над ним, Венельд и Тур вытянули шеи. С самого дна женщина выудила небольшой холщовый мешочек, подержала в руках.

– Что это? – не удержался простодушный Тур. Венельд уже по запаху чувствовал, что, и ему это крепко не нравилось. Он хмурил тёмные брови, кусал губы, однако молчал. Герта кивнула ему понимающе – знаю, мол, знаю, да только что ж тут поделаешь? – и протянула мешочек Туру:

– Сон-трава.

Тот улыбнулся:

– Спать, небось, стану крепко – никакому колдуну не пробиться? – он поднялся, потянулся могучим телом, прогоняя остатки кошмара. Венельд хмыкнул:

– Я бы на твоём месте особо не радовался.

– Что так?

Герта отодвинула тяжёлый стул, села, сложила на столе руки. Мужчины последовали её примеру.

– Сон-трава не так проста, как кажется. Она помогает крепко спать до рассвета, без кошмаров и сновидений, но может усыпить и навеки. Многое ей по силам! Положишь у изголовья – вещий сон приснится, судьбу свою наперёд узнаешь, так бабка моя говорила. Всякая нечисть от неё бежит. Кто знает, может и колдун твой убоится… А ежели нет, так, глядишь, попросту добраться не сможет.

– Ну так и хорошо ведь?

– Хорошо да не хорошо – больно уж своевольная травка. Тут и умеючи ошибиться недолго, – Герта махнула рукой совсем по-старушечьи, что было на нее не похоже. – Да только выбирать-то нам не приходится.

– Опасно, – обронил Венельд, морщась. – А ну как пробьётся колдун, а я разбудить не сумею – тогда что?

– И такое возможно, – не стала спорить Герта. Она вдруг всем телом развернулась к парню, заглянула в лицо. – А ты чего мучаешься-то, сынок? Подсобить, может, чем?

Тёмные брови охотника удивлённо поползли вверх. Тур усмехнулся, больно уж забавное лицо стало у Венельда. Как ребёнок, честное слово! Или не понял ещё, что матушке Герте многое ведомо – гораздо больше, чем она сама готова признать?

– Я… мысль какая-то промелькнула, покуда спал, а теперь вот… вспомнить никак не могу.

– Ну? – усомнилась Герта, взяла его за руки, поглядела в глаза. – И сейчас не помнишь?

Венельд откинулся на спинку стула, аккуратно высвободил ладони. Вспомнил, понял Тур. Герта догадалась тоже, улыбнулась одними глазами:

– С нами-то поделишься, али как?

Ведьмак хмуро кивнул:

– Не знаю, как ты это делаешь, да только и впрямь помогло. Ты мне скажи, муж твой давно помер?

– Муж-то? – растерялась Герта. – Да уж несколько лет как… Лее тринадцать было… – Зрачки её вдруг расширись, рот округлился. Венельд покивал:

– Вот и я о том же.

Тур переводил встревоженный взгляд с одного на другую. Да о чём они?!

– Сам посуди, – заметила его растерянность Герта. – Не человек ведь она! У тебя как колдуна из головы выгнали, так деревяшки твои и не поднялись больше. А Лея-то после смерти отца ещё несколько лет прожила…

– Но это же невозможно… – начал было Тур. Венельд перебил:

– Значит, есть ещё кто-то.

– Ещё один?! – всполошилась Герта.

Венельд пожал плечами:

– Есть другие предположения?

– Погодите-ка, – начало доходить до Тура. – Так ведь сопровождающие без хозяина не живут…

– О чём и речь, – хмыкнул Венельд. – Думай, хозяйка! Нанимал, может, муж твой кого…

Герта вскочила, заходила туда-сюда:

– Да где ж тут упомнишь… Он ведь все хозяйство в свои руки взял, как жить вместе стали. Работников сам подбирал всегда – я и не касалась. Ох, дела наши тяжкие!.. Уж такой работящий был, Гелерт-то – раньше всех подымался, ещё до свету, я только диву давалась…

– Вот! – щёлкнул пальцами Венельд. – Это зацепка. Там, на поляне, покуда Тур спал, остальные наёмники деревяшками были. Лея, стало быть, тоже…

– Да как же за столько-то лет не заметил никто?! – поразился Тур.

Герта присела на постель, сгорбила плечи:

– Не любила она страшно, когда к ней в комнату входят. Гелерт говорил, это оттого, что напали на них. Дом их, сказывал, на отшибе стоял, ну, и вышли на них как-то в ночь люди лихие. Только они с Леей в живых и остались: он – оттого, что в мастерской задержался, а она, потому что крики отец услыхал да в дом возвратился, – женщина горько вздохнула, подперла щеку ладонью. – С тех пор комнату на ночь Лея всегда запирала. Как я её жалела, бедняжку!

Тур похлопал её по руке:

– Ну-ну. Этого и не было вовсе, помнишь? А запиралась она, чтобы свой секрет сохранить.

– Осталось вычислить, кто теперь раньше всех поднимается и позже всех спать ложится, – подвёл итог Венельд. – А Тур на него посмотрит да скажет, не ошиблись ли мы – раз уж порабощённые все друг друга в лицо знают. Можно, конечно, просто работников вывести, чтобы он на них поглядел, но тогда колдуну ясно станет, что догадались мы обо всём.

– Что ж ему в Талсбурге-то понадобилось? – пробормотала Герта. – Неприметный крохотный городишко…

– Выясним! – уверенно сказал Тур. Венельд взглянул на него. – Всё выясним. А пока нужно нашего порабощённого отыскать.

– Рассвет, никак, – выглянула в окно Герта. – Небо зарозовело… Ну, как раз поглядим, кому, кроме нас, не спится.

– Поглядим, – откликнулся Венельд задумчиво. – Поглядим…

Глава 9. В пути

Вечерело. С болот поднимался туман, стелился между кустами, завивался под копытами лошадей, гасил и причудливо искажал звуки. Промозглая сырость забиралась под одежду, заставляя путников зябко передёргивать плечами.

Венельд и Тур ехали уже несколько дней. Вороной гордо выступал точёными ногами, игриво вскидывал голову, фыркал. Вихорёк вёл себя поспокойнее. Неугомонный Дарвел нахохлился на плече у хозяина – холод и сырость его совершенно не радовали.

Венельд хмурился, лицо его под капюшоном плаща казалось задумчивым и угрюмым. Туру тоже было неуютно – оба устали, замёрзли и проголодались. Запасливая Герта положила им в дорогу лепёшек, вяленого мяса и сушеных фруктов, но они расходовали их экономно, предпочитая по возможности охотиться.

– Ночлег обустраивать пора, а, Венельд? – не выдержал, наконец, Тур. Он уже знал: когда его спутник напряжённо о чём-то думает, вот как сейчас, ему всё нипочём. Этак он и целую ночь может ехать, с него станется!

– А? – поднял голову Венельд и принялся озираться. – Ты гляди-ка, вечереет…

– О чём думаешь, друг? Поделился бы.

– Так, – отмахнулся парень. – История эта из головы не идёт… Вон вроде подходящее местечко! – указал он рукой. Тур приподнялся на стременах, глянул. – Там остановимся.

Место действительно было неплохое. Несколько валунов – некоторые выше Тура! – надёжно защищали от ветра маленькую полянку. Неподалёку звенел ручей, а за ним, приминая высокую траву, лежало дерево, очевидно, упавшее уже довольно давно. Тут тебе и дрова, и вода – даже ходить никуда не надо!

Венельд и Тур спешились, расседлали коней, вычистили их и обтёрли. Согнанный с плеча Дарвел, недовольно крича, покружил над поляной и устроился на одном из валунов, зорко поглядывая вокруг. Позаботившись о лошадях, путники принялись обустраиваться сами: развели костёр, растянули над головой непромокаемый полог. Вооружившись топориком, Тур нарубил с упавшего дерева веток про запас. Венельд ободрал и выпотрошил пойманного по пути зайца, пристроил над огнём тушку. Вскоре над поляной разнёсся аромат жарящегося на костре мяса.

– Я тут всё думаю, – обронил Венельд, когда они, наконец, уселись у костра и принялись за еду, – как, Герта сказала, мужа её звали?

– Гелерт, – тут же припомнил Тур. – У деда моего такое же имя, вот и запомнилось.

– Точно! Я ещё тогда внимание обратил…

Тур нахмурился. И что за привычка вот так недоговаривать! Скажет полслова и сидит довольный, вопросов ждёт. Эх!

Молчание затягивалось. Венельд сосредоточенно обгладывал косточку, словно и не было никакого разговора. Кони мирно щипали траву, сокол на камне раздирал мощным клювом добычу – какого-то мелкого грызуна, только что пойманного в лесу. Тур вздохнул, сдаваясь:

– Имя как имя, ничего особенного!

– Думаешь? – усмехнулся Венельд. Бывшему наёмнику немедленно захотелось запустить в него чем-нибудь тяжёлым, хотя вспыльчивостью он, в общем-то, не отличался. «Не стану спрашивать!» – твёрдо решил Тур, но парень продолжил сам:

– Ты ведь из Норавии, так? Вооот. И деда твоего, говоришь, Гелертом звали? А ещё была среди порабощенных одна девчонка, Вельда. Тоже ведь норавийское имечко, а, Тур?

А ведь и впрямь! Да и парнишку-работника, которого они всё-таки вычислили, тоже по-норавийски звали – Морх. Был он из всех, нанятых мужем Герты, самым молоденьким и неприметным: это подай, то принеси, однако подскакивал с утра раньше всех и ложился, когда весь дом затихал. Герта сказала – будто вообще не спит. Ну, Тур и решил на него поглядеть, а лицо-то как раз оказалось знакомое… Как его от чужой воли избавить, они не придумали, но и так оставлять было нельзя: кто его знает, какое приказание отдаст ему проклятый колдун? В общем, Гурт его покамест к себе забрал – запер в подсобке, куда отправлял порой буйных постояльцев, перебравших медовухи. Тоже не жизнь, взаперти-то сидеть, но хоть, по крайней мере, не навредит ни себе, ни другим. А было парнишке от силы пятнадцать лет…

– Стало быть, в Норавию ехать нужно, – задумчиво протянул Тур и поскрёб короткую светлую бороду. Венельд кивнул – нужно. Тайное имя узнать – это тебе не на базаре познакомиться! Жить рядом надо, наблюдать за человеком, подслушивать, подглядывать, выяснять, с кем дружен, с кем нет, кому доверяет да чего боится… Дядьям да теткам родным подчас имя это неведомо, а тут – чужой человек прознал, да не одно, не два… Дела!

Лес понемногу наполнялся ночными звуками. Взошедшая луна облила причудливые силуэты деревьев зловещим призрачным светом, тени сгустились за каждым кустом. Крохотный костерок на поляне потрескивал, силясь разогнать тьму.

– Ты в наших краях бывал когда-нибудь, Венельд?

– Доводилось.

– Тоже – заказ выполнял или своей волей?

– Я везде своей волей езжу. Не люб заказ – не беру.

Тур помолчал, однако любопытство возобладало:

– А что за дело-то было?

– Так, – покрутил головой Венельд и потянулся. – Ох, как же спать хочется… – он поднялся, сходил за одеялом. Тур проводил его глазами:

– Стало быть, не расскажешь?

– Да нечего там рассказывать. Подменыш завёлся. Насилу родителей убедил.

Тур вскинул брови:

– Да ну? А я всегда думал, что сказки это…

– Я про тайное имя тоже думал, – буркнул Венельд, укладываясь.

Где-то в лесу заухал филин. Дарвел встрепенулся, обвел взглядом поляну. С таким охранником можно и стражу не выставлять! Тур вытащил из седельной сумки своё одеяло, тоже улёгся, притих. Ему нравились звуки леса: перешёптывание листьев, загадочное потрескивание веток, тревожно-настойчивый шелест ветра в верхушках деревьев, уханье филина, стрекот цикад… Вихорёк негромко пофыркивал время от времени, венельдов Вороной ему отвечал. И отчего это некоторым не живётся мирно? Вот ведь, казалось бы, всё рядом есть, что для счастья потребно – только заметь, протяни руку, ан нет! Всё на чужое зарятся, за тридевять земель новой жизни уходят искать… Тур нахмурился. За всё время пути колдун ни разу не проникал в его сон – помогала, видимо, травка, данная Гертой! – однако просыпаться после нее было тяжело, и голова потом соображала туго. Венельд говорил, так не у всех бывает. Тур носил сон-траву в мешочке на шее, прятал под одеждой, а к вечеру доставал, отрывал несколько листочков, разминал между пальцами, вдыхал аромат. Венельд пристально следил, чтобы было их не больше положенного, выкапывал ямку, присыпал использованную травку землёй, приносил воды – руки помыть.

Однако сегодня Тур решил без нее спать. Они с Венельдом ещё днём об этом договорились – охотник не слишком и возражал, ему вся эта затея с сон-травой не больно-то нравилась. Меч Тура он на всякий случай подле себя положил – и топор тоже. Норавиец вообще предлагал себя на ночь связать, но Венельд не стал. Мало ли, что среди ночи приключиться может! Колдун то ли явится, то ли нет, а вот ежели зверь нападёт, тварь какая или люди лихие – что тогда? То ли за оружие хвататься, то ли беспомощному товарищу руки-ноги от пут освобождать. Ещё не хватало!

Венельду не спалось. Вроде и слипались глаза после сытного ужина, но что-то тревожило, не позволяло уснуть. Он поглядел на Дарвела – сокол казался спокойным. Кони тоже не волновались. Ну, стало быть, нечисти тут не водится, иначе животные первыми всполошились бы… Что же на душе так тревожно? Вон ведь как всё удачно складывается. Погода им благоприятствовала – ну, поморосил дождик сегодня, так то ж ерунда, а в основном дни стояли тёплые, ветерок обдувал, солнце светило, не жарко, не холодно – красота! И к поляне этой, опять же, не иначе как добрый дух лесной вывел. Всё наготове, и дрова, и вода, и от ветра защита… Венельд насторожился – уж не ловушка ли это? Он по опыту знал: слишком хорошо тоже нехорошо, жди беды. Окликнуть Тура, предупредить? А ежели ошибается он? Простодушный норавиец долго потом припоминать ему будет – смеха ради. Нет, подождать надобно.

Лес жил обычной ночной жизнью – Венельд прислушивался до звона в ушах, но никаких подозрительных звуков не было, только туман становился всё гуще, подползал к самому костерку. Парень и не заметил, как скрылись в нём валуны, на одном из которых сидел Дарвел, как исчезли силуэты обоих коней. Костёр зашипел, плюясь искрами, когда косматые призрачные лохмотья коснулись пламени. Тревожно заржал конь, за ним другой, захлопал крыльями сокол – проклятущий туман скрадывал звуки, делая их невнятными и далёкими. Венельд вдруг осознал, что практически спит. Он попытался стряхнуть оцепенение, но не тут-то было. Непонятная истома прижимала к земле, наполняла тяжестью тело, путала мысли. Кони уже не просто ржали – они визжали и били копытами, рвались с привязи, и Дарвел с отчаянным криком метался в тумане, но всё это воспринималось Венельдом как-то вскользь, будто надоедливый комариный писк. Что-то неприятное было связано с комаром, какое-то воспоминание – но какое, Венельд припомнить не мог.

– Тур, – попытался позвать он. – Тур! – однако голоса не было.

Впрочем, могучий норавиец как будто услышал: с трудом разлепляя веки, Венельд увидел, как тот поднялся, раздвигая клочья тумана широкими плечами, и стоял теперь на одном месте, слегка покачиваясь. Нехорошо так стоял, жутко – это охотнику даже в его одурманенном состоянии ясно было. Не стоило всё же от сон-травы отказываться, ох, не стоило!..

Напрягая все силы, Венельд с трудом сунул руку в поясной кармашек, нащупал пузырёк с настойкой волчьего донника. Жгучая и отвратительная на вкус, она, однако, хорошо помогала сбросить оцепенение – хоть настоящее, хоть морочное, всё едино! – и придавала сил. Медленно, очень медленно вытащил он пузырёк, поднёс к губам, вынул зубами пробку. Руки налились невыносимой тяжестью – Венельд даже вспотел. Пальцы разжимались – вот-вот прольется драгоценная жидкость, единственное его спасение! Не сводя глаз с замершего норавийца, охотник втянул в себя воздух. Резкий запах волчьего донника ударил в ноздри, прочищая мозги, прогоняя сонливость. Запрокинув голову, Венельд сделал приличный глоток, задохнулся, закашлялся – и увидел, как медленно поворачивается в его сторону Тур. Зловещий туман будто обтекал норавийца, не касаясь, не заслоняя, – и в глазах его снова была тьма.

«Лучше б связал!» – мелькнуло в голове у Венельда, в то время как сам он взметнулся с земли, держа в одной руке меч, а в другой топор. Оружие Тура осталось лежать на траве: меч его был тяжелее венельдова да и к руке непривычен – незачем рисковать. Использовать тайное имя Герта строго-настрого воспретила, так что придётся уж как-нибудь так…

Туманная завеса вдруг всколыхнулась, и Венельд увидел жуткие силуэты. Черные тени в развевающихся призрачных плащах беззвучно окружали поляну. Вместо лиц под накинутыми капюшонами зияла тьма. Тёмные Жнецы! Только этого не хватало… Охотник крепче сжал меч – лезвие у него, конечно, заговорённое, да только это его не спасёт. Он никогда ещё не видел нескольких Жнецов сразу – они всегда появлялись поодиночке, собирая кровавую жатву для своего господина.

Впрочем, нападать они не спешили – это сделал Тур. Вытянув вперёд руки, он бросился на Венельда, норовя ухватить за горло. Тот увернулся, скользнул в сторону, едва не коснувшись безучастно наблюдающего Жнеца. Парня обдало могильным холодом, так что волосы на затылке зашевелились. Тур сгрёб его за плечо, развернул к себе. Венельд двинул ему в пах коленом, не решаясь воспользоваться сталью. Ну, не калечить же, в самом деле?! И имя точно уж теперь не поможет – Герта там, не Герта, да только при Жнецах тайное имя назвать всё равно что голову с плеч снести. Тур осел, скорчился на земле, тьма отступила на миг из его глаз.

– Прости, дружище, – бросил Венельд, опуская обух топора на светловолосую голову. – Отдохни покуда, – и, скаля зубы, развернулся к Жнецам. – Нууу, разомнёмся?!

Конечно, сражаться они не стали – лишь одновременно вскинули бесплотные руки. Вихри тумана, соткавшись в круглую сеть, опустились на смертного, осмелившегося бросить вызов самим Жнецам, опутали липкими прядями, лишая сил. Оружие выпало из ослабевших пальцев, колени подкосились, и Венельд рухнул прямо на Тура, от которого так и не успел отойти…

Глава 10. Темные Жнецы

Мир двигался, покачивался и колыхался – собственно, это и привело Венельда в чувство. Охотник за нечистью приоткрыл глаза и тут же зажмурился: перед ними мельтешило нечто тошнотворно-зелёное, расплывалось, не позволяя сфокусировать взгляд. На мгновение ему почему-то подумалось, что вот сейчас раздадутся лёгкие шаги, и Тиша завопит что есть мочи – очнулся, очнулся! Затем сознание прояснилось. Тиша! Венельд дёрнулся и едва не свалился с коня. Опутав охотника туманной сетью, Тёмные Жнецы связали ему руки и ноги и перебросили через круп Вороного, так что это вовсе не мир колыхался зелёной завесой, а плыла перед глазами приминаемая копытами трава.

В забытьи он почему-то думал о Тише – что-то угрожало девчонке, но что? Порабощенного паренька они с Туром вычислили – где, кстати, Тур, живой ли? Венельд заёрзал, пытаясь оглядеться. Тело ныло от неудобного положения, связанные руки и ноги затекли и не слушались. Вороной больше не выступал, красуясь и играя, – по его телу время от времени пробегала крупная дрожь, он храпел, взбрыкивал, косил безумным глазом. Венельд понял, почему, когда ему удалось, наконец, приподнять голову и оглядеться. Вокруг были Жнецы. Они окружали Вороного просторным кольцом, плыли спереди, сбоку, сзади, не издавая ни звука и почти не касаясь земли. Жуткое зрелище!

Жнецы являлись приспешниками Тьмы, и призвать их в этот мир мог только очень могущественный колдун. А уж заставить исполнять приказы… Об этом Венельду даже думать не хотелось! Тот, кто повелевал ими, терял собственную душу и потом, после смерти, становился одним из них. Некоторые соглашались на подобное ради достижения каких-то своих целей… Венельд этого откровенно не понимал. Взять, вон, хоть Тура – разум его был порабощён, и он не осознавал, что творит, но вернувшиеся воспоминания теперь ужасают и приводят в ярость. А своей волей душу отдать?! Парень мотнул головой, когда длинный гибкий стебель осóроки хлестнул его по лицу. На щеке осталась полоска пыльцы. Венельд чихнул. И долго они собираются вот так его везти, будто мешок с тряпьем?!

Словно в ответ на эту мысль, один из Жнецов поднял руку, и все остановились. Вороной от неожиданности прянул назад, и Венельд свалился в пыль. Правое плечо отозвалось резкой болью, заныла временами напоминающая о себе рана на бедре. Зато на земле удалось оглядеться. Парень увидел дрожащего Вихорька и сидящего на его спине Тура. Руки у него были связаны, на затылке запеклась кровь, однако он не висел мешком, перекинутый через седло, как Венельд до этого, – значит, не особо и сопротивлялся. Выходит, колдун опять хозяйничает у него голове, и путы на руках – всего лишь предосторожность. А ещё получалось, что этот самый колдун Жнецов и вызвал, иначе никакого разделения между Туром и Венельдом они бы делать не стали – повязали бы обоих, и дело с концом!

– Эй, Тур, – позвал Венельд, ни на что особенно не надеясь, однако норавиец вздрогнул и обернулся. Бледное потерянное лицо, блуждающий взгляд – помощи от него не дождёшься, это уж точно. Как бы умом не тронулся! Охотнику не хотелось представлять, каково это, когда в твою голову беспрестанно кто-то залазит, повелевает мыслями, управляет чувствами, отдаёт приказы безвольному телу…Туру удалось, наконец, сфокусировать взгляд. Он разлепил потрескавшиеся губы, прохрипел с трудом:

– Венельд…

Охотник кивнул – помнит, уже хорошо:

– Что, брат, тяжко приходится?

Тот опустил ресницы, что вполне могло сойти за кивок.

– Зря… напросился… в попутчики, – выдавил он. – Беды одни… от меня…

Венельд зло усмехнулся, прищурил глаза. Это ещё посмотреть надо, от кого тут все беды. Ох, доберётся он до этого колдуна!..

Зловещая тень заслонила солнце и прямо в лицо лежащему на земле парню полилась вода. От неожиданности он зажмурился, поперхнулся, закашлялся, но тут же пришёл в себя, принялся ловить пересохшим ртом живительные струи. Вода перестала течь так же внезапно, как начала. Тёмный Жнец отошёл в сторону, и солнечные лучи, коснувшись мокрых ресниц Венельда, раздробились на сотни крохотных радуг. Парень моргнул, стряхивая капли, покосился на Тура. Того, кажется, напоили тоже, судя по намокшей на груди рубахе. То, что людям иногда необходимо ещё и есть, Жнецам, судя по всему, в голову не приходило – или они сами вообще ничего не решали?

Другой Жнец протянул руку, скрытую черным изодранным рукавом, ухватил Венельда за плечо, потянул. Силища у него оказалась неимоверная. Без видимого напряжения он оторвал парня от земли – а весил тот немало, да и на телосложение не жаловался! – и, похоже, вознамерился вновь перекинуть его через седло. Отчетливо хмыкнул Тур – ишь, полегчало ему от воды, однако!

– Нет, нет, нет, нет! – запротестовал Венельд. – Я сам. Верхом. Я уже в сознании, благодарствую, так что не утруждайтесь. Да и коню попривычней будет.

К его удивлению, это сработало. Жнец толкнул его к Вороному – парень здорово приложился о седло подбородком, однако сумел всё же вскинуть непослушные руки, оперся, повис, ноги его не держали – Жнец наклонился, мелькнуло из-под рукава лезвие ножа, и спутывающие лодыжки Венельда веревки упали на землю. Легче не стало – ног-то он всё равно не чувствовал, но это дело поправимое. Кое-как цепляясь связанными руками, парень попытался подтянуться и перекинуть ногу, но это оказалось ой как непросто! Осознавая, насколько нелепо он сейчас выглядит, и злясь из-за собственной беспомощности, Венельд, пыхтя, продолжил попытки. То-то потеха Жнецам!

Впрочем, чувства юмора у них, к счастью, не было. Тот, что поднял Венельда на ноги, вновь оказался подле него, ухватил за рубаху на спине, дёрнул – парень навалился грудью, рискуя свалиться с другой стороны, однако сумел-таки подтянуть ногу и перекинуть её через седло. По-прежнему невозмутимый Жнец примотал верёвку, скручивающую запястья пленника, к луке седла, и пристроился сбоку от Вороного. В абсолютном молчании отряд двинулся дальше.

Самое страшное было то, что и лес безмолвствовал тоже. Не перекликались птицы, не жужжали над цветами пчёлы, не шуршали в траве грызуны – даже ветер, казалось, притих, затаился. Так бывает перед грозой, когда всё живое замирает в томительном ожидании… Грозы Венельд любил. Могучий разгул беспощадной стихии отзывался песнью в его душе, заставляя томиться о несбыточном. Той ли дорогой идёт, всё ли совершает, что дóлжно – вот какие мысли посещали его во время грозы. Разверзалось небо, громыхало громом, яростно разило молниями, очищало дождём – огненный бог взглядывал на землю, поражаясь и гневаясь людским деяниям, внятно говорил с теми, чьи сердца оставались открыты, сулил покаяние и прощение, а случалось, что и наказывал тех, кого уже поздно было спасать. Всякая нечисть бежала грозы. Должно быть, боялись её и Жнецы. Жаль только, что сейчас всё безмолвствовало не по этой причине – лес не ждал живительного ливня, о нет, он замер от ужаса перед темной нежитью, вершащей свой путь.

Венельд вздохнул, уклоняясь от гибкой ветки, норовящей хлестнуть его по лицу. Сам он молился богине Луне. Кто бы что ни говорил, но это было именно так. Что с того, что она пробуждает и притягивает нечисть? Он и сам не вполне человек – может быть, дело в этом? Тот, кто родился с умением чуять и видеть истинную сущность живых существ, нигде не будет принят за своего. В полнолуние дар его становился особенно силён – это ли не благословение богини? Да и кто, как не Она, обладал способностью рассеивать ночную Тьму? Венельд уважал остальных богов, но если изредка и молился, то одной лишь Луне.

– Эй! – негромко окликнул его Тур. Жнецы и ухом не повели, а Венельд обернулся, конечно. – Как думаешь, откуда они взялись? Куда они нас?..

Парень пожал плечами. С Туром делиться мыслями точно не стоило – незачем загодя выдавать колдуну, что догадался охотник, кто Тёмных призвал. Ежели ещё и привезут их Жнецы прямиком к своему господину – а Венельд подозревал, что так оно и будет, – то совсем хорошо.

– Что, и догадок никаких нет? – спросил Тур, морщась. Его явно мучила головная боль, да и солнечный свет наверняка не давал покоя глазам – после удара по голове такое бывает, Венельду ли не знать.

– Может, и есть, но не при них же, – проворчал он и поглядел в небо. Дарвела не было видно. И куда подевался? Сокол – священная птица бога Огня – не раз выручал его в битвах с нечистью. Венельд покосился на молчаливых Жнецов. Жуткие создания! Темные изодранные лохмотья развевались при каждом движении, но ни рук, ни ног не было видно – да и под широкими, низко опущенными капюшонами не угадывалось лиц. Прежде охотнику за нечистью не доводилось иметь с ними дело, хотя о них он, конечно, слышал, и слухи эти были один страшнее другого.

Поговаривали, будто Жнецы забирают во Тьму неупокоенные души колдунов, оборотней, ведьм, владеющих запрещенной магией на крови, и людей, преступивших человечьи и божьи законы. Кроме того, с ними можно было заключить сделку – нанять их в обмен на душу. Интересно, что от них нужно нынешнему нанимателю? Не их же с Туром поймать да доставить, в самом-то деле? Тем более, они и без того к колдуну ехали. Нет, тут что-то другое…

Монотонная езда по безмолвному лесу изматывала. Тура, кажется, доконала головная боль – он подался вперед, прижался щекой к жёсткой гриве своего Вихорька, закрыл глаза. Венельд тоже чувствовал себя неважно: магическая сеть, которой скрутили его Жнецы, словно выпила часть его силы – он до сих пор ощущал ее липкие прикосновения. Интересно, можно ли убить Жнеца – и, если да, то каким способом? Они ведь служители Тьмы и являются с того света, значит, по сути, уже не живы… Парень вздохнул. Ему хотелось лишь одного – спать. Покориться судьбе, опустить голову, закрыть глаза – а там будь что будет. Уж не морок ли колдовской? Он покосился на Тура: тот спал, покачиваясь в такт шагов своего скакуна. Жнецы всё так же плыли вокруг, не чувствуя усталости. «А ну-ка!» – Венельд едва заметно сжал коленями бока Вороного, заставляя того ускориться. Конь подчинился – прежний хозяин хорошо его обучил. Вихорек тоже прибавил ходу. Венельд улыбнулся. Отлично! По крайней мере, конь его слушается, и, чтобы им управлять, руки не так уж нужны. Вырваться из кольца Жнецов им вряд ли удастся – ни одно живое существо не приблизится по своей воле к созданию Тьмы, а значит, сбить с ног или оттолкнуть с дороги хотя бы одного из Жнецов попросту не получится, но можно ведь улучить момент, когда они рассредоточены – да вот хоть во время привала. Даст ли им это шанс на побег? Что со Жнецами, что без них путешествие должно завершиться в логове черного колдуна, так стоит ли утруждаться?

Занятый своими мыслями Венельд и не заметил, как тропинка, по которой они ехали, вынырнула из леса и запетляла среди холмов. Лохматое красное солнце заваливалось за горизонт, день клонился к закату. Немудрено, что сил почти не осталось! Что такое несколько глотков воды для крепкого мужчины? Нет, от Жнецов, пожалуй, стоит освободиться…

А те будто и не собирались останавливаться – двигались всё так же размеренно, держали круг. Измученные голодом и жаждой кони, устав бояться, время от времени опускали головы, хватали мягкими губами траву под копытами. Жнецы не препятствовали, но и не замедлялись. Венельд привычно – в который уже раз! – поднял глаза к небу. Высоко-высоко, под самыми облаками, скользила маленькая чёрная точка. Дарвел! Сокол не снижался, парил в вышине, не выдавая своего присутствия. Парень облегчённо вздохнул – и вот тут-то его, точно молнией, пронзила давешняя тревожная мысль: Тиша! Девчонка была дочерью порабощенного, в чьей голове хозяйничал чужой злой разум. А ведь тайное имя ребенку нарекают отец с матерью! Раз оно было известно Гелерту, то, стало быть, и колдун его знает. Он едва не поделился своим открытием с Туром, но вовремя прикусил язык.

Между тем двигающийся впереди Жнец поднял руку, и все остановились. Венельда и Тура стянули с седел, усадили на землю спиною друг к другу, обмотали веревкой. После стреножили лошадей. Водой в этот раз пленников обливать не стали, поднесли фляжку к губам, позволили сделать несколько глотков. Сколько там до Норавии ещё ехать, несколько дней? Планируя путешествие, Венельд и Тур не собирались сворачивать к холмам, хотя здесь можно было порядочно сократить дорогу. Это место пользовалось дурной славой, да к тому же, заканчивалось болотами – непроходимыми, как говорили. Трясина раскинулась на много миль: считалось, что проникнуть в Норавию отсюда попросту невозможно. Жнецы, однако, полагали иначе.

Холодало. Ощущая лопатками крепкую спину Тура, Венельд закрыл глаза и попытался расслабиться. Сон теперь оставался единственным доступным способом восстановить силы, и этим следовало воспользоваться.

– Эй! – негромко позвал норавиец. – Не спишь?

Уснешь тут! Венельд поёрзал, открыл глаза:

– Чего тебе?

– Выбираться бы надо, а? Как думаешь?

– Спи. Сил надо набраться, вот что я думаю. А там поглядим.

– Жуткие твари! – передернул могучими плечами Тур. – И отдыха им не надо…

Жнецы, действительно, замерли в некотором отдалении, всё так же окружая зловещим кольцом и лошадей, и пленников, – безмолвные черные тени в развевающихся одеждах.

– Спи, – повторил Венельд. – Спи!

Глава 11. Тиша

– Господин наместник! – тоненький детский голосок заставил Милдрена Хоупа замедлить шаг и оглядеться. Неподалёку от него около стены стояла девчонка – маленькая, тоненькая, неприметная, косички торчат, однако взгляд требовательный и не по-детски серьёзный.

– Чего тебе? – буркнул он.

– Поговорить, – девчонка, кажется, совсем не боялась. Наместник нахмурился:

– Не отнимай моё время, девочка. Иди домой.

– У меня есть новости для вашего гостя, господин. Ему будет интересно.

Милдрен шагнул к ней, навис тёмной тенью:

– Это что, шутка такая? Родители не учили тебя, что нехорошо отрывать важных господ от дел?

– Я знаю, кто укрывал Венельда.

– Какого ещё Ве…

Девчонка посмотрела ему прямо в глаза, и он вдруг понял – какого, сгреб её за плечо, ощутил под пальцами тоненькие цыплячьи косточки:

– А ну-ка, пойдём со мной!

Девчонка пошла.

Каменный дом наместника был, пожалуй, одним из лучших в Талсбурге. А как же иначе? Милдрен Хоуп заправлял здесь всем, следил за порядком, собирал налог. Он, да ещё судья Гилберт Бракс, священнослужитель отец Норберт, начальник городской стражи Томур Райс и парочка зажиточных купцов собственной волей решали судьбы всех жителей Талсбурга… Господин Кейран гостил сейчас у наместника, ждал новостей о Венельде. С ним-то Тиша и собиралась поговорить.

– Ну смотри у меня, ежели глупость какую ляпнешь да перед гостем меня опозоришь, я тебя!.. – пригрозил наместник, проводя её через чистый просторный двор. Тиша не ответила – а чего ему отвечать? Он к этому делу непричастен, да и вообще человек незначительный, мелкий. Хозяину нет от него никакого прока, значит, незачем и слова на него тратить.

Милдрен раздраженно дёрнул зазевавшуюся девчонку за плечо:

– Слышишь ли?

Тиша подняла внезапно потемневшие глаза, и наместника мороз по коже продрал, столь жутким был этот взгляд. Девчонка улыбнулась, словно отпуская его. Покачнувшись, он вслепую нащупал ручку, открыл тяжелую дубовую дверь, ведущую в дом. Откуда-то издалека тут же выглянула пышнотелая приятная женщина, улыбнулась при виде мужа:

– Милдрен! А у меня как раз пироги поспели. Ой, а с кем это ты? – всплеснула она руками и торопливо пошла им навстречу, мягко ступая по тканым цветным половикам и вытирая руки расшитым фартуком.

Наместник отмахнулся:

– Не до тебя, Эми! Где Кейран?

Лицо женщины стало обеспокоенным:

– Случилось чего?

– Странные дела творятся в Талсбурге, Эми, ох, странные…

Не отводя от мужа встревоженных глаз, Эмилия машинально погладила девочку по голове и кивнула куда-то в ту же сторону, откуда пришла сама:

– У себя он. Не в духе сегодня опять…

Милдрен насупился, сгорбил плечи. Честно признаться, высокопоставленный гость порядком ему надоел. Надменный, мрачный, всем вокруг недовольный, Кейран просто извел хозяина дома бесконечными придирками… А тут ещё эта девчонка! Он сердито взглянул на Тишу:

– Может, со мною поговоришь сперва?

Она мотнула головой, косички смешно подскочили. Эмилия смотрела во все глаза. Сообразив, что они все трое глупо топчутся у порога, наместник свирепо свёл кустистые брови и раздражённо махнул рукой – сделал приглашающий жест. Эмилия засуетилась, приобняла за плечи девочку, пришедшую с её мужем, повела в сторону кухни. Милдрен тяжело шагнул следом – гостя следовало предупредить.

Почти перед входом на кухню просторный коридор разветвлялся в две стороны: налево хозяйская половина, направо гостевые комнаты, палата собраний городского совета и большая трапезная. Наместнику нравилось работать, не выходя из дома. В правой половине даже имелся отдельный вход – чтобы не проводить чужих общим коридором. Милдрен не любил людей. Бедняжке Эмилии, доброй и общительной от природы, в конце концов пришлось с этим смириться. Деток им боги не дали, так что жили они вдвоём: Милдрен занимался делами города, Эмилия хлопотала по дому. Такая жизнь поначалу казалась ей скучной, после она привыкла, а с тех пор, как у них поселился Кейран, и вовсе начала ценить прошлые размеренность и спокойствие.

Проведя девочку на кухню, Эмилия с улыбкой указала ей на табурет, покрытый мягкой вязаной накидкой. Тиша присела.

– Пирожок хочешь? С молоком? У меня хорошие пирожки получаются, вкусные.

Девочка покачала головой – у нее была цель, и рассиживаться она не собиралась. Женщина вздохнула, присела напротив, сложила на столе уютные полные руки. Девчонка как девчонка. Косички смешные, одёжка чистенькая. Какие у нее, малявочки, могут быть дела с этим Кейраном?

– Доченька, – позвала она ласково, – ты скажи, может, беда у тебя какая? Ежели я или господин наместник помочь сможем, тогда и гостя нашего беспокоить незачем. У него тут свои дела, – она оглянулась на дверь. – Да и сердитый он, ух!

– Я не боюсь, и помощь мне не нужна.

– Вот как? Что же тебя сюда привело? Ты чья такая? – Эмилия уже слышала тяжелую поступь мужа, возвращающегося с правой половины дома, и торопилась хоть что-нибудь разузнать, чтобы ему помочь.

– Герты Лавéнии дочь, – ответила Тиша.

Эмилия вздрогнула. Герту она знала плохо, а вот Гелерта, отца девочки, помнила. Как ни странно, Гелерт был вхож в их дом, и Милдрен его как будто побаивался: по крайней мере, когда тот умер – покончил с собой, наместник Талсбрука, кажется, вздохнул с облегчением. Женщина и по сей день не знала, какие дела их связывали, но то, что сегодня к ним пришла дочь Гелерта, хорошего точно не предвещало…

– Это твоя сестра пропала недавно, так ведь, детка?

Тиша не ответила – на пороге появился Милдрен. Окинув девочку кислым взглядом, он дёрнул подбородком – идём, мол. Та поднялась, шагнула к нему. Хозяин дома посторонился, пропуская её вперёд, и вышел следом, оставив жену в недоумении и тревоге.

Их не было довольно долго. Эмилия успела допечь пирожки, несколько раз протереть вышитым полотенцем совершенно чистый стол, попереставлять пузатые миски в шкафчике, снять и вновь нацепить фартук, будто она и не ждёт вовсе, не прислушивается до звона в ушах – занимается своими делами, как и положено доброй хозяйке.

Когда, наконец, в коридоре вновь раздались шаги Милдрена, Эмилия застыла, но на кухню муж не пошёл. Она услышала, как он сердитым голосом окликает работника и отправляет его к Томуру Райсу. Да что же случилось такого, что и начальника городской стражи подключили к делу?!

Устав волноваться и строить догадки, Эмилия выглянула из кухни. Милдрен стоял в коридоре, и на лице у него было растерянное выражение. Увидев жену, он торопливо шагнул к ней, взял за локоть, завёл обратно, зашептал:

– Не высовывайся, Эми! Видят боги, творится что-то странное… Знаешь, что рассказала Кейрану эта девчонка?

Эмилия вопросительно подняла брови, взяла мужа за руку. Милдрен понизил голос до еле слышного шепота:

– Она сказала, будто её мать укрывала Венельда – того самого охотника за нечистью, из-за которого Кейран тут и торчит. Укрывала, кормила, поила, раны перевязывала – и никому его не выдала, несмотря на строжайший указ! А поначалу Гурт его прятал у себя в таверне. Представляешь?!

Эмилия зажала ладонью округлившийся рот:

– Выдала мать?..

Милдрен кивнул:

– И мать, и хозяина таверны, и подружку свою, Пенни, гуртову дочку. Говорит, Герта этого Венельда наняла старшенькую её сыскать, ту, что пропала недавно. Коня ему даже дала, припасы в дорогу… За ними сейчас стражу отправят, Кейран повелел. Так что будь здесь и никуда не высовывайся, поняла?

Женщина испуганно кивнула. Торопливо поцеловав её в лоб, муж двинул по коридору в комнату гостя. Вот-вот должен прибыть Томур со стражей, нужно за всем проследить.

Оставшись одна, Эмилия Хоуп принялась мерить шагами кухню. Что же это такое делается? Чтобы дочь выдала мать, зная, что за подобное ту и казнить могут, – где это видано? А дочка владельца таверны? Она же совсем ребёнок! Их сейчас схватят, будут допрашивать, может быть, даже пытать… Нет, этого нельзя допустить! Внезапно приняв решение, Эмилия успокоилась и взяла себя в руки. Нужно предупредить их – Герту, по крайней мере, потому что таверна стоит на отшибе, туда не поспеть раньше стражников…

Стремительно пройдя по коридору, хозяйка дома свернула на левую половину и, заглянув в комнату для слуг, обнаружила там Лайну. Именно её она всегда отправляла в город за покупками или с каким-нибудь поручением. Лайна была расторопна, услужлива, неболтлива – как раз то, что нужно. Хозяйка вошла, плотно прикрыла дверь.

Через некоторое время Лайна с корзинкой в руках заглянула на кухню, а затем торопливо прошмыгнула к выходу. Ни въезжающий во двор Томур Райс, ни его люди не обратили на нее никакого внимания – равно как и хозяин дома, вышедший к ним навстречу.

Оказавшись на улице, Лайна юркнула в ближайший проулок и пошла кратчайшим путём. Дом госпожи Лавении находился по ту сторону центральной площади, на Ремесленной улице. Путь неблизкий, а потому девушка спешила. Хозяйка ясно сказала – как можно скорее. Миновав площадь, Лайна перешла на бег. Госпожа Эмилия не зря доверяла ей – Лайна выросла в доме наместника, а ведь могла бы стать нищей бродяжкой. Ее родители погибли, когда девочке едва исполнилось шесть – сгорели в собственной бедной хижине. Лайны тогда не было дома. Родственников у девочки не осталось, и тогда Эмилия Хоуп, несмотря на ворчание и недовольство супруга, взяла её к себе. Девочка выполняла мелкие поручения по дому, была сыта, одета, обута – как тут не вырасти благодарной?

Нервно оглядевшись по сторонам, Лайна перебежала дорогу и устремилась к крайнему дому, добротному и красивому. Она никогда не задумывалась, чем занимался господин Гелерт, но до него Герта жила совсем по-другому. Дом у нее и прежде был большой, но не слишком хороший, забор покосился, надворные постройки требовали ремонта, а что она могла одна? Гелерт всё починил, укрепил, надстроил, взял в свои руки хозяйство, а вскоре они и работников начали нанимать, а соседи стали добавлять перед именем хозяйки или хозяина этого дома уважительное обращение…

Задохнувшись от бега, девушка остановилась, прижала руку к груди. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось. Надо спешить! Стража может появиться в любое мгновение.

Превозмогая себя, Лайна добралась-таки до нужного дома, толкнула ворота, проскользнула во двор и – слава богам! – тут же увидела саму хозяйку. Та разговаривала с какой-то девчонкой.

– Госпожа Лавения! – бросилась к ней девушка. Герта обернулась, темные брови её поползли вверх. – Могу я переговорить с вами – с глазу на глаз?

– Что-то случилось, милая? – Герта погладила девочку по голове. – Ступай в дом, Пенни. Я сейчас подойду.

– Пенни? Дочь… Гурта Сноутона, да? Пусть остаётся! Моя госпожа… отправила меня предупредить… Господин Кейран послал за вами стражу: за вами, господином Сноутоном и Пенни…

Герта всплеснула руками. Глаза девчонки расширились от страха, рот округлился:

– Но что мы сделали? Я просто пришла проведать Тишу…

– Тихо, дитя, – обняла её Герта. – Нужно предупредить твоего отца.

– Нет, – воскликнула Лайна. – Вы не успеете! Стражники вот-вот появятся, нужно бежать!

Словно подтверждая её слова, с улицы донёсся топот копыт. Пенни застыла. Герта бросилась к ней, ухватила за плечи, развернула, толкнула:

– На сеновал, быстро! И чтоб ни звука! – спотыкаясь, та побежала было, оглянулась, остановилась. Герта властно махнула рукой, и девочка всё же скрылась за дощатой дверью сеновала.

Лошади были уже у ворот. Ухватив оторопевшую Лайну за локоть, госпожа Лавения потащила её за собой. Так и не отдышавшаяся девушка спотыкалась не хуже Пенни, однако бежала, понимая, что лишь это может её спасти. Забежав за угол дома, Герта прижалась к стене. Что же делать? Куда бежать? Лайна сунула ей в руки корзинку:

– Вот. Хозяйка передала. Там пирожки – на первое время. Вам бы только выбраться со двора… Тиша сказала, вы прятали у себя охотника…

Герта качнулась, как от удара:

– Тиша?!

Лайна умоляюще протянула к ней руки:

– Бегите, прошу вас! Скорей же!

– А ты?

Девушка пожала плечами:

– А чего мне? Сделаю вид, будто делом занята: кто там работников в лицо-то помнит? Вон хоть, гусей загоню, – улыбнулась она. Герта кивнула, сжала ей руку:

– Спасибо, девочка! И тебе, и хозяйке твоей спасибо!

Лайна кивнула. Всадники были уже во дворе, один из работников Герты отвечал на их расспросы: ушла, мол, хозяйка, а куда, неведомо, докладывает она, что ли? Да нету её, господин, вон, сами глядите, коли охота…

Судя по звукам, кто-то из всадников спешился, бросил поводья слуге. Хлопнула входная дверь. Оглядевшись, Герта прижала к груди корзинку и перебежала от стены дома к выходу в огород. Маленькая калитка отворилась бесшумно, и женщина юркнула под защиту смородиновых кустов. Лайна меж тем выпустила гусей и теперь деловито загоняла их обратно. Стражник, решивший объехать дом, как раз и застал эту картину.

– Эй, ты! – окликнул он Лайну.

– Аюшки? – отозвалась та, не оборачиваясь. Гуси шипели и хлопали крыльями, ясно же, что не до него ей!

– Хозяйка твоя где?

– Да вышла вроде. Я не видала… Ах ты ж, куда?! А ну-ка, давай домой! – закричала она на гуся. Тот выгнул шею.

Лайна ужасно боялась гусей, госпожа Эмилия вечно над ней за это подшучивала. Всадник, хохотнув, направил на птицу коня. Гусь загоготал, забил крыльями – и пошёл, переваливаясь, в сараюшку, куда и гнала его Лайна. Девушка поклонилась стражнику, благодарствую, мол. Продолжая посмеиваться, он тронул коня и вернулся к своим. Лайна украдкой перевела дух. Только бы госпоже Лавении достало ума не пытаться предупредить хозяина таверны! Этак и ему не поможет, и сама пропадёт…

А Герта, меж тем, как раз и направлялась в таверну. Подойти к ней она решила со стороны болот, как некогда Венельд и Тур, – так безопаснее. Жаль, не понять, добрались ли туда уже стражники – во дворе таверны вечно стоят чьи-то лошади, поди разбери! С болот неприятно тянуло сыростью. Герта зябко поёжилась, радуясь, что на плечах хотя бы есть шаль. Переодеваться было, конечно, некогда. Благо, супруга наместника о еде позаботилась, да и вообще упредила, не то точно пропали бы! Тиша-Тиша… Да как же это, доченька?..

Добравшись до сеновала, где не так давно прятался Венельд, Герта поняла, что всё-таки опоздала. Гурта уже уводили: крепкие руки стянуты за спиной, всклокоченная борода воинственно задрана… Что же теперь делать?

Наблюдая за тем, как его ведут, Герта совсем позабыла об осторожности. Дольше задерживаться было нельзя – неровен час, решат обыскать сеновал и другие постройки! Подобрав юбку, она потихоньку отступала в тень, когда чья-то рука вдруг схватила её за плечо и насмешливый голос произнёс:

– А это у нас тут кто?

Женщина вскрикнула, выронила корзинку – аппетитные румяные пирожки попадали в грязь, – и обернулась. Над ней возвышался один из стражников, молодой усатый крепыш.

– Эй! – крикнул он своим, крепко хватая Герту за руку. – Тут какая-то тётка! Уж не та ль, что с Ремесленной улицы?

– Тащи её сюда! – откликнулся один из тех, что вёл Гурта. – Там разберёмся!..

Во дворе таверны Герту взгромоздили на лошадь, а к поясу Гурта прикрепили верёвку и привязали её к седлу. Любопытные постояльцы и встревоженные работники лезли во двор, крутились под ногами, выглядывали в окна, а Герта всё думала, как же Гурт поспеет за лошадью пешим да со связанными позади руками? Она переживала за него, за Тишу, за прячущуюся на сеновале Пенни и смелую служаночку Эмилии Хоуп. А затем всадники поднялись в сёдла, прозвучал приказ трогаться, и стало не до того, потому что удержаться на лошади боком оказалось довольно трудно. Прежде Герте не доводилось ездить верхом. Она оглянулась на семенящего за лошадью Гурта, и он ободряюще ей улыбнулся, держись, мол.

Так, в окружении стражников, они покинули двор таверны и направились к дому наместника, боясь даже представить, что их там ждёт…

Глава 12. Тайманские Топи

Вот уже несколько дней дувший навстречу ветер отвратительно пах болотом. Путешествие, если это можно назвать путешествием, проходило все так же однообразно: пленники ехали верхом, Жнецы плыли вокруг, не касаясь земли, сокол Венельда то кружил высоко в небесах, то пропадал из виду. На ночь отряд останавливался, Тура и Венельда поили водой, связывали спина к спине и оставляли в покое. Голод и усталость давали о себе знать: напившись, пленники проваливались в некрепкий тревожный сон, чтобы утром проснуться разбитыми и неотдохнувшими. Вороному и Вихорьку было попроще – всюду росла трава, и по ночам кони паслись, не выходя за пределы создаваемого Жнецами круга.

За все это время колдун ни разу не проникал в голову Тура, не завладевал его сознанием. Да и зачем бы? Мрачные слуги Тьмы больше, казалось, не делали никаких различий между пленниками. Поначалу Венельд внимательно наблюдал за Жнецами, изучал поведение, старался найти слабые места. Они не общались ни между собой – явно, по крайней мере, – ни со своим нанимателем; не нуждались в пище, воде или отдыхе. Солнечный свет или ночная тьма – им было едино. Если бы не человеческие потребности пленников, Жнецы и вовсе не устраивали бы привалов. Лишь однажды охотнику за нечистью показалось, будто они не совсем уж равнодушны и неуязвимы. Несколько дней назад кони переходили глубокий ручей, расплескивали копытами воду, так что брызги летели во все стороны. Именно тогда Венельд заметил, что круг Жнецов распался, а затем стал шире. Попадая на лохмотья приспешников Тьмы, вода начинала шипеть, а затем обращалась сгустками черного дыма, оставляя дыры на их одежде. Если они боятся воды, этим можно воспользоваться! Сперва Венельд не оставлял мыслей о побеге: несмотря на то, что Жнецы должны были доставить его именно туда, куда он направлялся и сам, лучше было бы прибыть в логово колдуна не изможденным и связанным. Сейчас он уже об этом не думал – у него попросту не было сил. Тур тоже казался равнодушным ко всему. Они с Венельдом почти не разговаривали: охотник не желал выдавать колдуну свои мысли, а норавиец мучился от головных болей: употребление сон-травы, удар по затылку и неоднократное порабощение воли не прошли бесследно. Венельд всерьез за него опасался – равно как и за оставленных в Талсбурге друзей. Если Тиша одна из порабощенных, она вполне способна навлечь беду и на мать, и на Гурта.

Несмотря на устойчивый болотный запах, Тайманские Топи появились перед путниками неожиданно. Впрочем, Венельд полубредил, полуспал и не мог быть уверен, что это так. Интересно, как они будут переправляться на ту сторону? Топи считались непроходимыми, да и само по себе это место имело дурную славу. Забредшие сюда по неосторожности никогда не находили дорогу назад. Кто-то сгинул в трясине, тела же других, полуистлевшие и изуродованные, лежали в траве средь холмов, и Венельд не желал представлять, отчего они умерли.

Ветер усилился, и запах болота стал почти невыносимым. Охотник дернул связанными руками, заставив Вороного недоуменно вскинуть голову. Прикрыть бы лицо, чтобы не дышать этой вонью! Тур тоже скривился, закашлялся, извернулся, пытаясь уткнуться носом в рукав.

– Эти твари не дышат, что ли?

Парень усмехнулся: хоть какая-то польза от мерзкого запаха – Тур ожил!

У самой кромки болот Жнецы остановились, разорвали круг. Лучшего случая может и не представиться! Венельд покосился на Тура, встретил его лихорадочный взгляд, кивнул. Тур подобрался, пригнулся к шее своего скакуна. Парень сжал коленями бока Вороного, гикнул, ударил пятками – и услышал, как понукает коня норавиец. Это было, пожалуй, лишнее: Вихорек и без того рванул следом. Комья влажной земли с пучками травы полетели из-под копыт. Тут же раздался пронзительный птичий крик, и появившийся невесть откуда Дарвел закружился у Венельда над головой. Болото с замершими на берегу Темными Жнецами осталось позади. Неужто удалось?!

Бьющий в лицо воздух дарил непередаваемое ощущение свободы. Венельд чувствовал, что там, за спиной, назревает нечто ужасное: Жнецы быстро вышли из оцепенения и вовсе не собирались упускать своих пленников. Рискуя свалиться с коня, охотник оглянулся. Вихорек настигал Вороного, бледное лицо Тура с прикушенной нижней губой и отчаянными глазами то искажалось от боли, то озарялось торжеством, а дальше, у кромки болот, от воздетых вверх рук стоящих полукругом Жнецов поднималась в воздух черная туманная сеть. Крупные ячейки ее вились, перетекая и будто бы плавясь, и вся она струилась, разворачиваясь и становясь все больше, больше и больше…

– Скорее! – выкрикнул Венельд.

Тур обернулся на полном скаку и – соскользнул с седла. Вихорек взвился, подпрыгнул, едва не размозжив ему голову, потащил хозяина по траве за примотанные к луке седла связанные руки. Венельд голосом попытался остановить Вороного, но тот несся вперед, подальше от пугающих тварей и неприятных запахов. Парень крутил головой, рискуя повторить участь своего спутника. Он видел, как взметнулась в небо дымчатая черная сеть, на мгновенье заслонив собой солнце, а затем потекла прямо по воздуху, настигая, настигая храпящего Вихорька и безуспешно пытающегося встать на ноги Тура – и обрушилась на их головы, обволокла, остановила, потащила назад. Вновь закричал Дарвел. Венельд посмотрел вперед – в этот момент Вороной резко прянул в сторону, едва не сбросив всадника, и замер, как вкопанный. Прямо перед его мордой стоял, вскинув бесплотную руку, невесть как обогнавший их Жнец. Повинуясь взмаху этой страшной руки, конь развернулся, дрожа, и медленно направился обратно к болотам. От того места, где упал Тур, по земле тянулся след, будто здесь волокли что-то тяжелое. Лошадь и человека? Это какой же прочности должна быть та сеть!

Венельд смотрел вперед, на приближающихся Жнецов и болотный берег, но ни сети, ни коня, ни человека не было видно… Дарвел тоже исчез – парень и не заметил, как сокол снова взмыл ввысь. Венельда стащили на землю. Один их Жнецов повелительно взмахнул рукой, и Вороной отскочил в сторону. Его хозяина поставили на ноги, толкнули к болоту. Оно жадно чавкнуло, на поверхности вздулся пузырь. Венельд почувствовал, как обхватила сапог плотная черная жижа. Жнецы плыли над ее поверхностью – рядом, но не кругом, как прежде, а почти вплотную, словно создавая для него коридор. Остается надеяться, что они знают дорогу.

День клонился к закату, сгущались тени, а Венельд все брел по колено в грязи, окруженный жуткими фигурами в развевающихся темных одеждах – брел, ни на что не надеясь и не зная, что ожидает его впереди…

Глава 13. Герта

Герта открыла глаза и оглядела маленькую мрачную камеру, в которую её бросили два или три дня назад. Крохотное окошко под потолком почти не давало света, каменный пол был посыпан соломой – талсбургская тюрьма использовалась нечасто, но содержалась в отменном порядке. Никакой мебели тут не было, если не считать брошенный в дальний угол потертый матрас, на котором сейчас и сидела пленница. Тёмные, изрядно побитые сединой волосы женщины, обычно собранные в строгий тяжелый узел, беспорядочно рассыпались по плечам, под глазами залегли глубокие тени. С пола тянуло холодом, и Герта то и дело поправляла длинный подол, стараясь поплотнее укрыть ноги, да куталась в обнимающую плечи шаль.

Ни ей, ни Гурту так ничего и не объяснили… Сердце её болело о Тише. Бедная девочка! Поначалу, когда Лайна сказала, будто бы Тиша выдала мать наместнику, Герта никак не могла в это поверить, но, поразмыслив, всё-таки догадалась, что к чему. Порабощённая! Неудивительно, ведь Гелерт сам нарёк дочери тайное имя… Конечно, оно тут же стало известно проклятому колдуну! До поры он не трогал девчонку, не было нужды, а теперь вот поди ж ты! Видно, совсем стали плохи дела…

В коридоре за дверью раздались негромкие шаги, повернулся в замочной скважине ключ. Герта похолодела. Все эти дни она молила богов, чтобы хоть что-нибудь прояснилось, а сейчас осознала, что неизвестность страшила её гораздо меньше тех новостей, которые нёс ей неведомый посетитель. Полоска света протянулась по полу крохотной камеры, и Томур Райс боком протиснулся внутрь. Герта перевела было дух – Томур дружил с её мужем, да и с нею был неизменно вежлив, – но тут он приоткрыл дверь пошире и сделал приглашающий жест. Кто там ещё – наместник?

Вошедший мужчина не был знаком Герте. Тонкое аристократичное лицо, надменный взгляд, брезгливо поджатые губы, ухоженные нервные руки – он был бы, пожалуй, красив, если бы не презрительное выражение, искажающее правильные черты. Подняв голову, Герта посмотрела ему прямо в глаза – снизу вверх, но так, будто бы именно он был тут пленником. Заметив это, Томур неодобрительно покачал головой. Глупая! Не в её положении злить посланника самого лорда. Неужели ей это неясно? Томур попытался подать пленнице какой-нибудь знак, но Кейран на него оглянулся, и начальник городской стражи вытянулся и замер. Тонкие губы Герты изогнулись в усмешке.

Скрестив на груди руки, Кейран смотрел на женщину, сидящую на грязном матрасе, и думал, что ему до смерти надоел этот убогий городишко вместе со всеми его убогими жителями. Почему она не боится? Как она вообще смеет смотреть ему в лицо? Наместник Талсбурга трепетал перед ним, лебезил и заискивал, а эта немолодая вдова, брошенная под стражу по обвинению собственной дочери, будто совсем не испытывает страха… Ладно, посмотрим, как она запоёт!

– Ты обвиняешься в укрывании опасного преступника, женщина. Сам лорд Кайгеран Драугон отправил меня сюда, в этот забытый богами городишко, чтобы отыскать его. Разве ты не была на площади, когда объявляли об этом?

Герта спокойно кивнула:

– Была – и ни за что не стала бы прятать человека, которого разыскивает милорд Драугон.

Голос Кейрана хлестнул, точно кнутом:

– Лжёшь! Твоя дочь…

– Моя дочь – непослушная девчонка, поругавшаяся с матерью и решившая сделать в отместку гадость. Каюсь, я плохо её воспитала. Если бы жив был её отец…

– Хватит! – бледное лицо Кейрана пошло красными пятнами. – Мне дела нет ни до её отца, ни до ваших ссор. Владелец таверны во всём сознался. Мне прекрасно известно, что треклятый охотник прятался у тебя.

Он говорил так уверенно, что в сердце Герты закралось сомнение, однако, взглянув на начальника стражи и увидев его ошарашенное лицо, она успокоилась.

– Не представляю, что могло вынудить Гурта сказать такое. Он один из самых благоразумных людей, которых я знаю.

– Очевидно, это и заставило его говорить правду.

Герта насмешливо подняла брови:

– Вот как? Когда человек оболгал себя и других, это мало похоже на благоразумие. Так что либо ничего подобного не произошло, либо из него выбили эту ложь.

– Герта… – прошептал потрясенно Томур, кашлянул и тут же исправился. – Госпожа Лавения! Как вы смеете?! Не усугубляйте свою участь…

– Цыц! – вскинул руку посланник лорда Драугона. – Моё терпение не безгранично. Не думай, что тебе всё сойдёт с рук, женщина. Я знаю правду – и твоё молчание ничего не изменит.

Герта склонила голову:

– Что ж. Если всё уже решено, то и говорить более не о чем.

Взбешенный Кейран с каким-то невнятным возгласом шагнул вперёд и навис над пленницей. На мгновение Герте показалось, что он её ударит, но этого не произошло. Она заметила, как напряженно сжал кулаки Томур. Талсбург – маленький городок, все здесь друг друга знают. Сложно смотреть, как какой-то пришлый угрожает вдове твоего умершего друга. Сложно допрашивать владельца таверны, где ты пропустил столько кружек доброго пива – и чья старшая дочь тебе небезразлична…

– Я ничего не знаю ни о каком охотнике, господин, – примирительно сказала Герта, наблюдая, как красные пятна на лице посланника сменяются бледностью. – Уверена, что и Гурт тоже. Мы законопослушные, мирные люди. У Гурта Сноутона трое дочерей – думаете, стал бы он рисковать их благополучием ради какого-то чужака? А моя девочка? Ее отец умер, сестра пропала – представляете, что творится у неё на душе?

Посланник Кейран склонился над узницей, уперев ладони в согнутые колени. Тонкие губы его подрагивали:

– Если твоя дочь солгала мне, она будет жестоко наказана. Помни об этом, – прошипел он и, выпрямляясь, властно кивнул Томуру Райсу. – Идём!

– Нет! – прошептала несчастная женщина, протягивая к нему руки. – Тиша же просто ребёнок! Пожалуйста, нет! – но Кейран уже скрылся за дверью, а следом за ним вышел и Томур. Проскрежетал ключ, и Герта осталась одна.

Какое-то время она просто сидела, обнимая колени и покачиваясь из стороны в сторону. Холод, идущий от каменного пола, казалось, перестал донимать её – но ледяной ужас, разлившийся в груди, был не в пример страшнее. Наместника Хоупа трудно было назвать хорошим человеком, но он не причинил бы вреда ребёнку, в этом Герта не сомневалась. А вот про посланника такого не скажешь – и все здесь трепещут и пресмыкаются перед ним… О, он, конечно, не станет марать руки сам, но в его власти отдать приказ – и кто тогда сумеет защитить Тишу?

Не в силах больше бездействовать, Герта тяжело поднялась, опираясь на стену, и зашагала по камере, чувствуя, как разгоняется кровь в онемевших озябших ногах. Мысли её обратились к Гурту. То, что она сказала посланнику о благоразумии владельца таверны, было правдой, но вовсе не эта черта определяла его характер. Все знали, как нечеловечески силён Гурт Сноутон: отчаянные балагуры, вздумавшие безобразничать в его таверне, не раз ощущали на себе мощь его мускулов, – однако, несмотря на это, Гурт слыл спокойнейшим человеком, и лишь немногие, и среди них Герта, слышали о его отчаянном прошлом. Гурт в своё время долго наёмничал, много где побывал, много чего видел. Гелерт как-то обмолвился, будто тот слыл свирепым бойцом. Про таких говорили – «зверь вселился»: они были самыми лютыми и не знали ни страха, ни жалости.

Гурт, конечно, давно остепенился, научился держать зверя в узде, но Герта подозревала, что тот никуда не делся. Больше того – сейчас это вполне могло их спасти. Гелерт говорил – такие, как Гурт, презирают боль. Получается, что ни пытками, ни угрозами посланнику не удастся вырвать у него признание. Единственная его слабость – дочери, но им как будто ничто не угрожает. Если Пенни не схвачена, то Гурт будет держаться. Лишь бы девчонке хватило ума не высовываться! В своих работниках Герта была уверена – по крайней мере, ей хотелось так думать. Если кто-то из них обнаружит Пенни, они должны будут ее уберечь.

Бесцельное мельтешение и тревожные мысли утомили Герту. Она подошла к стене и обессиленно прижалась лбом к холодному камню. Что же делать? Если бы удалось выяснить хоть что-то про Тишу или переговорить с Гуртом!

Под потолком зашуршало, и узница встревоженно вскинула голову. Меж прутьев зарешеченного окошка просунулась тонкая рука, и на пол плюхнулся увесистый свёрток. Следом на тонкой длинной верёвке спустили фляжку. Герта подхватила её, не позволив звякнуть об пол, и развязала узел. Верёвка тут же скользнула вверх и исчезла. Женщина напряжённо ждала. Неужели таинственный доброжелатель не скажет ей даже слова? Наверху было тихо. Ушёл? Затаился? Герта прислушивалась до звона в ушах, пока у нее не закружилась голова. Только тогда она развернула свёрток. Там обнаружилось несколько лепёшек, пара кусочков сыра, полоски вяленого мяса и кожаный мешочек, в котором Герта, к своей радости, отыскала прочные разноцветные нити. Значит, её неожиданному помощнику известно, что она владеет искусством узелкового письма. Это древнее умение сохранилось только в Норавии, да и там его многие позабыли. Саму Герту плести и распознавать узелковый узор научил муж – в его роду этому искусству обучали всех сыновей. Оставалось надеяться, что и Гурту оно тоже известно: бабка его была из Норавии, но это могло совсем ничего не значить.

Торопливо откусив от лепёшки и сунув в рот полоску вяленого мяса, Герта едва не застонала от удовольствия. Искушение наброситься на еду было столь велико, что ей с огромным трудом удалось заставить себя завернуть всё обратно в платок и спрятать между стеной и матрасом. Во фляге оказался чай – остывший, но не менее вкусный. Герта улыбнулась. Ей приносили воду один раз в день и разрешали пить вволю, так что от жажды она не страдала, но и чай лишним не будет – будучи опытной травницей, женщина вмиг распознала в нём терпкие древесные нотки кáйлосовой коры, придающей сил.

Отпив глоток и почувствовав себя гораздо лучше, она спрятала флягу и вновь запустила пальцы в кожаный мешочек. Хвала богам! Несколько нитей оказались сплетеными в узелки. Герта закрыла глаза, ощупывая пальцами узор. Девочка. Безопасность. Мужчина. Скала. Друг. Она посмотрела на нити, которые держала в руках. Так, первые два узла синего цвета, значит, эти слова связаны между собой. Девочка в безопасности. Тиша – или Пенни? Скорее всего, речь о дочери Гурта… Узлы «мужчина» и «скала» выплетены на серой нити – это другое предложение. Мужчина – скала? Значит ли это, что Гурт стойко держится и молчит? Пожалуй! Никакого другого смысла она не могла придумать. «Друга» выплели белым – это подпись доброжелателя. Герта напрягла память. Синий, серый и белый вместе означали надежду – или она ошибается?

Как бы то ни было, теперь она сможет передать весточку Гурту. Закусив губу, Герта растеребила один из серых узлов – «мужчина» – и особым образом переплела нити, чтобы получилось «женщина». Гурт должен знать, что она никому ничего не сказала. Что ещё? Подумав, она вытянула из мешочка красную нить и принялась вязать сложный замысловатый узел. Он означал «побег» и получился лишь с четвертой попытки. Эту нить она привязала к белой – пусть неведомый друг видит, какие надежды на него возлагают.

Удовлетворенно вздохнув, Герта спрятала на груди мешочек с нитками и готовым письмом, и прилегла на матрас в надежде уснуть. Сон, так ни разу и не пришедший к ней с того момента, как она оказалась в тюрьме, в этот раз не заставил себя ждать – женщина заснула сразу, как только смежила ресницы.

Более от неё ничего не зависело. Теперь оставалось лишь ждать.

Глава 14. Воспоминания

Венельд не знал, сколько времени брел он через болото, окруженный Темными Жнецами. Иногда ему казалось, будто это происходит целую вечность. Запах Топи одурманивал и навеивал странные мысли. Венельду вспомнилась Рун – вот уж о ком он точно не собирался думать!

Рун была его болью. Встретив ее, он, конечно, не мог этого знать, но так уж случилось. Эта девушка очаровала его сразу же. Венельд тогда уже был настоящим о хотником, хотя нечисть и до этого чуял – уж таким он родился, ничего не поделаешь. Дар это или проклятье – поди разбери, но от себя не уйдешь. Люди его сторонились – люди всегда опасаются того, что не в силах понять. Рун же слыла знахаркой – опасная слава! От знахарки до ведьмы один шаг, а ведьм и в его родном Нархейме не жаловали – да и нигде не любили.

Крохотный остров нархов, омываемый ледяными водами далекого Северного моря издревле славился могучими воинами и отважными мореходами. Отец Венельда тоже ходил в морские походы и всегда возвращался с добычей. Он и из сына надеялся вырастить справного моряка, но этим мечтам не суждено было сбыться…

Мать первая поняла, что у мальчика дар, поняла – и перепугалась до полусмерти. Нархи – люди простые и суеверные: они уважали силу, любили дружеские сшибки, разбойничали и воспевали свои подвиги, ссорились из-за добычи и пировали, отмечая очередной удачный поход, – но все сверхъестественное повергало их в трепет, а значит, подлежало немедленному уничтожению. Мать Венельда, Велиана, не принадлежала к этому народу – она была из западных сеанийцев, миролюбивых и кротких жителей материка. В этот суровый край ее привезли пленницей – захватили в одном из походов, больно уж приглянулась она Осбальду, чернобородому великану, пришедшему в прибрежное селение, где она жила, отнюдь не с добрыми намерениями… У нархов был обычай: если пленница рожала своему господину сына, ее освобождали и брали в законные жены, но с Велианой вышло не так. Осбальду она полюбилась сразу: суровый и беспощадный воин не устоял перед ее хрупкой красотой и кротким нравом. Она и двух лун не пробыла в его доме пленницей. Венельд родился у них много позже – по прошествии нескольких зим.

Первые странности в поведении сына Велиана заметила, когда ему исполнилось четыре. В их дом постучалась нищенка, грязная и оборванная. Она рассказала жалостливую историю про разграбленный дом и убитого супруга. Осбальд был в походе, и Велиана хозяйничала одна. Горе несчастной побирушки тронуло ее, но только она вознамерилась пригласить нищенку в дом, как Венельд будто с ума сошел! Мальчишку трясло, точно от лихорадки, зубы стучали, и он просто умолял мать не впускать «эту страшную женщину». Сеанийцы полагали, что малым детям многое ведомо, к тому же, Велиану испугало подобное поведение сына – Венельд рос крепким, бесстрашным мальчишкой, сорванцом и озорником, а потому она прислушалась к своему сыну, вынесла нищенке какой-то немудреной еды да и отправила ее восвояси. После выяснилось, что одна из соседок, одинокая вдова, живущая через три дома от них, оказалась не столь осторожной и пригласила несчастную побирушку под свою крышу. Ночью из ее домика раздался душераздирающий крик… Венельд сам не видел, конечно, но слышал, о чем говорили на следующий день взрослые: нищенка, мол, обернулась в ночи волчицей и вдоволь полакомилась своей гостеприимной хозяйкой.

Неподалеку от того места, где с трудом пробирался через топь Венельд, вздулся и лопнул огромный пузырь, обдав путника запахом тухлых яиц. Это немного привело его в чувство. Почему он вдруг вспомнил ту женщину? Ему было четыре, случай с ней вообще не должен был остаться в памяти! Мать никогда ему про это не рассказывала…

Парень покосился на своих невозмутимых стражей. Хочется надеяться, что они точно знают дорогу! Умирать в этом болоте не входило в планы Венельда. «Бесполезно загадывать, – говорила ему Рун, и глаза ее грустнели. – У богов свои планы». Венельд был с этим совершенно не согласен! Что бы ни уготовили ему боги, он не намеревался безропотно все принимать. С богами тоже можно бороться, ему ли не знать! Впрочем, тогда он об этом еще не догадывался, просто смотрел в неизъяснимые глаза Рун – левый голубой, правый зеленый – и ощущал в себе силы, равных которым не было ни у кого из знакомых ему людей. Когда он был маленьким, мать рассказывала, будто бы есть и другие охотники, родившиеся с тем же даром, что и у него, но на тот момент он таковых не встречал. Находились удальцы, которых нанимали, дабы избавиться от досаждающей людям нечисти, но все они на поверку оказывались обычными людьми, хорошо изучившими повадки и слабые места разных тварей и превратившими охоту на них в доходное, хоть и опасное ремесло. Ни один из них не умел чуять нечисть так, как Венельд, – в любом обличье.

В Рун тоже ощущалось нечто такое… Ее умение лечить людей, предвидеть некоторые события и находить общий язык с животными настораживали людей, а взгляд разномастных глаз повергал их в трепет. Безошибочное чутье подсказывало Венельду, что силы, подвластные ей, способны на большее, но Рун, казалось, и сама не подозревала об этом…

У них были схожие судьбы. Отец выгнал Венельда из дому, узнав о его даре, – и мать не пыталась ему помешать. Опасаясь за жизнь своего единственного сына, Велиана и сама хотела, чтобы он уехал, но не думала, что это случится так скоро. Она как могла скрывала от мужа способности Венельда, однако это не помогло. Осбальд узнал обо всем случайно, когда в ближайшем лесу завелся Крикун – тенеобразное нечто, выглядывающее из-за деревьев. Взгляд его огромных печальных глаз предвещал скорую смерть тому, на кого был направлен. Сразу после этого в ушах человека начинал звучать то ли крик, то ли душераздирающий плач. Спасения от Крикуна не было. Заезжие охотники за нечистью – нархи называли их ведьмаками, впрочем, слово это встречалось и у других народов, и даже всерьез занявшись истреблением разных тварей, Венельд никогда не причислял себя к их числу – так вот, эти самые ведьмаки тоже не справились. Двое погибли, а остальные попросту разбежались, так и не вернув нанимателям предоплату.

Несколько местных мужчин собрались у дома Осбальда, чтобы обсудить случившееся и отыскать какой-нибудь выход. Венельд слышал их разговоры. Они ничего не сумели придумать, так что, когда отец возвратился в дом, мальчик сказал ему, что может выследить Крикуна, и знает, как его уничтожить. Мать ахнул и зажала себе рот, услыхав это. Отец отослал ее прочь, и она скрылась за дверью, заливаясь слезами. В тот вечер Венельд рассказал отцу все – он бы сделал это и раньше, если бы мать не умоляла его промолчать. Осбальд был вне себя. Одно дело, ведьмаки, люди, специально обучающиеся убивать разных тварей, и совсем другое – родившийся с этим мальчишка! Чем он лучше всей прочей нечисти? Не иначе, его настоящего сына подменили в утробе матери – не мог ведь в действительности у Осбальда Райдсунда родиться ведьмак?!

Венельд покинул родительский дом на следующее же утро. Осбальд разрешил Велиане попрощаться с сыном и даже собрать ему припасы в дорогу. Мальчику тогда было двенадцать, и он многое умел: охотился, хорошо ориентировался в лесу и по звездам, метко стрелял и метал ножи, плавал, нырял, управлялся с лодкой. В котомку с едой мать положила свой перстенек с полупрозрачным оранжевым камнем и шепотом велела сыну разыскать на материке ее родню – они приютят.

Двигающийся впереди Жнец поднял руку, и Венельд остановился, выныривая из воспоминаний, будто из омута. Странное ощущение! Голова казалась тяжелой, и происходящее воспринималось с трудом. Некоторое время Жнецы не шевелились, лишь колыхались на слабом ветру их черные лохмотья. Венельду было все равно, чего они ждут, – ему хотелось назад, к разворачивающимся перед мысленным взором событиям прошлого. Он погрузился в них сразу же, как только первый Жнец, словно получив неслышимый приказ, резко свернул в сторону и двинулся дальше. Венельд бездумно шагнул вслед за ним – мысли его были уже далеко.

Он встретил Рун, будучи уже матерым Охотником… В маленьком городке под названием Хамстайн начали происходить непонятные вещи. Некоторые дети говорили во сне – на странном чужом языке, незнакомом их родителям. Под эти пугающие звуки из всех щелей лезли тараканы, жуки, мокрицы и прочие насекомые. Утром неизменно оказывалось, что в доме испортились все продукты: покрылся плесенью хлеб, скисло молоко или суп, заветрилось мясо. Вскоре после этого заболевал кто-то из членов семьи – и лекари не могли отыскать причину.

Венельд оказался в Хамстайне проездом – городок славился неплохим постоялым двором, а ему нужен был отдых. К нему обратился Брауди Колл, наместник, хилый согбенный старик, правящий в этом городе именем своего лорда вот уже много лет. Если бы не его почтенные седины и безнадежное отчаяние в глазах, парень не взял бы заказ. Он недавно покончил с упирией, вырезавшей скот в соседних селениях, дважды был ранен и безумно измотан. Упирии – хитрые твари, наполовину люди, наполовину летучие мыши, питающиеся кровью животных. С виду хрупкие и невысокие, они обладают недюжинной силой, тонким слухом и острыми клыками. Охотятся упирии, как правило, ночью: прокусывая яремную вену животного, они высасывают из него кровь до последней капли. В сумерках этих тварей можно принять за детей, но стоит им лишь приподнять руку, как между нею и телом натягивается кожистая черная перепонка крыла. Кроме того, глаза упирий светятся в темноте, и пахнут эти создания отвратительно.

Та, на которую охотился Венельд, очевидно, отбилась от стаи. Ох, и намучился же он с ней! Раны, нанесенные ее когтями, заживали скверно, воспалялись и кровоточили… Нет, если бы наместник Хамстайна не оказался таким удручающе старым и несчастным, Венельд ни за что бы не взялся за дело – и не встретил бы Рун…

Сейчас он и сам не знал, как было бы лучше. Иногда он пытался представить, что они могли вовсе не знать друг друга, и эта мысль не укладывалась у него в голове. Несмотря на боль, неизменно сопровождающую все воспоминания о ней, он ни за что не согласился бы на подобное.

Рун тоже была в Хамстайне чужой. Она пришла в городок за несколько лун до Венельда в поисках жилья и какого-нибудь заработка. Наместник Брауди был к ней добр – поначалу. Он разрешил ей поселиться в старом заброшенном домике на окраине и помог с работой. Девушку взяли прачкой в дом зажиточного купца. Там она, правда, не задержалась: хозяину она приглянулась, и он не давал ей прохода, а после с ним что-то произошло – об этом Рун не любила рассказывать, упоминала лишь, что он велел ей убираться, а все остальные служанки в его доме вздохнули с облегчением…

Вскоре после этого по городу поползли нехорошие слухи. Местные жители стали коситься на пришлую. Некоторые переходили на другую сторону дороги, завидев Рун у себя на пути. Когда же дети в ночи начали издавать странные и пугающие звуки, девушка поняла, что пора уходить – и ушла бы, если бы в доме напротив ее полуразвалившейся хижины не заболел младенец. Мать заболевшего, Эстер, всегда была добра к Рун, и юной знахарке хотелось отплатить добром за добро. Лекарь уже побывал в этом доме и ушел, разводя руками, так что несчастная мать рада была любой помощи.

Муж Эстер уехал на заработки, и она одна управлялась с хозяйством и четырьмя детьми. В ночь, когда самый старший из них заговорил во сне на странном чужом языке, она едва не лишилась ума. В городе только об этом и говорили, так что Эстер знала, чем такое грозит. А потом заболел младшенький…

Наместник Брауди обратился к Венельду в тот самый день, когда у Эстер захворал ребенок. Поскольку ее дом был последним, где случилось подобное, охотник отправился к ней.

У колыбели младенца сидела девушка. Никого прекрасней Венельд в жизни своей не встречал! Тоненькая, хрупкая, черные волосы вьются крупными кольцами и укрывают ее до бедер, а глаза – разноцветные, притягательные, и взгляд, пугающий до мурашек… Обернувшись, она мимолетно улыбнулась вошедшему, показав белые зубы, и вновь склонилась над малышом. Непослушная прядь упала ей на лицо, она отвела ее тонкой рукой. Звякнули массивные браслеты.

Венельду известна была причина свалившихся на Хамстайн несчастий – ему уже приходилось видеть подобное. В домике остро ощущалось присутствие чу́айри – злобного мелкого демона, похитителя детских душ. Это он нашептывал на ухо спящим детям свои заклинания, призывающие тлен, болезни и насекомых. Беспокоиться стоило не только о тех, кто захворал после этого, но и о тех, кто повторял слова чу́айри, – эти отдавали ему свои души.

Сам по себе этот демон не мог явиться в людское поселение, кто-то должен был вызвать его. Венельд слышал разговоры: люди обвиняли некую Рун, коварную ведьму, недавно пришедшую в город и поселившуюся здесь. Присутствие ведьмы ощущалось тоже, так что ему еще предстояло с ней встретиться. Она ли призвала чу́айри, нет ли, – в любом случае, в городе ей не место.

Сопровождаемый хозяйкой, Венельд обошел дом, заглянул во все углы и наконец опустился на корточки перед старшим сыном Эстер. С мальчишкой с той ночи не стало никакого сладу. Он не смотрел охотнику в глаза – взгляд его блуждал по комнате, лицо подергивалось, губы кривились. Венельд приложил руку к его лбу – парнишка дернулся и забился, уворачиваясь, а потом вскинул голову и закричал, тоненько, противно. Глаза его закатились. Эстер всплеснула руками и кинулась было к сыну, но сидящая у колыбели девчонка опередила ее, повелительно взмахнула рукой, останавливая, а затем обняла мальчишку, прижала к себе, зашептала невнятно, но убедительно. Тот затих. Венельд изумленно уставился на нежданную помощницу. Она сердито сверкнула глазами:

– Что смотришь? Можешь, так изгоняй. Видишь, как крепко его зацепило!

– Ты знаешь про чу́айри? – еще больше удивился парень, однако послушно развязал сумку, достал заранее приготовленное снадобье. Демонов изгонять дело неблагодарное, да только тут не совсем это требовалось. Нужно было лишь сделать душу мальчишки недосягаемой для чу́айри. В приготовленную им настойку входило несколько капель отвара сон-травы. Работать с ней Венельд не любил, но еще больше ненавидела ее всякая нечисть. Один глоток, и мальчишка обмяк, засопел негромко. Девушка подозрительно прищурилась:

– Сон-трава? Ребенку?

Венельд пожал плечами. Какова нахалка! Сама-то, небось, не сумела помочь. Он перехватил у нее мальчика, уложил на лавку. Хозяйка дома встревоженно наблюдала.

– Поспит немного, – успокоила ее девушка. – И проснется здоровым. Ничего!

– Ох, Рун! – обняла ее Эстер, и Венельд застыл, услыхав это имя. – И что бы я без тебя делала?..

Жнецы снова остановились, да так внезапно, что погруженный в видения прошлого Венельд наткнулся на одного из них, оступился, потерял равновесие и по пояс провалился в густую болотную жижу. Странно, но Жнецы не обратили на это никакого внимания. Пока он барахтался, увязая все глубже, они вытянули руки, и воздух впереди начал вдруг плавиться, искажая унылый пейзаж. Там, где только что простиралась бескрайняя топь, появились очертания массивной каменной крепости, окруженной глубоким рвом. Через мгновенье она стала казаться совсем уж реальной, и тогда один из Жнецов небрежным жестом выдернул пленника из болота и толкнул вперед. Пробежав несколько шагов, парень с изумлением ощутил под ногами земную твердь. Он огляделся. Ров и крепость находились на твердой земле, защищенные прозрачным магическим куполом. Венельд обтер о рубаху измазанные болотной грязью руки. Да уж, не так он собирался прибыть в логово колдуна! Долгий путь через топи без еды и воды измотал его, а непрошенные воспоминания о Рун окончательно лишили сил. К тому же, он вдруг осознал, что погружался в воспоминания не один. Проклятый колдун тоже заглядывал вместе с ним в прошлое, выискивал слабые места. Что ж, Рун и правда когда-то была его слабостью, да только с той поры много воды утекло.

Темные Жнецы, по-прежнему окружая Венельда, двинулись к крепости. Зияющая пасть массивных ворот распахнулась навстречу прибывшим, медленно опустился подъемный мост, и, перейдя через него, вся процессия скрылась внутри.

Глава 15. Гурт

Ледяная вода ударила в лицо, затекла за шиворот изорванной рубахи, попала в уши и в нос. Гурт фыркнул, закашлялся и с трудом разлепил заплывшие от побоев глаза.

– Еще! – приказал бестелесный голос.

Звякнула дужка ведра, и на пленника обрушился новый поток воды. В голове начало проясняться: Гурту припомнилась тесная камера местной тюрьмы, бесцветные, ничего не выражающие глаза посланника, ведущего допрос, и кулаки двоих стражников. Месили его парни, кажется, всерьез, а Гурту все казалось – вполсилы, пока не стало понятно, что они уже выдохлись, так и не добившись признания.

Томур на этом допросе не присутствовал, и Гурт всерьез за него беспокоился. Парень оказал неповиновение посланнику Кейрану, отказавшись применять к пленнику силу, а вслед за ним и еще двое стражников воспротивились подобному приказу. Гурт знал – Томур надеется однажды с ним породниться, да и Марна, его старшенькая, как будто тоже не прочь. Что ж, отчего бы и не принять в семью порядочного человека?..

Готовых подчиниться приказу людей, посланник, конечно, нашел, но что будет с теми, кто отказался? Ох, не такие вопросы должны бы занимать мысли Гурта сейчас, но надо же отвлекаться хоть как-то? Внутренний зверь, не напоминавший о себе вот уже много лет, рвался на волю. То, что вчера двоим разгулявшимся стражникам показалось избиением беспомощного пленника, было лишь актом милосердия со стороны Гурта. Не удержи он своего зверя – и от парней мало бы что осталось.

Проморгавшись и стряхнув капли воды с ресниц, пленник, прищурившись, взглянул на тюремщика. Посланник Кейран был свеж, аристократически бледен и все так же надменен.

– Спрашиваю еще раз, – произнес он, брезгливо отводя глаза от разбитого лица допрашиваемого, – как долго охотник за нечистью, именуемый Венельдом, пробыл в Талсбурге и куда он направился дальше?

Гурт пожал широченными плечами. Наместник вздохнул:

– Госпожа Лавения проявила благоразумие и во всем созналась. Мне прекрасно известно, что ты укрывал охотника у себя, а затем он перешел на постой в ее дом. Не будем отнимать друг у друга время. Дочь госпожи Лавении, Тиша, донесла на вас обоих, твою младшую девочку тоже сейчас допрашивают. Советую говорить правду.

Пенни? Неужели ее схватили? Нет, этому слизняку нельзя верить. Чтобы Герта созналась… Смешно! Женщины решительнее и смелее он до сих пор не встречал. А вот Тише, мерзавке, явно не хватает твердой мужской руки. Что значит безотцовщина!

– Ну, если Герту допрашивали так же, как и меня, то ничего удивительного.

Бледные скулы посланника порозовели. Гурт спрятал усмешку в окровавленной всклокоченной бороде. Ничего-ничего! Если уж ради него Томур Райс не побоялся ослушаться посланника самого лорда Драугона, то Герту он точно не дал в обиду. Муж ее, Гелерт, справный был воин, многому научил окрестных парней – некоторые из них потом в стражники подались, живут да и в ус не дуют – ну какие тут, в Талсбурге, происшествия? А вот про Пенни надо бы как-то выяснить… С Томуром бы перемолвиться, да только допустят ли его теперь к пленнику?

– Я уже сказал госпоже Лавении, когда она еще упорствовала: если вы настаиваете на своем, значит, лжет Тиша. В этом случае она, конечно же, будет сурово наказана.

С разбитых губ Гурта сорвалось звериное рычание, заставившее посланника отскочить.

Вот как, значит. На ребенке отыграться решили! Нелюди, как есть нелюди. Вот под это дело Герта могла, конечно, сознаться – она мать. Если бы Пенни была на месте Тишы… Нет, такое и представить сложно. Гуртовы девчонки – Марна, Андея и Пенни – хоть и остались без матери, но воспитаны были на славу и за отца – да и друг за дружку – стояли горой.

– Ладно, – сказал посланник, нервно потирая подбородок. – Денек-другой без еды и воды любому добавит благоразумия. Мы еще побеседуем – после, – он постучал кулаком в дверь, и она тотчас же распахнулась. В камеру заглянул встревоженный стражник – местные-то знали, что Гурт в гневе страшен – разозлится, так никакие цепи его не удержат! Кейрана пытались, конечно, предупредить, да разве он станет слушать…

– Пленника не кормить, воды не давать! – распорядился посланник, выходя. Двери за ним захлопнулись, проскрежетал в замке ключ, и Гурт остался один.

В камере, куда его разместили, окон не было, а факел Кейран забрал. Под потолком тянулись четыре узкие прорези, дающие скудный свет. Через них же поступал свежий воздух, но ни руку, ни кусок хлеба туда просунуть было нельзя, не говоря уж о том, чтобы попытаться выглянуть наружу.

После ухода посланника Гурт приподнялся и осторожно ощупал себя скованными руками. Вроде бы ничего не сломано. Ребра болят так, что дыхание перехватывает, но это все ерунда. И не такое переживали! Больше всего его беспокоила Пенни – ну, и Тиша, конечно. Это ж надо до такого додуматься – доложить на родную мать! Как ей только в голову пришло?

Тишу он знал с самого детства – она дружила с его младшей дочкой. Обычная девчонка, в меру непослушная, в меру смешливая, немного хулиганистая, но по сравнению с Пенни – просто образец воспитанности и послушания. Гелерт души в ней не чаял. Когда он повесился, на девчонку страшно было смотреть. Все, кто его хоть немного знал, только диву давались – да с чего бы?! Уж такой работящий мужик был, уж столько в нем было жизни, а что не шибко разговорчивый, так ничего удивительного – некогда ему было лясы точить. Вот тогда, видно, Герта доченьку-то и упустила. Ну, это как раз понять можно, она и сама-то едва оправилась! В собственную тень превратилась, потемнела лицом, поседела, сдала…

Темнело – видимо, снаружи наступил вечер. Пить хотелось просто неимоверно. Гурт был терпелив и вынослив – жизнь научила, да и воины, наделенные внутренним зверем, выживаемостью тоже отличались звериной. У них и раны заживали не в пример быстрее, и боль они не так чувствовали, и гибели не боялись. Наемный отряд, заполучивший одного-двух подобных бойцов, считался непобедимым. Эх, давно это было! Гурт, покряхтывая, повел широченными плечами, повертел головой, разминая шею. Дверь в камере не так чтоб уж совсем непробиваемая – и не такие выносили. Надо лишь разъяриться как следует, поддаться зверю, уступить ему ненадолго тело – и здравствуй, свобода!

Знать бы только, не разыскали ли Пенни – если ее схватили, не сделать бы хуже. А пока обождать придется, пересидеть – да и ребра как раз заживут.

Ждать Гурт тоже умел. Он облокотился на стену, вытянул ноги, устроил поудобнее скованные руки, закрыл глаза, выровнял дыхание. Если действовать нельзя, значит, следует набираться сил – это правило не раз выручало его в период бурной лихой молодости.

Он почти задремал, когда снова заскрежетал в замочной скважине ключ. Гурт насторожился – он никого не ждал. Наместник сказал – несколько дней, и пленник полагал, что проведет их в одиночестве. Гурт подобрал под себя ноги, чтобы в случае чего можно было сразу вскочить, но в приотворившуюся щель протиснулся Томур Райс. Тревожно оглянувшись, он прикрыл за собой тяжелую дверь, изо всех сил стараясь, чтобы она не скрипнула, и вслепую шагнул к пленнику – в коридоре было не в пример светлее.

– Вправо, – усмехнулся Гурт. – Иди на голос, парень.

Томур так и поступил и тут же глухо выругался, споткнувшись о ногу Гурта.

– Чего тебе? – проворчал тот. – Зачем зря рискуешь, дубовая твоя голова? Жить надоело?

– Да как же это, – пробормотал начальник городской стражи, словно оправдываясь, – как это можно? Ладно бы, душегубов каких хватать да того… допрашивать, но уважаемых людей – и за что бы? Мы и про того охотника не знаем, не ведаем, кто таков да что сотворил – может он и вовсе человек хороший, нам разве докладывают?

– Хороший, – буркнул Гурт. – Кабы не он, ни меня, ни девочек давно бы на свете не было.

Томур замер. Стало быть, и невеста его, – а он крепко надеялся, что господин Сноутон не будет мешать их с Марной чувствам, – стало быть, и она обязана жизнью этому охотнику, которого разыскивает лорд Драугон… Дела!

– Чего там у тебя? – поторопил его Гурт, переживая за парня. – Говори да проваливай! Не хватало еще, чтобы тебя тут кто-нибудь обнаружил.

– Вот, – зачастил Томур, и в протянутые ладони пленника лег увесистый сверток, – хлеб и немного мяса, баклажка с водой – уж не обессудьте, прятать тут некуда, так что пейте сейчас, а я, по возможности, завтра еще принесу. И вот, – парень сунул руку за пазуху, вынул оттуда что-то, расправил и протянул Гурту. – Госпожа Лавения передала. Сказала, вы, мол, поймете, а если нет, так в двух словах рассказать, что она никому ничего не сказала, Пенни по-прежнему прячется, не нашли ее, но посланник грозит наказанием Тише, если не получит признания.

– Узелковое письмо, – пробормотал изумленный Гурт, ощупывая искусно переплетённые нити. – Эх, парень! Кабы мне света немного… Тут ведь цвет каждой нитки важен, иначе и не прочтешь. Ай да Герта! Откуда ж она… Муж научил, не иначе…

– Господин Сноутон, – перебил его Томур – вы бы попили, да я пойду. Баклажку унесу и это… письмо ваше… тоже. Госпоже Лавении, может быть, передать чего?

– Да, – Гурт сделал большой глоток, затем еще один и еще. – Скажи, пусть на своем стоит. Гурт, скажи, тоже держится. Думать надо!

– Уходить вам надо, вот что, – отчаянно прошептал начальник стражи. – Чего тут еще думать!

– Да с тебя за такое голову снимут, парень! И потом – Тиша у них, куда же нам без нее? – Гурт сунул Томуру в ладонь опустевшую баклажку из-под воды и узелковое письмо. – Герте скажи, темно, мол, не разглядеть. Да и сам не рискуй лишний раз, туда-сюда без надобности не шастай. Понял, что ли?

– Понял.

– Да, – Томур обернулся уже от двери на требовательный голос Гурта, замер в ожидании. – Девочкам моим передай, пусть ничего не предпринимают, а то – знаю я их! И Пенни… Пусть не высовывается, хорошо?

– Все передам, – Томур приоткрыл дверь, выглянул наружу и быстро выскользнул из камеры.

– Спасибо тебе, парень, – в спину ему сказал Гурт, и двери закрылись.

Эх, не перевелись еще добрые люди! Гурт вновь опустил веки. На душе стало спокойнее. И вправду, что ли, выход какой придумается?.. А Марна молодец, разбирается в людях. Томур будет ей хорошим мужем, тут и думать нечего… И Герта-то, Герта! Уж удивила так удивила… Узелковое письмо – кто б мог подумать? На этой мысли голова его склонилась на грудь, и Гурт Сноутон уснул крепким сном, будто и не было никаких побоев, ни темницы, ни цепей, ни тревоги за близких…

Глава 16. В замке колдуна

На первый взгляд замок казался необитаемым. Не сновали по двору люди, стражники не останавливали прибывших, не стучали молотки, не переговаривались работники, не ржали в конюшне лошади…

Миновав массивные двери, Венельд поморгал, привыкая к полумраку, и огляделся. Мрачновато! Что ж, от владельца этого замка он ничего другого и не ожидал…

Выложенные из черного камня стены поднимались на недосягаемую взгляду высоту – или это только казалось из-за царящей здесь полутьмы? Окон не было. Прямо в стенах были вырублены многочисленные ниши разной формы. В некоторых из них горели свечи, в других Венельд разглядел черепа – человеческие и звериные. Возле камина, выложенного, по обыкновению, у глухой северной стены, стояло чучело гигантского медведя. Тот, кто завалил этого зверя, обладал не просто мастерством искусного охотника – он должен был владеть магией. Такие медведи – беспощадные трехметровые гиганты – встречались редко и водились в недосягаемых для человека местах, однако если столкновение все же происходило, некому становилось рассказать об этом другим людям.

Из холла Венельд со своими молчаливыми спутниками попал в узкую длинную галерею. Правую стену украшали картины – могли бы украшать, если бы не ужасы, изображенные на них. Искалеченные тела, темные ритуалы, демоны и прочая нечисть удавались неизвестному художнику особенно хорошо – даже при мимолетном взгляде на них пробирала дрожь. В левой стене были прорезаны узкие окна. Падающий из них свет попадал на картины, делая их живыми. А вот болотом совершенно не пахло.

Галерея заканчивалась мрачной каменной аркой. Пройдя под ней, Темные Жнецы и их измученный пленник ступили в круглую залу. Стены и пол выложены были из красноватого камня – неяркий свет, едва пробивающийся сквозь узкие стрельчатые окна под самым потолком, вспыхивал в испещряющих камень кровавых прожилках, отчего казалось, будто все присутствующие находятся в желудке какого-то огромного существа. Неприятное ощущение!

Посреди залы возвышалось дерево. Черный гранитный узловатый ствол, корявые тяжелые ветви, красные каменные листья – Венельд тотчас же узнал Древо Смерти, хотя прежде никогда его не видел. Легенды не лгали – Древо ощутимо тянуло из него жизненные силы, коих и так – видят боги! – осталось немного. Даже Жнецы ускорились, стремясь побыстрее его миновать. Охотник усмехнулся – стало быть, и они не так уж неуязвимы! А колдун-то, оказывается, совсем не прост. Чтобы призвать нескольких Жнецов разом, знаний и сил требовалось немало, но владеть Древом Смерти…

Согласно преданию, Древо подвластно лишь высшим темным богам. В разное время завладеть им пыталось множество колдунов и ведьм, но все они погибли, не совладав. Какие же тайны подвластны Похитителю Имен?

За красной залой тянулся длинный мрачный коридор – довольно широкий, учитывая, что Жнецам даже не пришлось сужать свой неизменный круг, в который они заключили пленника. На достаточно большом расстоянии друг от друга по обеим сторонам коридора располагались двери: темные, крепкие, массивные, с металлическими ручками в виде колец, зажатых в зубах различных демонов. Головы были выполнены столь искусно, что у Венельда промелькнула мысль, уж не один ли мастер приложил руку и к ним, и к ужасающим полотнам в галерее?

Повсюду царила гнетущая тишина. До слуха Венельда не доносилось ничего, кроме звука его собственных шагов, и это подавляло. Он слышал, что существует пытка тишиной – подвергнутые ей люди сходили с ума очень быстро. Остается надеяться, что владельцу замка безмолвие нипочем – учитывая, какие силы ему подвластны, не хотелось бы, чтобы он оказался еще и безумным!

Парень прислушивался до звона в ушах и ощутимо вздрогнул, когда одна из ближайших дверей вдруг с грохотом распахнулась, едва не сметя Жнеца, если подобное действие вообще было возможно по отношению к ним. «Эх, – мелькнуло у Венельда в голове, – уйду на покой, напишу книгу об этих тварях, Древе Смерти и могучем колдуне, похищающем имена и души…» Он не додумал мысль, потому что из-за двери появилось странное существо. Поначалу Охотник за нечистью принял его за какую-то непонятную зверушку или одичавшего ляпри – этот крохотный нелюдимый народец селился в холмах, жил обособленно, территории свои охранял яростно и хорошо умел ладить со змеями, коих и держал в качестве домашних животных. Впрочем, уже через миг стало ясно, что никакой это не ляпри и уж тем более не животное, потому что крохотное создание врезалось в ноги Венельда, плюхнулось на пол и оказалось – пресветлые боги! – маленькой черноволосой девочкой. Буйные кудри упали ей на лицо, простенькое платьице задралось, открывая исцарапанные смуглые коленки, отлетела в сторону сплетенная из соломы замызганная куколка, которую до этого малышка держала в руках. Венельд так изумился, что даже не сразу сообразил помочь ребенку подняться. Впрочем, девочка и не ждала помощи. Вскочив на ноги, она подобрала свою куколку и, не удостоив ни самого Венельда, ни его ужасных спутников даже взглядом, ускакала прочь. Парень проводил ее глазами. Все произошедшее заняло лишь несколько мгновений, но ничто увиденное в замке до этого не смогло удивить его сильнее. Кто эта девочка? У колдуна есть дочь? Ни Древо Смерти, ни подвластная хозяину замка магия более не занимали его мысли – там царила крохотная черноволосая малышка, чье появление никак не вписывалось в общую картину этого зловещего места.

Распахнулись еще одни двери, и взгляду Венельда предстали просторные покои, оформленные в тех же мрачных тонах, что и прочие помещения, но казавшиеся все же несколько более обжитыми. В центре возвышалось высокое кресло – нет, даже, пожалуй, трон, потому что более внушительного седалища Венельду видеть не доводилось. Высокая резная спинка черного дерева изображала Древо Смерти: узловатый темный ствол, раскидистые ветви и искусно вырезанные листья походили на увиденное Венельдом в круглой красной зале. Подлокотники тоже были выполнены в виде ветвей, а основание кресла представляло собой могучие корявые корни, будто бы вросшие в пол.

На троне сидел старик – иссохшее тщедушное тело, серая, словно присыпанная пеплом, тонкая кожа, длинные белые волосы и такая же борода. Несмотря на роскошное одеяние, он совершенно не производил впечатление опасного колдуна. Казалось, он умер давным-давно, и его попросту позабыли в этом кресле на многие века – бросили тело непогребенным, покинули замок слуги, а болото надежно укрыло его от любопытных глаз…

Впрочем, старик оказался жив. Дрогнули, поднимаясь, морщинистые покрасневшие веки, сжались, точно когти хищной птицы, узловатые длинные пальцы с желтыми кривыми когтями, дрогнули бесцветные тонкие губы. Венельд наблюдал за ним почти с ужасом – так он смотрел бы на оживающий труп. Темные Жнецы разорвали круг и замерли в некотором отдалении за спиной своего пленника – безмолвные и безучастные, как всегда.

– А! – проскрипел старик. Звук его голоса напоминал скрежет, с каким проворачивается проржавевшее воротное колесо. – Охотник…

– Что тебе от меня нужно?

Хозяин замка пожевал бледными губами, прежде чем ответить. Венельд терпеливо ждал – а что еще ему оставалось?

– Имя, как и от всех прочих, – проскрипел, наконец, колдун. – Ты не пожелал раскрыть его одному из моих верных слуг, так может, откроешь сейчас?

– Зачем бы мне это?

Старик издал странный горловой звук, напоминающий собачий лай, – Венельд не сразу сообразил, что это смешок.

– У каждого свои причины… Кто-то открывает имя по неосторожности, иные желают власти, богатства, исцеления от болезней. Кто-то боится за близких и не хочет, чтобы с ними что-то произошло. Одних приводят ко мне долги, других – безответная любовь, – он вновь усмехнулся. – Люди столь предсказуемы, что в конце концов с ними становится скучно…

– Но что бы ни сподвигло их открыть тебе тайное имя, в результате они все равно становятся твоими рабами и утрачивают собственные желания, – перебил его Венельд.

– Как удобно, не правда ли? – прокаркал колдун. – Разве получить желаемое и прекратить желать этого – суть не одно и то же?

Взгляд зеленых глаз Охотника встретился с водянистыми темными глазами владельца замка. В них не было жизни – в них была бездна. Венельд почувствовал, как соскальзывает в нее, и лишь страшным усилием воли сумел удержаться на краю. Старик вновь пожевал губами:

– А ты силен… Мне пригодился бы такой слуга.

– Почему именно я? Как ты вообще выбираешь людей, чье имя и душу тебе нужно похитить? Тур, Вельда, Тиша, Гелерт – кто еще?

Колдун недовольно поморщился, услыхав имена:

– Безвольные пешки! Этих я получил случайно. Люди глупы и неосторожны, а я вижу и слышу все, что видят и слышат мои верные слуги.

– Так вот почему в замке так тихо! – вырвалось у Венельда. Если у его владельца в голове одновременно звучит столько голосов, а перед мысленным взором мелькает столько событий, поневоле захочется тишины!

Старик вцепился корявыми пальцами в подлокотники кресла, подался вперед, подтягивая руками тщедушное тело, прищурил глаза:

– Не думай, будто бы понимаешь! Тебе никогда не осознать, какого это: видеть весь мир, быть этим миром и управлять им!

Парень усмехнулся. Несмотря на усталость, изнеможение и ожидающую впереди неизвестность, к нему вновь возвращалась обычная его веселая дерзость:

– Управлять? Ты едва владеешь собственным телом, старик, а мечтаешь о господстве над миром?

Морщинистая шея колдуна затряслась, обвисшие щеки задергались, будто в конвульсиях, однако Венельд не дал ему вставить ни слова:

– Судя по присутствию здесь Жнецов, собственной душе ты тоже более не хозяин. Стоило оно того, а?

– Ничего ты не понимаешь, глупый мальчишка, – прошипел старик. – Я достиг небывалого могущества! Никому до меня не удавалось призвать сразу нескольких Темных Жнецов! Никто не сумел завладеть Древом Смерти – лишь я один! А магия тайного имени? Слышал ли ты, чтобы кто-то применял ее подобным образом?

Венельд пожал широкими плечами:

– И что с того?

– Обойти можно любую договоренность, хе-хе, – колдун разжал когтистые пальцы, откинулся на спинку своего кресла, голова его безвольно склонилась набок. – Покуда я жив, душа моя принадлежит лишь мне, а я намереваюсь жить долго. За это время могущество мое возрастет, я достигну неизмеримых высот и сам – сам! – буду устанавливать правила!

Венельду надоело стоять и он опустился прямо на шкуру, лежащую на полу перед троном, уселся, скрестив ноги, и посмотрел на хозяина замка снизу вверх. Такое положение, кажется, ничуть его не смущало, а вот колдуну пришлось оторвать голову от спинки кресла и вытянуть шею, чтобы видеть своего пленника. Голова его мелко тряслась.

– Да ты, никак, замахнулся на нижний мир, а, старик? С темными богами шутки плохи, неужто надеешься совладать?

– И на богов есть управа.

– Ну, так а я-то тебе зачем?

Колдун помолчал. Венельду даже показалось, будто бы он уснул, но тут скрежещущий голос раздался вновь:

– Сила – вот что мне нужно. Видишь, я с тобою вполне откровенен. У живого существа можно отнять не только волю. При должном умении силу тоже отобрать можно. Вся эта так называемая нечисть, за которой охотишься ты, обладает определенными сверхъестественными навыками. Мне нужны они все! Мало-помалу в наземном мире не останется никого, владеющего хоть плохонькой магией. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Охотников много. Почему именно я?

– Ты не первый – но самый сильный. Дара, подобного твоему, до сих пор не было ни у кого. Некоторые твои, хм, собратья, уже разыскивают для меня сверхъестественных существ по всему свету. Те же, кто отказался, покинули этот мир – и их уход я бы не назвал легким и безболезненным…

– Я не боюсь смерти.

– О, да! Ты не боишься – и это тоже делает тебя особенным. Я многое о тебе знаю, Венельд, сын Осбальда Райдсунда. Наполовину нарх, наполовину сеаниец, разочарование отца и вечная боль матери. Ты не был в родных краях с двенадцати лет – с того самого момента, как отец выгнал тебя из дому с молчаливого одобрения матери. Разве могли они предполагать, что дар, с которым ты родился, позволит тебе превзойти всех охотников, когда-либо бродивших по свету? Все, чего ты хотел – чтобы слава о твоих подвигах, силе и бесстрашии дошла до родителей, не правда ли? О, они знают! Осбальду было уже тридцать шесть, когда ты родился. Сейчас ему почти шестьдесят пять. Он состарился, потерял правую ногу и левый глаз, но не утратил боевого духа. Напиваясь в таверне, он теперь хвастает не только собственными подвигами, но и победами своего единственного сына. Да-да, других сыновей Велиана не сумела ему подарить. После тебя у них родились три дочери, так что у тебя есть сестры. Несмотря на пьяные разговоры в таверне, дома у Осбальда имя твое по-прежнему под запретом. Сестры о тебе даже не знают, а мать плачет ночами в подушку и узнает о сыне тайком у чужих людей. Как видишь, мои верные слуги снуют везде.

Весть о родителях больно резанула по сердцу, но Венельд постарался не подавать виду. Да, он хотел, чтобы они им гордились – а кто этого не хочет? Бедная мама! Отец, должно быть, разочарован – как бы он ни любил жену, нархи судят о мужчинах лишь по его собственным подвигам и по деяниям достойных сынов, которых он воспитал… Скрипучий голос колдуна прервал невеселые мысли Венельда:

– А знаешь, твой отец был не так уж и не прав, утверждая, будто ты и сам недалеко ушел от тех, на кого тебе суждено вести охоту. Ты к ним действительно ближе, чем к миру людей. Ах, да, и, конечно же, Рун! – старик закатил глаза. – Разочаровать родителей, появившись на свет с необъяснимым даром, делающим тебя не вполне человеком, – это одно, а спутаться с ведьмой, темным созданием, одной из тех, кого тебе суждено уничтожать самою твоей природой, – совсем другое дело! Это ли не предательство самого себя, проявление темной сути?

Рун! Ярость при мысли о том, что треклятый колдун рылся в его воспоминаниях, выжгла в душе печаль. Венельд прищурил глаза:

– Не думай, что все обо мне знаешь. То, что тебе удалось подглядеть, лишь малая часть моей жизни – малая и не самая значительная.

К его удивлению, старик кивнул:

– Да, но я намереваюсь это исправить. Мне предстоит узнать о тебе все, Венельд, сын Осбальда. Мне нужно лишь имя – и я избавлю тебя от горьких воспоминаний, несбыточных надежд и чувства разочарования в самом себе. Как назвала тебя мать?

Парень покачал головой:

– С собственными воспоминаниями и мыслями я уж как-нибудь сам управлюсь, благодарствую. Они не настолько мешают мне жить.

– Ну-ну, – насмешливо проскрежетал владелец замка. – Это мы еще поглядим. В покоях, хе-хе, которые я для тебя приготовил, воспоминания усилятся, а самые сокровенные мысли полезут наружу. Вскоре ты сам будешь молить меня избавить тебя от них, – он кивнул молчаливым Жнецам. – Уведите!

Один из них тут же вздернул Венельда на ноги, ухватив за рубаху, будто тряпичную куклу, и потянул к выходу. Парень рванулся:

– У меня есть еще один вопрос – раз уж у нас тут дружеская доверительная беседа. В Талсбурге меня кто-то разыскивал, какой-то лорд – твоих рук дело?

Старик презрительно сморщился:

– А, Драугон… Один из моих слуг – не самый успешный, как видишь. Тебя ищут всюду, во многих землях, везде, где есть преданные мне люди.

– Порабощенные тобой, ты хотел сказать?

Колдун зашелся лающим кашлем. Жнец вновь потянул пленника к выходу. На этот раз Венельд не стал сопротивляться, но в дверях все-таки оглянулся. Старик снова казался трупом – недвижимый, пугающий, безразличный…

– Девочка, – спросил Венельд, – ребенок – кто она?

– О! – проскрипел сидящий на троне живой мертвец. – О ней мы непременно побеседуем в следующий раз. Ступай!

От Жнеца, держащего пленника за плечо, веяло могильным холодом и потусторонней жутью. Стремясь избавиться от этого ощущения, парень вывернулся из-под его руки и вышел за двери сам. Неизменный зловещий круг тотчас сомкнулся, и Венельд двинулся по коридору навстречу неизвестности…

Глава 17. Венельд и Рун

Круглые «покои», в которых разместили Венельда, едва ли можно было назвать этим словом – лишь треклятый колдун, превративший в склеп собственный замок, мог именовать их так. Уж чем-чем, а покоем тут точно не пахло… По унылым серым стенам и сводчатому потолку извивались и переплетались змеи, выполненные столь искусно, что казались живыми. В глаза каждой из них были вставлены неизвестные Венельду полупрозрачные дымчатые кристаллы.

Окна в покоях отсутствовали, лишь высоко вверху располагалось круглое отверстие, закрытое частой решеткой. Небо через него не было видно, хотя оттуда поступал воздух и пробивался дневной свет.

Серая каменная дверь, закрывшаяся за спиной пленника, как только он переступил порог, полностью сливалась со стеной, создавая ощущение безысходности. Уже через пару мгновений парню стало казаться, будто он замурован в этом ужасном месте навеки. Никакие звуки не проникали сюда снаружи, вокруг царила гнетущая тишина, и ни слуху, ни взгляду не за что было зацепиться. А вот магия здесь явно присутствовала – нехорошая, враждебная, недобрая магия. Чутье Охотника мгновенно забило тревогу. Насколько мог судить Венельд, основным средоточием силы в этих покоях были дымчатые глаза змей, пристально наблюдавших за ним.

Мебели в «покоях» не было. Ни топчана, ни стола, ни лавки, ни даже грязного пучка соломы в углу. Быстренько оглядевшись, парень уселся прямо на каменный пол. Снизу тянуло холодом, но не настолько, чтобы об этом беспокоиться. Венельд подумывал отдохнуть – ни кормить, ни поить его, кажется, не собирались, – но внезапно навалилась невесть откуда взявшаяся тревога, сбила дыхание, сдавила сердце. На душе стало беспокойно, и мысли свободным потоком устремились в прошлое. Полупрозрачные глаза змей заискрились зловещими искрами, пожирая жадными взглядами пленника, но он этого уже не замечал.

…То, что Рун неповинна в обрушившихся на Хамстайн несчастьях, Венельд понял сразу. Эта девушка тревожила его душу, было в ней что-то странное и даже пугающее, но не зловещее – едва ли она смогла бы причинить вред Эстер и ее детям! Впрочем, жители Хамстайна уже нашли виноватого, и разубедить их было непросто. На Рун теперь не просто косились, ей не давали прохода. Дети исподтишка бросали ей вслед камни и выкрикивали оскорбления, взрослые угрожали расправой. У дома Эстер денно и нощно дежурила группка людей – несколько особенно враждебно настроенных мужчин и женщин, желающих уничтожить проклятую ведьму. Венельд советовал девушке покинуть город, но она хотела спасти столько детей, сколько сумеет.

Младший сынишка Эстер шел на поправку – Венельд не сомневался, что жив он еще только благодаря стараниям Рун. Обходя дома пострадавших от чу́айри, Венельд оставлял там сплетенные девушкой обереги – а затем с сожалением и негодованием обнаруживал некоторые из них сломанными и выброшенными. Жители Хамстайна не хотели принимать помощи от той, кого обвиняли во всех своих бедах. Парень попытался поговорить об этом с наместником, но тоже не нашел понимания. Старик намекнул, что Рун-де уже навела порчу на одного многоуважаемого жителя городка – имени он не назвал, но Венельд и сам догадался, о ком идет речь. Охотник пригрозил, что не сумеет помочь жителям города, если они не станут выполнять его указания, но это мало что изменило.

Обстановка окончательно накалилась, когда заболел и умер сынишка плотника. Эта семья была одной из самых ярых противников Рун, так что, когда в их доме случилось несчастье, они не только не пустили девушку на порог, но и Венельду не позволили ничего предпринять. Страх и суеверия, как известно, застилают разум – так и произошло с жителями Хамстайна. Венельда не было в городе, когда случилась беда – он собирал сон-траву в близлежащем лесу. Там его и разыскал средний сынишка Эстер. Выслушав мальчика, охотник тотчас же поспешил обратно в Хамстайн, но было уже поздно – Рун схватили.

На главной площади установили столб и обложили его хворостом. Жители городка понемногу подтягивались туда, предвкушая расправу с ненавистной ведьмой. Первым делом Венельд бросился к Брауди Коллу, понимая, что никто, кроме наместника, не сумеет спасти девушку. Мысль о том, что ей могут причинить вред, не укладывалась у него в голове. За те несколько дней, что они вместе спасали детей, поддавшихся влиянию злобного чу́айри, Венельду удалось получше узнать девушку. Никого добрее и лучше он в жизни своей не встречал!

Впрочем, наместник так не считал. Он сообщил парню, что ведьма будет сожжена сегодня же на закате, и тот, кто попытается этому помешать, рискует угодить на костер вместе с ней. Парень был в отчаянии! Сумасшедшее желание спасти Рун затмило все остальные мысли. Он попытался проникнуть в темницу, где ее держали, но не сумел. Стражник, охраняющий двери, оказался упертым и суеверным не менее остальных. Как ни убеждал его Венельд, что может проверить девушку на наличие магических способностей и злобных помыслов, тот лишь качал головой и тупо повторял: «Не велено. Ведьма приговорена, вечером ее сожгут». Потерпев неудачу, парень бросился в дом Эстер и застал бедную женщину в слезах. Вид ее горя окончательно убедил Венельда, что выхода нет.

Сердце его разрывалось. Он чувствовал, что готов на все, чтобы только спасти Рун. Впервые ему было плевать – будь она хоть тысячу раз виновата, она должна жить. Впрочем, что бы ни подсказывало ему чутье охотника, приходившее в ее присутствии в какое-то неистовство, он верил, что у нее светлая душа.

К вечеру отчаяние Венельда достигло предела. Когда на площади начала собираться толпа, он сделал то, что было противно самой его природе охотника – призвал чу́айри. Этот демон не мог проникать в людские поселения, не будучи туда приглашенным, и всегда пакостил издалека, завладевая сознанием спящих детей. Венельд знал: если пригласить его в Хамстайн, жители будут обречены, – однако в нем кипела такая злость, что единственной, кого он предупредил о грозящей опасности, стала Эстер. Парень велел ей хватать детей и бежать из города, но последовала ли она его совету, этого он не знал и, должно быть, никогда уже не узнает. До всех прочих ему не было дела.

Когда перепуганную, дрожащую, полуобезумевшую от ужаса Рун вывели на площадь и привязали к столбу, Венельда в толпе не было. Выйдя на окраину города под покровом тьмы, он провел несложный коротенький ритуал – и впустил демона в город…

Дымчатые глаза змей вспыхивали красными огнями, наблюдая со стен за сидящим на полу пленником. Переживания прошлого искажали его лицо – душа его явно была далеко. Владелец замка, хоть и смутно, но все-таки видел все, что вспоминалось сейчас охотнику. Для колдуна воспоминания пленника представали в виде размытых теней, неясных очертаний, обрывков мыслей и фраз, но ему и этого было достаточно, – Венельд же столь ярко переживал события прошлого, будто попал туда вновь.

…Когда он вернулся на площадь, костер еще не разожгли. Священнослужитель – отец Калбарт – держал в руке факел. Трепещущее пламя выхватывало из тьмы то хрупкую фигурку Рун, то ее бледное личико и темные волосы, то простую длинную рубаху до пят и босые ноги. Подойдя ближе, Венельд понял причину задержки и разгадал задумку Калбарта. Жители Хамстайна в большинстве своем были людьми незлыми, к тому же, в городке никогда не происходило ничего волнующего, пугающего или из ряда вон выходящего. Здесь ни разу не сжигали ведьм, и священнослужителю хотелось разделить ответственность с горожанами, справедливо полагая, что завтра они придут в себя, переосмыслят произошедшее и, возможно, припомнят нечто, оправдывающее эту девушку или, по крайней мере, смягчающее ее вину. Опасаясь этого, отец Калбарт предоставил первое слово наместнику Хамстайна, а затем постепенно дал высказаться каждому жителю городка. Охваченные ужасом и негодованием люди один за другим выносили ведьме обвинительный приговор – при таком раскладе священнослужителю оставалось лишь подтвердить его и исполнить. Понимая, что неизбежное вот-вот случится, Венельд начал проталкиваться вперед, гадая, где же демон и отчего он до сих пор не обнаружил себя.

К счастью для Рун, чу́айри не подвел. Едва прозвучали заключительные слова отца Калбарта: «Да очистит священное пламя тело ее, да освободит оно ее грешную душу – и пусть боги отныне решают по высшей своей справедливости, как поступить с этой душой!» – как откуда-то из-за соседних домов раздался оглушительный вой. У Венельда заложило уши, однако он улыбнулся и, растолкав нескольких человек, преграждающих ему путь, оказался у самого столба. Вой повторился вновь – на этот раз ближе и громче. Вспыхнул один из домов – и демон захохотал, повергая людей в ужас. Раздались панические крики, кто-то заплакал, матери принялись созывать детей. Священнослужитель побледнел и выронил факел. Сложенный у столба хворост немедленно занялся. Невнятно ругаясь, Венельд одним прыжком преодолел оставшееся расстояние и, обжигая руки, принялся раскидывать пылающие ветки. Будто очнувшись, отец Калбарт схватил его за плечо. Парень обернулся – его искаженное лицо заставило священнослужителя отшатнуться. Венельд стряхнул его руку, однако Калбарт, кажется, всерьез вознамерился ему помешать. Когда священнослужитель попытался оттеснить охотника от пылающего костра, Венельд нанес ему сокрушительный удар, пришедшийся прямо в челюсть, и отец Калбарт рухнул, как подкошенный. Рун закричала – пламя коснулось ее босых ступней, подпалило подол просторной рубахи. Более медлить было нельзя. Не обращая внимания на собственные ожоги, Венельд взобрался на груду горящего хвороста и принялся разрезать веревки, стягивающие лодыжки и запястья Рун. Через пару мгновений, показавшихся ему вечностью, девушка оказалась у него на руках.

Вокруг творилось что-то невообразимое. Демон резвился вовсю: летали по воздуху телеги и вырванные из земли деревья, горели дома, дети, которых Рун так и не успела избавить от влияния чу́айри, будто обезумели – они выли, кричали, носились по площади, подкатывались под ноги мечущимся в панике людям. Демон черной тенью реял над головами обреченных жителей Хамстайна и непрестанно хохотал. Никто не обратил внимания на охотника, на руках уносящего с площади приговоренную к казни ведьму.

Девушка всхлипывала от боли и ужаса и вся дрожала, прижимаясь к широкой груди Венельда, – он же ощущал в себе небывалые силы. Когда какой-то стражник, не поддавшийся всеобщей панике, преградил им путь, парень перехватил Рун одной рукой, вынул кинжал и одним быстрым движением метнувшись под руку с мечом, вогнал свое оружие противнику в шею. Больше никто не пытался их остановить.

Выбравшись из обреченного города и оказавшись в безопасности под сенью гостеприимного леса, беглецы остановились. Ожидать погони едва ли стоило, а вот перевязать раны было просто необходимо. Уходя из дома Эстер, Венельд прихватил с собой сумку Рун – и не прогадал. Там отыскалась и мазь от ожогов, и чистые тряпицы для перевязки. Ступни девушки были довольно сильно обожжены, каждое прикосновение доставляло ей дикую боль. Когда Венельд принялся обрабатывать ее ожоги, Рун начала бормотать что-то невнятное: прислушайся он повнимательнее, решил бы, что она заговаривает боль, но ему было не до того. К тому времени как с перевязкой было покончено, Рун немного пришла в себя и попыталась помочь Венельду с его ранами. Сам того не заметив, он порядком обжег себе руки. Смазывая собственные ожоги, он, наконец, обратил внимание на бормотание девушки – срывающиеся с ее губ слова значительно облегчали боль. Венельд был почему-то уверен, что впоследствии от ожогов не останется и следа. Закончив со своими ранами, парень закинул на плечо сумку Рун и вновь поднял девушку на руки – самостоятельно она идти не могла.

К ночи они добрались до заброшенной лесной сторожки. Девушка была обессилена и испугана, но уже вполне уверенно держалась на ногах. Усадив ее на постель, Венельд сам растопил очаг, натаскал воды из ближайшего ручья, запер понадежней дверь, подперев ее для уверенности увесистым бревнышком.

Немного отдышавшись и придя в себя, Рун отыскала несколько пучков засушенных трав под потолком да горстку засушенных ягод шиповника в плетеном туеске, укрепила над очагом котелок и приготовила ароматный отвар. Венельд достал из походной сумки припасы: ягодную лепешку, несколько полосок вяленого мяса, пару крепких румяных яблок. Получился вполне себе сытный ужин!

А потом… Парень до сих пор не мог понять, что именно толкнуло Рун в его объятия: стремление ли отгородиться от пережитого ужаса, благодарность ли за спасение или и то, и другое разом, – а может, нечто неизъяснимое, то же, что заставляло его собственное сердце биться чаще при каждом ее движении?

Как бы то ни было, в тот самый миг, когда тонкие руки девушки оказались у него на плечах, а взгляд разномастных лихорадочно блестевших глаз проник в самую душу, он и думать позабыл обо всем, что когда-либо имело значение. В это незабываемое мгновение важна была только она, Рун, единственная женщина на земле, предназначенная лишь для него, притягательная, обжигающая, страстная, манящая и отталкивающая, пугающе хрупкая, невыразимо беззащитная, покорившая его волю – и отдающая взамен несоизмеримо больше.

Он не мог бы сказать, как долго они были поглощены друг другом настолько, что не замечали ничего вокруг, однако, когда в миг наивысшего наслаждения Венельд открыл глаза, за спиной Рун трепетали черным бархатом призрачные крылья, волосы ее змеями вились вокруг головы, как у утопленницы, будто бы каждая прядь наделена была собственной жизненной силой, а по стенам, освещенным неверными отблесками догорающего в очаге пламени, плясали тени – и далеко не все они были похожи на Рун, хоть и повторяли каждое ее движение.

Ощутив напряжение Венельда, девушка открыла глаза и склонилась над ним – тени проделали то же самое. Охотник взял верх над человеком: парень оттолкнул ее и вскочил, прижимаясь к стене и озираясь в поисках своего оружия. Безошибочное чутье его заходилось в безмолвном крике – ведьма! Могущественнейшая из всех, кого он когда-либо видел!

Встревоженная его поведением Рун, наконец, оглянулась – и, вскрикнув от ужаса, бросилась к Венельду, точно ища защиты. Его настороженный и угрюмый взгляд многое ей объяснил. Девушка остановилась, не довершив движения, в разномастных глазах заблестели слезы, призрачные крылья опали и истаяли легкой туманной дымкой, – а затем она распрямила тонкие плечи, подняла подбородок и решительно обернулась навстречу своим теням. Те в ожидании замерли. Рун тряхнула головой, и темные волосы послушно легли ей на плечи, укрыли волной обнаженную спину, точно и не вились змеями только лишь миг назад.

Венельд мог уничтожить ее тогда – должен был это сделать, но не сумел даже пошевелиться. Если бы все повторилось, смог бы он навредить Рун? Ответа не было…

А она между тем вскинула руки, и тени плавно стекли со стен на дощатый пол, устремились к ней, собрались у босых ног, заскользили по стройным щиколоткам, растворяясь в ее теле. Миг – и они остались вдвоем: охотник, впервые не исполнивший свое предназначение, и девушка-знахарка, только что столкнувшаяся с собственной пробудившейся силой.

Не оборачиваясь к замершему у стены парню, Рун стянула с постели покрывало и укутала плечи. Ее знобило. Больше всего на свете Венельду хотелось подойти и согреть ее в своих объятиях. Она казалась такой испуганной и такой невинной!

Конечно, он этого не сделал. Он ничего не сделал! – лишь молча смотрел, как она одевается, собирает в тяжелый узел непослушные густые волосы, снимает с крючка найденный в сторожке ветхий плащ, натягивает его на плечи, покрывает голову капюшоном. Каждое ее движение доставляло ему боль. Не отводя от нее глаз, Венельд поднял с пола брошенное ею покрывало, намотал его на бедра и аккуратно присел на разгромленную кровать, по-прежнему не произнося ни слова.

Подойдя к двери, Рун с трудом отодвинула подпирающее ее полено, откинула крючок, взялась за ручку – и силы ее покинули. Девушка замерла на мгновение, будто надеясь, что он ее остановит, прижалась лбом к широкому косяку. Венельд не шелохнулся, хотя и сердце его, и душа, и тело так и рвались к ней.

А после она ушла в ночь, аккуратно притворив за собой тяжелую дверь старой лесной сторожки, и больше он ее никогда не видел…

Глава 18. Рун

В великолепных покоях эймира Сантаррема царил хаос. Придворные передвигались на цыпочках, разговаривали встревоженным шепотом, рабы же и вовсе старались не попадаться никому на глаза. Лучшие лекари со всего мира один за другим покидали покои, беспомощно разводя руками. Сам эймир Заитдан возлежал на шелковых подушках, хмуро уставившись в потолок. Его двенадцать жен и двадцать три наложницы заламывали руки и проливали горькие слезы у себя на женской половине, оплакивая участь своего господина.

Две с половиной луны назад пышущего здоровьем эймира поразила неизвестная болезнь, и Сантаррем погрузился в траур. Отменены были все праздники и развлечения, жители облачились в темное, убрав столь любимые сантарремцами яркие наряды подальше – до лучших времен.

Эймиру Заитдану недавно исполнилось тридцать шесть. Это был крепкий здоровый мужчина, искусный воин, неутомимый охотник, справедливый и всеми любимый правитель. Военная слава эймира была такова, что не только ближние соседи предпочитали жить с Сантарремом в мире, но и властители дальних земель, не имеющих общих границ с владениями Заитдана, старались заключить с ним союзы. Каждый из них был бы рад видеть эймира своим зятем, а некоторые предлагали своих дочерей в наложницы, рассчитывая на его расположение. Заитдан слыл настоящим ценителем женской красоты, а потому о внешности его жен и наложниц ходили легенды. Впрочем, он и сам был красивым мужчиной: высоким, крепким, широкоплечим, смуглокожим и темноволосым. Взгляд его черных глаз повергал в трепет, а белозубая улыбка не оставляла равнодушным никого, кто удостоился счастья ее лицезреть, – она смягчала жесткие черты его лица и покоряла сердца его подданных, гостей и даже врагов.

И вот теперь он был болен! Горе поселилось в сердцах сантарремцев, стихли на улицах песни, прекратились веселые пляски, громкоголосые базарные зазывалы поумерили пыл. Люди с тревогой, надеждой и страхом ожидали глашатаев, каждый вечер оповещавших жителей о здоровье эймира. Вести были неутешительные. Ни одному лекарю так и не удалось обнаружить причину болезни правителя Сантаррема, ни один не сумел предложить лечения.

Сегодняшний день ничем не отличался от предыдущих. Солнце постепенно клонилось к закату, и на главную площадь Сантарры, столицы Сантаррема, стягивался народ. Люди негромко переговаривались, тревожно поглядывая на помост, куда вот-вот должен был подняться глашатай.

Если бы случайный путник, ничего не знающий о постигшем сантарремцев несчастье, а потому и не ожидающий появления вестника, оказался бы сейчас на этой площади и оглядел собравшихся здесь людей, его внимание непременно привлекла бы одна девушка, стоящая у самого помоста. Одета она была по-сантарремски: кожаные сандалии, просторные песочные шальвары, белая туника и широкая накидка цвета слоновой кости, закрывающая голову и плечи, – но внешне совсем не походила на местных женщин. Невысокая, тоненькая, хрупкая, она отличалась от пышногрудых и крутобедрых сантарремок не только фигурой, но и более тонкими чертами лица, более светлой кожей, а главное – необычным цветом глаз, взирающих на мир с угрюмым отчаянием. Левый глаз был у нее голубым, а правый – зеленым, и это, по мнению местных жителей, не сулило счастья их обладательнице. В других странах, где ей доводилось бывать, подобное и вовсе считалось пугающим, отталкивающим и противоестественным. Сантарремцы оказались менее суеверны и гораздо более дружелюбны к тем, кто отличался от них самих. Девушке нравилась эта страна и этот народ – и тем противнее было осознавать, для чего она здесь. Впрочем, выхода у нее не было, и радости ей это, понятно, не добавляло.

Задумавшись о чем-то своем, девушка вздрогнула, когда раздался топот копыт, и толпа подалась в стороны, освобождая дорогу глашатаю. Все разговоры и перешептывания стихли, едва он взошел на помост. Люди затаили дыхание, чтобы не пропустить ни слова, хотя по выражению лица вестника все и так было ясно. Придерживая тонкой рукой накидку, девушка подняла голову и взглянула на помост.

– Жители Сантаррема! Сегодня возлюбленного нашего эймира, да продлит Джиан-лла его дни, посетили еще пятеро лекарей: из Норавии, Кхарта, Сулгуни, с Байнаровых островов и из Вестхайда. К несчастью, ни одному из них незнакома болезнь, поразившая эймира Заитдана. В дворцовом храме Джиан-лла день и ночь горят свечи – придворные молятся за выздоровление эймира, да будет долгою и благословенной его жизнь!

Вздох разочарования прокатился над площадью, в толпе раздались горестные вскрики. Глашатай поднял руку:

– Если среди вас есть те, кто разбирается во врачевании или знает лекарей, знахарей, шаманов, способных излечить эймира, не молчите, говорите сейчас! Судьба Сантаррема в ваших руках.

Эти слова произносились каждый вечер, и поначалу всегда находились желающие попробовать свои силы, но по истечении двух лун в Сантарреме не осталось лекарей, не попытавшихся помочь эймиру. Однако сегодня тишину, установившуюся на площади после призыва глашатая, нарушил решительный голос стоящей у помоста девушки в светлой накидке цвета слоновой кости:

– Я могу излечить эймира!

Люди ахнули и принялись озираться, а те, что стояли около незнакомки, подхватили ее на руки и вознесли на помост. Глашатай взглянул на нее с сомнением:

– Ты знахарка?

Девушка кивнула. Казалось, ее ничуть не смущают ни пристальные взгляды тысяч глаз, с надеждой взирающих на возможную спасительницу, ни перешептывания стоящих внизу людей, ни явное недоверие глашатая. Впрочем, решение принимал не он: если был хоть малейший шанс, его следовало использовать – и что с того, что сомнения гложут душу?

– Что ж, тогда ты поедешь со мной. Молитесь, жители Сантаррема, – пусть Джиан-лла поможет этой девушке исполнить то, о чем она так уверенно заявила пред всеми вами!

До дворца эймира добрались быстро: он находился недалеко от центральной площади, и у глашатая была с собой еще одна лошадь – как раз на такой случай. Стража беспрепятственно пропустила молодую знахарку: разумеется, они не спустят с нее глаз и не позволят причинить эймиру никакого вреда, но задерживать у входа не станут – вдруг она действительно может помочь!

Два стражника сопроводили ее в покои эймира. Заитдан по-прежнему возлежал на подушках, утомленно опустив ресницы. Щеки его ввалились, под глазами залегли глубокие тени. Сильные руки эймира непрестанно двигались по расшитому золотом покрывалу, крепкие пальцы комкали драгоценную ткань, сжимались и разжимались вновь; судороги искажали посеревшее лицо больного, но со сжатых упрямо губ не срывалось ни единого звука.

– Мой господин! – с поклоном обратился к нему один из стражей. Эймир открыл глаза и медленно повернул голову. – Мы привели знахарку. Она утверждает, будто сумеет излечить тебя, господин.

Губы Заитдана исказила болезненная усмешка, однако, посмотрев в лицо своей гостьи, он кивнул и сделал слабый жест рукой:

– Оставьте нас.

Стражник не посмел возражать. Никого и никогда не оставляли наедине с эймиром Сантаррема, но и приказы его никогда не оспаривались… Покрывшись холодным потом, первый стражник неуверенно оглянулся на второго, но тот лишь пожал плечами.

– С твоего позволения, господин, мы оставим двери открытыми…

– Нет. Чтобы эймира Сантаррема охраняли от женщины? Она не причинит мне вреда. Помощь, конечно, тоже едва ли окажет, но отчего бы не попытаться… Ступайте.

Оставшись наедине с незнакомкой, Заитдан какое-то время собирался с силами, чтобы заговорить вновь – она же не спускала глаз с его изможденного, но все еще красивого волевого лица. Сердце ее было полно сострадания к этому человеку, о котором она слышала столько хорошего. Жители Сантаррема искренне любили своего эймира.

– Откуда ты? – глухо спросил он, и девушка вздрогнула, столкнувшись с ним взглядом и осознав, что он наблюдал за ней какое-то время. – Как твое имя?

– Я брожу по миру и давно позабыла, где моя родина. А зовут меня Рун.

– Это печально. Человек, позабывший, откуда он, нигде не сумеет отыскать свое место. А еще такие люди бывают опасными, ибо им нечего терять. Что заставило тебя пуститься в дорогу?

– Не будем говорить обо мне, эймир. Я пришла помочь.

– Проходи и садись ближе, чтобы я мог тебя видеть, Рун.

Девушка шагнула вперед и опустилась на одну из подушек, разбросанных по мягчайшим коврам изумительной работы. Заитдан лег немного по-другому, чтобы глядеть на нее, не поворачивая головы. Взгляды их встретились, и Рун опустила глаза.

– Расскажи мне о своей болезни, эймир.

– Она началась внезапно. Прежде я никогда не испытывал даже легких недомоганий – разве что от ран, полученных в битве или на охоте. Они причиняли боль и оставляли шрамы на моем теле – но не более того, – он помолчал, прислушиваясь к себе. Девушка терпеливо ждала. – То, как я ощущаю себя сейчас, ни на что не похоже. Я не могу спать – сон не приходит, сколь бы измучен я ни был. Я не хочу есть – еда вызывает у меня отвращение. Я заставляю себя съесть хоть что-то, чтобы поддержать жизненные силы, коих и так остается все меньше, но это с каждым разом все трудней и трудней. Жизнь более не кажется мне яркой и удивительной – и физическая боль, раздирающая мое тело, ничто по сравнению с этим.

– Однако же ты должен сказать мне, где у тебя болит сильнее всего.

Заитдан поднял руку и приложил ее к груди. Рун кивнула.

– Иногда мне кажется, – глухо продолжил он, – что сильнее всего болит голова – порой я не в силах открыть глаза из-за диких болей, но затем начинается боль в груди, и я понимаю – эта мука страшней. Ты когда-нибудь сталкивалась с подобным?

Не отвечая, Рун поднялась и шагнула к нему:

– Я могу тебя осмотреть?

Эймир кивнул. Эта девушка внушала ему странную надежду. Он давно уже понял, что никто ему не поможет, но вот появилась она, и Заитдану вновь захотелось верить. Когда прохладные нежные пальцы легли ему на лоб, он обессиленно закрыл глаза и впервые за долгое время ощутил нечто, похожее на покой.

Пощупав лоб больного, Рун наклонилась и прижалась ухом к его широкой груди, слушая сердце. Билось оно неровно, болезненными толчками. Дышал Заитдан тоже плохо – казалось, будто каждый вход дается ему с трудом.

Закончив осмотр, необходимый лишь для отвода глаз, ибо она, как никто, знала, чем болен эймир, Рун возвратилась на свое место. Заитдан открыл глаза.

– Не случалось ли тебе, эймир, две луны назад вкушать какое-нибудь новое блюдо или пить что-то, чего ты не пробовал прежде?

Черные глаза эймира сверкнули:

– Ты предполагаешь отравление? В моей крови нет яда, это проверили в первую очередь.

– И все же?

Заитдан гневно свел брови, собираясь спорить, но заглянул ей в глаза и передумал. Наморщил лоб, честно попытался вспомнить. Рун особенным образом скрестила пальцы, беззвучно шепнула что-то, подтолкнув неподатливую память. Черные глаза эймира распахнулись, лицо исказилось:

– Было! Ровно две луны назад какая-то старуха на базаре протянула мне диковинный фрукт. Прежде я таких не видал. Вкус у него был изумительный, но, когда я на следующий день отправил туда раба, чтобы узнать название этих плодов и приобрести их побольше, старухи там не оказалось. Думаешь, этот фрукт ядовит?

– Опиши мне его.

Заитдан усмехнулся. Странная девушка, странная и очень смелая. Не отвечает на его вопросы, ведет себя уверенно, а взгляда не выдерживает, опускает глаза. Впрочем, его взгляд не каждый мужчина выдержит, что уж тут говорить о хрупкой девушке?

– Формой похож на грушу, только крупнее. Кожура довольно толстая, пупырчатая. Цвет… Непередаваемый! Темно-сиреневый, с едва проступающими полосами изумрудного и бирюзового оттенка. Мякоть чуть розоватая, косточки ярко-красного цвета. Вкус не возьмусь описать, не сумею…

– И этого достаточно. Та старуха угостила тебя Глазом Дракона. Этот фрукт вполне съедобен и не ядовит.

– Так дело не в нем?

Рун покачала головой:

– В нем. Полагаю, он был заколдован. Именно поэтому ни один из лекарей не обнаружил яда.

– Но меня осматривали колдуны и шаманы…

– Очевидно, они не столь сильны, как тот, кто злоумышлял против тебя, эймир.

– И… ты сумеешь мне помочь?

– Я попытаюсь. Это займет немало времени. Мне понадобятся довольно редкие составляющие для лекарственных снадобий…

– Все будет, только скажи. Я велю своим лекарям во всем помогать тебе.

Рун покачала головой. Широкая накидка соскользнула ей на плечи, открывая взгляду эймира шикарную гриву вьющихся кольцами черных волос. Девушка смущенно натянула ее обратно, покрывая голову. В глазах Заитдана промелькнуло странное выражение. Рун знала: в этой стране показаться мужчине с непокрытой головой – все равно что обнажиться перед ним, но никак не могла привыкнуть к этому элементу одежды, в то время как сантарремские женщины носили свои накидки столь уверенно и непринужденно!

– Я…

Заитдан отмахнулся:

– Не нужно извинений. Ты чужестранка и не обязана соблюдать наши обычаи. Я в полной мере оценил твое уважительное отношение к сантарремской культуре. Если угодно, в моих покоях ты можешь не покрывать голову.

Рун смутилась еще сильнее, но затем посмотрела на измученное болью лицо эймира, и решила, что никакого скрытого смысла в его предложении не было – он имел в виду лишь то, что сказал.

– Благодарю тебя. Помощи твоих лекарей мне не нужно, пусть только обеспечат меня всем необходимым. Сегодня я лишь попытаюсь облегчить твою боль, эймир, а завтра приступим к лечению. Прикажи подать немного вина.

Заитдан дернул висящий над ним шелковый шнурок, и в покои тотчас же проскользнула юная рабыня.

– Принеси нам кувшин моего любимого вина, милая.

Девушка возвратилась довольно быстро. На золотом подносе, который она аккуратно опустила к ногам своего господина, поблескивал драгоценными камнями изящный кувшин и стояло два кубка. Рун усмехнулась – пить с эймиром вино вовсе не входило в ее планы.

Когда рабыня удалилась, плотно прикрыв за собой двери, знахарка запустила руку под одежду и нащупала висящий на шее мешочек. Сон-трава, семена гвождника белого и немного ивовой коры в сочетании с вином сделают свое дело – этой ночью Заитдан будет спать, позабыв о боли. Плеснув немного вина в один из кубков, Рун высыпала туда содержимое мешочка, взболтала и протянула эймиру. Он выпил.

– Ты даже не спросил, что это, – изумилась она. – А если бы я желала тебе зла?

Заитдан улыбнулся – впервые за время своей болезни.

– Если бы ты поднесла мне яду, я бы счел это благом, потому что он прекратил бы мои мучения. Однако мне хочется верить, что ты сумеешь меня излечить.

Сердце девушки сжалось при этих словах. Заитдан не заслуживал уготованной для него участи, однако у того, кто отправил Рун в Сантаррем, были другие планы…

– Спи, эймир, – тихо произнесла она, наблюдая, как по изможденному лицу мужчины разливается умиротворение. – Спи. Сегодня тебе не будет больно, а когда ты проснешься, я буду здесь. Засыпай.

Глава 19. А в это время в Талсбурге

– Господин Кейран! – наместник Талсбурга неуверенно мялся под дверью комнаты своего высокопоставленного гостя, не решаясь войти. – Простите мою настойчивость, но сегодня прилетел голубь с письмом от лорда Драугона…

Посланник Кейран рывком распахнул дверь. Взгляд у него был встревоженный.

– И что в письме?

– Я… не осмелился полюбопытствовать. Послание адресовано вам.

Кейран суетливо потер подбородок и протянул руку. Милдрен отдал ему письмо, которое тот тут же вскрыл и принялся читать. Лицо его, поначалу хмурое и напряженное, постепенно разгладилось.

– Хорошие новости, господин?

– Милорд сообщает, что треклятый охотник пойман. Больше мне незачем торчать в этой дыре! Я уезжаю сегодня же. Позаботьтесь обо всем необходимом, отдайте нужные распоряжения.

Задетый столь пренебрежительным отношением к своему родному городу Милдрен скованно поклонился. Честно признаться, надменный и капризный аристократишка до смерти ему надоел. Слава богам, он, наконец, покинет Талсбург и… Наместник резко остановился, а затем повернул назад и вновь постучал в дверь гостя.

– Ну что там еще?!

– С вашего позволения, господин посланник, – а как быть с узниками?

Дверь распахнулась, и Кейран навис над хозяином дома:

– С какими еще… А, ты про этих! Мне-то почем знать?

– Раз пресловутый охотник пойман, да к тому же не в Талсбурге, стало быть…

– Стало быть эти недоумки не сумели быть нам полезными, – перебил его гость. – Однако же они пытались скрыть от меня то, что знают, дерзили, не повиновались и вообще вели себя, точно скоты. За это их следует наказать.

– Так, может, они и впрямь ничего не знали, господин? – мгновенно вспотел Милдрен, который только и думал, как бы половчее выйти из ситуации, не уронив собственного достоинства и не рассорившись при этом с местными жителями, большинство из которых смотрели на него волком после ареста Гурта Сноутона и Герты Лавении.

– Они были дерзки со мною, наместник! Разве это недостаточный повод для наказания?

– И… как же мне поступить с ними?

Кейран раздраженно нахмурил брови:

– Я что, должен вас учить? У меня предостаточно собственных дел!

– Да, господин посланник… Конечно! Все будет исполнено в наилучшем виде, – забормотал, отступая, наместник. Он уже знал, как поступит. Главное – побыстрее спровадить Кейрана, а там можно будет освободить узников да при этом дать им понять, что все это время он, Милдрен Хоуп, стоял за них горой, ходатайствовал перед посланником и вообще всячески защищал их интересы. Дрянную девчонку, доставившую ему столько хлопот, можно, наконец, отправить к матери – с того самого момента, как Тиша на нее донесла, она жила в доме наместника то ли гостьей, то ли пленницей, что тоже не добавляло ему радости. Пусть теперь Герта сама разбирается с нею. Лично он посоветовал бы ей выдрать девчонку, да так, чтобы месяц присесть не смогла, но тут уж, конечно, дело хозяйское.

А узники, разумеется, еще ничего не знали. Гурта по-прежнему не кормили и не давали воды, однако он, как ни странно, держался. Стража, понятно, не знала, что их начальник то и дело подкармливает узника и делится с ним новостями. Марна, гуртова старшенькая, чуть не переселилась к Томуру, бросив таверну на Андею, и все уши жениху прожужжала, изобретая планы освобождения отца и госпожи Лавении – один фантастичнее другого. А вот с узелковым письмом – это она хорошо придумала. Томуру, вообще-то, не полагалось знать, что это она подкинула Герте передачку с посланием, но он-то, само собой, догадался, только виду, конечно, не подал.

А вообще, дай Марне волю, и боевая девчонка вмиг подняла бы жителей Талсбурга на бунт. Виданое ли дело, запирать всеми уважаемых людей, вроде ее отца или госпожи Лавении? Мало ли, что там наплела эта мерзавка Тиша!

Честно признаться, весь Талсбург был в недоумении, узнав, что дочь Герты на нее донесла. Если б девчонку не оставили после этого в доме наместника, неизвестно, что могло бы произойти. Ясно одно: подруг у Тиши теперь поубавится, а то и вовсе не останется ни одной.

Весть об отъезде посланника Кейрана застала Томура Райса в таверне, куда они с Марной заглянули проведать Андею. Уравновешенная и спокойная девушка, перенявшая от отца железную хватку и умение утихомирить любого распоясавшегося забулдыгу, взяла на себя управление семейным делом, и, надо сказать, получалось у нее неплохо. На всякий случай Томур каждый вечер отправлял туда одного-двух стражников – присмотреть за порядком, но пока эта мера казалась излишней.

Русоволосая, сероглазая Андея протирала стойку, когда ее старшая сестрица со своим женихом ввалились в двери и тут же заняли «свой» столик. Зная, что это место облюбовано начальником городской стражи, постоянные посетители на него не претендовали.

– Перекусить бы чего, хозяюшка, – поманила Андею Марна и не удержалась, прыснула от смеха. Томур тоже заулыбался.

– А проходи на кухню, дорогая гостья, – чуть усмехнулась в ответ хозяйка таверны. – Там у нас как раз рук не хватает. Заодно сварганишь чего и себе, и сердечному другу. А он покуда может дров нарубить.

– Я-то, ежели надо, готов, – вскинулся Томур.

– Сиди! – удержала его Марна. – Нешто без нас не управятся?

Сестер Сноутон в Талсбурге все любили, даже непослушную Пенни. Гурт хорошо воспитал своих девочек. Старшая, Марна, пошла в отца: черноволосая, темноглазая, чуть скуластая, с решительным волевым подбородком и бойким характером, она одинаково хорошо владела и скалкой с ухватом, и вилами с топором, а при необходимости могла не только ввернуть крепкое словечко, но и нос расквасить обидчику. Средняя, Андея, более походила на давно умершую мать: статная, ясноглазая, с длинною русой косой и ловкими плавными движениями, она умело обходилась без грубых слов и применения силы, но порядок при ней царил такой, что впору диву даваться. Что же до младшенькой, Пенни, то она покуда была, как говорится, ни туда ни сюда: тощенькая, пронырливая, волосы вечно выбиваются из косичек и торчат в разные стороны, а чулок на одной ноге постоянно сползает, что придает ей довольно неряшливый вид. Впрочем, судя по старшим сестрам, из этого утенка рано или поздно должен был получиться лебедь, а пока же она завоевывала сердца бойким языком и доброй душою.

К слову, судя по удивительному спокойствию Марны и Андеи, старшие сестры прекрасно знали, где прячется Пенни, и ничуть о ней не беспокоились. Томур и не думал расспрашивать: меньше знаешь, как говорится… Он и так увяз по самые уши, помогая Гурту – если это откроется, не сносить ему головы, это уж как пить дать. Впрочем, парень ни о чем не жалел – справедливость важнее.

Пока расторопная служаночка накрывала на стол, посетителей в таверне прибавилось. Пришел местный кузнец с тремя сыновьями – кузница, как и полагается, тоже находилась на отшибе, и они постоянно обедали здесь. Заглянул, шныряя глазками, Колт Ранди, известный талбургский пьянчужка и баламут, – этот, правда, приметив за одним из столиков Томура Райса, решил покамест в таверну не заходить. Расположились у стойки пятеро лесорубов – они так прямо и жили в лесу, выполняя порученную им работу да время от времени наведываясь к Гурту поесть горячей домашней стряпни и попариться в баньке. Вошел одинокий путник, молчаливый, уставший и пыльный с дороги, присел в уголке. Одна из служанок тотчас же устремилась к нему.

Томур и Марна уже приступили к еде, когда распахнулась дверь, и в таверну ворвался еще один посетитель – Крайс, работник госпожи Лавении.

– Уезжает! – радостно завопил он, так что все присутствующие на него обернулись. – Посланник Кейран уезжает! Я своими глазами видел – уж и в дорогу готово все, и кони оседланы.

Девочки Сноутон переглянулись, и Марна судорожно сжала руку Томура. Что бы это значило? Что теперь будет с отцом? Можно ли Пенни вернуться домой?

– Поди-ка сюда, выпей пива и расскажи нам все по порядку, – раздался спокойный голос Андеи. Крайс с благодарностью принял из ее рук запотевшую кружку.

– Пошел я, значит, к дому наместника нашего, – начал он, смущаясь от всеобщего внимания. – Мы с другими работниками туда, почитай, каждый день ходим – все о хозяйке расспрашиваем, новости узнаем. К самому Милдрену Хоупу, понятно, нас не пускают, да только слуги-то завсегда знают больше хозяев. Ну так, сегодня пришел, глядь – суета какая-то во дворе, кони стоят заседланы, работники бегают. Остановил я одного парнишку, он мне и рассказал – уезжает, мол, гость дорогой, чтоб ему так и разэтак! Наместник, поговаривают, рад-радехонек, хоть и виду не подает, конечно.

– Так что, – повела бровями Андея, и средний сын кузнеца так на нее посмотрел, что каждому, кто заметил, тут же сделалось ясно – этот малый к ней точно неровно дышит! – отпустят, стало быть, отца моего теперь, а с ним и хозяйку твою?

Крайс только руками развел:

– А вот об этом ничего не слыхал… Никаких распоряжений об узниках наместник не сделал – да и то, ждет, верно, когда уберется посланник-то.

– Может и так, – задумчиво обронила Андея и выразительно посмотрела на Томура. Тот кивнул – выясню, мол.

Теперь оставалось только одно – ждать. Томур должен был заступить на стражу сегодня в ночь, там, глядишь, и прояснится чего. У Марны даже аппетит разыгрался – что-то подсказывало ей, что новость хорошая, и отца, должно быть, скоро отпустят. А вот Андея, вытерев руки вышитым полотенцем, тихонечко скрылась в подсобке и там, вдали от чужих любопытных глазах, прижала ладони к груди, стараясь унять тревожное сердцебиение. Если посланник отбывает из Талсбурга, да еще и так срочно, стало быть, Венельд – пойман?.. Никто, даже Марна, и не догадывался, что сердце Андеи принадлежит отважному охотнику, которого она и видела-то лишь несколько раз, когда он изредка забредал в их городок. Ей было семь, когда он впервые появился в ее жизни. Почти все жители их деревни, в том числе и мать девочек Сноутон, погибли от лап ужасного монстра. Никто не сумел совладать с ним, а Венельд сдюжил, и отец по сей день был ему благодарен.

Несколько лет назад у Венельда наметились какие-то шашни с Вельдой, служаночкой из таверны. Андея, хоть и была еще маленькой, очень от этого страдала – и несказанно обрадовалась, когда та покинула город. Парень, скорее всего, догадывался о ее чувствах, но отплатить Гурту за дружбу столь черной неблагодарностью, конечно, не мог. У него не было своего угла, да и задерживаться на одном месте ему, в общем, не приходилось, а, стало быть, и семью он не планировал – так что у Андеи не было шансов. Не развлекаться же с дочерью старого друга? Да и к гуртовым девчонкам охотник относился, скорее, как к сестрам. Может, были у него и другие какие причины держать Андею на расстоянии, но она о них, конечно, не знала…

Вечером у ворот темницы собралась половина Талсбурга. Люди шумели, переговаривались, строили догадки. Появлению наместника никто не удивился – знали, что будут новости.

Милдрена Хоупа сопровождали двое стражников. Оглядев толпу, он взобрался на массивный пень некогда росшего у стен темницы дуба и откашлялся. Люди притихли.

– Жители Талсбурга! – начал наместник важно. – Достопочтимый посланник лорда Драугона совершил ошибку. Я пытался указать ему на это, но меня не желали слушать. Каждый день я, рискуя собственным положением, снова и снова заговаривал с господином Кейраном о его узниках. Я умолял его не быть слишком строгим. Я уговаривал его освободить невиновных – но он оставался глух к моим словам. Однако сегодня утром милорд Драугон прислал нам письмо, где говорилось, что охотник, которого поджидал в Талсбурге господин Кейран, пойман далеко от наших мест, около Тайманских Топей, почти на границе с Норавией. Посланник спешно отбыл к своему лорду, я же распорядился немедленно освободить узников. С них, разумеется, сняты все обвинения, – он оглянулся на замерших стражников. – Открыть ворота!

Толпа взволнованно зашумела – и просто взревела, когда показался Гурт, поддерживающий под руку Герту Лавению. Милдрен опасливо покосился на бывших узников. Едва посланник уехал, он тут же распорядился накормить эту парочку и отправил к ним служанок, чтобы помочь привести себя в порядок. Им разрешили помыться в бане, выдали свежую одежду. Гуртова размера у наместника, к сожалению, не нашлось, так что его окровавленная и изодранная рубаха была в срочном порядке выстирана, зашита и прикрыта добротным плащом, небрежно наброшенным на широкие плечи. Однако же синяки в бане не смоешь, и Милдрен Хоуп боялся, что речь его недостаточно убедительно переложила вину за подобное обращение с узниками на покинувшего город Кейрана.

Впрочем, все обошлось. Девочки Сноутон – все трое – радостно бросились к отцу. Пенни, которую прятала у себя одна из работниц Герты, снова была с ними. Тишу же наместник распорядился отправить домой потихоньку – один из стражников, должно быть, уже подводит девчонку к дому. Там ему велено дожидаться хозяйки. Девочка вела себя, как обычно, страшными взглядами не пугала, свысока не глядела – просто испуганный ребенок, которому хочется к маме. О том, что с нею было прежде, наместник не хотел даже думать.

Работники госпожи Лавении подсуетились, подогнали запряженную смирной лошадкой телегу. Гурт с дочерьми тоже уселись с Гертой – таверна находилась на отшибе, не вдруг доберешься. Вот и славненько, вот и уладилось все. Громких речей узники не говорили, к бунту не призывали, на наместника, вроде, не жаловались – и на том спасибо. Может, потом и опомнятся, помянут Милдрена Хоупа недобрым словом – ну так народ к тому времени уже успокоится, разбредется. Нет, что ни говори, а получилось все очень даже неплохо!

Подумав так, наместник Талсбурга повелел закрывать ворота, да и отправился себе к дому – в сопровождении стражников, конечно. Мало ли что!

Глава 20. Тур

Тур умирал и знал это.

Он чувствовал, что умирает, чувствовал, как покидают его некогда могучее тело последние крохи жизненных сил, как холодеют руки и ноги, немеет затылок и все медленней бьется сердце. Треклятое дерево тянуло из него жизнь, и ему нечего было противопоставить этой ненасытной безжалостной жадности.

Поначалу он пытался бороться: пробовал разогнуть звенья цепи, сломать свои оковы, вытащить руку или ногу, выдернуть металлический штырь из каменной стенки… Ничего не вышло, но и тогда он сдался не сразу.

Сперва он попытался мысленно дотянуться до Венельда. Тот каким-то невероятным образом проникал пару раз к нему в голову – кто знает, может быть, он услышит? Не вышло… Впрочем, жив ли сам Венельд? В последний раз Тур видел его скачущим на коне прочь от Тайманских Топей, но удалось ли ему спастись?

Затем он обратился мыслями к матушке Герте. Ей подвластны некие силы, и имя его тайное она тоже волею случая знает, так может… И тут не срослось.

Круглая каменная зала с красноватыми жуткими стенами напитывалась страданиями пленника. Чем хуже становилось Туру, тем ярче делались кровавые прожилки на них, но это было не самое страшное. Стены отдавали все собранное Древу, будто Оно не желало лишиться ни единой частички жизненной силы пленника. Черный гранитный ствол влажно поблескивал, по корявым ветвям и узловатым веткам пробегали неясные всполохи, наливались кровью каменные листья – а узник становился все слабее и слабее.

В последнее время Тур просто лежал у подножия Древа Смерти, не шевелясь и ни о чем не думая. У него не было ни сил, ни желаний, ни страха. Он смертельно устал, ослаб и попросту ждал конца.

Поработившему его колдуну он был больше не нужен. Тот, кто то и дело вырывается из-под контроля и путает все планы хозяина, годится лишь в подношение кровавой богине Смерти. После неудавшейся попытки побега колдун попросту перенес окутанного магической паутиной Тура в свой замок и какое-то время держал в темнице, а после велел приковать его здесь, в круглой зале. С тех пор прошло четыре дня.

Говоря откровенно, колдун уже несколько раз успел усомниться в своем решении. Пленник оказался таким живучим, что мог бы, пожалуй, не раз ему пригодиться! Всех, принесенных в жертву Древу Смерти до Тура, оно уничтожало за сутки. Еще пара дней уходила на то, чтобы полностью поглотить тело – этот же все еще оставался живым. Впрочем, тут уж ничего не поделаешь. Никто не смел отнимать у Древа его жертвы!

В последнее время колдун перестал даже заглядывать в голову обреченного – хотя поначалу упивался его страданиями, вихрем воспоминаний, надеждой, сменяющейся беспробудным отчаянием, страхами, сожалениями, болью… Сейчас никаких мыслей у Тура не было – он просто лежал неподвижно и медленно умирал, едва ли осознавая это либо же окончательно смирившись с неизбежным.

Он не услышал легких шагов и не увидел маленькую черноволосую девочку, вбежавшую в зал сквозь полукруглую арку в стене – она же, заметив прикованного к стволу пленника, остановилась и, наклонив голову, уставилась на него с любопытством. Страха она не ощущала, более того – не чувствовала она и влияния Древа Смерти, заставлявшего даже самого хозяина замка избегать этого места.

Понаблюдав некоторое время, малышка подошла поближе. Лицо пленника было обращено вверх, к потолку – бледное и ничего не выражающее, оно казалось безжизненной маской, однако же грудь его слабо вздымалась и чуть трепетали ресницы, говоря ей о том, что он жив.

– Эй, – негромко позвала она. Лежащий никак не отреагировал.

Девочка сделала еще пару шагов и оказалась около умирающего. Маленькая ладошка бесстрашно коснулась бескровной щеки:

– Ты живой?

Там, где находился сейчас Тур, не могло быть других людей. Ничьи голоса не должны были тревожить его в безвременье, где ему было все так… безразлично. Однако же кто-то нарушил его покой, теребил его, топтался рядом, похлопывал по щеке, тянул за волосы, стучал по плечу, издавал какие-то звуки. Медленно, очень медленно Тур выплывал из небытия. Прошло довольно много времени, прежде чем он осознал себя лежащим на каменном полу. Рядом кто-то находился. Будучи не в силах повернуть голову, он повел глазами и увидел маленькую девочку, заглядывающую ему в лицо. Губы ее шевелились, и Тур не сразу понял, что звуки, казавшиеся ему бессмысленными, складываются в знакомые простые слова:

– Не умирай! Я сейчас, сейчас!

С девочкой было что-то не так. Что-то неправильное было в ее лице, но прежде, чем он сумел сфокусироваться на этой мысли, она исчезла из поля его зрения, и он вновь остался один.

Она возвратилась быстро – а может, прошла целая вечность, Туру до этого не было никакого дела. Малышка коснулась его руки – сначала одного запястья, потом второго. Что-то позвякивало негромко, но он не придал этому значения. Зачем она возится с ним? Почему не оставит в покое? Затем она пересела поближе к его ногам, сердито бормоча себе под нос. Что-то у нее не получалось – чего она хочет? Звяканье становилось все громче, настойчивее – Тур бы поморщился, если бы у него оставались силы. Потом металл громыхнул о камень, и маленькое довольное личико снова склонилось над умирающим.

– Ну вот, – улыбнулась девчонка и покачала над его головой увесистой связкой ключей. – Ты свободен. Пошли, пока Оно тебя совсем не убило.

Тур улыбнулся бы, если бы мог. По крайней мере, он умрет не в цепях. Почему-то это было важно – он не помнил причины. Веки его медленно опустились, лицо разгладилось.

– Эй-эй! – не отставала девчонка. – Ты что? Нужно уходить! Погоди-ка…

Маленькие пальчики крепко прижались к вискам мужчины. Поначалу он не ощущал ничего, кроме легкого покалывания. Затем от висков по телу начало распространяться тепло, а потом – хлынула вдруг живительная сила, запустила почти умолкшее сердце, вернуло телу осознание самого себя. Боль возвратилась тоже, но вместе с тем Тур ощутил себя живым. Он замотал головой, понимая, что малышка делится с ним собственной жизненной энергией, перевернулся на бок и медленно встал на колени.

– Давай, давай! – торопила девочка. – Держись за меня.

Опираясь на хрупкое детское плечико, он сумел каким-то чудом подняться. Его качало, мутило, ноги дрожали, глаза застилала тьма, однако, упав, он рисковал навредить ребенку. Титаническим усилием воли Тур заставил себя сделать первый шаг. Затем еще один. И еще. Сколько их было?

Он свалился сразу же, как только миновал арку, и тьма жадно сомкнулась над ним.

Глава 21. Эймир Заитдан

Эймир Заитдан шел на поправку.

Вот уже две с половиной недели при нем неотрывно находилась странная темноволосая девушка с разноцветными глазами, сумевшая определить причину его болезни и назначить правильное лечение.

Жители Сантаррема не устраивали пока пышных торжеств, но всеобщее настроение было приподнятым. В храмах Джиан-лла не гасли свечи – люди молились за выздоровление эймира и просили бога не оставлять своей милостью его долгожданную спасительницу.

На следующий же день после того, как Рун появилась в покоях властителя Сантаррема, он отправил своих людей к старой Зайнаб, у которой девушка снимала комнату, и повелел перевезти все ее вещи к себе во дворец. Зайнаб получила щедрое вознаграждение – и повышенное внимание соседей, тут же прознавших, что знахарка, сумевшая помочь их эймиру, жила у нее.

Во дворце для Рун выделили комнату, смежную с покоями больного, но девушка там почти не бывала. Дни и ночи она проводила у постели эймира, пристально наблюдая за малейшими изменениями в его состоянии. Болезнь отступала тяжело: временами Заитдану становилось хуже, и тогда Рун сутками не смыкала глаз, стараясь облегчить его страдания. Но бывали и хорошие дни, когда эймиру удавалось сесть, обложившись подушками, перекусить без видимого отвращения к еде, выпить немного вина. В такие моменты он полюбил разговаривать с Рун – она оказалась интересной собеседницей, чем немало удивила эймира. Среди его жен и наложниц были чужестранки, но их, как правило, с самого детства готовили к жизни во дворце властителя Сантаррема и обучали тому же, чему и женщин его страны: сладкоголосому пению, игре на музыкальных инструментах, страстному танцу, массажу, шитью, тонкостям ухода за собой, секретам продления молодости и красоты, умению рассказывать мудрые притчи и во всем угождать мужу и господину. Их красота радовала глаз и разжигала кровь, но не более того, и сейчас, когда эймир был еще слишком слаб для утех, ему не хотелось видеть никого из них.

Другое дело – Рун! Эта девушка побывала во многих странах и пережила немало. Она неохотно рассказывала о своей жизни, но проницательный эймир и так видел, что на ее долю выпало много страданий. Лежа порой без сна, он наблюдал за ней сквозь опущенные ресницы. Она становилась совсем другой, когда думала, что никто ее не видит. Взгляд ее делался мрачным, уголки губ опускались, придавая лицу горестное выражение, и столько скорби было в ее разноцветных глазах! Порой горькие слезы затуманивали ее взгляд – она сердито смахивала их с ресниц, упрямо сжимала губы, а то и вовсе закрывала руками рот, сдерживая непрошенные рыдания. В такие мгновения Заитдану хотелось обнять ее и утешить, разрешить все ее проблемы и неприятности, наказать обидчиков. Все у него для этого было – и сила, и власть, и возможности, не было только права вмешиваться в жизнь этой странной и скрытной девушки. Он уважал ее нежелание делиться своими горестями и боялся нарушить установившееся между ними взаимопонимание, а потому ему оставалось лишь гадать, что с нею произошло и отчего она так печальна.

На отвлеченные же темы, не касающиеся ее личной жизни, Рун говорила с удовольствием. Готовя эймиру очередное снадобье, она рассказывала о входящих в него растениях и их свойствах, о том, как и когда их следует собирать, засушивать и хранить. От нее он узнал, сколь опасна может быть сон-трава и почему ее не следует давать детям; что любую нечисть можно отпугнуть отваром одолонь-травы, а с помощью корня тирлича – приобрести способность обращаться в другое существо. Последнее очень его заинтересовало: эймир, конечно, тоже навидался разных чудес в военных походах, но с оборотнями ему сталкиваться не доводилось.

– И что же, с помощью этого корня человек может стать, скажем, волком или медведем? Не верю!

Рун улыбнулась. Улыбка у нее была красивая, хоть и печальная. У Заитдана всякий раз щемило сердце, когда она так улыбалась.

– Что ты, эймир! Такое под силу только могущественным колдунам, одним корешком тут не обойдешься. А вот внешность свою изменить – это пожалуйста, это с помощью тирлича и нужных заклинаний под силу любому, обладающему хоть мало-мальским магическим даром.

– Получается, любая владеющая магией дурнушка может стать красавицей, а старуха – юной прекрасной девушкой? Опасный корешок!

Рун вздрогнула от этого, казалось бы, невинного предположения, и от эймира это не укрылось.

– Может, – торопливо ответила она, заполняя неловкую паузу, – только ненадолго, так что тебе нечего опасаться. Морок рассеется самое большее через сутки, так что никому не удастся подсунуть тебе в жены или в наложницы приукрашенное тирличем страшилище.

Заитдан улыбнулся и перехватил ее руку, потянувшуюся за кубком. Рун замерла.

– А тебе доводилось пользоваться этим корешком?

Девушка заметалась, щеки ее окрасил легкий румянец, ресницы затрепетали, но через мгновение ей удалось взять себя в руки. Эймир внимательно наблюдал. Жилка на тонком запястье, сжатом его сильной рукой, билась, как сумасшедшая.

– Доводилось, – честно ответила Рун и посмотрела ему прямо в глаза. – Мне много чего дурного доводилось делать, о чем я буду сожалеть до конца своих дней, эймир. И я не хотела бы об этом рассказывать.

Заитдан выпустил ее руку и сам подал ей кубок. Девушка плеснула в него вина и принялась насыпать порошки, что-то негромко нашептывая. Голова ее склонилась так низко, что эймир не мог видеть ее лица, лишь темную прядь волос, выбившуюся из-под накидки, которую она чаще всего все же носила. Что же все-таки привело ее в Сантаррем?..

– Выпей, эймир. Это снадобье придаст тебе сил и избавит от головных болей.

Заитдан изумленно вскинул брови, и она ответила слабой улыбкой.

– Впредь, пожалуйста, не скрывай от меня ничего, иначе я не сумею тебе помочь. Если боль возвращается, я должна об этом знать.

– Но как? – удивился он, принимая кубок.

– Я тебя чувствую. Днями и ночами я слежу за твоим состоянием, слушаю твое дыхание и биение сердца, наблюдаю, как ты спишь, изучаю выражение твоего лица, ловлю каждое движение… Не знаю, как объяснить, но если такое происходит достаточно долго, струны моего тела начинают звучать созвучно твоим, и я ощущаю, когда они сбиваются с ритма.

– Как ты красиво об этом сказала, – улыбнулся Заитдан. – Пожалуй, если к этой мелодии добавить струны двух душ, получится то, что мы привыкли называть любовью.

Рун вспыхнула:

– Не всякие души способны играть в унисон, эймир. Моя безголоса давно и глуха, твоя же звучит торжественно, возвышенно и красиво.

– Мне кажется, ты заблуждаешься. Я вижу в тебе свет.

– Ты ничего обо мне не знаешь.

– Так расскажи мне.

Девушка покачала головой, и Заитдан сердито откинулся на подушки. Лицо его стало хмурым, а взгляд тяжелым. Рун отвернулась и принялась раскладывать остатки порошков и трав по мешочкам и пузырькам.

Эймиру определенно становится лучше, раз он способен на сильные эмоции, а это значит, что опасность миновала. Скоро ей придется приступить к осуществлению самой отвратительной и подлой части своего плана, но пока она еще может просто заботиться о нем и помогать восстанавливать силы. Рун не хотелось с ним ссориться, однако ее желания не имели никакого значения. Рассказать ему о себе она все равно не могла. С каждым мгновением, проведенным рядом с Заитданом, девушка чувствовала себя все хуже – и этого никто не в силах был изменить.

– Ладно, – сказал вдруг эймир примирительным тоном, – сделаем так. Я стану угадывать, а ты – подтверждать или опровергать мои предположения. Если захочешь умолчать о чем-то – твое право. Я постараюсь не быть слишком навязчивым. Договорились?

И Рун внезапно сдалась. Она так устала молчать, держать все в себе, выполнять ужасные поручения и беспрестанно тревожиться! Заитдан храбр, справедлив и силен. Конечно, ему не по силам тягаться с тем, кому вынужденно служила Рун, но поговорить-то они могут! Она кивнула и, убрав мешочки и склянки на низенький столик в дальнем углу покоев, возвратилась к постели эймира и села у него в ногах. Он обезоруживающе улыбнулся. «Этот не отвернулся бы от меня, даже если бы сотни теней поползли по углам, а за спиной вновь распахнулись бы призрачные черные крылья», – внезапно подумалось ей. Она сердито прогнала эту мысль.

– Итак, – начал эймир. – Ты родилась на западе, в Набии или Оридеже, верно?

Рун удивленно кивнула. Властителю могущественного Сантаррема и знать-то не полагалось о таких крохотных странах, как Набия или ее родной Оридеж… Как он догадался?

– Хорошо. Полагаю, твоя семья не была ни богатой, ни знатной. Скорее всего, твои родители – простые люди, которых смертельно перепугал твой рано обнаружившийся дар. Обладай они определенным влиянием, то не допустили бы, чтобы их дочь скиталась по свету, но увы – они вынуждены были думать и о других своих детях – у тебя ведь наверняка есть братья или сестры? – а потому они попросили тебя уйти. Я прав?

– Не совсем, – покачала головой пораженная Рун. – Я ушла сама, опасаясь навлечь на них беду. Боги долго не давали им детей, так что родители были уже в годах, когда вдруг один за другим у них появились два сына-близнеца и дочь. Братья старше меня лишь на год, и мое появление едва не отправило мать на тот свет. На нашу семью сразу стали коситься соседи: оридежцы суеверны, и столь позднее материнство, равно как и рождение близнецов, считается недобрым знаком. А затем у меня обнаружился дар к врачеванию: я могла остановить кровь, просто приложив руку, синяки, полученные братьями в их мальчишеских играх, исчезали от одного моего взгляда, и я всегда откуда-то знала, какие отвары подавать матери, когда ее пошатнувшееся здоровье напоминало о себе.

– Сколько тебе было?

– Пять, – прошептала Рун. Глаза ее блестели от слез, но она не замечала. – Восемь лет родителям худо-бедно удавалось это скрывать. Меня почти не выпускали на улицу, я не общалась со сверстниками – ни с кем, кроме братьев, не заговаривала с соседями, не видела людей. Я позабыла, как выглядит наше селение! – в моем распоряжении были лишь дом, двор и небольшой сад, в котором мать выращивала ягоды и цветы. Я лечила отца – у него болела спина, колени и локти. Мать говорила всем, кто спрашивал, что я нездорова: родилась слабой да никак не оправлюсь, оттого и сижу вечно дома. Забор у нас был высокий, не вдруг и заглянешь. Но то, чего люди не видят своими глазами, всегда обрастает слухами. Так и произошло. Сперва стали поговаривать, будто я урод. С этим спорили те, кто видел меня маленькой, – до пяти лет я ведь гуляла, как и все дети, играла с братьями и соседскими ребятишками. Они же первыми и засомневались в моей болезни – раньше-то все было в порядке! Затем поползли слухи, будто я одержима. Кто-то припомнил, что у меня разные глаза – и начался кошмар. Родителям и братьям не давали прохода: шептались за спиной, обвиняли в глаза, угрожали, запугивали. В конце концов, мать и отец решились на переезд. Они попытались продать дом, но никто не хотел покупать жилище, где обитала ведьма. Я не стала дожидаться, пока кто-нибудь кинет на нашу крышу зажжённый факел, и покинула дом. Мне было тринадцать лет.

Заитдан смотрел на нее с искренним сочувствием. Осознав, что слишком разоткровенничалась, Рун прикусила язык, но было уже поздно. Сказанного, как известно, никто возвратить не в силах.

– Продолжим? – спросил эймир. Девушка пожала плечами. Пожалуй, не стоило соглашаться. Слишком уж опасная это игра – открываться кому-то. Впрочем, мужчина принял ее неуверенный жест за согласие. – Долгое время ты скиталась по Оридежу, опасаясь покинуть родные края. Для девочки, чьим миром несколько лет являлся родительский дом и сад, все было в новинку. Ты искала работу и, наверное, находила ее, но брали тебя неохотно из-за необычной внешности и суеверий. Ни на одном месте ты не задерживалась надолго: дар твой так или иначе давал о себе знать, ты помогала кому-то излечить раны, запереть кровь, утишить боль – и это пугало людей. На тебя вновь начинали коситься, и ты вынуждена была бежать снова и снова.

Рун кивнула. Слезы катились у нее по щекам, но она не поднимала сложенных на коленях рук, чтобы их утереть.

– В конце концов стало ясно, что оставаться в Оридеже нельзя. Так началось твое путешествие по миру. Думаю, в других странах дела пошли лучше. Не везде суеверия столь сильны, что способны затмевать разум. В иных местах уважают и ценят людей с твоими способностями. Наученная горьким опытам, ты нигде не обустраивалась надолго, но уходила, ка правило, по собственной воле, не дожидаясь осуждения или косых взглядов.

– Так получалось не всегда. В Вестхайде, в крохотном городке под названием Хамстайн, меня обвинили в ведьмовстве и приговорили к сожжению.

Черные брови эймира стремительно сошлись на переносице, взгляд стал угрожающим. Рун успокаивающе вскинула руку:

– Это случилось давно. Да и Хамстайна больше не существует… Демон, что там безобразничал, разрушил его до основания.

– Как тебе удалось избежать костра?

– Чудом, – ответила Рун, и взгляд ее окончательно погрустнел.

Заитдан накрыл ее руки теплой большой ладонью:

– Было жестоко с моей стороны затевать все эти расспросы. Прости!

– Ничего – я ведь сама согласилась. Мне это было нужно. А теперь тебе пора отдыхать – прошлой ночью ты почти не спал.

Эймир послушно откинулся на подушки и закрыл глаза. Головная боль отступила, да и в целом он чувствовал себя гораздо лучше, однако Рун утверждала, что болезнь коварна и может вернуться вновь. Заитдан соглашался – пока, но его деятельная натура требовала возвращения к делам. Он вновь ощущал вкус к жизни – и никакие физические страдания более его не пугали. Он, конечно, был еще слишком слаб, чтобы ездить верхом, принимать просителей или посещать женскую половину дворца, но могучий организм уже включился в работу и, как только действие колдовского яда было нейтрализовано, началось быстрое восстановление. Была и еще одна причина, по которой эймир оставался в постели: ему не хотелось, чтобы Рун исчезла из его жизни – по крайней мере, до тех пор, пока он не разберется, что привело ее к нему во дворец, и какие цели она преследует.

– Тебе тоже не помешало бы отдохнуть, – сказал он девушке, не открывая глаз. – Ты ведь и сама почти не спишь. Ступай к себе. Со мною все будет в порядке.

Рун собралась было возражать, но тут Заитдан поднял руку и усмехнулся:

– И не спорь! Отказа я не приму. Видишь, упрямая девчонка, я тебя тоже чувствую. Ступай! – и девушке, которая, по правде сказать, просто валилась с ног от усталости и переживаний, не оставалось ничего другого, кроме как встать и пройти в свою комнатку. Двери она закрывать не стала, чтобы услышать, если эймиру что-то понадобится, но это было излишне – едва коснувшись головой подушки, Рун провалилась в столь глубокий сон, что не услышала бы ни звука, даже если бы сам Джиан-лла спустился с небес в громах и молниях, и тысячи труб возвестили бы о его прибытии.

А вот эймир Заитдан долго не мог заснуть. Он лежал, закинув за голову сильную руку, смотрел в потолок и думал, думал, думал…

Глава 22. Охотник

Мир вокруг прекратил своё существование, сузившись до размера серых круглых покоев со змеями на стенах.

Каким-то странным образом жажда ещё не доконала Венельда, несмотря на то что пить ему не давали ни разу. Хозяин замка будто бы вовсе забыл о своём пленнике: с тех самых пор, как его здесь заперли, парень не слышал ни единого звука, не видел ни одного живого лица. Да что там – он бы обрадовался даже Темному Жнецу, появись здесь один из них. Всё же какое-то разнообразие!

Всё, что было в нём человеческого, словно бы впало в тяжелый сон – если бы не его дар, он был бы сейчас в гораздо худшем состоянии… Чутьё, слух, зрение охотника обострились и стали почти звериными. Он ощущал мертвенную ауру Жнецов, непреодолимую силу Древа, невероятную мощь колдуна – и ещё что-то странное, некий дар, практически равный темному могуществу хозяина замка. Природу этого дара Венельд определить не мог, но вся его не принадлежащая к миру людей сущность приходила в неистовство, улавливая его присутствие в воздухе.

Более ничего не имело значения. Венельд не страшился своих воспоминаний, не тяготился ими, но и не радовался. Ему стали безразличны попытки колдуна заглянуть к нему в голову, его более не пугало возможное порабощение, не пугал плен. Замерев в самом центре круглых серых покоев, он казался безжизненной статуей – в то время как змеи на стенах словно бы наполнялись жизнью. Они поднимали головы, высовывали раздвоенные языки, и в глазах их вспыхивали искры. Змеи наблюдали за пленником. Они поглощали его жизненную силу и, улавливая отголоски воспоминаний, передавали их своему господину.

А Венельду всё чаще являлась Рун. Та сила, чью природу он не мог разгадать, почему-то напоминала охотнику именно о ней, могущественной ведьме, долгое время скрывающей свою сущность от себя же самой. Рун приходила к нему, садилась напротив и замирала, глядя ему в глаза. Слова были им не нужны – они говорили сердцем. Рун призывала его отринуть всё человеческое – только так можно было спастись. Плоть слаба, дар же его могуч: Венельд-человек не покинет этого замка живым, охотник же, приняв своё настоящее имя, сумеет противостоять колдуну.

Чутьё, неизменно сходящее с ума в её присутствии, как ни странно, молчало: здесь и без того было слишком много потустороннего. Венельд не помнил, почему ему следует выбираться отсюда, но точно знал лишь одно: он должен идти по следу! Невероятно обострившиеся инстинкты охотника за нечистью являли ему сотни тысяч едва различимых следов, оставляемых обладающими магией существами. Он умел их выслеживать, как никто другой – и знал, как их уничтожить. Впрочем, здесь, в замке, находилось нечто, способное справиться с этой задачей гораздо лучше. То было Древо Смерти.

Рун кивала. Если призвание охотника – освободить мир от нечисти, то нет никакой разницы, как это делать. Осталось лишь полностью отрешиться от мира людей, принять и назвать себя – и путь будет свободен. «Я приняла свою Силу, – не открывая рта, говорила ему Рун, – и сбросила оковы». «Но ведь ты – одна из тех, кого мне предстоит уничтожить», – вяло возражал девушке Венельд. Рун улыбалась, вскидывала черноволосую голову – волосы змеями вились по плечам. «Что ты? Разве ты меня чувствуешь? Разве кажусь я тебе опасной? Путь принятия сложен, но он дарует покой».

После Рун приходила мать. Она ничего не говорила, лишь склонялась над сыном и принималась гладить его по голове. Это было приятно и будило давно позабытые ощущения. Дом, безмятежное детство, тепло и уют… Уложив корзинкой светлые косы, Велиана проворно сновала по дому, и любое дело спорилось в её ловких руках! А вечерами наступало время сказок – порой и сам Осбальд подсаживался послушать. В эти мгновения маленький Аттлард бесконечно любил и отца, и мать…

Резкий запах болота привёл Охотника в чувство. Что это за странные сны ему снились? Воспоминания ускользали, обращаясь призрачной дымкой… И зачем он свернул к Тайманским Топям? Едва уловимый след чьей-то силы тянул его в чащу. Охотник прислушался, дав волю чутью. Так и есть – оборотень! И какой мощный! Не иначе, вожак. Что ж, он и приведёт преследователя к стае.

Чуть пригнувшись, Охотник шагнул под деревья, преследуя намеченную добычу, и скрылся в лесу…

Глава 23. Рун и эймир Заитдан

В дверь постучали, и Рун недовольно обернулась. У эймира вновь была трудная ночь, на протяжении которой они оба не сомкнули глаз, и ей не хотелось, чтобы его сейчас беспокоили. Заитдану удалось задремать лишь под утро, но сон был тревожный, некрепкий. Рун рассерженной кошкой зашипела на вошедшего стража. Тот остановился на пороге и неуверенно поклонился. Никто во дворце не знал, как вести себя с этой странной девушкой, неожиданно поселившейся в покоях эймира и завоевавшей его явное расположение.

– Что случилось? – шепотом спросила она у стражника.

– Старшая жена господина желает его навестить, – так же тихо ответил он. – Остальные жены тоже изъявляли такое желание. Что мне ответить госпоже Ясминай?

– Я сама с ней поговорю, – решительно поднялась Рун.

– Будь осторожна, – еле слышно предупредил ее страж, когда она подошла к двери. – Ясминай встревожена и сердита. Она не понимает, что происходит, кто ты такая и почему живешь в покоях ее возлюбленного мужа и господина. Все остальные жены боятся Ясминай, а уж наложницы не смеют даже упомянуть ее имя.

Рун улыбнулась встревоженному телохранителю эймира:

– Спасибо, – и вышла.

За дверью ее ожидала настоящая фурия! На вид Ясминай было лет двадцать, но Рун понимала, что это едва ли так. Сантарремские женщины умели продлять красоту и молодость в течение долгого времени. Если эймиру тридцать шесть, а Ясминай его старшая и, выходит, первая жена, то ей… сколько? Предполагать и подсчитывать было некогда.

Ясминай нетерпеливо шагала по просторному холлу. Яркие полупрозрачные наряды ее развевались, тонкие, унизанные кольцами и перстнями пальцы сжимались и вновь разжимались, движения были стремительны и грациозны. «Да она настоящая красавица!» – мелькнуло в голове у Рун, когда старшая жена эймира повернулась к ней лицом. Смуглая нежная кожа, тонкие черты, темные брови вразлет, огромные черные глаза, обрамленные пушистыми и густыми ресницами, изящный прямой нос и красиво очерченные губы, аккуратный и, в то же время, волевой подбородок, а уж фигура! Высокая грудь, пышные бедра, но талия при этом такая тоненькая, что эймир, должно быть, может обхватить ее одной рукой. Да, Заитдан знает толк в женской красоте!

Заметив предполагаемую соперницу, Ясминай стремительно приблизилась. Темные глаза ее угрожающе сузились, однако Рун, не дрогнув, встретила ее разъяренный взгляд и чуть склонила голову лишь тогда, когда откровенный вызов на лице привыкшей ко всеобщей покорности и поклонению красавицы сменился некоторой растерянностью:

– Моя госпожа.

– Я желаю видеть своего мужа и господина!

– Эймир Заитдан сейчас спит. У него была тяжелая ночь. Болезнь его опасна и непредсказуема, она то отступает, то возвращается вновь, и тогда страданиям эймира можно только посочувствовать.

– А ты, значит, облегчаешь его страдания? – язвительно скривилась Ясминай.

Рун вновь наклонила голову:

– По мере своих сил. С позволения моей госпожи, я не хотела бы никаких недопониманий. Эймир серьезно болен. Скажу откровенно – он был при смерти, и опасность еще не миновала. Я могу помочь и делаю все, что от меня зависит, но мои силы тоже на исходе. Я не помню, когда спала в последний раз, и нередко забываю поесть. Если госпожа желает навестить своего супруга, я не могу препятствовать, но, умоляю, не нужно его будить!

Помедлив, Ясминай неохотно кивнула. Рун сделала приглашающий жест. Взметнув яркими краями шелковой накидки, старшая жена эймира Сантаррема вошла в его покои.

Заитдан тяжело дышал, разметавшись по вышитым подушкам. Болезнь, почти было оставившая его, в последнее время снова напомнила о себе. Рун знала, почему это происходит. Она все тянула с осуществлением последней части плана, ради которой эймир и был отравлен, – и тот, кто заколдовал Глаз Дракона и отправил Рун в Сантаррем, недвусмысленно намекал ей, что следует поторопиться.

Выглядел эймир плохо: под глазами вновь залегли глубокие тени, щеки ввалились, грудь судорожно вздымалась, борясь за каждый новый глоток воздуха. Увидев это, Ясминай прижала ладони к щекам и, позабыв о данном обещании, бросилась к нему:

– О, мой господин!

Рун мысленно застонала. Не нужно было ее пускать! Сейчас Заитдан проснется, и через некоторое время ему вновь станет хуже… Сон приносил хоть какое-то облегчение, но уснуть эймиру удавалось с трудом – и часто это происходило не без помощи сон-травы. Девушка шагнула к жене повелителя Сантаррема, чтобы остановить ее, но было уже поздно – Заитдан открыл глаза. Несколько мгновений он бессмысленно смотрел в потолок, затем повернул голову, и темные брови удивленно поползли вверх:

– Ясминай?..

Та захлебнулась рыданиями и припала к его груди. Эймир обнял ее правой рукой, рассеянно погладил по волосам, с которых сползла украшенная богатой вышивкой накидка. Рун смотрела во все глаза – у старший жены Заитдана оказался необычайный цвет волос: черную густую гриву равномерно пронизывали серебристые сияющие пряди.

– Ну, будет, будет, – негромко уговаривал жену эймир. – Я жив и скоро непременно поправлюсь. Не плачь.

Голос его звучал убедительно и спокойно, однако от взгляда Рун не укрылась судорога боли, пробежавшая по его лицу, и выступившая на висках испарина. Не теряя даром времени, она опустилась на колени около столика со своими порошками и травами и принялась готовить лекарство.

Медлить нельзя, иначе Заитдан умрет… Рун знала, что не сумеет излечить его, несмотря на свой дар, магические умения и искреннее желание помочь. Фрукт заколдован был так, чтобы от болезни эймира нельзя было избавиться насовсем – лишь предоставив безграничную власть над душой Заитдана тому, кто заколдовал Глаз Дракона, можно было спасти ему жизнь. Но разве это выход для столь сильной и свободолюбивой натуры? Разве сумеет эймир жить в подчинении, быть чьим-то рабом и покорно исполнять чужую волю, пусть даже и не догадываясь об этом?..

Плач за ее спиной между тем прекратился. Рун обернулась. Ясминай полулежала средь вышитых подушек, опустив голову на плечо своего мужа. Ее необычайные волосы рассыпались по его широкой груди. Красивая пара!

– Не тревожься, – негромко говорил Заитдан. – Зажигай свечи, молись и надейся на лучшее. Передай остальным моим возлюбленным женам, что их господин идет на поправку. И проследи, чтобы о Фирайе хорошо заботились. Я отправлю на женскую половину лекаря, чтобы он осмотрел ее.

– Что-то случилось? – тихо спросила Рун. – Может быть, я сумею помочь?

– Нет! – резко ответил эймир, и черные глаза обернувшейся Ясминай сверкнули торжеством, а губы тронула легкая улыбка.

– Ступай, – вновь обратился к жене Заитдан и поцеловал ее в лоб. Та повиновалась мгновенно.

Когда двери за ней закрылись, Рун молча протянула эймиру лекарство. Он выпил, не задавая вопросов, и сел, преодолевая слабость и боль. Рун отошла, чтобы ополоснуть кубок.

– Не сердись на мою резкость, – сказал он ей в спину. – Ты видела Ясминай. Она кроткая и ласковая только в моем присутствии. Отпустить тебя на женскую половину дворца все равно что бросить в клетку к голодным львицам. У меня там еще одиннадцать таких же, как Ясминай, – не говоря уж про двадцать три наложницы.

– Я не столь беззащитна, как кажется, – обернулась к нему Рун.

– Знаю, – он похлопал ладонью по расшитому золотом покрывалу. – Подойди сюда, сядь. Мне нужно поговорить с тобой.

Девушке стало страшно. Взгляд Заитдана был так серьезен! Что он хочет сказать? Она послушно опустилась на постель подле эймира, не осмеливаясь заглянуть ему в лицо.

– Однажды мы играли в одну игру, – начал он. – Я строил предположения о твоем прошлом, а ты подтверждала или опровергала их. Сейчас я хочу продолжить.

– Но…

– Не спорь. Это не просьба. Болезнь возвращается, и мне с каждым днем все хуже. Ты подарила мне надежду, вернула вкус к жизни – теперь я чувствую все острее и ярче, чем прежде. Я научился ценить то, что раньше воспринимал, как должное. Если бы ты не отравила меня – а я знаю, что той старухой на базаре была ты, изменившая свой облик с помощью корня тирлича! – я никогда бы не испытал подобных страданий, но и никогда бы не научился по-настоящему любить жизнь и быть благодарным за все, что имею, – Рун дернулась при этих словах, пытаясь вскочить, но Заитдан удержал ее. Пальцы у него были стальные. – Не бойся. Я давно догадался, что это сделала ты – и что действовала ты не по собственной воле, и потому я предположу, как все было, а ты подтвердишь или опровергнешь мои догадки.

В разноцветных глазах Рун сверкнули слезы. Он знал, все это время знал, как она виновата перед ним, – и безропотно принимал из ее рук лекарства, одаривал своим расположением, делился мыслями… Боги, как же она могла дойти до такого!

– Итак. Я полагаю, что на меня ополчился некий могущественный колдун. Просто убить меня не входило в его планы, зачем-то я нужен ему живым. Зачем? – это вопрос. Он дал тебе заколдованный фрукт – он же и научил тебя, как заставить болезнь отступить. Однако вылечить меня окончательно тебе не под силу – либо ты по каким-то причинам не делаешь этого, – пристально вглядевшись в ее виноватое, потерянное лицо, он кивнул самому себе. – Вижу, что это так. И объяснение тому может быть только одно: последний этап лечения хуже смерти. Я прав?

Рун беззвучно плакала. Она не кивнула в ответ, но Заитдану этого и не требовалось.

– Узнав меня получше, ты поняла, что можешь мне доверять и рассчитывать на мою защиту, однако же продолжала молчать. Почему? Думаю, у колдуна, которому ты служишь, есть нечто, что для тебя дороже собственной жизни, – эймир помолчал и вдруг крепко взял девушку за подбородок, заставляя поднять голову. – Он удерживает в плену кого-то из твоих родных? Родителей, братьев, возлюбленного – кого? Скажи мне!

– Мою дочь, – прошептала Рун, и пораженный Заитдан опустил руку, однако теперь девушка смотрела ему прямо в глаза. – Вот уже два года она живет в его проклятом замке, а я делаю ужасные вещи, выполняя его поручения. Если я откажусь следовать его воле, она умрет.

– У тебя есть дочь?!

Рун кивнула. На душе вдруг стало легко, будто она переложила непосильную ношу своих кошмаров на широкие плечи Заитдана.

– А… ее отец?

Девушка слабо качнула головой, опуская глаза, и снова сказала правду:

– Он о ней даже не знает. Я ничего не слыхала о нем вот уже пять лет.

– Не понимаю, – задумчиво обронил эймир, – как же он мог оставить тебя?

– Потому что я ведьма, – твердо ответила она, – а его призвание – уничтожать мне подобных. Он меня пощадил – и я благодарна ему за это. Последующие события моей жизни лишь подтвердили, что он был прав, отвергнув меня. Я сотворила столько зла, что и не перечислишь. Жизнь моя не имеет ценности, и если я до сих пор жива, то лишь ради дочери.

– Твоя жизнь бесценна, Рун, дар прекрасен, а душа светла. Я знаю, я вижу это. Все это время твои страдания были написаны у тебя на лице. Я видел, как ты боролась с собой, разрываясь между страхом за дочь и нежеланием причинять мне вред. Что ты должна была сделать со мной?

– Выяснить тайное имя и поработить твою душу, – прошептала она. Эймир усмехнулся.

– Сантаррем – могущественная держава, – заторопилась Рун. – Получив возможность управлять тобою, ее эймиром, колдун мог бы захватить весь мир. Через тебя ему стали бы ведомы тайные имена всех твоих подданных; да и кто помешал бы ему повелеть твоими устами? Мне неизвестны все его планы, но всемирное господство, по-моему, только лишь первый этап…

– Он настолько силен?

Рун кивнула:

– Он владеет Древом Смерти. У него в подчинении несколько Темных Жнецов – и тысячи порабощенных по всему миру.

– Что случается с теми, чье имя узнал колдун?

Девушка вздрогнула и зябко повела плечами:

– Они становятся безвольными куклами. Он забирается к ним в голову, видит их глазами, говорит их устами, слушает все, что слышат они. Он повелевает, а они исполняют – не рассуждая, не думая, не сомневаясь.

– Можно ли вырваться из-под его влияния?

– Нет, думаю, нет. Я не хочу для тебя такой участи, Заитдан, но моя дочь… Что будет с нею?!

Эймир улыбнулся:

– Ты впервые назвала меня просто по имени.

– Какое это имеет значение? – в отчаянии выкрикнула Рун. – Я ищу и не нахожу выхода, я с ума схожу от отвращения к себе, страха за дочь и чувства вины, а ты… Как ты можешь быть таким спокойным после всего, что узнал?! Ты… ты должен возненавидеть меня, должен бушевать, крушить все вокруг и ругаться, бросить меня в темницу или казнить, но только не улыбаться вот так, как сейчас.

– Разве это что-то изменит?

Девушка закрыла лицо руками:

– Нет. Глаз Дракона был заколдован таким образом, чтобы полностью излечить тебя можно было, лишь забравшись к тебе в голову. Я не в силах этого изменить. Приступы будут повторяться все чаще и становиться все тяжелее – пока я не исполню то, для чего я здесь.

– Что ж, – задумчиво произнес эймир, – я никогда не страшился физической боли, да и твои лекарства пока еще помогают, так что немного времени у нас есть. Рун! – позвал он и отнял от лица ее руки. – Посмотри на меня. Вместе мы отыщем какой-нибудь выход, я обещаю. С твоей дочерью все будет в порядке.

Этого она уже не смогла выдержать. Никто в целом мире ни разу не обещал ей поддержки и помощи – а уж тем более человек, которого она почти погубила! Не в силах более сдерживаться, Рун закрыла руками лицо и зарыдала. Заитдан обнял ее, принялся гладить по голове, утешая, однако мысли его были далеко. Если проклятый колдун столь силен, то и противопоставить ему нужно не меньшую силу. Эймир Сантаррема знал только одно существо, обладающее подобным могуществом. Ифринн! Но как убедить почти всесильного злобного духа помочь? Ифринны не слишком-то расположены к людям, да и отыскать их почти невозможно, а тот, о котором думал сейчас Заитдан, и вовсе долгие годы был в плену у его отца, что, разумеется, не добавит ему сговорчивости. Однако же это их единственный шанс, а значит, его нужно использовать!

Дважды потянув за висящий над головой шелковый шнурок, эймир вызвал начальника стражи и велел ему разыскать и привести во дворец мудрого старого отшельника по имени Хафис. Именно благодаря его советам отцу Заитдана удалось в свое время поработить могущественного ифринна. Если старик еще жив и согласится помочь – тогда все должно получиться. Если же нет – что ж, в этом случае эймир Сантаррема будет искать иные пути и не остановится, пока не отыщет их!

Отпустив начальника стражи, Заитдан ласково потрепал по щеке заплаканную притихшую Рун:

– Не вини себя – у тебя не было другого выхода. Ты слишком рано оказалось один на один с этим жестоким миром. Женщина не должна оставаться без защиты. Здесь, в Сантарреме, мужчины об этом помнят. Твой колдун не получит желаемого, а ты воссоединишься с дочерью – и более никто не причинит вам вреда, слово эймира. А пока приведи себя в порядок и приготовь одно из этих твоих чудесных снадобий, утишающих боль. Я чувствую приближение приступа, а мне нужна ясная голова. Ступай! – и девушка бросилась исполнять его просьбу со всей поспешностью, на которую только была способна. Странная надежда робко зрела в ее исстрадавшейся душе. Два бесконечно долгих и беспросветных года не ощущала она ничего подобного, но сегодня ей вновь захотелось поверить в лучшее – и эта вера стала первой крохотной трещинкой в непробиваемой жесткой броне, сковывающей ее некогда нежное сердце.

Заитдан посмотрел, как она скрылась в своих небольших покоях, и улыбнулся, несмотря на усиливающуюся боль. Эта девушка заставила его взглянуть по-другому на многие вещи, и это изменило эймира. Если бы кто-нибудь сказал Рун, что властитель Сантаррема бесконечно благодарен ей за все произошедшее, она бы ни за что не поверила, однако же это было именно так.

Пересекшиеся столь странным образом судьбы могущественного эймира и маленькой ведуньи сумели зажечь крохотный огонек надежды для всего остального находящегося в смертельной опасности мира, и это само по себе было уже немало, но ни занятая приготовлением снадобья Рун, ни страдающий от боли Заитдан не думали сейчас ни о чем подобном…

Глава 24. Тур и малышка

Услыхав топот маленьких ножек по каменному полу, Тур открыл глаза и огляделся. Он лежал на постели в крохотной комнатушке – и совершенно не мог сообразить, как он сюда попал. В памяти осталась боль, ощущение полного и беспросветного отчаяния и непонятные красные всполохи, от которых рябило в глазах, и тошнота подкатывала к горлу.

Осознав тщетность своих попыток хоть что-нибудь вспомнить, Тур шевельнулся и скосил глаза – поворачивать голову не было сил. Топот затих совсем рядом, и прямо над ним появилось сосредоточенное лицо ребенка – маленькой черноволосой девочки. Несколько мгновений она с уморительно серьезным видом разглядывала лежащего, затем кивнула самой себе и исчезла. Тур поморгал.

– На, – произнес детский голос, и прямо перед носом мужчины возникла глубокая глиняная плошка, наполненная чем-то горячим. Пахло упоительно, и Тур, который только лишь миг назад не ощущал в себе никаких желаний, вдруг осознал, что безумно голоден.

Маленькая ручка протиснулась между его затылком и подушкой и помогла приподнять голову так, чтобы он мог попить. На мгновенье ему стало стыдно – взрослый здоровый мужик вынужден принимать помощь ребенка! – но тут девочка повелительно сказала:

– Пей! – и он подчинился, не задумываясь – была в ней какая-то необъяснимая сила.

Сделав несколько глотков, Тур обессиленно откинулся на подушку и закрыл глаза.

– Нет, – тут же запротестовала малышка, – всю похлебку!

– Сил… нет…

– Выпьешь – будут. Давай-ка!

Морщась, он приподнял голову – сам, без посторонней помощи! – и послушно опустошил плошку.

– Вот так, – удовлетворенно сказала девочка.

– Где я?

– В Болотном Замке.

– Что еще за?..

– Колдун, Похититель Душ, Повелитель Древа и Темных Жнецов – ты ничего не помнишь?

Древо! При воспоминании об этом Туру сделалось дурно. Так это был не кошмар?

– А ты кто такая?

– Бодрейв говорит, я его дочь – только это вранье.

– Кто такой Бодрейв? – Тур повернул голову и посмотрел на девчонку.

– Хозяин замка, – терпеливо, как маленькому, пояснила она. – Колдун. Это не его имя – вернее, это одно из придуманных им имен, но мне он сказал называть его так.

– Так ты не его дочь?

Девочка мотнула темноволосой головой, непослушные пряди упали ей на лицо, и она отвела их маленькой смуглой ручкой. Туру показалось, что с нею что-то не так – он посмотрел вновь и изумился:

– Что у тебя с глазами?!

Малышка хмыкнула:

– Ничего, просто они разные: голубой и зеленый.

– Никогда такого не видел…

Она кивнула, будто не находила в этом ничего странного.

– А тебе лучше.

– Лучше, – с удивлением признал Тур, прислушиваясь к себе. – Как я сюда попал?

– Я тебя привела, не помнишь?

– Ты?

Она кивнула.

– Но Древо… Почему оно тебя не убило?

– Оно надо мной не властно.

– Как такое возможно?

Девочка склонила голову набок:

– Ты мне больше нравился, когда спал.

– Почему? Тебе не нравится разговаривать?

– Я это редко делаю. Тут не с кем поговорить.

Тур помолчал, однако вопросы теснились в его голове, не давая покоя. В конце концов он не выдержал:

– Если колдун тебе не отец – то кто тогда? И – где твоя мама?

– Бодрейв сказал, что она ведьма. Он говорит, вместе они завоюют весь мир и будут править людьми и богами.

– Он на такое способен?

Девочка неопределенно пожала плечами:

– Нет. То есть, он думает, что способен, но это не так. И моя мама никогда не сядет на трон рядом с ним.

– Почему?

Малышка вздохнула и нахмурила темные бровки:

– Ты его видел? Он старый и злой, настоящее страшилище, а мама красавица – и она совсем молодая.

– Ну, – пробормотал Тур, которого этот аргумент совершенно не убедил, – ради власти над людьми и богами можно и потерпеть…

– Ей не нужна власть… Она и силу свою не хотела – я помню.

Мужчина кивнул на пустую плошку:

– Это она готовила?

– Ее нет в замке – давно уже. Кажется, я стала ее забывать…

– Ничего не понимаю!

Девочка махнула рукой, словно отчаявшись что-то ему объяснить:

– Спи! Тебе надо сил набираться.

Тур послушно закрыл глаза – и тут же снова открыл:

– А этот… Бодрейв – почему он меня не ищет?

– Он же отдал тебя в жертву Древу. Думает, Оно тебя поглотило. Так всегда происходит.

Да уж, это не совсем то, что хотелось бы услышать перед восстанавливающим силы сном! Мужчина поежился, вновь припомнив, как треклятое Древо вытягивало из него жизнь. Ничего ужаснее ему не доводилось испытывать! Затем он подумал про колдуна и мать девочки – что там за странная история? А Венельд – с ним что? И где Вихорек?

Маленькая ладошка опустилась ему на лоб, погладила виски:

– Спи, – прошептал ласковый детский голос. – Спи, – и Тур погрузился в сон.

Глава 25. Ифринн

Идущий через пустыню караван заметил повисшую над песками тучу слишком поздно. Она возникла словно из ниоткуда: только что горизонт был чист, и унылый пейзаж ничем не цеплял взгляд. Верблюды шли мерно и ходко, уставшие люди почти не переговаривались, подремывая в седлах, – все было так же, как и вчера, и позавчера, и много дней до этого.

Когда закричал Анкиф, едущий впереди на своем верблюде, и поднял руку, указывая куда-то вверх, все встрепенулись и посмотрели на небо. Некоторым показалось, что перед ними мираж: туча росла на глазах, закручиваясь и клубясь темными вихрями, меж которых то и дело просверкивали молнии, – и все это происходило без единого звука, в давящей неестественной тишине. Пока остальные замерли, рассматривая странное явление, обладающий самым острым зрением Зайкир, племянник Анкифа, пришпорил своего верблюда и нагнал дядю.

– Это не гроза! – прокричал он, чуть задыхаясь. – Смотри!

Анкиф посмотрел – и не поверил глазам. Суеверный ужас исказил его черты – там, наверху, был остров, лежащий на туче, словно на огромной подушке. Скудная растительность, едва покрывающая ощетинившуюся острыми краями каменную поверхность, выглядела удручающе, а возвышающийся посреди острова замок – и как только они не заметили его прежде?! – и вовсе ужасал своими размерами и мрачным видом.

– Что это, дядя? – наклонившись в сторону Анкифа, почти прошептал Зайкир. Губы его прыгали, в темных глазах плескался страх.

– Ифринн, – едва сумел выговорить тот, выбив зубами замысловатую дробь.

Между тем остров и замок заметили и другие. Тут и там раздавались крики ужаса и слова молитв. Умудренный опытом Анкиф знал, что призывать Джиан-лла бесполезно – могущественный злобный дух если и не был равен Ему по силам, то уж точно мог стать достойным противником, если бы их интересы однажды пересеклись, но этого никогда не случалось. Перед ифринном люди были беззащитны.

Древние легенды гласили, будто находились смельчаки, сумевшие одурачить ифринна. Слышал Анкиф и о том, что предыдущему правителю Сантаррема удалось пленить могущественного духа. Люди говорили, вырвавшись на свободу, тот страшно отомстил своему обидчику, наслав чудовищное проклятье на его род. Может, оттого у великого эймира Заитдана до сих пор нет детей – а ведь ему уже тридцать шесть, и у него двенадцать жен и двадцать три наложницы!

Все эти мысли вихрем пронеслись в голове перепуганного торговца. Туча к тому моменту закрывала уже весь горизонт. Сбившись в кучу, ревели верблюды; люди метались в панике, рвали на себе волосы, молились, плакали. Анкиф знал, что они обречены, но не желал умирать, как трус. Приподнявшись в седле, он отыскал взглядом племянника – тот соскользнул на песок и стоял, пригнувшись, около своего верблюда. Темные глаза Зайкира были прикованы к зловещему замку. Он не плакал и не молился – и на мгновение Анкиф ощутил гордость за то, что так хорошо его воспитал. Затем взгляд его переместился чуть дальше, и он увидел белобородого старца, мирно сидящего на песке. Его лицо было безмятежно, что казалось особенно странным и даже диким на фоне царящей вокруг паники. Анкиф помнил этого старика – тот напросился к ним в караван в самый последний момент. Его не хотели брать – он был слишком стар, чтобы выдержать переход через пустыню, однако письмо за подписью самого эймира быстро решило дело. В начале пути торговец попросил своего племянника присматривать за старцем, что тот и делал.

«Не иначе, двинулся умом от страха», – промелькнуло в голове у Анкифа, и тут раздался оглушительный рев, разом поваливший на колени даже верблюдов – не говоря уж о людях.

Вывалившись из седла, Анкиф ткнулся лицом в песок и замер, прикрыв голову руками. Зайкир поступил точно так же – и лишь странноватый старик продолжал сидеть, скрестив ноги и полуприкрыв глаза. «Хафис! – вспомнилось вдруг Анкифу. – Его зовут Хафис».

– Людишки! – сотряс земную твердь громоподобный голос, доносящийся, кажется, разом со всех сторон. – Как вы посмели явиться сюда?!

Ответа на этот вопрос попросту не существовало. Аксаханская пустыня не была запретной территорией, прежде здесь никогда не встречали ифриннов – люди вообще не знали, где они обитают! – а потому самым страшным, что угрожало здесь путникам, была гибель от жажды.

– За свою дерзость вы поплатитесь душами! – разнеслось над песками.

Туча прекратила расти и зависла над головами перепуганных обреченных людей.

– Он должен предложить нам выкупить нашу жизнь! – лихорадочно прошептал Зайкир. Его дядя повернул голову и посмотрел на племянника, опасаясь, что тот потерял разум, однако взгляд парня был ясен. – Я слышал в одной легенде…

Теперь и Анкиф припомнил нечто подобное. Духи ли, боги ли, люди ли – все подчинялись определенным правилам, всех ограничивали какие-то запреты. Ифринн не мог отнять у человека жизнь, не предложив ему возможности выкупить ее, однако это еще никого не спасло. Ни золото, ни драгоценности, ни шелка не прельщали могущественного духа – ни у кого из людей попросту не было ничего, что сумело бы его заинтересовать.

– Жалкие создания! – прогремел ифринн. – Трясетесь за свои ничтожные жизни… К чему мне ваши трусливые души? Какой от них прок?

Краем глаза Анкиф заметил, что эти слова во многих вселили надежду – но только не в него. Он-то знал, что ифринн лишь играет с ними, и заканчивается эта жестокая игра всегда одинаково – смертью.

Вокруг каравана закрутились небольшие песчаные смерчи. То отдаляясь, то приближаясь, словно живые существа, подчиненные чужой воле, они вновь породили отчаяние в сердцах людей.

– Презренные! – продолжал неистовствовать дух. – Если бы я желал, вы были бы уже мертвы, но по высочайшей своей милости я подарю вам шанс. Предложите мне выкуп – и если он сумеет меня удивить, я отпущу всех до единого!

Приподнимаясь на колени, люди принялись переглядываться и озираться в поисках своих тюков. Караван вез немало товаров – но какую ценность представляют они для ифринна?

– Талисман! – выкрикнул вдруг один и вскочил на ноги, крепко сжимая в кулаке тускло блеснувшую вещицу на длинной цепочке. – Он передается в моем роду из поколения в поколение и неизменно приносит удачу! Говорят, его подарил моему предку сам Джиан-лла…

– Глупец! – расхохотался ифринн. Выстрелившая из тучи молния коснулась парня и превратила его в горстку пепла, тут же унесенного песчаным вихрем. Талисман упал на песок, а затем поднялся в воздух и медленно поплыл к замку – и в этот самый миг люди вдруг разглядели его владельца, наполовину принявшего человеческий облик. То был могучий мужчина с остроконечной загнутой бородой и подкрученными усами. Резко изогнутые темные брови его сходились на переносице, из глаз бил неземной голубоватый свет, резкие черты лица дышали жестокостью. Из-под синей с золотом чалмы свисали крупные украшения, массивную шею плотно охватывали четыре серебряных обруча, одно плечо и левую часть груди закрывал золотой доспех, талию окутывал голубой струящийся шарф из тончайшего шелка. закрепленный крест-накрест поясом из золотых медальонов. Пальцы ифринна с длинными острыми когтями унизывали драгоценные перстни, по груди и могучим рукам растекался узор из светящихся кругов и полос – а ног не было вовсе, вместо них струился белесый туман и крутились песчаные вихри.

Показавшись людям, могущественный дух начал расти и вскоре закрыл собой собственный замок. Торговцы замерли, не смея отвести от него перепуганных взглядов. Смерть одного из них лишила оставшихся последнего проблеска надежды – и только старик Хафис все так же спокойно сидел на песке, и на лице его играла легкая усмешка.

Ифринн хлопнул в ладоши так, что содрогнулась земля, – и со всех сторон к нему стали слетаться бесплотные духи. Они кружили вокруг него, заглядывали в глаза, стремясь оказаться как можно ближе к своему господину. Люди застонали, завыли от ужаса, но ифринн поднял руку, и все тут же смолкло.

– Мне есть что тебе предложить, о великий ифринн Аблис-Марр! – в наступившей тишине надтреснутый голос Хафиса прозвучал неожиданно громко.

Люди принялись украдкой осматриваться, ища глазами безумца, осмелившегося подать голос. Смуглая кожа принявшего человеческий облик духа потемнела, подобно грозовой туче, и узоры на ней засверкали, как молнии.

– Кто ты, человечишка, дерзнувший произнести мое имя?!

– Простой смертный, который надеется выкупить свою жизнь и жизни своих спутников.

– Этому не бывать!!! – загромыхал ифринн. – Тебе нечем меня подкупить. Многие пытались – но ваши земные сокровища ничто по сравнению с тем, чем владею я сам!

– Но у меня как раз есть что-то твое, Аблис-Марр, – спокойно улыбнулся старик и вынул из висящей через плечо холщовой сумки, с которой до этого не расставался ни днем ни ночью, некий предмет, завернутый в бесценную шелковую накидку.

Ифринн взревел – этот предмет женского сантарремского одеяния был ему как будто знаком.

– Глупый старикашка! Неужели ты мог подумать, будто я променяю ваши жизни на тряпку?

– Накидка эймирани Шахриянн лишь памятная вещица, греющая душу бедного старика, – я же предлагаю тебе то, что под ней.

Анкиф замер, услыхав это имя. Эймирани Шахриянн была матерью эймира Заитдана – и единственной женой его отца. Она правила наравне с мужем – более ни одна женщина ни до, ни после нее не удостаивалась этого титула. Она наложила на себя руки вскоре после того, как порабощенный ее супругом ифринн вырвался на свободу и принялся мстить. Боги, да не тот ли он самый…

– Если ты рассчитывал, что память о глупой женщине, выбравшей смерть вместо вечного служения мне, избавит тебя от гибели, то ты просчитался, старик! – ифринн был в ярости. Молнии слетали с его пальцев, запястьев и плеч и били в песок, оставляя дымящиеся воронки. Люди в ужасе закрывали головы руками, не смея даже вскрикнуть.

– Память о женщине, чью душу ты возжелал столь сильно, что готов был на все ради этого, придает мне сил, – смиренно поклонился Хафис, по-прежнему не торопясь разворачивать накидку.

– Она была воровкой и лгуньей!

– Ты сам отдал ей то кольцо, чтобы она могла призывать тебя, когда бы ты ей ни понадобился. Ты надеялся завоевать ее, Аблис-Марр, хотел, чтобы она доверяла тебе, видела в тебе могущественного друга и покровителя, – но лишь для того, чтобы забрать ее душу. Впервые со дня сотворения мира ты возжелал, чтобы тебе служили добровольно и по любви, – но сердце эймирани всегда принадлежало только ее супругу.

Ослепительно сверкнувшая молния ударила в песок прямо у ног старика. Он на мгновенье зажмурилась, а когда снова открыл глаза, в них не было страха.

«Может ли быть, чтобы могущественный дух воспылал страстью к земной женщине? – билось в голове у Анкифа. – И, если это так, выходит, эймирани покончила с собой не из-за скорби по мужу и господину, но во имя спасения души».

– Ты не можешь убить меня, Аблис-Марр, не оценив предложенного выкупа, – спокойно сказал Хафис, поднимаясь на ноги и медленно разворачивая накидку.

Позабыв о страхе, люди приподнимались с земли и вытягивали шеи, гадая, что он там прячет и действительно ли это сумеет спасти их жизни. В самый последний момент старик наклонился и опустил на песок свой сверток, а после – откинул последнюю полоску ткани, и глазам изнывающих от страха и любопытства путников предстала резная украшенная драгоценностями шкатулка с крышкой, напоминающей купол дворца. Испустив полный ярости крик, ифринн вдруг из черного сделался почти совершенно прозрачным, а Хафис откинул крышку, выхватил одиноко лежащее в шкатулке кольцо и надел на палец.

– Именем эймирани Шахриянн и властью, дарованной мне кольцом Аблис-Марра, великого ифринна, я призываю тебя, могущественный дух, – повинуйся!

То, что произошло дальше, не только навсегда осталось в памяти спасенных от жуткой смерти людей, но и вошло в легенды, которые и через сотни сотен лет жители Сантаррема продолжали рассказывать своим детям, – воющего и сверкающего молниями ифринна втянуло в шкатулку, крышка захлопнулась, а туча, остров и замок попросту растворились в воздухе, оставив среди песков лишь горстку перепуганных торговцев и их верблюдов…

Глава 26. Герта и Гурт

Вот уже несколько дней Тиша сидела под замком в бывшей комнате старшей сестры.

Обращались с девочкой хорошо: кормили, поили, не ругали, однако держали взаперти. Как ни разрывалось материнское сердце, как ни хотелось Герте поверить, что дочка помнить не помнит о том, как выдала ее и Гурта посланнику Кейрану, но рисковать было нельзя. Венельду они, понятно, сейчас не опасны: тут уж даже пожелай колдун чего-нибудь выведать через Тишу, так ведь не выйдет – неизвестно им ничего. Пойман, сказали, – да уж не самим ли колдуном проклятым? И Тур вместе с ним запропал – нешто тоже попался?

Сердобольная Герта переживала за парней, как за родных, – будто сыновей проводила в дорогу и весточки ждет. Ночей не спала, днями из рук все валилось. А тут еще Тиша! Поначалу девчонка все плакала, выпустить умоляла, жаловалась, что никто, мол, ее, сироту, не любит, – это она всегда умела, на жалость брать. Герта приходила к ней в комнату, обнимала, разговаривала, объясняла, успокаивала, как могла, но на уговоры не поддавалась. А ну как сманит ее колдун, что тогда? Ищи ветра в поле! Нет, лучше пусть взаперти посидит, целее будет.

Пенни несколько раз прибегала, спрашивала про подружку. Герта боялась, что после случившегося гуртова младшенькая ее и знать не захочет, ан нет: Пенни Тишу ни в чем не винила, и отец, сказала, тоже, мол, не винит, – не своею волею она к посланнику побежала, и весь разговор.

Разобравшись немного с делами по дому, Герта собралась-таки и отправилась в таверну. Пенни говорила, там по-прежнему управляется Андея, и женщина терялась в догадках: чем же это так занят Гурт, который места своего за стойкой отродясь никому не уступал? Уж не случилось ли чего?

За стойкой и впрямь стояла Андея. И Марна тоже была там, на подхвате. Не иначе, строгий отец воспретил у жениха постоянно торчать, как она было привыкла, покуда он в темнице сидел. Вид у Марны был недовольный. Герта окинула взглядом таверну: Томура Райса не видно – на службе, должно быть, вот девчонка и хмурится.

Народу у Гурта, как всегда, было полно: служаночки с ног сбились. А Андея ничего, молодец – справная хозяйка из нее получилась! Завидев тетушку Герту, девушка тотчас же поспешила к ней навстречу, стала усаживать за лучший столик, однако ужинать гостья отказалась:

– Мне бы с отцом твои повидаться, девонька.

Андея кивнула, взгляд стал встревоженным:

– В доме он. Через кухню ступайте, незачем обходить. Ежели кто из работников спросит, так скажете, я пустила.

– Ты тут, гляжу, совсем хозяйкою стала, – улыбнулась ей Герта. – Не тяжело?

– Справляюсь. Марна вон помогает… немного.

– А отец-то чего, отошел, что ли, от дел? Так рановато ему еще…

Андея вдруг ухватила гостью за локти, зашептала на ухо:

– Тетушка Герта, может, хоть вы его образумите! Он ведь, представляете, к Тайманским Топям собрался – Венельда искать. Ну, где его там отыщешь? Место ведь гиблое, страшное, а он… никого слушать не хочет!

У Герты тревожно заныло в груди. Старый дурак и парням не поможет, и себя погубит. Ишь, что удумал! Андея права: Тайманские Топи раскинулись широко, не враз обойдешь – и дорогу спросить не у кого, люди там не живут. Герта покачала седеющей головой:

– Я поговорю, доченька, да только – ты ведь своего отца знаешь…

Девушка отчаянно кивнула и опустила руки.

– Я попытаюсь, – вновь повторила Герта и двинулась в сторону кухни, осторожно огибая столы. Многие постояльцы здоровались с ней, как с хорошей знакомой, – были среди них и такие, чьих имен она даже не знала. Поразмыслив, она поняла: это из-за того, что их с Гуртом держали в темнице. Людей возмутила эта история, но она же и объединила. Герта подозревала, что в этом немалая заслуга Марны.

На кухне было жарко и суетно; пахло мясной жарехой, рыбой, квашеной капустой. Никто из работников Герту не остановил и не задал ни одного вопроса: они с почтением расступались, давая женщине пройти. Добравшись, наконец, до задней двери таверны и выйдя на улицу, она остановилась, чтобы немного остыть, а затем решительно двинулась в сторону дома.

Это было приземистое, но крепкое и добротное строение, сложенное из огромных – не вдруг охватишь! – бревен. Решив осесть в Талсбурге, Гурт сам выстроил этот дом для себя и девочек. За прошедшие годы он, разумеется, претерпел некоторые изменения: слева добавилась разделенная на две половины пристройка, куда, став постарше, переселились Марна с Андеей; позади дома выросла баня и несколько ладных сараев, а дальше, почти на границе гуртовой земли – сеновал, на котором не так давно прятался Венельд. Герта вздохнула и поднялась на крыльцо:

– Есть кто? Гурт! Андея сказала, ты дома.

– Герта? Вот уж не ожидал. Проходи! – пророкотал откуда-то издалека голос хозяина, а следом показался и он сам: здоровый, широкоплечий, всклокоченная борода воинственно задрана, рукава добротной рубахи закатаны, ворот распахнут.

Их кухни выглянула Пенни – она жевала шаньгу и запивала ее молоком. Герта улыбнулась девчонке. Гуртовы дочки прекрасно со всем справлялись, покуда отец был в темнице, – теперь он знает, что может на них рассчитывать, а значит, ничто не помешает ему и впрямь отправиться в сумасшедшее путешествие, которое он задумал.

– Ты чего такая смурная? – пророкотал Гурт. – Али обидел кто? Помощь какая нужна?

Герта покачала головой, скинула меховую жилетку и прошла на кухню. Самому бы кто помог!

Гурт шагнул вслед за ней, сурово насупив кустистые брови. Девчонки нажаловались, не иначе! Ну, доченьки, ну, удружили… Если кто в целом свете и мог переубедить в чем-то Гурта, так только Талиша, покойная жена, и она – Герта.

На уютной просторной кухне он глянул на Пенни и мотнул головой – брысь. Девчонку как ветром сдуло. Гостья присела к столу, сложив на коленях руки, и посмотрела на Гурта. Тот упрямо сжал челюсти.

– Послушай, – начала она, стараясь, чтобы голос звучал убедительно. – Может, это вообще неправда. Может, его не схватили. Ну, куда ты пойдешь? Где станешь искать?

– Дарвел прилетел.

Герта ахнула. Если сокол Венельда здесь, дело плохо. Дарвел никогда бы не бросил хозяина…

– Гурт, – отчаянно прошептала Герта. – Это ничего не меняет. Ты его не найдешь! Тайманские Топи – это…

– Я знаю. И что прикажешь делать? Дома сидеть? Венельд нам жизнь спас – мне и моим девчонкам.

– Ты там погибнешь…

Гурт тряхнул головой:

– Ты же меня знаешь. И не в таких передрягах бывал.

– Ты тогда был моложе.

– Я и сейчас хоть куда. Наделенные внутренним зверем – ты знаешь об этом? – по-другому стареют. А парней выручать надо!

– Мы ничего не знаем наверняка, Гурт! – Герта умоляюще стиснула руки.

– Кое-что нам известно, – Гурт опустился на лавку, та жалобно скрипнула под его весом. – Кейрана прислал сюда милорд Драугон, так? Он же и отозвал, сообщив, что охотник, мол, найден. Стало быть, он к этому делу причастен.

– Так ведь схватили-то парня, говорят, в Топях, на границе с Норавией. А владения Драугона где? То-то! – Герта подняла палец, уловив тень сомнения на лице Гурта.

Повисло молчание: он напряженно рассуждал, а она смотрела ему в лицо и с тоскою думала – уедет ведь, его не переубедишь, ежели решил – все.

– Слушай, – прервал ее мысли хозяин дома, – а что, если милорд тоже того – ну, порабощенный?

Глаза Герты расширились от ужаса, горло перехватило:

– Сколько же их тогда? – сдавленно прошептала она. Гурт мотнул головой:

– Вопрос не в том, – сказал он с досадой. – Чем колдуна так уж привлек наш городишко – вот что странно. Вельда, Гелерт, еще несколько пропавших – может, их тоже колдун призвал? Что он здесь ищет?

– Так уж не Венельда ли?

– А может, Тиша знает?.. – пискнула Пенни. Взрослые и не заметили, когда она появилась на кухне, встала в дверях, привалившись худой спиной к массивному косяку.

– Пенни! – взревел Гурт. Девчонка втянула голову в плечи, но с места не сдвинулась. Герта поманила ее к себе. Та нехотя, нога за ногу, подошла.

– Погоди рычать, – осадила отца гостья. – Девочка дело говорит. Тур, приходя в себя, тоже ничего вспомнить не мог, так я ему помогла. Есть… способы подтолкнуть упрямую память, – она едва заметно усмехнулась, и Гурт глянул встревоженно. Чего это она? Он, конечно, догадывался, что ей доступны некие… знания, но то, о чем она сейчас говорит, наказуемо – и наказуемо жестоко. Ведьмовство – вот как назвал бы это отец Норберт.

– Давай-ка мы с тобой так поступим, – продолжала, меж тем, Герта, поднимаясь. – Ты не спеши, не гони коней. Я потолкую с Тишей, попытаюсь чего-нибудь вызнать, а там уж решим. Идет?

– Идет, – проворчал Гурт и вдруг крепко взял ее за плечо: она сквозь плотную ткань платья ощутила тепло и силу этой большой надежной руки, и сразу вся как-то выдохнула, обмякла, будто узел в груди развязался и стало свободней дышать. – Будь осторожна, слышишь? Как бы чего не вышло…

– Буду, – пообещала Герта, накрывая его руку своей. – Обязательно буду. Жди новостей, – и шагнула в коридор, натягивая жилетку.

Гурт нагнал ее у порога, буркнул хмуро:

– Одна не пойдешь. Провожу – поздно уже, – и они покинули дом, оставив Пенни в одиночестве.

Глава 27. Охота

Оборотень оказался хитер – вместо того, чтобы привести Охотника к стае, он уводил его все дальше к краю болот, надеясь уберечь остальных. Безошибочное звериное чутье подсказывало: тот, кто шел сейчас по его следу, обладает мощным даром. Оборотень знал – если он погибнет, ничто не помешает Охотнику выследить стаю. Такой не отступится – это у него в крови.

А стая, по правде говоря, была невелика: старый больной волк, молодая волчица да два волчонка. Семья! Если вожак оплошает, им не выжить.

Ближе к краю болот лес становился гуще, и это внушало надежду. Пятеро оборотней прятались в Топях не так давно. Всего лишь каких-то пару лун назад у них был дом, где царили мир и согласие. Спокойно доживал свой век старик, возился с внуками, радовался семейному счастью дочери. Глава семьи трудился в кузнице, в деревне его уважали и побаивались – как всякого другого кузнеца. Дети – мальчик и девочка – понемногу росли, радовали деда и отца с матерью. То была семья истинных оборотней: они родились такими, давно примирились с собственной сущностью и умели при необходимости ее укрощать даже в Ночи Полной Луны. Конечно, волчий корень, или, как называли его люди, борец-трава, позволяющая остановить обращение и не потерять разум, – средство не из приятных, но, коли не хочешь очнуться утром и обнаружить, что вырезал пол деревни, в которой жил, отчего бы и не потерпеть? С тех пор, как у них появились волчата, эта семья переезжала лишь раз – после первого обращения сына. Дети волчий корень переносили плохо, так что родителям пришлось попросту запереть мальчишку и не спускать с него глаз. Дочери ничего не грозило – она была слишком мала, а вот для мальчика наступило трудное время… В ту ночь они его упустили: молодые оборотни непредсказуемы и опасны даже для своих. У Сайны до сих пор не зажил как следует шрам на бедре: она никогда не показывала его сыну, но мальчик помнил, что вроде бы ранил мать, и это его мучило.

Сайна! Подумав о ней, вожак ненадолго остановился и поднял морду, сосредоточенно нюхая воздух. Охотник уверенно шел по следу. Что ж, так и было задумано: увести от своих, а затем убить. Будь то простой человек, выслеживающий волка, уставший от крови Дайрен попросту запутал бы следы и ушел от погони, а после – увел бы семью в другое место, и дело с концом, но на него вышел настоящий Охотник. Такого остановит лишь смерть.

Опустив нос к земле, волк побежал дальше. Время от времени он принимался петлять, словно бы путая след, но только для виду: если Охотник собьется с пути или догадается, что его отвлекают, он вполне может вернуться назад и отыскать остальных, а этого допустить нельзя.

К наступлению ночи Дайрен забрался в самую чащу. Тут и днем-то не вдруг пройдешь, а уж по темноте и подавно! Несколько раз ему мерещилась темная тень, мелькающая меж деревьев, но этого попросту не могло быть… Обычные звери, пусть даже и хищники, оборотней сторонились, других же представителей его вида тут не водилось, иначе он бы об этом знал. Оборотни ревностно охраняют свою территорию, так что, с тех пор как Дайрен привел семью к Топям, местные, будь они здесь, давно бы уже предъявили свои права.

Вывалив язык и тяжело дыша, волк остановился и снова понюхал воздух. Охотник был далеко, можно передохнуть. Ночной лес сонно дышал прохладой и упоительно пах лежалой листвой, прелой землей, водой в ближайшем ручье. Под одним из деревьев чуткий нос уловил запах кроличьей норы; в дупле другого, невидимый глазу, но прекрасно различимый по запаху, устроился филин. Оборотень не был голоден – даром что бежал весь день! – ему хотелось лишь одного: отдышаться и передохнуть. Заприметив яму под каким-то кустом, он лег на землю и заполз туда. Ветки надежно укрыли его сверху. Опустив лобастую голову на лапы, волк вздохнул и затих – лишь настороженно двигались чуткие острые уши.

Большую часть своей жизни Дайрен провел один. Мать и отца уничтожили люди: мать не могла бросить сына, а отец остался, чтобы защитить их обоих. Родители отчаянно сражались за жизнь, получили множество ран и погибли, когда односельчане подожгли их хижину, а мальчик выжил: почуяв запах дыма, мать затолкала его в погреб. Пепелище почти совсем остыло, когда под покровом ночи Дайрен выбрался из-под обломков и ушел в лес. С тех пор люди стали его заклятыми врагами.

Мать и отец учили сына укрощать свою сущность. Сами они прекрасно владели этим умением: в волчьем обличье в обычные ночи охотились лишь на животных, в Ночи же Полной Луны пили отвар волчьего корня. Они не убили ни одного человека и очень этим гордились, однако в деревне кто-то все же почуял неладное – и поползли зловещие слухи… После их гибели Дайрен понял две вещи: люди не достойны хорошего отношения, а у оборотня не должно быть семьи. Если тебе не за кого отвечать, ты неуязвим. Долгие годы он придерживался этого правила – пока не встретил Сайну. К тому моменту на его счету было уже множество человеческих жизней, да и сам он почти одичал: жил в лесу, в человека не обращался, питался сырым мясом, пил из ручьев. Сайна его спасла, потому что такое существование давно потеряло для Дайрена всякий смысл. Сейчас он хорошо понимал это.

Неподалеку хрустнула ветка, и оборотень тут же открыл глаза. Человеком не пахло, да и хруст раздался откуда-то сбоку, не с той стороны, с которой должен был появиться Охотник. Дайрен прислушался, более полагаясь на уши и нос, нежели на зрение. Все было тихо – обычные ночные звуки. Волк заворчал еле слышно – лишь тишина стала ему ответом. В прохладном ночном воздухе не ощущалось никакой угрозы.

Волк снова прикрыл глаза и принялся думать о Сайне и детях. Он очень боялся их появления, боялся ответственности за маленькие беззащитные жизни, но когда они родились – сначала Райси, а за ним Кейди – вдруг осознал, что семья делает тебя сильным, а вовсе не уязвимым и слабым, как ему казалось раньше. Ради них он готов был на все – и бесконечно благодарен Сайне за то, что она подарила ему смысл жизни…

Легкий порыв ветра донес до оборотня запах, заставивший его встопорщить шерсть на загривке. Охотник двигался гораздо быстрее, чем предполагал Дайрен. Еще немного, и он покажется из-за деревьев – на свою беду. Одному из них не уйти с этой поляны живым.

Но что это? У идущего по следу человека в руках сеть! Выходит, он не собирается убивать оборотня… Новый порыв ветра рассказал Дайрену о содержимом сумки Охотника. Чуткий нос уловил запах тирлича. Этот корень очень опасен. Если человек сумеет его применить, он может заставить оборотня расстаться со своей волчьей сущностью. Дайрен оскалил зубы и напружинил мышцы, готовясь к прыжку.

Охотник был осторожен. Выбравшись на поляну, он огляделся, прислушиваясь к собственным ощущениям. Безошибочное чутье подсказывало, что оборотень где-то рядом. Дайрен не сводил с него глаз. Раньше, когда он обращался волком, все люди становились для него на одно лицо, но сейчас он уже научился их различать. Охотник был молод, а значит, ловок и гибок, но при этом высок и широкоплеч. Сайна, пожалуй, нашла бы его красивым: темные волосы, настороженные зеленые глаза, крепкая шея, помеченная ударом когтистой лапы… Заплачет ли кто-нибудь по нему, когда Дайрен его убьет?

Человек снова обвел взглядом поляну, заметил оборотня и, пригнувшись, медленно пошел к кусту, под которым прятался волк. Дайрен выбрался из-под ветвей и приготовился к нападению. Короткое угрожающее ворчание не испугало противника – равно как и мощь матерого взрослого оборотня, побывавшего не в одной сотне схваток. Поигрывая зажатым в правой руке кинжалом, левой Охотник медленно развернул сеть. Дайрен ощерился, но не сдвинулся с места. Человек приближался. В его зеленых глазах не было ни страха, ни сомнений, ни жалости. Сейчас он попытается набросить сеть – нельзя позволить ему сделать это. Оборотень приготовился к прыжку. Одно движение мощных челюстей – и противник умрет. Зря он не воспользовался корнем тирлича!

Человек сделал еще один шаг. Ближе. Еще ближе. Дайрен уже ощущал запах его крови, предвкушал тот миг, когда хрустнет под крепкими лапами беззащитная шея врага – как вдруг метнулась из-за ближайших кустов серая тень, и чужие зубы сомкнулись на широком запястье Охотника. Кинжал упал в траву. Противники покатились по земле – и Дайрен с изумлением узнал в неожиданном союзнике Марайна, отца Сайны. Старый седой волк не уступал ему ни в росте, ни в силе – разве что скорость у него была уже не та, что прежде. Только поэтому человеку удалось подмять Марайна под себя – и еще потому, что он оказался на редкость вынослив. Боль не лишила его сноровки, не отвлекла от намеченной цели. Прижав волка к земле, Охотник набросил ему на голову сеть. Марайн лязгнул зубами, освобождаясь, и выпустил руку противника. Трава под ними тут же окрасилась кровью. Зарычав, молодой оборотень бросился на помощь – и натолкнулся на умоляющий взгляд старого волка. «Уходи, – внятно кричали его глаза. – Уводи семью в безопасное место». Дайрен протестующе заскулил. Марайн извернулся, едва не вспоров человеку живот задними лапами, и коротко рявкнул на вожака. Сеть снова взметнулась в воздух. Дайрен скакнул вперед, вцепился Охотнику в ногу. Вдвоем они уничтожат его и вернутся домой. Сайне не придется оплакивать ни отца, ни мужа.

Не обращая внимания на боль, человек проворно обмотал сеть вокруг шеи Марайна, придавил всем весом и выхватил корень тирлича из кармашка на поясе. Дайрен отпустил его ногу и закружил вокруг, надеясь улучить момент и разорвать ему горло. Полузадушенный Марайн бился и хрипло ворчал.

Зеленые глаза Охотника пристально следили за молодым оборотнем, и руку он держал так, чтобы корень тирлича постоянно оказывался между ним и противником. Дайрен щерился, лязгал зубами, бросался вперед и снова отскакивал в сторону, чувствуя, как проклятый корень понемногу лишает его сил. Когда Охотник начал произносить заклинание, препятствующее обращению, стало понятно – битва проиграна. Угасающий взгляд Марайна молил молодого волка спасаться. Коротко проскулив на прощанье, Дайрен развернулся и исчез за деревьями, оставляя в сетях Охотника седого могучего старика, сбросившего волчье обличье.

Он не видел, как один за другим на поляне возникли пять темных зловещих силуэтов. Человек, кажется, ничуть не удивился их появлению. Поднявшись с земли, он отступил в сторону, припадая на раненую ногу, и принялся перевязывать свои раны. Судьба оборотня его более не заботила. Темные Жнецы – а это были именно они – окружили опутанного сетью старика и растворились вместе с ним в воздухе.

Охота удалась.

Глава 28. План

– Мой господин! – появившийся в дверях стражник поклонился эймиру и выпрямился, тревожно вглядываясь в его осунувшееся лицо. – Прибыл Хафис. Он просит о встрече.

– Пусть войдет, – голос эймира, надтреснутый, хриплый и слабый, поверг преданного стража в ужас. Он вновь согнул спину в поклоне, чтобы скрыть написанное на лице отчаяние, и отворил двери для прибывшего.

Седобородый старик шагнул в покои эймира, бережно сжимая обеими руками резную шкатулку. Искаженное болью лицо Заитдана просветлело:

– Тебе удалось!

– Да, мой господин – да продлятся дни твои вечно! Он здесь.

– Никто не погиб?

– Один человек из всего каравана, эймир.

Заитдан кивнул – жертв могло быть гораздо больше. Скорчившаяся на полу у его ложа Рун подняла на старика измученный взгляд разноцветных глаз, и Хафис ободряюще ей улыбнулся.

– Можешь идти, – отпустил стражника Заитдан и попытался сесть. Рун тут же бросилась помогать. Общими усилиями они кое-как придали телу эймира подобающее положение, удерживаемое только его несгибаемой волей и множеством шелковых подушек, подоткнутых со всех сторон. Хафис удрученно покачал седой головой. Сын его дорогого друга и повелителя умирал… Неужели эта девушка еще надеется исцелить его?

– Я не столь немощен, как это кажется со стороны, Хафис, – улыбнулся эймир. Улыбка исказила его лицо.

– Да, мой господин, – поспешно согласился старик и отвел глаза.

– Ты давно не бывал в столице, не гостил во дворце – иначе знал бы, что мне случалось переносить и не такое. Сантаррему не часто доводится воевать, но я всегда сам веду свои войска в бой. Шрамы на моем теле могли бы поведать тебе об этом, – эймир усмехнулся, и Хафис понял, что Заитдан шутит, – но сейчас у нас есть дела поважнее.

Не отводя от эймира обеспокоенных глаз, Рун бесшумно поднялась на ноги и подала ему кубок с каким-то отваром. Заитданн сделал несколько глотков и отрицательно качнул головой – хватит.

– Нам удалось пленить ифринна, – сразу же перешел к делу Хафис, решив не терять времени зря, – но это лишь пол беды. Это могущественный, злобный и весьма мстительный дух. Он раб кольца, это верно, и человек, владеющий перстнем, может повелевать ифринном, однако тот вполне способен обратить все желания своего господина ему во вред. Нам следует быть крайне осторожными!

– Продумаем все возможные варианты. Пока ты охотился за Аблис-Марром, мы с Рун пересмотрели множество древних свитков и постарались собрать все, что известно о Темных Жнецах, Древе Смерти, Магии Тайного Имени – и ифриннах, – эймир кивнул девушке. – Расскажи.

– Темные Жнецы – приспешники Зла. Они подчиняются Богу Смерти и собирают кровавую жатву по слову Его, – с готовностью начала Рун. – Он посылает их за особыми грешниками, нарушающими человеческие и божьи законы: ведьмами и колдунами, владеющими запрещенной магией на крови, детоубийцами… Бывает, что кто-то из Жнецов начинает служить человеку – не простому смертному, но обладающему даром.

– Как такое возможно? – поднял седые брови Хафис.

– Они заключают сделку: Темный Жнец помогает одаренному достигать поставленных целей здесь, на земле, но взамен тот не просто теряет душу – после смерти он становится одним из них.

– Кто на такое пойдет?

– Многие, – ответил вместо нее Заитдан. – Истории известно немало подобных случаев. Армия Жнецов растет: Бог Смерти никогда не останется без приспешников – до тех пор, пока люди не научатся думать о душе и ставить ее превыше земных соблазнов. Что есть богатство, власть, даже любовь женщины по сравнению с посмертными муками?

– Вот именно, однако, так рассуждают не все, – подхватила Рун. – Некоторые наивно полагают, что то, что случится за Гранью, не имеет значения – и продают свою душу.

– Я слыхал, будто бы нашему колдуну служит не один Темный Жнец…

Девушка кивнула:

– Да, это так. Прежде никому не удавалось подобное…

– Ты что-нибудь знаешь об этом?

– Все началось с Магии Тайного Имени. Испокон веков человеку нарекали два имени. Первое нельзя было открывать никому, ибо оно являлось единственным настоящим и связывалось с душой новорожденного. Случайно узнавший его дурной человек мог навредить ребенку – да и взрослому тоже. Сейчас полагают, будто оно призвано защищать от сглаза, а некоторые и вовсе считают обряд нарекания тайного имени данью красивой традиции, но это не так. Кто ведает имя, тот заберет твою душу – вот какова его сила!

– Боги!..

Девушка кивнула:

– Бодрейв – так называет себя колдун – очень долго к этому шел. Выведывал имена одно за другим. Узнаешь тайное имя кого-нибудь из родителей – знаешь и имена детей. Те вырастают, создают собственные семьи – и выведывают имена мужей и жен, открывают колдуну, как нарекли своих детей.

– Он просто бросил в озеро камень, – прошептал пораженный Хафис, – и по воде побежали круги…

– Да. Порабощая людей, Бодрейв постоянно совершенствовал свою магию. Он изучал древние манускрипты, расшифровывал тайные свитки, которые добывали для него порабощенные. Он научился создавать им сопровождающих – вдыхал жизнь в бездушные деревяшки, и окружающие видели в них тех, кого он хотел… Он управлял ими через разум порабощенных, а потому, когда они засыпали, сопровождающие принимали свой истинный облик, но об этом никто не знал: Бодрейв повелевал тщательно прятать их, отходя ко сну. Жнецы ему тогда еще не служили – он мечтал о земном господстве. Но однажды на него вышел охотник за нечистью…

Заитдан повернул голову и взглянул на девушку – эта часть истории была ему неизвестна. Рун отвела глаза.

– Это случилось четыре года назад. Моей малышке был всего годик, и мы знать не знали про Бодрейва. На беду, охотник оказался тот самый…

– Венельд? – уточнил эймир, впервые произнеся это имя. Рун кивнула. Воцарилось молчание.

– Боюсь, мне понадобятся некоторые… разъяснения, – произнес, наконец, Хафис. – Я знаю, кто такие охотники, но что означает «тот самый»?

– Он отец дочери Рун, – ответил за нее Заитдан. – Некогда он решил, что она недостойна его любви, однако оставил ее в живых. Более они не встречались, и о ребенке ему неизвестно.

Старик поднялся с подушки, на которой сидел, и в волнении зашагал из угла в угол, бормоча себе что-то под нос. Заитдан и Рун не спускали с него глаз.

– Но как такое возможно? – воскликнул он, остановившись, и вдруг дернул себя за бороду. – Ответьте же мне! Природе Охотника противна сама мысль о существовании нечисти – прости меня, девочка! Они не в силах не то что любить кого-то из одаренных, но даже щадить их. А вы говорите – ребенок!

– Я не знаю, как это вышло, – прошептала Рун. – Он спас меня от костра, впустив в городок демона. Я тогда и сама не ведала своей силы…

– Ты – нет, но он-то должен был чувствовать!

– Мне кажется, он понял, только когда увидел мои крылья – и тени, – голосок Рун угас, и эймир, дотянувшись, сжал ее руку. Хафис моргнул, не веря своим глазам и ушам. Кто же она такая, эта девушка, надеющаяся излечить эймира и победить могущественного колдуна?

– Рассказывай дальше, – негромко сказал Заитдан, не выпуская ее руки. Рун кивнула и продолжила:

– Его зовут Венельд, и, говорят, до него охотников с таким мощным даром еще не рождалось… А Бодрейв уже настолько развил свои магические способности, что было бы странно, если бы на него не вышел кто-то, подобный Венельду. Если бы он победил тогда, ничего этого не было бы…

– Но победил колдун?

– Нет. Венельд почти уничтожил его. Я слышала об этом с чужих слов, так что не знаю точно, что там произошло, но, когда охотник уходил, он был уверен, что колдун мертв. Так оно и было по сути. Бог Смерти отправил Темного Жнеца за его проклятой душой… Но Бодрейв сумел заключить с ним сделку.

– Это возможно только при жизни! – воскликнул старик, с неудовольствием отмечая, что он сегодня слишком несдержан – особенно для мудреца-отшельника, каковым он являлся.

– Да, – ответила Рун. – И потому Жнец не стал ни о чем договариваться с умершим – он доставил его к своему господину.

– Бог Смерти вернул ему жизнь?!

– Вернул – и дал в услужение нескольких Жнецов и Древо Смерти, чтобы управлять ими на земле – ибо не родился еще человек, пусть даже и одаренный – способный удерживать в подчинении более одного приспешника Тьмы.

– Чем же этот Бодрейв сумел заинтересовать самого Бога Смерти?

Рун содрогнулась, и Заитдан вновь успокаивающе сжал ей руку:

– Он предложил ему души всех, кого сумеет поработить, – услышал Хафис спокойный голос своего эймира. – Все эти люди умрут вместе с ним – и превратятся в Жнецов. Так что теперь на кону не только земные их жизни…

– Вот только Бодрейв не собирается умирать! – воскликнула Рун. – У него есть план, и Древо Смерти понадобилось ему именно для его осуществления. Он захотел стать бессмертным и сравняться с богами.

– Разве такое возможно? – прошептал совершенно изнемогший Хафис. Рун кивнула:

– Похоже на то… Древо высасывает жизнь из любого земного существа и уничтожает тела – но их знания, их таланты, их дар Ему без надобности. Бодрейв придумал, как обратить это себе во благо. Ни один дар не исчезает бесследно. Проклятый колдун нашел способ вытягивать из умирающих их силу и присваивать ее себе. Затем он поработил разум нескольких о хотников – и они стали добывать для него одаренных существ. Один из них отыскал меня – и мою дочь. Все это время Бодрейв хотел отомстить Венельду. Мы с Айрис отлично для этого подходили. Он не стал порабощать мой разум – видимо, решил, что там мне будет больнее – и заставил служить себе, разлучив меня с дочерью.

– Ты служила ему?..

– И сейчас служу. Я прибыла в Сантаррем за душой эймира. Его болезнь – моих рук дело.

– Нет! – резко сказал Заитдан и успокаивающим жестом опустил сильную ладонь ей на затылок, прикрытый шелковой накидкой. – Не вини себя, не вводи в заблуждение моего доброго друга Хафиса. Ты защищала свое дитя.

– Погодите, – Хафис умоляюще поднял руки. Пальцы его ощутимо дрожали. – У меня не укладывается в голове то, что вы сейчас говорите. Мой господин, могу я остаться с вами с глазу на глаз?

Эймир покачал головой:

– Нет, Хафис. Я всецело доверяю Рун – и это мы обсуждать не станем. Сейчас нам необходимо придумать, как победить колдуна. Давайте сосредоточимся на этом!

– Но это ведь невозможно! Если его убить, погибнет столько людей… Можем ли мы идти на подобные жертвы – даже во имя спасения остальных?

– Нет, разумеется, нет. Всех порабощенных нужно освободить от его власти. Мы сделаем это с помощью ифринна. Вот только как должен прозвучать приказ могущественному духу, чтобы он не сумел обратить его против нас?

Старик вновь опустился на шелковую подушку, скрестил ноги и задумался. Рун и Заитдан тоже молчали – тишину нарушало лишь затрудненное дыхание эймира.

– Что если попросту повелеть ему освободить души, захваченные колдуном? – предложил, наконец, Хафис.

– Освободить души можно по-разному, – тут же возразила Рун. – Злобный ифринн может просто переправить их в царство мертвых, с него станется…

– Хорошо, а если мы загадаем, чтобы Бодрейв забыл тайные имена всех этих людей? Или вовсе лишился магии? – не отступал старик.

– Ифринн не может отнимать магические способности. Никто этого не может.

– Но ведь сам-то колдун научился! Если с помощью Древа Смерти он высасывает из одаренных силу и присваивает ее себе, значит, можно сделать то же самое с ним?

– Забыть имена, – пробормотала Рун. – Это хорошая мысль! В одном из старых манускриптов было описано что-то подобное… Священнослужитель Эйерс писал, будто одна ведунья из их деревни выведала тайное имя соседки и долгое время портила бедной женщине жизнь. Эйерс предполагал, что она владела Магией Тайного Имени. Порабощенная делала все, что велела ведунья: готовила для нее, убирала ее дом, стирала, ухаживала за скотиной, гнула спину на огороде… А ведь у нее была муж, хозяйство и множество собственных дел! Боги долго не давали этой паре детей, но, когда бедняжка наконец понесла, ведунья велела ей избавиться от будущего ребенка. Муж бросил ее, узнав о том, что совершила его жена, и она осталась совсем одна, без защиты, без средств к существованию – и полностью во власти чужого разума. А затем с ведуньей случилось несчастье: во время грозы ее поразила молния. Она осталась жива, но напрочь потеряла память – не могла назвать даже собственное имя! В тот день ее соседка словно очнулась от ночного кошмара и, ужасаясь тому, во что превратилась ее жизнь, бросилась за помощью к отцу Эйерсу. Ведьму сожгли – ее давно подозревали, а священнослужителю даже удалось примирить бывшую порабощенную с супругом. Дальнейшая судьба этой женщины неизвестна, но и этого достаточно, чтобы сделать выводы. Если Бодрейв забудет тайные имена, все эти люди очнутся и станут свободными!

– Значит, так и поступим. Вот только как правильно указать на колдуна Аблис-Марру? Его ведь не Бодрейв зовут… Вредный дух вполне может лишить памяти какого-нибудь несчастного с точно таким же именем.

– Выходит, мы не сумеем повелевать ифринну отсюда, из Сантаррема. Нужно добраться до колдуна вместе с кольцом и шкатулкой, выпустить духа и указать ему на того, кого касается наш приказ, – пожал плечами эймир. Это простое движение далось ему с явным трудом.

– Пожалуй, – вздохнул Хафис. – И обязательно проговорить: «сей колдун, именующий себя Бодрейвом» – на всякий случай… Я сделаю это, мой господин.

– Ехать должна я, – тут же заспорила Рун. – Мне известно, где находится его замок, и как туда доехать. Он знает меня и уверен, что я его не предам – у него ведь в плену моя дочь! Я сумею к нему подобраться.

– Это слишком опасно, – покачал головой эймир.

– Это разумно!

– Нет, и не спорь. Ты не поедешь. Тот, кто владеет кольцом ифринна, находится в большой опасности. Если что-то пойдет не так, этот дух сумеет обратить любой приказ во вред тому, кто его отдал. Ты не прикоснешься к кольцу, Рун, – даже не думай.

– А Хафис никогда не сумеет проникнуть в Болотный замок!

– Будь я здоров, сделал бы это сам, но я умею трезво оценивать свои силы… Да, Хафису не добраться до Бодрейва – а тебе я не позволю подвергнуть себя опасности. Значит, либо приказ должен прозвучать отсюда – и быть выверен от первого до последнего слова! – либо к колдуну отправится кто-то другой – тот, кого он захочет выслушать.

На этот раз молчание было долгим. Сидящая на ковре около ложа эймира Рун подтянула колени к груди, обхватила их руками, опустила голову на расшитое золотом покрывало и закрыла глаза. Накидка соскользнула на плечи, но девушка этого не заметила. Заитдан протянул руку и рассеянно погладил ее по волосам. Хафис с силой потер руками лицо. Что же делать?

– Подарок! – закричал вдруг Хафис и хлопнул себя ладонями по коленям. Заитдан и Рун непонимающе уставились на него. Старик ликовал. – Кто-то должен передать колдуну дар – кольцо и шкатулку с плененным ифринном! Этого человека он точно захочет выслушать. Может быть, тот назовется посланником Рун: допустим, эймир Заитдан оказался весьма осторожным и подозрительным, и девушке никак не удается выведать его тайное имя. Она волнуется за дочь и в знак своей преданности отправляет Бодрейву подношение – похищенного из сокровищницы эймира ифринна. Колдун обязательно купится на подобное, ведь ифринну по силам практически все! Оказавшись в непосредственной близости от Бодрейва, наш посланник выпустит духа и произнесет приказ, а затем убьёт колдуна. А! Хорош план?

– Если в голове Бодрейва разом стихнут все голоса порабощенных, он будет растерян – и этим можно воспользоваться, – кивнул Заитдан. – Человек, которого мы отправим, должен быть предан, силен и быстр. Выберем того, кто не соблазнится властью над ифринном и сумеет уничтожить колдуна. Это должен быть сильный и храбрый воин… Ты хорошо придумал, Хафис!

– Нет! – сказала вдруг Рун и поднялась на ноги. – Нет, нет, нет. Мы не можем этого сделать! Если Бодрейв погибнет – ты тоже умрешь, эймир. Только ему под силу снять наложенное на Глаз Дракона заклятье.

Заитдан внимательно посмотрел ей в лицо, и глаза его потеплели. Девушка искренне за него беспокоилась! От старика это тоже не укрылось – он пожевал губами, потеребил свою длинную бороду и кивнул сам себе головой.

– Умоляю тебя, эймир, – не делай этого! – в разноцветных глазах Рун блеснули слезы. – Мы придумаем другой план…

– Хорошо, – согласился неожиданно Заитдан. – Не плачь. Мы подумаем об этом завтра – со свежими силами. Приготовь для меня отвар, чтобы я мог поспать, – и сама ложись. Ночь на дворе.

– Ты обещаешь? – девушка улыбнулась сквозь слезы, не смея верить. Эймир кивнул.

Ночью, когда все уснули, из дворца эймира Сантаррема выскользнул человек. В руках у него была деревянная резная шкатулка, на пальце – кольцо, и одет он был по-дорожному. Дойдя до конюшни, он вывел из стойла сильного выносливого жеребца, вскочил на него и растворился в ночи.

Услыхав донесшийся с улицы топот копыт, Заитдан закрыл глаза и облегченно вздохнул. Проклятый колдун умрет – и Рун воссоединится с дочерью. Если ради этого эймиру тоже суждено попрощаться с жизнью – что ж, он оставил все нужные распоряжения. На престол Сантаррема взойдет Шакнатт – сын старшего брата матери Заитдана. Это не принято – наследование всегда происходит по мужской линии, но Шахриянн была не просто женой эймира – она носила титул эймирани, единственной в истории Сантаррема! Шакнатт воспитывался при дворе, и пусть они с Заитданом не были родными братьями и не всегда во всем соглашались, он справится с возложенной на него ответственностью – должен справится. И за Рун он присмотрит – Заитдан попросил его об этом в письме, которое передадут брату, если с эймиром что-то случится.

Теперь можно спать. Великий эймир Сантаррема выпил отвар, приготовленный для него Рун, и вытянулся на ложе, стараясь не обращать внимание на боль, терзающую тело. Ничего, это жизнь – пока еще жизнь. Ничего…

Глава 29. Девочка и Охотник

Высокий темноволосый мужчина уверенно пересек холл Болотного замка и свернул в один из боковых переходов. В мешке, который он нес на плече, слабо трепыхалось что-то живое. Наблюдающая за ним девочка знала, что это упирия – так ей подсказывало чутье. Она вообще видела больше других – и не всегда глазами. Вот и в этом мужчине с приметным шрамом на лбу и следами когтей на шее ей чудилось что-то такое… Девочка даже самой себе не могла объяснить собственные странные ощущения, однако всякий раз, когда он появлялся в замке, она покидала комнату, в которой жила, и, пробираясь одной только ей известными потайными ходами, наблюдала за каждым его шагом.

Девочка знала, что он – охотник за нечистью, а значит, враг. Ей было жаль тех существ, которых он доставлял колдуну. Бодрейв приносил их всех в жертву: Древо Смерти забирало их жизни, а хозяину замка доставалась их сила.

Иногда ей хотелось рассказать об охотнике Туру – но тот был еще слишком слаб. Его и самого пытались принести в жертву Древу. Бодрейв так и не узнал, что этого не случилось… Туру уж точно есть за что ненавидеть всех приспешников колдуна!

Девочка знала, что охотник таким родился – он не избирал этот путь, скорее, наоборот: путь выбрал его. Для нее было совершенно ясно, что он ничего не может с собой поделать, так же как не дано изменить свою природу, скажем, оборотню, упирии или демону. Девочка и сама обладала силой – и, должно быть, немалой, если даже подвластное лишь богам Древо Смерти никак на нее не влияло. Бодрейв старался лишний раз не бывать в красных покоях, где оно питалось жизнями своих жертв, Темные Жнецы тоже обходили их стороной, Тур чуть не умер там, а она – ничего, спокойно входила и выходила, и даже сумела оказать норавийцу помощь.

Охотник ощущал ее присутствие – это было заметно по его поведению, настороженному взгляду зеленых глаз, внимательно осматривающих все закоулки и темные углы замка, и напряженной готовности к любому подвоху. Девочка была уверена, что он никогда ее не заметит, но иногда ей казалось, будто он смотрит прямо на нее: наверное, это чутье подсказывало ему, что некое одаренное существо где-то рядом… Впрочем, замок Бодрейва был напитан силой до такой степени, что находиться здесь охотнику должно быть просто невыносимо. Однако, девочку не удивляло его присутствие здесь: он действовал не по собственной воле, а значит, и его тайное имя было украдено колдуном.

Может быть, именно из-за того, что ни у кого из них – ни у нее, ни у зеленоглазого охотника, ни у доставляемых им в замок существ – не было выбора, девочка не чувствовала к нему никакой вражды. Ей казалось, она его знает – это было странно, но с нею происходило немало странностей, и она не умела их себе объяснить. Порой ей хотелось выведать тайное имя охотника – иногда у нее получалось заглядывать в голову Бодрейва, но там царил такой хаос, что на нее тут же накатывали слабость и дурнота. Было бы хорошо что-нибудь там разобрать и попытаться перехватить власть над разумом хотя бы одного человека… Девочка не владела Магией Тайного Имени и никого не хотела порабощать, но идея освободить охотника попросту не давала ей покоя. Тур рассказывал: его друг сумел провернуть подобное, вызнав каким-то невероятным образом имя. С тех пор норавиец хоть и не освободился полностью от власти Бодрейва, но получил, по крайней мере, возможность сопротивляться. Сейчас-то колдун был ему совершенно не страшен: отданных в жертву Древу порабощенных колдун отпускал из-под власти собственной воли, опасаясь, как бы Оно не поглотило и его тоже.

Никто из порабощенных даже не догадывался, что живет не своим умом, а вот охотник – девочка это чувствовала – знал. Вопреки здравому смыслу ей было его даже жаль. Это ужасно – осознавать, что не принадлежишь самому себе, и не уметь сбросить эти оковы!..

Добравшись до красных покоев, мужчина скинул с плеча мешок и с наслаждением потянулся. Внутрь он не заходил никогда – не было нужды. Долго ждать ему не пришлось: дохнуло потусторонней жутью, заклубился туман, и из серых вихрящихся клочьев шагнул Темный Жнец. Девочка ощутила, как напрягся охотник – его чутье, должно быть, просто сходило с ума от столь близкого соседства с самой Тьмой! Жнец подобрал мешок – плененная упирия заверещала, забилась – и скрылся в покоях Древа.

Охотник потер след ужасающей когтистой лапы на шее, развернулся и заторопился обратно – на свежий воздух. Девочка двинулась следом – она бесшумно кралась по верхней галерее, скрываясь в густой тени. Если бы разум этого человека не был порабощен, он мог бы убить Бодрейва – у него было достаточно сил… Девочка вздохнула, понимая, что тогда и она тоже стала бы для него врагом. Ей этого не хотелось.

Когда за охотником закрылись тяжелые массивные двери, девочка села на пол, обняла руками колени и опустила на них голову. Ей было грустно. Все уходят – даже мама оставила ее здесь одну. Тур тоже покинет Болотный замок, как только окрепнет, – он хочет отыскать пропавшего друга. Бодрейву она не нужна – он словно и вовсе о ней забыл. Девочка знала, что это не так – колдун ее просто боится. Не умея объяснить ее непостижимую силу, ужасаясь тому, что даже Древо не может причинить ей вред, и догадываясь, что она сама не осознает и трети своих способностей, он давно оставил надежды поработить ее разум или отнять ее дар – и теперь искал только способ избавиться от нее…

Устав от сидения на холодном полу, девочка поднялась, тряхнула темными кудрями и, нажав на едва приметный выступ в стене, скрылась в потайном переходе.

Заслышав легкие шаги, Тур приоткрыл глаза и улыбнулся своей спасительнице. Он уже чувствовал себя достаточно крепким, но малышка не разрешала ему вставать. Подойдя к камину, в котором слабо потрескивал огонь, она плюхнулась на колени и сердито сунула в огонь еще несколько поленьев. Кажется, кто-то сегодня не в духе…

– Что случилось?

Девочка дернула плечом. Тур усмехнулся и сел на кровати:

– А я ведь так и не спросил, как тебя зовут…

Обернувшись, она одарила его хмурым взглядом разноцветных глаз:

– В этом замке опасно спрашивать имя.

– Но ведь должен же я как-то к тебе обращаться?

– Зачем? Ты скоро поправишься и уйдешь – я покажу, как выбраться из замка и преодолеть невидимый купол. Колдун тебя больше не чувствует – твое тайное имя для него ничего не значит, он не станет им пользоваться, он разорвал эту связь. Ты свободен. К чему тебе знать мое имя?

– Разве ты не пойдешь со мной?

Девочка удивилась: глаза ее распахнулись, маленький рот смешно округлился.

– Я?..

Тур кивнул:

– Ты спасла мою жизнь – и, полагаю, душу. Я не хочу оставлять тебя здесь.

– Но куда мы пойдем?

– Попытаемся отыскать твою маму – что ты на это скажешь?

– Ты собирался искать друга.

– Верно. Но в замке его нет, а значит, ему удалось избежать плена. Если он на свободе, я ему не так уж и нужен… Ну так что – пойдешь ты со мной?

– Называй меня Айрис, – деловито сказала малышка и встала, отряхивая руки. – Так звала меня мама.

– Вот и отлично, Айрис. А лошадей мы достать сможем?

Девочка кивнула. Он забирает ее с собой! Никто никогда не пытался ее спасти… Она пересекла комнату и развернула лежащее на столе полотенце. Там обнаружился хлеб, масло, вареные яйца и несколько остывших кусков жареного мяса – стряпуха, что готовила в замке, тоже была из порабощённых, но это не делало ее еду хуже.

– Ешь, – велела девочка Туру. – Ешь.

Глава 30. Подарок

Конь утомленно прядал ушами, фыркал и клонил голову к земле. Человек не подгонял верного друга – оба были измучены долгим путешествием, оба мечтали об отдыхе.

Вот уже несколько дней они двигались вдоль Тайманских Топей и уже приучились не замечать отвратительный запах болота. Если бы не четкие указания Рун, Зайкир никогда не нашел бы дорогу к замку колдуна. Он и сейчас не замечал никаких знаков присутствия здесь жилья. Девушка уверяла – их встретят, как только они доберутся до начала потайной тропы. У Зайкира на груди, под одеждой, висел на тонкой серебряной цепочке кулон Рун – в знак того, что он ее посланник. Украшение было выполнено в виде покрытого загадочными письменами черепа ворона со вставленным внутрь пылающим красным камнем. Приглядевшись, можно было различить в глубине кристалла раскидистое узловатое дерево. Впрочем, долго рассматривать его не хотелось – один лишь его вид наводил на мысли о Древнем Зле и происках темных богов. Рун утверждала, что кулон безвреден для того, кто его носит, однако Зайкир сомневался. Подобные вещицы повергали его в трепет – а ведь он был одним из лучших воинов эймира Заитдана!

Приметный валун, от которого начиналась тропа в болоте, появился перед путником внезапно. Смеркалось, и окружающий мир приобретал немыслимые очертания. Удлинялись тени, превращались в зловещих чудовищ коряги, узловатые корни редких деревьев казались змеями, так и норовившими опутать ноги коня смертельными кольцами… Зайкир зорко вглядывался в окружающий его полумрак. Никогда еще наступающая темнота не вызывала у него таких чувств. Место здесь было дурное, гиблое. Конь тоже это чувствовал: по холеному крупу то и дело пробегала нервная дрожь. Зайкир наклонялся, оглаживал изящно выгнутую шею, похлопывал, успокаивал, а сам все продолжал обшаривать окрестности настороженным взглядом.

Он отвлекся, казалось, только на миг – кулон на его шее словно бы задрожал и нагрелся. Зайкир дернул цепочку, вытаскивая украшение из-под одежды, а когда вновь поднял глаза, вокруг клубился туман, и сбоку подступало к тропе нечто огромное, темное, страшное. От неожиданности мужчина натянул поводья. Верный скакун всхрапнул, вскинул голову и остановился, перебирая ногами. Зайкир осторожно перевел дух – выступающий из тумана силуэт оказался всего лишь камнем и, кажется, тем самым, который описала ему Рун.

Вихрящиеся серые клочья лезли под одежду промозглой сыростью, оседали на волосах человека и гриве коня, затрудняли движение. Рун говорила, что так и будет. Вслед за туманом явятся и они – жуткие служители Бога Смерти. Зайкир полагал, что готов, – однако, когда полумрак вдруг дохнул потусторонней жутью и темные фигуры выдвинулись из клубящейся дымки, он испытал самый настоящий ужас. Его скакун взвился на дыбы, забил копытами. Один из Жнецов вскинул бесплотную руку. Зайкир натянул поводья, принялся успокаивать коня, хоть у самого зубы так и выбивали замысловатую дробь. Темные фигуры в развевающихся драных лохмотьях окружили всадника и двинулись в сторону Топи…

Этот путь через болото Зайкиру не удастся позабыть уже никогда. Первое время он пытался управлять скакуном – натягивал или ослаблял поводья, осматривался, вглядывался в топкую черную жижу под копытами, – но вскоре понял, что это бесполезно. Молчаливые сопровождающие знали дорогу, да и конь как будто чувствовал, куда можно ступить, чтобы не затянуло. В конце концов, усталость последних дней и пережитое нервное напряжение дали о себе знать, и посланник эймира впал в какое-то тупое оцепенение. В голове его крутились обрывки фраз и отголоски воспоминаний. Рун предупреждала: здесь, в Тайманских Топях, на тайной тропе, колдун может подсмотреть, что творится в голове у приближающегося к замку человека. Зайкир думал о Рун и помнил только ее. Какие красивые у нее волосы… Как они вьются черными кольцами, выбиваясь из-под кружевной накидки! Как обрамляют ее прекрасное лицо… Она такая гибкая, тонкая, хрупкая – совсем не похожа на сантарремских женщин! Странно, что эймир остался равнодушен к ее чарам… Впрочем, он слишком болен, чтобы думать о женщинах. А у нее доброе сердце – она ему помогает, лечит его, ночами не спит, стремясь облегчить участь больного. Зайкир и сам рад был оказаться на месте своего эймира, если бы за ним ухаживала такая красавица!..

На самом деле, сантарремец не испытывал к знахарке подобных чувств, но сейчас он не помнил об этом. Рун внушила ему такие мысли, чтобы обмануть Бодрейва и заставить его поверить в придуманную ею историю. Заитдану эта часть плана совершенно не нравилась, но девушка уверила, что Зайкир позабудет об этом, как только снимет кулон.

Болезнь эймира задержала Рун в Сантарреме, и, когда она попросила своего доброго друга Зайкира отправиться сюда, на границу с Норавией, чтобы доставить подарок владельцу Болотного замка, он не стал раздумывать. Рун предупреждала, что Бодрейв – могущественнейший колдун, но чего не сделаешь ради такой красавицы, как она? Переданный ею дар лежал в дорожной суме, надежно укутанный в бесценную накидку эймирани Шахриянн, матери Заитдана. Рун верила – Зайкир не польстится на ее подарок Бодрейву, и он готов был на все, лишь бы оправдать ее доверие.

Мужчина не заметил, в какой момент он и его жуткие спутники преодолели защитный купол, скрывающий замок от окружающего мира. Здесь царила странная тишина. Зайкир незаметно огляделся. Ни людей, ни звуков! Он знал, что может не уйти отсюда живым, но сейчас впервые ощутил настоящую панику. Он не просто погибнет здесь – он потеряет душу! Стараясь взять себя в руки, Зайкир торопливо повторил в голове слова, которые должен был произнести, выпустив ифринна. Эймир не скрывал от него опасности, которой тот подвергался. Если колдун не распознает обман и не уличит посланца во лжи, то ифринн вполне может найти способ обратить желание того, кто его произнес, ему же во вред. Холод пробежал между лопаток Зайкира, когда он представил, что все это вот-вот случится. Темные Жнецы, не медля, вели его в покои своего господина.

Замок казался совершенно необитаемым, и потому Зайкир несказанно удивился, встретив там человека. Высокий, широкоплечий, темноволосый, он двигался по галерее в ту же сторону, что и они. На плече у него был мешок. Один из Жнецов отделился от общего круга и шагнул к нему. Зайкира провели мимо – он обернулся, пытаясь перехватить взгляд незнакомца, но в зеленых глазах плескалась тьма. Оставив эту бесполезную затею, сантарремец взглянул вперед и понял, что путь его завершен. Распахнутые массивные двери привели его в просторные покои с установленным в центре огромным троном, на котором восседал… мертвец. Длинные белые волосы, белоснежная борода, усохшее тело с серой, будто пергаментной кожей, глубоко ввалившиеся глаза, прикрытые бледными морщинистыми веками, бескровные тонкие губы… Жуткое зрелище! Когда владелец замка открыл глаза, у пленника подкосились ноги. Вместо зрачков у колдуна зияли черные дыры, до краев заполненные клубящейся тьмой. Они затягивали всякого, кто осмелился взглянуть на Бодрейва… Зайкир покрылся холодным потом и с огромным трудом заставил себя отвести взгляд.

– Что привело тебя ко мне, человек? – проскрипел голос, и сантарремец не сразу понял, что это колдун заговорил с ним – в мертвом лице не дернулась ни одна мышца.

– Р-Рун прислала меня, г-господин! Она… п-передала подарок.

– Для чего ей отправлять мне дары? – загромыхал голос.

Зайкир съежился:

– Я н-не знаю, господин… Она сказала, э-э-эймир оказался несговорчив. Она п-просит прощения за… ожидание.

– Ты воин эймира, – обличающе произнес голос. – Почему ты предаешь его?

– Я… верен эймиру, г-господин! Рун… лечит его, но болезнь п-п-поддается с трудом. Рун называет тебя своим наставником… В чем же п-предательство?

На миг воцарилась тишина, и Зайкир почувствовал, как нечто противное, липкое и невидимое обволакивает его, пытаясь проникнуть к нему в голову. Он спешно вызвал образ Рун и принялся думать о ней. Кажется, это сработало. Медленно, очень медленно колдун кивнул.

– И что же передала мне моя ученица?

Вот он, тот самый миг, ради которого все затевалось! Разом вспотев, Зайкир опустился на колени и бережно вынул из сумки сверток. Пальцы его подрагивали, и ему это совсем не нравилось. Он никогда не отступал, никогда не поддавался страху! Сжав зубы, мужчина принялся разворачивать полотно. Когда он извлек шкатулку, колдун чуть склонился вперед. Очевидно, это должно было обозначать интерес.

– Рун утверждала, что с ее подарком ты станешь всемогущим, господин! – торжественно произнес сантарремец, отвлекая внимание Бодрейва, и одним быстрым движением надел на палец кольцо.

– Именем эймирани Шахриянн и властью, дарованной мне кольцом Аблис-Марра, великого ифринна, я призываю тебя, могущественный дух, – повинуйся! – Зайкир вскочил на ноги и распахнул шкатулку. Дух вырвался оттуда сверкающим грозовым облаком и разом заполнил собой все пространство в покоях колдуна. – Повелеваю, – недрогнувшим голосом выкрикнул сантарремец, – пусть присутствующий здесь колдун, именующий себя Бодрейвом и владеющий Болотным замком, позабудет навек все тайные имена, которые ему удалось разузнать, и утратит власть над этими людьми!

– Исполнено – да будет по слову твоему! – пророкотал ифринн.

Темные Жнецы бесплотными тенями метнулись было к человеку, злоумышляющему против их господина, но тут же растаяли в воздухе – лишившись обещанных душ, Бог Смерти разорвал договор. Откуда-то издалека послышался грохот, и замок задрожал – заходили ходуном каменные стены, закачался массивный трон.

– Возвращайся в шкатулку, Аблис-Марр! – велел Зайкир и лишь затем взглянул на колдуна. Тот застыл на своем троне, точно громом пораженный – лицо его перекосило, рот приоткрылся, в глазах поселилась пустота. Тишина, разом сменившая тысячи голосов в его голове, оказалась столь оглушительной, что Бодрейв не сразу сумел осознать произошедшее.

Дверь за спиной Зайкира распахнулась, и в покои вбежал давешний темноволосый. Его появление словно привело колдуна в чувство: он шевельнул узловатыми пальцами, сжал их в кулак – и у сантарремца перехватило дыхание, а в глазах потемнело. С трудом удерживая шкатулку, он повалился на колени и захрипел, не в силах вздохнуть. Темноволосый выхватил меч и бросился к трону. Бодрейв сделал движение другой рукой – будто букашку смахнул, и парня отшвырнуло к стене. Он хорошо приложился, даже дыхание перехватило, однако тут же напал снова.

Чувствуя, что вот-вот потеряет сознание, Зайкир навалился на шкатулку грудью. Легкие горели огнем, горло пылало, в глазах темнело. Неведомая сила подняла вверх его правую руку, и сквозь застилающую взгляд пелену сантарремец увидел, как кольцо Аблис-Марра соскользнуло с его пальца и поплыло по воздуху к колдуну.

– Нет! – прохрипел он. – Нет…

Темноволосый обернулся на этот возглас. В зеленых глазах мелькнуло торжество – преодолев половину покоев одним звериным прыжком, он перехватил кольцо, зажал добычу в крепком кулаке и засмеялся. Колдун взревел. Вытянув обе руки вперед – вновь получивший способность дышать Зайкир тут же закашлялся и схватился за горло – Бодрейв сосредоточил все силы на новом враге, снова швырнув его об стену. Поняв, что так ему до колдуна не добраться, тот выхватил кинжал и, выкрикнув что-то непонятное, метнул его во владельца замка. Хорошо отточенное лезвие пробило горло старика, пригвоздив его к спинке трона. Зайкир готов был поклясться, будто полет кинжала сопровождался легким свечением. Кто же он такой, этот неожиданный союзник – да и союзник ли он?

– Уходи! – крикнул тот и, запустив руку в мешочек на поясе, уверенно шагнул к трону.

Зайкир торопливо обмотал шкатулку накидкой эймирани и сунул ее в суму:

– Без кольца не уйду!

Темноволосый, не замедляя шага, кинул ему кольцо – блестящий металлический кружочек сверкнул в воздухе и оказался в руках сантарремца. Тот торопливо надел его на палец, сжал руку в кулак – и, подняв глаза, понял, что зря отвлек парня, потому что колдун и не думал умирать. Узловатые пальцы с корявыми когтями царапали рукоять кинжала, стремясь вытащить его из раны.

Темноволосый вынул из мешочка горсть какого-то порошка и швырнул его в лицо Бодрейва. Губы его шевелились, но слов не было слышно. Коснувшись мертвенно-бледной кожи колдуна, порошок вспыхнул и зашипел, пенясь и вздуваясь уродливыми пузырями. Кулон на груди Зайкира вдруг раскалился и засиял огненным светом. Вскрикнув, сантарремец дернул цепочку и швырнул украшение на пол. Череп ворона светился, словно уголь, выскочивший из костра. Добравшись до колдуна, темноволосый вынул из-за пояса остро отточенную деревяшку и вогнал ее в сердце Бодрейва. Никто из них и не заметил маленькую девочку, мелькнувшую в дверях. Взгляд ее разноцветных глаз остановился на пылающем посреди покоев кулоне. Девочка вскинула руку, и украшение поплыло по воздуху в сторону трона. С потолка рухнул огромный камень, едва не прибив Зайкира. Сантарремец прянул в сторону. Дрожь, прокатившаяся по полу, повалила девочку на колени. Прикусив губу, она вновь вскинула руку, поднимая в воздух упавший кулон.

В этот самый момент узловатые пальцы колдуна сомкнулись на шее охотника. Бодрейв был уже мертв – он умер давным-давно, а затем заключил сделку с самим Богом Смерти, и остался на этом свете. Ни кинжал, ни заговоренный меч, ни дубовый кол не могли причинить ему вред. Охотник сжал костлявые запястья своего врага, и колдун хрипло захохотал ему в лицо. Девочка удвоила усилия – кулон заскользил быстрее и через миг коснулся руки темноволосого. С потолка продолжали сыпаться камни, пыль стояла столбом, и грохот был просто невообразимый. Раскалившееся докрасна украшение, должно быть, обожгло охотнику руку – он вздрогнул и ухватил его за цепочку.

По полу, устремляясь прямо к ногам девочки, поползла огромная трещина. Позади нее возникла из темноты и пыли высокая фигура. Сильные руки подхватили малышку, и в тот же миг пол на том самом месте, где она только что стояла, провалился. Девочка закричала – ей было важно узнать, удалось ли охотнику победить, – но ее спаситель был неумолим. Прижав Айрис к широкой груди, он несся по галерее, перепрыгивая через змеящиеся трещины и уворачиваясь от падающих камней.

Ни он, ни она не увидели, как охотник отпустил запястье колдуна, схватил его за волосы и вогнал ему прямо в глаз раскаленный клюв ворона. Пылающий в черепе камень с Древом внутри точно взорвался – человека отшвырнуло на камни, и Зайкир, ухватив его подмышки, тут же оттащил парня в сторону, под прикрытие уперевшегося в стену массивного валуна, рухнувшего с потолка. Тело Бодрейва засветилось алым огнем, а затем рассыпалось в прах – и в то же мгновенье в красных покоях раскололся пол, и Древо Смерти провалилось в глубочайшую трещину, ведущую, кажется, в саму преисподнюю.

Землетрясение прекратилось так же внезапно, как и началось. Последний сорвавшийся сверху камень ударил Зайкира по голове – и тот повалился на тело охотника, так и не успев осознать, что случилось. Он еще успел заметить огромную фигуру, возникшую из мрака и направляющуюся прямо к ним, а затем мир заволокла тьма…

Глава 31. Рун и Заитдан

С того самого момента, как весть о смерти Бодрейва достигла Сантаррема, Рун окончательно перестала спать, наблюдая за состоянием эймира. Заитдан был еще очень слаб, и боль терзала его по-прежнему, но значительных ухудшений ведунья не замечала, и это внушало надежду. Сердце ее рвалось к дочери, но оставить эймира после всего, что он для нее сделал, она не могла.

Видя ее мучения, он отправил своих людей в Болотный замок, велев отыскать там маленькую черноволосую девочку с разноцветными глазами и доставить ее к нему во дворец. Он не стал говорить об этом Рун, чтобы не внушать ложных надежд: Зайкир, человек, передавший колдуну смертельный «подарок», возвратился в столицу ни с чем и клялся, будто ребенка в замке не было. Ансур, начальник отправленного в Болотный замок отряда, прихватил с собой браслет Рун – она была уверена, что потеряла его, Заитдан же надеялся, что эта вещица поможет его людям расположить к себе малышку, если они сумеют ее отыскать, и доказать ей свои добрые намерения.

После возвращения Зайкира прошло несколько дней, и эймир как будто пошел на поправку. Сначала он стал садиться без посторонней помощи, а затем и вставать. Рун воспряла духом, начала улыбаться и спать по ночам, а на исходе второй недели произошло то, чего так опасался эймир, – она вдруг засобиралась в дорогу.

Вещей у нее было немного, так что сборы оказались короткими. Сложив все в небольшую дорожную суму, девушка попросила у эймира коня. Он готов был отдать ей любого скакуна из своих конюшен и выделить людей для сопровождения, но она хотела ехать одна. Теперь, когда можно было, наконец, всерьез надеяться на то, что Заитдан не умрет, Рун не могла больше думать ни о ком, кроме дочери. В конце концом, ему удалось уговорить ее взять с собой хотя бы Зайкира. «Он преданный и надежный человек, – увещевал эймир, – бывалый путешественник, искусный воин. Одни только боги знают, что может случиться с одинокой девушкой в пути. Я не могу отпустить тебя совсем без защиты!»

Рун и самой было страшно. Что она будет делать, куда пойдет? Если Айрис не окажется в замке Бодрейва, где она станет ее искать? Сможет ли она защитить свою дочь от опасностей этого мира: суеверного страха, зависти, злобы, дурных людей? Здесь, во дворце, ей было так спокойно – никогда прежде девушке не доводилось быть под чьей-то защитой, за исключением того раза, когда Венельд – воспоминание резануло болью – спас ее от костра… Эймир Заитдан не отвернулся от нее, даже узнав, что она ведьма, – даже догадавшись, что она отравила его! Девушка все еще мучилась чувством вины и не могла более злоупотреблять гостеприимством эймира. Нужно уходить.

Прощание было коротким. Рун заранее научила придворного лекаря готовить необходимые снадобья, так что хотя бы об этом можно было не беспокоиться. Заитдан сидел на своем ложе в окружении шелковых подушек, мрачно наблюдая за тем, как она в последний раз проверяет содержимое своей сумки. На душе у него было тяжко. Девушка на него не смотрела.

– Послушай, – начал было он, но она умоляюще сложила руки, и эймиру пришлось замолчать. Рун кусала губы, стараясь сдержать непрошенные рыдания. Все на месте. Пора. Подняв, наконец, глаза на властителя Сантаррема, она коснулась рукою лба, а затем сердца и склонила голову в традиционном поклоне:

– Да благословят тебя боги, эймир! Да продлятся дни твои вечно…

Губы ее дрожали, голос срывался. Не в силах более сдерживаться, она отвернулась и шагнула к двери – хрупкая, беззащитная и такая несчастная. Глядя ей вслед, эймир вдруг совершенно отчетливо понял, что не может ее отпустить.

– Останься со мной, Рун! – негромко произнес Заитдан, и девушка замерла в дверях.

Однажды она уже уходила вот так – отчаянно желая, чтобы ее остановили. Но ждала ли она подобного от великого эймира Сантаррема?

Заитдан подошел и остановился прямо у нее за спиной, так что она могла ощущать исходящие от него тепло и уверенность.

– Останься, – повторил он. Рун медленно обернулась, прижалась к стене. Ресницы ее были влажны от слез.

– Зачем тебе это, эймир?

– Я не стал ничего говорить, пока победа над Похитителем Душ не будет полной: не хотел, чтобы ты принимала решение под давлением вины. Сейчас ты свободна: колдун более не властен ни над тобой, ни над тысячами других людей, угодивших в плен его разума. Моей душе тоже ничего более не грозит – во многом это твоя заслуга. И потому я прошу сейчас – не уходи.

– Ты мне ничем не обязан. Я лишь исправляла содеянное, эймир.

Заитдан покачал головой:

– Ты неправильно меня поняла. Дело вовсе не в благодарности. Ты нужна мне, Рун!

– Ты ошибаешься. У тебя есть твои жены и наложницы. Есть придворные и стражники. Есть твое войско. Есть целый народ Сантаррема, который искренне любит тебя. Это больше, чем может желать человек. А я приношу лишь несчастья.

– Нет! Послушай… Я мог бы сделать тебя эймирани – равной мне по положению и власти. Ты бы правила Сантарремом наравне со мной. Вместе мы бы столько всего смогли – мы изменили бы мир! Прежде такое случалось лишь однажды – с моей матерью. У отца не было ни других жен, ни наложниц – и она правила вместе с ним. Имя великой эймирани Шахриянн навсегда останется в веках, но я не хочу, чтобы оно было единственным.

– Тогда даруй этот титул своей старшей жене Ясминай. Разве ее преданность и любовь этого не заслуживают?

– Рун, – правитель Сантаррема взял девушку за руки и заглянул ей в глаза. Взгляд его был печален, словно бы он предчувствовал отказ. – Ты знаешь о том, что я проклят?

Она вскинула глаза, с тревогой вглядываясь в его лицо. Заитдан кивнул:

– Пойманный нами ифринн Аблис-Марр некогда был пленником моего отца. Сумев освободиться, он наслал проклятье на весь наш род. Мне тридцать шесть, у меня двенадцать жен и двадцать три наложницы – но до сих пор нет детей, Рун! Я последний из своего рода. Все завершится на мне – вот какую месть придумал для нас проклятый ифринн.

– И ты решил, что я сумею это исправить?

Эймир покачал головой:

– Я говорю тебе об этом не для того, чтобы надавить на тебя или попросить о помощи. Я предлагаю тебе остаться, потому что ты стала дорога мне. Я люблю тебя, Рун! – и мне неважно, снимешь ли ты проклятье и будут ли у нас дети. Однако, если ты согласишься, мои придворные, жены, наложницы – кто-нибудь! – может решить, что это лишь отчаянная попытка избежать мести ифринна. Поэтому я хотел, чтобы ты услышала о нем от меня, – и я говорю тебе: причина не в этом.

У Рун закружилась голова. За время, проведенное ею в покоях эймира, Заитданн стал ей бесконечно дорог. Думала ли она когда-нибудь о том, что они могут быть вместе? Если подобные мысли и приходили ей в голову, она отгоняла их как несбыточные и весьма самонадеянные. И вот он стоит перед ней и просит остаться! Стоит ей только сказать «да», и маленькая ведунья, сотворившая столько зла, в мгновение ока станет могущественной эймирани. Более никто не посмеет ее преследовать. Никто не причинит ей зла, не осудит, не посмотрит с презрением – ведь отныне она будет под защитой великого эймира Сантаррема. Разве она это заслужила?

– Давай-ка присядем, – предложил Заитданн, заметив, как она побледнела. Рун позволила увлечь себя прочь от двери и опустилась на краешек роскошного ложа, подле которого она провела столько бессонных ночей. – Подумай, – продолжал убеждать эймир, – мы заберем во дворец твою дочь, и я признаю ее своей перед людьми и богами. Она будет расти под моей защитой, ни в чем себе не отказывая, получит хорошее образование и безграничные возможности. И я клянусь – у нее будет свобода выбора! Никто никогда не принудит ее выйти замуж за того, кого не изберет ее сердце. Никто не станет указывать ей, как жить. Я окружу вас обеих заботой и любовью – видят боги, вам это нужно! Ты больше никогда не останешься один на один с этим миром – он и так причинил тебе слишком много боли. Позволь мне это исправить!

– Я тебя не заслуживаю…

– Не отвечай сейчас, – Заитдан ласково провел кончиками пальцев по ее щеке, стирая непрошенные слезы. – Подумай! Я уже отправил за малышкой людей. Тебе не нужно никуда уходить. Твою дочь скоро привезут во дворец – и вы будете вольны уйти или остаться. Обещай, что подумаешь.

Рун кивнула, всхлипнула и спрятала лицо в ладонях. Эймир Заитдан осторожно привлек девушку к себе и закрыл глаза. Все будет хорошо. Она согласится. Не может не согласиться! Властитель Сантаррема никогда прежде не испытывал тех чувств, что будила в нем Рун. Его влекла не только ее красота, но и ум, душа, убеждения, привычки, победы, ошибки, разочарования – все, что выпало на ее долю, было для него важно. Ему хотелось разговаривать с ней, узнавать ее, спрашивать ее мнение, спорить с ней, соглашаться, смеяться над ее шутками, ловить на себе ее взгляд и самому наблюдать за ней… Мысль о том, что она снова станет скитаться по свету – одинокая, беззащитная, всеми гонимая, с маленькой дочкой на руках – казалась эймиру невыносимой. Тот парень, что отказался от нее, узнав о ее даре, должно быть, просто безумный – иначе он никогда бы ее не оставил! Судя по тому, что Заитдан слышал про так называемых охотников, союз одного из них с такой, как Рун, мог бы стать новым витком развития для всего человечества… Нет, она должна согласиться и остаться здесь, во дворце, – она достаточно настрадалась!

А далеко-далеко в ночи, покинув негостеприимную Норавию, двигался в сторону Сантаррема отряд верных воинов эймира Заитдана, сопровождающий маленькую черноволосую девочку с разноцветными глазами и могучего норавийца, с которым она наотрез отказалась расстаться…

Глава 32. Венельд и Гурт

Запах дыма щекотал ноздри, заставляя лежащего морщиться и отворачивать голову, которая, к слову сказать, нещадно болела. Земля более не сотрясалась и не ходила ходуном, да и спина опиралась явно не на твердый камень. Вдобавок ко всему воняло болотом – насколько помнилось Венельду, под защитный купол замка Бодрейва этот запах не проникал…

Вспомнив про колдуна, парень вскинулся и открыл глаза. Он лежал на земле, удобно пристроив голову на чью-то дорожную сумку. Неподалёку и вправду горел костёр, дрова уютно потрескивали, вился дымок.

Венельд огляделся. Крохотный лагерь был разбит у края болот. Вдали виднелись руины замка. От них по поверхности топи вилась хорошо различимая тропка. Прежде её, очевидно, скрывало болото – так же, как купол прятал от глаз замок. Значит, Бодрейв убит? Последнее, что помнилось Венельду, это дикий рев бьющегося в конвульсиях колдуна и падающие сверху камни. Кто-то вытащил его из-под обвала, но кто?

– Очнулся?

Знакомый голос заставил Венельда обернуться. Позади него стоял Гурт, а чуть поодаль мирно щипали траву кони – гуртов здоровенный гнедой и венельдов вороной, которого тот уже и не чаял увидеть. На спине вороного сидел Дарвел и, склонив голову, наблюдал за хозяином. Венельд приподнялся на локте:

– Ты как здесь?

Гурт шагнул к костру, принялся прилаживать над ним котелок. Сокол слетел со спины вороного, приземлился охотнику на колено. Парень протянул руку и осторожно погладил своенравную птицу.

– Дарвел привёл. Если б не он, я бы этот треклятый замок ни в жисть не сыскал.

Венельд улыбнулся. Дарвел, священная птица, преданный друг! Не бросил, не позабыл…

– А конь твой в конюшне у колдуна стоял. На нём я тебя из замка и вывез. Я когда к Топям подъехал, тропка едва виднелась, а над замком будто марево висело. Дарвел сразу туда полетел, пришлось следом в болото лезть.

– Вот уж никогда бы не подумал… Почтенный отец семейства, уважаемый человек, владелец таверны – и вдруг в болото, – хмыкнул Венельд.

– С тобою свяжешься, – буркнул в ответ Гурт. – Вставай, что ли, неча разлеживаться. Живой, и ладно.

– Слушай, – вспомнил вдруг Венельд. – Там в покоях колдуна ещё один человек был. Он спасся?

Гурт нахмурил кустистые брови:

– Так он был с тобой? Я, как тебя вытащил, вернулся за ним, но его уже не было…

– Ну, значит, живой, – кивнул Венельд. – Нет, мы пришли не вместе. Я вообще мало что помню с того момента, как Жнецы взяли нас с Туром в плен.

– Так и Тур здесь? – вскинулся Гурт.

Венельд печально покачал головой:

– Бодрейв сказал, что отдал его Древу. После такого никто не выживает.

Гурт сжал огромные кулаки:

– Пресветлые боги! Выходит, его душа…

Охотник кивнул. Да, души принесённых в жертву Древу Смерти были прокляты, и то, что колдун поплатился за свои злодеяния, утешало слабо. Тур точно заслуживал лучшей участи!

Варево в котелке закипело, распространяя запах мясной похлёбки, и Венельд почувствовал, насколько проголодался. Гурт разломил пополам краюху хлеба, вынул из сумки две ложки, протянул одну парню. Оба с аппетитом принялись за еду – как бы то ни было, жизнь продолжалась. Дарвел требовательно закричал, и Венельд махнул на него рукой:

– Охоться давай!

– Там, в замке, – мотнул головою Гурт, – были ещё какие-то люди, совсем потерянные. Я разговоры особо не разговаривал, показал им тропу через болото да сюда поспешил: а ну как на тебя зверь какой выйдет или человек лихой. Дарвел, конечно, сторож хороший, но и осторожность не помешает.

– Думаю, это слуги Бодрейва – такие же порабощённые, как и прочие.

Гурт выловил из похлёбки хороший кусок мяса:

– Так он и тебя, выходит?..

Венельд кивнул. Оба помолчали. Воздух становился ощутимо прохладным, хотя до вечера было не так чтобы близко. Кони прядали ушами, позвякивали сбруей – привычные звуки успокаивали, настраивали на мирный лад.

– Ежели мы с Гертой правильно поняли, это колдун тебя в Талсбурге разыскивал, – нарушил тишину Гурт. – Там – и много ещё где… Лорд Драугон, стало быть, тоже из этих его… порабощённых. А вот чем ему ранее наш городок приглянулся, Бодрейву этому, одному темному богу известно! Гелерта ведь он к нам зачем-то прислал – да и Вельду, опять же…

– У него во всех городах, городках и сёлах свои люди были. Он же о мировом господстве мечтал: сначала людей покорить, а после и с самими богами попробовать потягаться! В ближних к Болотному замку поселениях тайные имена его слуги выведывали, а в дальние он отправлял тех, чей разум уже принадлежал ему.

– А ты-то ему за какой надобностью?

Венельд передёрнул широкими плечами:

– Бодрейв научился отнимать у одарённых существ их силу и присваивать её себе. А кто лучше охотника выследит и пленит одарённого? То-то… Да и отомстить он хотел. Я ведь, оказывается, уже с ним встречался когда-то. Думал, честно тебе скажу, Гурт, что убил, а оно вон как вышло… Видно, удалось ему саму смерть обхитрить.

Гурт поскреб косматую бороду, покрутил головой:

– Делаааа…

Друзья в молчании доели похлёбку. От места, где они расположились, не было видно, что делается во дворе полуразрушенного замка, но Венельд запросто мог представить себе состояние бывших порабощённых, скинувших оковы чужой злой воли. Сколько он сам-то пробыл среди них, всего ничего, а ощущение премерзкое, будто бы душу вынули и грязными ногами по ней потоптались вдоволь… Охотник хмыкнул себе под нос, покачал головой. Давно ли чувствительным таким стал, Венельд, сын Осбальда?

Мысль о родителях вызвала смутное беспокойство. Вроде бы там, в серой комнате со змеями на стенах, к нему приходила мать и – Венельд похолодел – Рун. Не стала ли и она одной из порабощённых Бодрейва – или то были всего лишь видения, навеянные колдовством? Было и ещё что-то, что не давало ему покоя – какое-то ускользающее воспоминание, за которое никак не удавалось ухватиться.

Пока Венельд сидел, уставившись в одну точку, Гурт, неодобрительно покачивая головой и бросая на него встревоженные взгляды, свернул лагерь, убрал остатки провизии и погасил костёр. Пора было возвращаться: Тайманские Топи – не лучшее место для ночёвки, и дело тут не только в Бодрейве и его замке. Про Топи даже в Талсбурге болтали всякое… В общем, чем быстрее они отсюда уберутся, тем лучше.

Закончив со сборами, Гурт тронул Охотника за плечо. Тот перевёл на него сосредоточенный взгляд и неуверенно кивнул, явно думая о другом. Венельд сел на вороного, Гурт оседлал гнедого, и друзья тронулись в путь.

Первые сутки прошли в молчании – оба были неразговорчивы, каждый думал о своем. Возможно, именно поэтому общество друг друга их никогда не напрягало. Так что Гурт чуть не свалился с седла, когда на исходе второго дня Венельд вдруг натянул поводья и заявил:

– Мы должны вернуться!

– Да ты чего, парень, разум обронил? Эк тебя потрепало, гляди-ка… Ехать нам надо.

– Ты не понимаешь! – Охотник мотнул головой в сторону оставшегося позади болота. – В замке был ребёнок, маленькая девочка. Не можем же мы её бросить! У неё наверняка родители есть… Кто ей поможет?

– Не было у колдуна никаких детей и быть не могло! Говорю же тебе, я там поогляделся немного, когда приятеля твоего не обнаружил. Все, кого обвал не коснулся, выбирались понемногу во двор, озирались, оглядывались. Я так понимаю, слуг у колдуна было не так чтобы слишком…

– Она не показалась мне одной из порабощённых. Думаю, девочка там жила.

Гурт сердито сплюнул:

– Ну так может она дочь колдуна? Тогда туда ей и дорога, куда и папаше её.

– Надо вернуться, – взгляд Венельда стал упрямым.

Гурт вздохнул:

– А не приснилась она тебе? Сам же говоришь, Бодрейв к тебе в голову влез. Может, это просто чужое воспоминание?

Охотник приготовился было спорить, но перед глазами внезапно предстала Рун – такою, какой она приходила к нему в замке. Он видел её, как живую, и мог бы поклясться, что это было не видение, но… Рун ведь не было в замке?

Голова внезапно сильно заболела, перед глазами поплыли круги. Венельд покачнулся и едва не выскользнул из седла, но внимательно наблюдающий за ним Гурт успел подставить плечо, а ещё – разглядеть на лице парня сомнения, которыми тут же поспешил воспользоваться:

– Не было там никакого ребёнка, друг. Привиделась она тебе. Поедем!

Солнце понемногу клонилось за горизонт, когда Гурту удалось переубедить Венельда. Путники двинулись дальше. Несмотря на то, что Охотник чувствовал себя неважно после порабощения колдуном, друзья почти не отдыхали и привали устраивали коротенькие, только чтобы перекусить и набраться сил, а дремали прямо в седлах.

Тайманские Топи остались далеко позади, когда Венельд снова прервал молчание – и нельзя сказать, что Гурту не принесли облегчения его слова.

– Дальше я не поеду.

– То есть как это?

– Я… В замке колдуна у меня были… видения. Мне нужно разыскать одного человека.

– Ту девочку?

Венельд мотнул головой:

– Нет. Я не вполне уверен, что она вообще существует. Но в моей жизни когда-то был человек… девушка. Я плохо с ней обошелся.

Гурт насупился. С одной стороны, разговор, на который он не решался, можно было не начинать, а с другой… Нет, нужно все прояснить!

– Андея-то моя…

– Знаю, – кивнул Венельд. Кустистые брови Гурта поползли вверх:

– И давно?

– Не так чтобы.

– Что же, она сама тебе… рассказала?

Венельд невесело усмехнулся:

– Нет, нет! Андея разумная девушка и всегда вела себя более чем сдержанно. Просто… Как бы она ни старалась, глаза ее выдают. Я видел, как она на меня смотрит.

Гурт воинственно задрал бороду:

– А ты что же?

Охотник выдавил слабую улыбку:

– Не мог же я подложить тебе такую свинью, дружище! Я не создан для семьи: нынче здесь, завтра там, перекати-поле. В общем, в Талсбург я с тобой не вернусь.

Оба помолчали – прощаться они не умели.

– Куда ты поедешь? – спросил, наконец, Гурт. Венельд пожал плечами. – Вот что, парень… Ты, конечно, волен идти, куда угодно, но и про нас не забывай, лады? И береги себя. Пускай моей Андее ты и не пара, но в Талсбурге у тебя есть семья.

– Спасибо – улыбнулся Охотник.

Друзья обнялись, а затем Венельд развернул вороного, свистнул Дарвелу и поехал в другую сторону, а Гурт еще долго смотрел ему вслед…

Глава 33. Встреча

Отряд въехал в ворота и остановился. Уставшие с дороги люди покидали седла, бросали поводья подбежавшим конюхам, переговаривались, улыбались.

Крепкий светловолосый великан спустился на землю одним из последних. Протянув руки, он подхватил маленькую девочку, ехавшую в седле перед ним, и поставил ее подле себя. Взгляд его голубых глаз был насторожен и хмур, малышка же, напротив, казалась безмятежной.

Ансур, начальник отряда, отправил одного из стражников доложить об их прибытии, хоть и понимал, что во дворце об этом давно известно, но тут великолепные резные двери – работа лучших мастеров Сантаррема! – распахнулись, и во двор выбежала богато одетая молодая женщина. Песочного цвета шальвары и белая туника ее были расшиты золотом, кожаные сандалии украшены драгоценными камнями, а укрывающая голову и плечи широкая накидка цвета слоновой кости поражала серебряной вышивкой самой искусной работы.

Увидев ее, светловолосый норавиец замер, она же бросилась прямо к малышке, протягивая руки, смеясь и плача.

– Мама? – полувопросительно произнесла та и неуверенно шагнула навстречу. – Мама!

Ничуть не заботясь о своем дорогом наряде, женщина упала на колени, и девочка тут же очутилась в ее объятиях.

– Айрис, доченька, Айрис, – шептала сквозь слезы Рун на незнакомом всем присутствующим во дворе языке. – Драгоценная моя девочка!

– Это ты, – запинаясь и с трудом подбирая слова, ответила ей дочь на том же наречии. Это был древний канмейский – мертвый язык погибшей цивилизации. Рун с рождения дочери говорила с Айрис на нем, и теперь девочка понемногу припоминала знакомые фразы. – Как хорошо, что ты здесь! Я уже начала тебя забывать…

Не выпуская дочь из своих объятий, Рун подняла ее на руки, выпрямилась и взглянула в лицо могучему норавийцу, так и стоящему подле них.

– Это мой друг, мама, – шепнула ей Айрис. – Его зовут Тур, – она лукаво улыбнулась мужчине, будто бы знала и другое имя (а может, и знала, подумалось Туру, с нее станется). – Он хороший. Я спасла его от Древа, когда Бодрейв решил принести его в жертву, а он не отпустил меня одну с этими незнакомцами – хоть я и говорила ему, что они друзья! – и заботился обо мне в пути.

– Спасибо! – склонила голову Рун, и лишь затем сообразила, что именно только что сказала ей дочь. – Что значит – спасла от Древа?!

Впрочем, поговорить им не удалось. Во дворе появился еще один человек – люди почтительно расступились, когда он приблизился к Рун. То был Хафис, мудрец и отшельник, добрый друг прежнего эймира и верный слуга нынешнего.

– Здравствуй, дитя, – улыбнулся он Айрис, но глаза его, обрамленные сетью морщин, остались тревожными. Склонившись к Рун, старик шепнул ей так тихо, чтобы услышала только она одна:

– Эймир Заитдан просит тебя вернуться в его покои. Он очень плох, – две недели назад властителю Сантаррема внезапно стало хуже, и ни снадобья Рун, ни молитвы его подданных не принесли ему облегчения: проклятие колдуна продолжало действовать и после его смерти – эймир был обречен.

Молодая женщина побледнела и кивнула:

– Идем.

Тур увязался за ними. Никто его не остановил, когда он вошел во дворец, никто не потребовал возвратиться. Он шел прямо за стариком, и со стороны могло показаться, что эти четверо вместе – может, поэтому на Тура и не обратили внимания? По тревожным взглядам и еле слышному перешептыванью старика и красавицы, норавиец понял, что случилось что-то плохое, но спросить не решился.

У входа в покои эймира стража все же остановила могучего незнакомца, уверенно шагнувшего было к двери.

– Я с ними, с малышкой… Айрис! – попытался прорваться он, но норавийского здесь не знали, а по-сантарремски Тур не говорил.

– Мама! – требовательно сказала девочка, и Рун, обернувшись, кивнула стражнику:

– Пусть войдет.

В покоях эймира царил полумрак и пахло бедой. Вытянувшийся на роскошном ложе мужчина умирал – достаточно было мимолетного взгляда, чтобы это понять: глаза его ввалились, нос заострился, некогда смуглое лицо приобрело восковой оттенок.

– Подойди, дитя, – с трудом прошептал он.

Рун спустила дочь на пол, и девочка шагнула к лежащему.

– Для меня честь… познакомиться с тобой, Айрис, – шепот его угасал, становясь едва различимым.

– Это эймир Заитдан, – заторопилась, глотая слезы, Рун – великий властитель Сантаррема. Он не пожалел своей жизни, чтобы победить колдуна, который разлучил нас с тобой, и освободить всех порабощенных им людей.

Девочка с недоумением обернулась на мать:

– Почему ты плачешь?

– Бодрейв отравил эймира заколдованным фруктом, и некому снять заклятье, а потому мы скорбим, – ответил за нее Хафис, утирая слезы. – Он умирает, дитя…

– Это не так! – Айрис заглянула в лицо эймира, а затем самым бесцеремонным образом взобралась к нему на ложе. Женщина и старик застыли, а Тур подошел поближе – на случай, если ребенка вздумают наказать за дерзость, и ей понадобится помощь. Он искренне привязался к малышке и не собирался давать ее в обиду. – Смотри на меня, – совершенно серьезно велела девочка могущественному властителю Сантаррема и приложила ладошки к его вискам.

Поначалу ничего не происходило: мужчина по-прежнему лежал без движения, а тишину его покоев нарушало лишь затрудненное дыхание умирающего, всхлипывания молодой женщины и сопение старика. Тур же, кажется, и вовсе забыл, как дышать, – он догадался, что сейчас будет. В памяти возникали обрывки воспоминаний – даже не образы, а ощущения… С ним тоже случалось подобное – он умирал, а эта малышка попросту не позволила ему уйти. Значит, она сумеет помочь и эймиру!

Занятый этими мыслями Тур пропустил момент, когда Заитдан задышал ровнее, а вот Рун – нет. Не веря своим глазам, она подошла ближе – шаг, другой, третий, боясь помешать излечению – и, в то же время, опасаясь за дочь. По силам ли малышке такое? Ей, опытной целительнице и могущественной ведьме, не удалось снять заклятье Бодрейва, а Айрис всего лишь ребенок – ей только пять, и ее никто никогда ничему не учил…

– Откройте окна, – отрывисто приказала девочка, и Хафис бросился исполнять. Через мгновенье покои залил мягкий дневной свет, и трое взрослых с изумлением увидели, как сменяется легкой бледностью восковая маска умирающего, отступает искажающая черты боль, расслабляются скрученные предсмертной судорогой мышцы.

Девочка смотрела в глаза эймиру, маленькие пальчики порхали по его лбу и вискам, отбирая у смерти человека, который заслуживал жизнь. Рун, не скрываясь, плакала, Хафис молился, пав на колени, а Тур наблюдал за малышкой, опасаясь, как бы все то, что она совершала для Заитдана, не пошло ей во вред.

Прошло немало времени, прежде чем стало ясно, что жизни эймира ничего более не грозит. Слабый, обессиленный, но живой, он с благодарностью улыбнулся своей спасительнице и протянул ее матери руку. Рун торопливо шагнула вперед, бросилась на колени, прижалась щекой к его широкой ладони и обняла свою вновь обретенную дочь. Сегодня ей никого не придется оплакивать. Тур ощутил, как предательски сжимается горло – Айрис вновь совершила нечто невероятное!

– Она просто чудо, – окрепшим голосом сказал Заитдан сияющей от облегчения Рун и заглянул ей в глаза. – Такая же, как и ты…

– Теперь тебе нужно поспать, – перебила его малышка. Рун охнула и рассмеялась, а следом за ней засмеялись мужчины.

– Как прикажешь, спасительница, – опустил темные ресницы эймир. Через мгновенье дыхание его замедлилось, и он погрузился в сон. Айрис зевнула:

– Где моя комната, мама? Пора отдыхать… И попроси, чтобы Тура устроили рядом – так ему будет спокойнее. Ну же, идем! Заитдан не умрет, обещаю…

Вечером, когда пылающее солнце почти скрылось за горизонт, Рун снова пришла проведать эймира. Заитдан не спал – и умирающим более не казался. Девушка робко присела на край его ложа, коснулась ладонью лба. Жара не было.

– Как твоя дочь? – спросил он, перехватывая ее руку и поднося к губам.

– Спит, – улыбнулась Рун. – Раздала указания и теперь отдыхает.

– Невероятный ребенок!

– Да… И ей подвластны великие силы – я и не думала, что такое возможно!

– Рун, – Заитдан приподнялся и сел – сам, без посторонней помощи. – Я чувствую себя достаточно крепким, чтобы принять любой твой ответ, так скажи мне сейчас: неужели я избежал смерти лишь для того, чтобы узнать, что потеряю тебя?

– Нет, – покачала головою она. – Нет, эймир. Я останусь с тобой, – она усмехнулась. – Да и Айрис перед сном объявила, что отныне мы будем жить здесь. Разве я могу отказать?

– Пусть боги благословят твою дочь! – Заитдан на мгновенье прикрыл глаза, словно молясь, а затем заключил, наконец, в объятия женщину, возвратившую ему смысл жизни, – будущую эймирани Сантаррема. – Ты никогда не пожалеешь о своем решении, клянусь! Я сделаю все, чтобы вы обе чувствовали себя в безопасности и были счастливы.

– Просто живи, эймир, – ласково прошептала Рун. – Просто живи. А мы будем рядом.

Эпилог

Говорят, жизненный путь Охотника – это путь одиночества. Люди всегда сторонятся того, кого не понимают, и тот, кто отличается от остальных, никогда не будет принят в их круг.

Чутье истинного Охотника – его дар и проклятье. Его природе противна сама мысль о существовании нечисти, будь то оборотни, упирии, бестии, ведьмы, колдуны или демоны. Он рождается, зная, как убивать. Он идет по невидимому следу, ощущая присутствие нечисти всем своим существом. Он не может свернуть с пути – его остановит лишь смерть.

Венельд из рода Райндсундов, наполовину нарх, наполовину сеаниец, превзошел всех Охотников, когда-либо бродивших по свету. С даром подобной силы до него не рождался никто. Лишь однажды отступил он от своего предназначения. Встретив ведунью по имени Рун, Венельд полюбил ее всей душой. Ради этой девушки он совершил то, что казалось немыслимым для такого, как он: впустил демона в человеческое поселение и позволил ему уничтожить там всех живых. Поддавшись своим чувствам, Охотник помог ведьме избежать очищающего костра. Его любовь оказалась взаимной – и пробудила в девушке могучую силу, о существовании которой она не подозревала и сама.

Охотнику удалось вернуться на истинный путь своего предназначения: он не связал судьбу с ведьмой, но и уничтожить ее не сумел. Дороги их разошлись, но любовь к Рун, сокрытая глубоко в сердце Венельда, навсегда стала его болью.

Говорят, любую боль можно обратить в силу. Так случилось и с Венельдом, Охотником за нечистью. Не было у обладающих даром существ более грозного и непримиримого врага, чем он. Их уничтожение стало смыслом его жизни. И что за беда, если во сне он иногда все еще виделся с той, которая однажды сбила его с пути? Быть может, и ей снились похожие сны… Кто знает!

А далеко-далеко, в Сантарреме, подрастала темноволосая девочка с разноцветными глазами – приемная дочь могущественного эймира Заитдана, гордость и любовь прекрасной эймирани Рун-Аэль…

Content

Анастасия Видана
Охотник за нечистью и Похититель душ

Пролог

Глава 1. Утро

Глава 2. Заказ

Глава 3. Наемники

Глава 4. Битва

Глава 5. Имя

Глава 6. Возвращение

Глава 7. У Герты

Глава 8. Ещё один

Глава 9. В пути

Глава 10. Темные Жнецы

Глава 11. Тиша

Глава 12. Тайманские Топи

Глава 13. Герта

Глава 14. Воспоминания

Глава 15. Гурт

Глава 16. В замке колдуна

Глава 17. Венельд и Рун

Глава 18. Рун

Глава 19. А в это время в Талсбурге

Глава 20. Тур

Глава 21. Эймир Заитдан

Глава 22. Охотник

Глава 23. Рун и эймир Заитдан

Глава 24. Тур и малышка

Глава 25. Ифринн

Глава 26. Герта и Гурт

Глава 27. Охота

Глава 28. План

Глава 29. Девочка и Охотник

Глава 30. Подарок

Глава 31. Рун и Заитдан

Глава 32. Венельд и Гурт

Глава 33. Встреча

Эпилог