Томас Пинчон

V

Thomas Pynchon

V.

Copyright © 1961, 1963, 1989, 1991 by Thomas Pynchon

© М. В. Немцов, перевод, 2014

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство ИНОСТРАНКА®

Глава первая,

в которой Бенни Профан, шлемиль и одушевленный йо-йо, окончательно отбивается от рук

I

В Сочельник 1955-го Бенни Профану, в черных «ливайсах», замшевой куртке, подкрадухах и здоровенной ковбойской шляпе, случилось миновать Норфолк, Вирджиния. Подверженный сентиментальным порывам, он решил заглянуть в «Могилу моряка», таверну своего прежнего корыта на Восточной Главной. Проник в нее он через «Аркаду», у Восточно-Главного конца которой сидел старый уличный певец с гитарой и пустой банкой из-под «Стерно» для подношений. А на улице старший писарь пытался отлить в бензобак «пэкарда-патриция» 54-го года, и пять или шесть младших матросов стояли кру́гом, ему потворствуя. Старик пел превосходным крепким баритоном:

Что ни вечер, на Восточной Главной – Рождество.

Здесь моряки подружек обретут,

Огни – рубин и изумруд –

Дружбу и любовь влекут,

Из моря корабли они зовут.

Мешок у Санты грезами набит,

И пиво бьет шампанским озорством.

Тут любят подавальщицы любить

И не дают тебе забыть,

Что на Восточной Главной – Рождество.

– Эгей, старшой, – завопил один бес. Профан свернул за угол. Как за нею водится, без особого предупреждения Восточная Главная напрыгнула на него.

Уволившись с Флота, Профан клал дороги, а когда работы не было – просто перемещался, вверх и вниз по восточному побережью, как йо-йо; и длилось это, может, года полтора. После такой давности на стольких именованных мостовых, что и считать неохота, Профан стал относиться к улицам с легкой опаской, особенно – к таким. Все они, вообще-то, сплавились в единственную отвлеченную Улицу, о которой с полнолунием ему станут сниться ужасы. Восточная Главная, гетто для Пьяных Матросов, с кем никто не знает, Что Делать, налетала на нервы со всею внезапностью того, как обычный ночной сон обращается в кошмар. Собака в волка, свет в межесветок, пустота в затаившееся присутствие, вот тебе сопляк-морпех блюет посреди улицы, подавальщица с гребным винтом, наколотым на каждой ягодице, один потенциальный бесноватый, что присматривается, как бы получше сигануть в оконное стекло (когда кричать «Джеронимо»? до или после того, как стекло разобьется?), пьяный боцманмат плачет, забившись в переулок, потому что когда БПы[1] в последний раз его таким поймали – укатали в смирительную рубашку. Под ногой то и дело начинался вибреж тротуара от берегового патрульного во многих фонарях оттуда, что ночной своей дубинкой выстукивал «Атас»; над головой, зеленя и уродуя все лица, сияли ртутные лампы, удаляясь асимметричной V к востоку, где темно и баров больше нет.

Прибыв в «Могилу моряка», Профан застал разгар небольшой потасовки между матросами и гидробойца́ми. Миг постоял в дверях, наблюдая; затем, осознав, что он уже и так одной ногой в «Могиле», нырнул вбок, чтоб не мешать драке, и прикинулся более-менее шлангом у латунных поручней.

– И чего не жить человеку в мире со своими собратьями, – поинтересовался голос за левым ухом Профана. То была подавальщица Беатрис, возлюбленная всего 22-го Дивизиона ЭМ, не говоря о прежнем судне Профана, военном корабле США эскадренном миноносце «Эшафот». – Бенни, – возопила она. Они разнежились, снова встретившись после такой долгой разлуки. Профан принялся рисовать в опилках сердечки, стрелки сквозь них, морских чаек, несущих в клювах транспарант, гласивший «Дорогая Беатрис».

Экипаж «Эшафота» отсутствовал – жестянка эта отчалила в Средь позавчера вечером под целый шторм нытья команды, долетавший аж до облачных Путей (как утверждала байка) голосами с корабля-призрака; даже в «Малом Ручье» слышали. Соответственно, сегодня вечером подавальщиц имелось в наличии несколько больше обычного, обслуживали столики по всей Восточной Главной. Ибо говорится же (и говорится недаром), что стоит лишь судну вроде «Эшафота» отдать концы, как некие военно-морские жены в момент переоблачаются из штатского в буфетчицкие мундиры, разминают пивоносные руки и репетируют милые улыбки потаскуний; не успеет оркестр ОБ[2] ВМС доиграть «Былые времена»[3], а эсминцы еще продувают трубы, осыпая черными хлопьями будущих рогоносцев, что мужественно вытянулись по стойке смирно, отбывая с сожаленьем и скупыми ухмылками.

Беатрис принесла пиво. От какого-то столика в глубине донесся пронзительный вяк, она дернулась, пиво плеснулось через обод стакана.

– Боже, – сказала она, – опять Фортель. – Фортель нынче служил мотористом на минном тральщике «Порывистый» и скандалом на всю длину Восточной Главной. Росту в нем было пять футов без гака в палубных сапогах, и он вечно пер на рожон против самых здоровенных на судне, зная, что всерьез они его никогда не воспримут. Десять месяцев назад (перед тем, как его перевели с «Эшафота») Флот решил удалить Фортелю все зубы. В ярости Фортель кулаками пробил себе дорогу сквозь старшину-санинструктора и двух офицеров-стоматологов, и только после этого решили, что он свои зубы хочет сохранить на полном серьезе.

– Но подумай сам, – кричали офицеры, стараясь не расхохотаться и отмахиваясь от его крохотных кулачков: – обработка корневого канала, абсцессы десен…

– Нет, – верещал Фортель. Наконец пришлось двинуть ему в бицепс уколом пентотала. Проснувшись, Фортель узрел апокалипсис, орал продолжительные непристойности. Два месяца он жутким призраком бродил по «Эшафоту», без предупреждения подпрыгивал и раскачивался на подволоке, будто орангутан, пытался пнуть комсостав в зубы.

Стоял, бывало, на кормовом подзоре и ездил по ушам тем, кто б ни готов был его слушать, разглагольствуя ватным ртом с больными деснами. Когда же во рту все зажило, ему вручили комплект блестящих уставных мостов, верхнего и нижнего.

– Боже мой! – заревел он и попытался прыгнуть за борт. Но его скрутил гаргантюанских габаритов негр по имени Дауд.

– Ты чего это, малявка, – сказал Дауд, подымая Фортеля за голову и пристально разглядывая эти судороги робы и ропота, чьи ноги бились в ярде над палубой. – Ты зачем это хочешь пойти и такое учинить?

– Мужик, да я сдохнуть хочу, больше ничего, – вскричал Фортель.

– Ты разве не знаешь, – произнес Дауд, – что ценнее жизни у тебя имущества нет?

– Хо, хо, – ответил Фортель сквозь слезы. – Почему это?

– Потому, – сказал Дауд, – что без нее ты труп.

– А, – сказал Фортель. Неделю потом об этом думал. Успокоился, снова стал ходить в увольнения на берег. Сбылся его перевод на «Порывистый». Вскоре машина, после Отбоя, начинала слышать странный скрежет от койки Фортеля. Так оно шло недель пару-тройку, пока однажды ночью, часа в два, кто-то не зажег в кубрике свет – Фортель сидел по-турецки на койке и точил зубы небольшим полудрачевым напильником. В следующий вечер выдачи денежного довольствия Фортель сидел за столом в «Могиле моряка» с прочей машиной, тише обычного. Около одиннадцати мимо качко пронесло Беатрис с подносом пива. Злорадно Фортель высунул голову, широко распахнул челюсти и впился свежезаточенными протезами в правую ягодицу подавальщицы. Беатрис завопила, стаканы полетели, параболически сверкая и орошая «Могилу моряка» водянистым пивом.

Это стало у Фортеля любимым развлечением. По дивизиону, по эскадре, а то и по всему Атлантическому миноносному соединению поползли слухи. Не служащие на «Порывистом» или «Эшафоте» приходили посмотреть. От этого начиналось множество драк вроде происходящей нынче.

– Кого он цапнул, – спросил Профан. – Я не видел.

– Беатрис, – ответила Беатрис. Беатрис была еще одной буфетчицей. Миссис Буффо, хозяйка «Могилы моряка», которую тоже звали Беатрис, выдвинула теорию: как маленькие дети всех женщин зовут мамой, так и моряки, по-своему равно беспомощные, всех буфетчиц должны звать Беатрис. В целях дальнейшего осуществления этой материнской политики она установила у себя заказные пивные краны, выполненные из пенорезины, в виде гигантских грудей. С восьми до девяти в вечер жалованья тут происходило нечто называемое миссис Буффо Часом Отсоса. Она его официально начинала, являясь из подсобки в кимоно, расшитом драконами, которое ей подарил воздыхатель с Седьмого флота, подносила к губам боцманскую дудку и давала сигнал «Команде Ужинать». По нему все кидались к пивным кранам, и, если везло добраться, из них удавалось соснуть. Кранов таких было семь, и обычно на такую потеху собиралось в среднем по 250 моряков.

Вот из-за угла бара высунулась голова Фортеля. Он щелкнул Профану зубами.

– А вот, – сказал Фортель, – мой друг Росни Гланд, на борту недавно. – Он показал на длинного печального мятежника с огромным клювом – дылда подвалил вместе с Фортелем, волоча по опилкам гитару.

– Здрасьте, – сказал Росни Гланд. – Мне хотелось бы спеть вам песенку.

– В честь того, что ты стал РПК[4], – сказал Фортель. – Росни ее всем поет.

– Это в прошлом году было, – сказал Профан.

Однако Росни Гланд уперся ногой в латунный поручень, гитарой в колено и затрямкал. После восьми тактов эдакого он запел, в темпе вальса:

Разнесчастный Понурый Крысеныш,

По тебе все рыдают тайком.

В кубриках и на мостике грустно,

Слезы льет даже жалкий старпом.

Ты списался и сделал ошибку,

Жопу драть тебе целились шибко,

Рапортов на тебя – знай держись.

Ну а мне б – только флотскую лямку,

Крысой посуху – это не жизнь.

– Симпатично, – вымолвил Профан в стакан с пивом.

– Дальше – больше, – сказал Росни Гланд.

– О, – сказал Профан.

Сзади Профана вдруг окутали миазмы зла; на плечо ему мешком картошки обрушилась рука, а в поле периферического зрения вполз пивной стакан, окруженный крупной варежкой, неумело сработанной из шерсти недужного бабуина.

– Бенни. Как делишки чахнут, хьё, хьё.

Такой смех мог исходить только от Профанова некогда-сослуживца Свина Будина. Профан обернулся. И впрямь. «Хьё, хьё» примерно отображает смех, образуемый подведением кончика языка к основаньям верхних центральных резцов и выдавливанием из глотки гортанных звуков. Звучал он, как Свин и надеялся, до ужаса непристойно.

– Старина Свин. Ты разве не пропускаешь передислокацию?

– Я в самоволке. Боцманмат Папик Год вынудил дать тягу. – Избегать БП лучше всего по трезвянке и со своими. Потому и «Могила моряка».

– Как Папик.

Свин рассказал ему, как Папик Год и подавальщица, на которой он женился, разбежались. Она отвалила и устроилась работать в «Могилу моряка».

Ох уж эта юная жена, Паола. Сказала, что ей шестнадцать, но поди пойми – родилась перед самой войной, и здание со всеми записями о ней уничтожили, как большинство прочих зданий на острове Мальта.

Профан присутствовал при их знакомстве: бар «Метро», Прямая улица. Кишка. Валлетта, Мальта.

– Чикаго, – это Папик Год своим голосом гангстера. – Слыхала о Чикаго, – меж тем зловеще суя руку себе под фуфайку, обычный финт Папика по всей Средь-литорали. Вытаскивал обычно платок, а вовсе не волыну и не шпалер, сморкался в него и хохотал над той девчонкой, кому выпало сидеть напротив за его столиком. От американских киношек вырабатывались стереотипы – у всех, кроме Паолы Майистрал, которая и после его рассматривала так же, не раздув ноздрей, брови на мертвой точке.

В итоге Папик занял 500 под 700 из смазочного фонда кока Малого, чтобы привезти Паолу в Штаты.

Может, для нее то просто был способ выбраться в Америку – полоумие всякой средиземноморской буфетчицы, – где хватает еды, теплой одежды, всегда есть отопление, дома целы и невредимы. Папику пришлось наврать про ее возраст, чтобы протащить в страну. Она могла выглядеть на любые года, каких пожелает. И в ней ты подозревал любую национальность, ибо Паола владела огрызками, похоже, всех языков.

Папик Год на потеху палубе описал ее в шкиперской кладовке военного корабля США «Эшафот». Говоря все время, однако, с причудливой нежностью, словно бы медленно осознавал, может, и по мере выкладывания байки, что в половых отношениях вдруг больше таинства, нежели он предвидел, и счет ему в итоге окажется неведом, потому что такие счета не цифирью записываются. Что после сорока пяти лет жизни для любого разнузданного[5] Папика Года было ничто по сравнению с самим таким открытием.

– Годный кадр, – обронил Свин в сторону. Профан перевел взгляд в глубину «Могилы моряка» и увидел, как она уже подходит сквозь скопившийся вечерний дым. Похожа на подавальщицу с Восточной Главной. Что там про зайца-беляка на снегу, про тигра в высокой траве на солнце?

Она улыбнулась Профану: грустно, с натугой.

– На сверхсрочную вернулся?

– Я проездом, – ответил Профан.

– Давай со мной на западное побережье, – сказал Свин. – Не собрали БП еще такой машины, чтоб уделала мой «харлей».

– Глядите, глядите, – вскричал малыш Фортель, прыг-скок на одной ножке. – Только не сейчас, ребяты. На старт. – Он показал. На стойке материализовалась миссис Буффо в своем кимоно. Заведение притихло. Между гидробойцами и матросами, забившими проход, заключилось мгновенное перемирие.

– Мальчики, – объявила миссис Буффо, – у нас Сочельник. – Она извлекла боцманскую дудку и заиграла. Над распахнутыми глазами и раззявленными ртами знойно и флейтово затрепетали первые ноты. Все в «Могиле моряка» слушали благоговейно, мало-помалу соображая, что играет она «Вот ясной полночью звучит», в ограниченном диапазоне боцманской дудки. Откуда-то с тылов заведения молодой резервист, некогда выступавший по ночным клубам Филли, взялся тихонько подпевать. У Фортеля засияли глаза.

– Это голос ангела, – произнес он.

Они дождались той части, что гласила «Покой земле, а людям благ Несет Небесный Царь», и тут Свин, воинствующий атеист, решил, что больше не выдержит.

– Это, – громко объявил он, – похоже на «Команде Ужинать». – Миссис Буффо и резервист умолкли. Прошла секунда, и только потом до всех дошло.

– Час Отсоса! – завопил Фортель.

Что как бы разрушило чары. Сообразительные узники «Порывистого» как-то слиплись в неожиданной круговерти веселых митрох, телесно вздернули Фортеля повыше и с малявкой наперевес ринулись к ближайшему соску, в ертауле наступления.

Миссис Буффо, воздвигшись на свой бастион, точно краковский трубач, приняла на себя всю мощь атаки и опрокинулась спиной в лохань со льдом, когда барную стойку штурмом взяла первая волна. Фортеля, с вытянутыми вперед руками, метнули через верх. Он уцепился за одну рукоять крана, и сослуживцы его тут же отпустили; инерция пронесла его вместе с рукоятью аркой вниз – пиво хлестануло белопенным каскадом из одной пенорезиновой груди, омывая Фортеля, миссис Буффо и пару дюжин моряков, забежавших за стойку фланговой атакой, а теперь колотивших друг друга до бесчувствия. Группа же, перекинувшая Фортеля, рассредоточилась и попыталась отхватить себе побольше кранов. Главный корабельный старшина Фортеля, держась за его ноги, стоял на четвереньках готовый сшибить его с этих ног и самому занять место голеадора, когда Фортелю уже хватит. Подразделение «Порывистого» в стремительном своем рейде образовало живой клин. В кильватере за ними сквозь брешь пробралось по крайней мере еще шестьдесят истекавших слюнями синих бушлатов – они пинались, царапались, толкались локтями, оглушительно ревели; кое-кто размахивал пивными бутылками, расчищая себе путь.

Профан сидел у дальнего конца стойки, озирая вручную выделанные палубные сапоги, клеша, подвернутые манжеты «ливайсов»; время от времени являлась слюнявая рожа, приделанная к падшему телу; битые пивные бутылки, крохотные ураганы опилок.

Вскорости он перевел взгляд; там была Паола, руки вокруг его ноги, щека прижата к черному дениму.

– Ужас, – сказала она.

– О, – сказал Профан. Погладил ее по голове.

– Мир, – вздохнула она. – Не его ли нам всем надо, Бенни? Хоть чуточку мира. Чтоб никто не прыгал и не кусался за жопу.

– Чш, – сказал Профан, – глянь: только что Росни Гланду кто-то двинул в живот его же гитарой.

Паола побормотала ему в ногу. Они сидели тихонько, не подымая взглядов на побоище, бушевавшее сверху. Миссис Буффо предприняла буйную истерику. Нечеловеческие рыдания бились в старое поддельное красное дерево бара и вздымались из-под него.

Свин сдвинул в сторону пару дюжин пивных стаканов и уселся на выступ за стойкой. В лихую годину он предпочитал отсиживаться и наблюдать. Свин рьяно пялился на сослуживцев, что отнятыми поросятками бились за семь гейзеров под ним. Пиво промочило почти все опилки за стойкой: потасовки и любительские антраша теперь карябали в них чужеродную иероглифику.

Снаружи донеслись сирены, свистки, топот бегущих ног.

– Ой, ой, – произнес Свин. Он соскочил с выступа, пробрался вокруг конца стойки к Профану и Паоле. – Эй, ас, – сказал он невозмутимо и сощурившись так, словно ему дуло ветром в глаза. – Шериф на подходе.

– Через зад, – ответил Профан.

– Девку захвати, – сказал Свин.

Втроем они короткими перебежками миновали пересеченную местность кишащих тел. По пути прихватили Росни Гланда. Когда Береговой Патруль вломился в «Могилу моряка», молотя дубинками, четверка уже ловила себя на том, что мчится по переулку, параллельному Восточной Главной.

– Мы куда, – сказал Профан.

– Куда следуем, – сказал Свин. – Двигай жопой.

II

А оказались они в конце концов на квартире в Ньюпорт-Ньюз, населяемой четверкой лейтенантов ВОЛН[6] и стрелочником с угольных причалов (другом Свина) по имени Моррис Тефлон, эдаким отцом дома. Неделя между Рождеством и Новым годом провелась достаточно пьяно, чтоб опознать, что это были праздники. Никто в доме, похоже, не возражал, когда все они вселились.

Прискорбная привычка Тефлона свела Профана и Паолу вместе, хотя ни ему, ни ей этого не хотелось. У Тефлона имелся фотоаппарат: «лейка», раздобытая полулегально за морем одним флотским другом. По выходным, когда дела шли хорошо, а дешевое красное плескалось всюду волной от тяжелого купца, Тефлон накидывал камеру себе на шею и отправлялся бродить от кровати к кровати, делая снимки. Их он потом продавал охочим матросам на нижнем конце Восточной Главной.

Так вышло, что Паола Год, урожденная Майистрал, отдав швартовы по собственному капризу из надежной постели Папика Года рано, а из почти-дома «Могилы моряка» поздно, ныне пребывала в потрясении, отчего Профан наделялся всевозможными целительскими и сопереживательными талантами, коими на деле не обладал.

– Только ты у меня и есть, – предупредила его она. – Будь ко мне добр. – Они сиживали вокруг стола на кухне Тефлона: Свин Будин и Росни Гланд лицом к ним каждому, как партнеры по бриджу, посередине бутылка водки. Никто не разговаривал – только спорили, с чем мешать водку дальше, когда то, что есть, кончится. На той неделе они попробовали молоко, баночный овощной суп, наконец сок из высохшего куска арбуза – больше у Тефлона в холодильнике не осталось ничего. Попробуй как-нибудь выжать арбуз в стопку, если рефлексы твои уже не те. Считай, невозможно. Выколупывать арбузные семечки из водки тоже оказалось целое дело и привело к нарастанию взаимной неприязни.

Неприятность отчасти была в том, что и Свин, и Росни оба на Паолу положили глаз. Всякий вечер они обращались к Профану как к попечителю и запрашивали себе второй разбор.

– Она от мужиков старается отойти, – пытался сказать Профан. Свин от такого либо отмахивался, либо воспринимал как оскорбление Папику Году, старому своему начальнику.

Говоря по правде, Профану ничего не обламывалось. Хотя становилось трудно сказать, чего Паола хочет.

– Ты в каком это смысле, – говорил Профан. – Быть к тебе добр.

– Как Папик Год не был, – отвечала она. Вскоре он отказался и от попыток декодировать несколько ее бзиков. Временами она принималась излагать всевозможные дикие сказки о неверности, чуть-что-в-зубы, о пьяных издевательствах. Профан скатывал и пролопачивал, оббивал зубилом, драил железным ершом, красил и снова оббивал под началом Папика четыре года, а оттого поверил бы где-то половине. Половине потому, что женщина – лишь половинка того, у чего обычно есть две стороны.

Она всех обучила песенке. Сама ее узнала от авиадесантника, по-французски слинявшего от боевых действий в Алжире:

Demain le noir matin,

Je fermerai la porte

Au nez des années mortes;

J’irai par les chemins.

Je mendierai ma vie

Sur la terre et sur l’onde,

Du vieux au nouveau monde…[7]

Он был коренаст и сложен, как сам остров Мальта: скала, непроницаемое сердце. С ним она провела всего ночь. А потом он отчалил в Пирей.

Я в самый черный час запру покрепче двери, мертвым годам нет веры – чуть свет уйду от вас. По миру я пойду, по волнам и по скалам – что новый свет, что старый…

Она показала Росни Гланду аккорды, и вот все они сидели вокруг стола на зябкой кухне Тефлона, а четыре газовых огонька на плите пожирали их кислород; и пели, пели. Когда Профан наблюдал за ее глазами – думал, она грезит о десантнике: вероятно, человеке бесполитичном и храбром, какими все вообще на войне бывают, – но он устал, вот и все, устал перемещать туземные деревни и поутру измысливать варварства похлеще тех, что творились F. L. N.[8] накануне ночью. На шее она носила Чудотворную Медаль (подаренную, быть может, каким-нибудь случайным моряком, кому напоминала добрую девочку-католичку еще из Штатов, где близость забесплатно – или за свадьбу?). Что она вообще за католичка? Профан, который сам католик наполовину (мама-еврейка), чья нравственность фрагментарна (ибо выводится из опыта, а того немного), не понимал, какие затейливые иезуитские аргументы привели ее к тому, чтоб сбежать с ним, отказываться делить с ним постель, но все равно просить его «быть к ней добрым».

Накануне Нового года они ночью отбились от кухни и забрели в кошерную закусочную в нескольких кварталах оттуда. А вернувшись к Тефлону, обнаружили, что Свина и Росни там нет: «Ушли бухать», – гласила записка. Внутри все было озарено рождественски, радио настроено на «В-О-Эл-Эн» и Пэта Буна в одной спальне, в другой грохот бросаемых предметов. Молодой паре как-то удалось наткнуться на затемненную комнату, а в ней эта кровать.

– Нет, – сказала она.

– В смысле, да.

Скрип, сказала кровать. Не успел никто сообразить:

Щелк, сказала «лейка» Тефлона.

Профан совершил то, что он него ожидалось: с ревом слетел с кровати, рука завершилась кулаком. Тефлон увернулся шутя.

– Будет, будет, – хмыкнул он.

Грубо нарушенное уединение – пустяк; но прерывание случилось в аккурат перед Большим Мигом.

– Ты не против, – говорил ему Тефлон. Паола спешила влататься.

– Наружу, в снег, – сказал Профан, – вот куда эта камера, Тефлон, отправляет нас.

– На: – открыл фотоаппарат, отдал Профану пленку, – будешь дуться из-за этого, как конский зад.

Профан взял пленку, а на попятный уже пойти не смог. Поэтому оделся и нахлобучил ковбойскую шляпу. Паола надела флотскую шинель, для нее великоватую.

– Вон, – вскричал Профан, – под снег. – Кой на самом деле там и был. Они успели на паром в Норфолк и сидели в верхнем салоне, пили черный кофе из картонных стаканчиков и смотрели, как снежные покровы немо хлопают о широкие иллюминаторы. Больше смотреть было не на что – лишь бичара на банке напротив да они сами. Где-то внизу бумкала и ворочалась машина, они ее чувствовали ягодицами, но ни он, ни она так и не придумали, что сказать друг дружке.

– Ты хотела остаться, – спросил он.

– Нет, нет, – вздрогнула она, между ними благоразумный фут потертой банки. У Профана не возникло порыва привлечь ее поближе. – Как решишь.

Мадонна, подумал он, у меня иждивенец завелся.

– Чего ты дрожишь. Тут же тепло вроде.

Она покачала головой, мол, нет (что бы это ни значило), не сводя взгляда с носков своих галош. Немного погодя Профан встал и вышел на палубу.

От снега, лениво падавшего на воду, 11 вечера напоминали сумерки или затмение. Над головой всякие несколько секунд взревывал гудок, спугивая всё со встречного курса. Однакож на этом рейде в конце концов будто ничего не было, лишь корабли, необитаемые, неодушевленные, шумят друг другу, что значит не более бурленья винтов или шипа снега по воде. И Профан тут совсем один.

Некоторые из нас боятся умереть; другие – человеческого одиночества. Профан боялся таких вот далей суши или моря, где не живет больше никто, кроме него самого. Он, похоже, вечно в такую забредает: свернешь за угол на улице, откроешь дверь на верхнюю палубу – и вот уже в чужих краях.

Но дверь у него за спиной открылась снова. Вскоре он почуял, как руки Паолы без перчаток скользнули ему подмышки, щека ее прижалась к его спине. Мысленный взор его ретировался, озирая их натюрморт, как смотрел бы посторонний. Но от Паолы сцена ни на гран не стала менее чужой. Так они и держались до другой стороны, паром скользнул к причалу, и лязгнули цепи, заныли зажигания машин, завелись моторы.

На автобусе они въехали в город, бессловесно; сошли у отеля «Монтичелло» и выступили к Восточной Главной искать Свина и Росни. В «Могиле моряка» было темно, впервые на памяти Профана. Должно быть, легавые закрыли.

Свина они отыскали по соседству, в «Честеровом Виталище Вахлака». Росни подсел лабать к банде.

– Балеха, балеха, – кричал Свин.

Около дюжины бывших служивых с «Эшафота» восхотели вечер встречи. Свин, назначив себя общественным распорядителем, выбрал «Сусанну Сквадуччи», итальянский комфортабельный лайнер, ныне на последних этапах постройки на верфях Ньюпорт-Ньюз.

– Опять в Ньюпорт-Ньюз? – (Решив не сообщать Свину о размолвке с Тефлоном.) Стало быть: снова йо-йошим. – Это пора прекращать, – сказал он, но его никто не слушал. Свин уже отплясывал похабный буги с Паолой.

III

Той ночью Профан спал у Свина, рядом со старыми паромными причалами, и спал он один. Паола столкнулась с одной Беатрис и отправилась ночевать к ней, кротко пообещав Профану, что составит ему пару на встречу Нового года.

Около трех Профан проснулся на кухонном полу с головной болью. Ночной воздух, люто холодный, сочился под дверь, и откуда-то снаружи до Профана доносился низкий настойчивый рык.

– Свин, – хрипло выдавил Профан. – Аспирин у тебя где. – Нет ответа. Профан ввалился в другую комнату. Свина в ней не было. Рык снаружи набрал угрозы. Профан подошел к окну и увидел Свина в переулке: он сидел на мотоцикле и газовал. Крохотными мерцающими остриями падал снег, переулок держал причудливый снежный свет сам по себе: сведя Свина к черно-белому шутовскому костюму, а древние кирпичные стены, присыпанные порошей, к безучастной серости. На Свине была вязаная шапочка вахтенного, натянутая на лицо до шеи, отчего голова его представляла собой сферу мертвой черноты. Вокруг него тучами вздымались клубы выхлопа. Профана передернуло. – Ты чего делаешь, Свин, – позвал он. Тот не ответил. Загадка или зловещее виденье Свина и его «харли-дейвидсона» одних в переулке в три часа ночи ни с того ни с сего напомнили Профану о Рахили, а думать о ней ему совсем не хотелось, сегодня ночью в пронизывающей холодрыге уж точно, с головной болью, когда в комнату крадется снег.

Рахиль Филинзер владела, еще в 54-м, этим своим «МГ». Папашин подарок. Обкатав его в гарантийном плавании по местности вокруг Главного центрального (где располагалась Папашина контора), познакомив с телефонными столбами, пожарными гидрантами и случайными пешеходами, она отогнала машину на лето в Кэтскиллз. Тут мелкая, насупленная и роскошная фигурой Рахиль устраивала на этом своем «МГ» тпру и ну всем кровожадным поворотам и вывертам Трассы 17, виляя его наглым задом мимо возов сена, ворчливых полуприцепов, старых открытых «фордов», набитых под завязку стриженными ежиком гномами-студиозусами.

Профан только списался с Флота и тем летом работал салатным поваренком в «Трокадеро Шлоцхауэра», в девяти милях от Либерти, Нью-Йорк. Начальником у него был некто Да Конью, безумный бразилец, который желал сражаться с арабами в Израиле. Однажды вечером перед открытием сезона в салоне «Фиеста», сиречь баре «Трокадеро», появился пьяный морпех с автоматом.30-го калибра в самоволочном своем вещмешке. Он не очень соображал, как к нему попало оружие: Да Конью предпочитал считать, что его деталь за деталью контрабандой вынесли с острова Пэррис – так бы поступила «Хагана». После значительного торга с барменом, которому тоже хотелось автомат, Да Конью в итоге восторжествовал, обменяв на него три артишока и баклажан. Свой приз Да Конью присовокупил к мезузе, прибитой над овощным холодильником, и сионистскому флагу, висящему за салатной стойкой. В следующие недели, пока старший повар смотрел в другую сторону, Да Конью собирал свой автомат, маскировал его салатом «айсберг», жерухой и бельгийским эндивием и понарошку расстреливал собравшихся в зале едоков.

– Тары-бары, тары-бары, – озвучивал он, недобро щурясь в прицел, – в самую мертвую точку тебе, Абдул Саид. Тары-бары, мусульманская свинья. – Автомат Да Конью был единственным на свете, который стрелял «тары-бары». Да Конью засиживался до начала пятого утра, чистя его, грезя о пустынях, похожих на лунные, о жарком шепоте ченгов, о йеменских девушках, чьи изысканные головы покрыты белыми платками, а чресла ноют от любви. Он не понимал, как американские евреи могут самовлюбленно отсиживать в этой зале одну трапезу за другой, когда всего лишь за полмира от них трупы их сородичей неумолимо заносит песками пустыни. Как ему сказать об этом бездушным желудкам? Воспалить их речами масла и уксуса, умолить пальмовой сердцевиной. У него один голос – голос автомата. Услышат ли они его, умеют ли вообще желудки слушать: нет. Ведь никогда не слышишь того, что тебя пробирает. Нацеленный, быть может, на любой пищеварительный тракт в костюме от «Харта, Шаффнера и Маркса», что похотливо урчит, не скрываясь, любой проходящей официантке, автомат этот – лишь предмет, направленный туда, куда может его навести любая неуравновешенная сила: но к какой ременной пряжке Да Конью стремился прежде всего: к Абдулу Саиду, пищеварительному тракту, себе самому? Чего спрашивать. Знал он лишь одно – что он сионист, страдает, смятен, безрассуден до того, что готов стоять по самый верх носков в крупном песке любого кибуца совсем другого полушария.

Профан задавался тогда вопросом, что это у Да Конью с этим его автоматом. Любовь к предмету, это для него новость. Когда он вскоре после обнаружил, что у Рахиль с ее «МГ» то же самое, ему поступили первые разведданные, что под розой что-то происходит, возможно – дольше и у большего числа людей, нежели ему хотелось бы думать.

Познакомился он с нею через «МГ», как и все с ней знакомились. Она его чуть не сбила. Однажды полуднем он выбрел из черного хода кухни с мусорным баком, переполненным листьями латука, который Да Конью счел некондиционным, и тут откуда-то справа до него долетел зловещий рык «МГ». Профан шел себе дальше, исполненный крепкой веры в то, что отягощенные ношей пешеходы обладают преимущественным правом перед автомобилями. И тут же его задний конец подрезало правое крыло машины. Та, к счастью, двигалась со скоростью всего 5 миль/час – не так быстро, чтобы сломать ему что-нибудь, но Профан вместе с мусорным баком и листиками латука полетел вверх кармашками, как огромный зеленый фонтан.

Они с Рахилью, оба в латучной листве, посмотрели друг на друга, сторожко.

– Как романтично, – сказала она. – Чего доброго, вы еще и мужчина моей мечты будете. Снимите этот листик с лица, чтоб я разглядела хорошенько. – (Как бы стаскивая шляпу – вспомнив свое место, – он снял лист.) – Нет, – сказала она, – вы не он.

– А может, – сказал Профан, – в следующий раз попробуем с фиговым.

– Ха, ха, – ответила она и с ревом укатила. Профан нашел грабли и принялся собирать мусор в кучу. Он размышлял: вот еще один неодушевленный предмет, который его чуть не убил. Он не был уверен, о Рахили это или о ее машине. Груду латука собрал обратно в мусорный бак и вывалил его за автостоянкой в овражек, служивший «Трокадеро» выгребной ямой. А когда возвращался на кухню, Рахиль подъехала снова. Аденоидный выхлоп «МГ» звучал так, что слышали, должно быть, аж в Либерти. – Поехали катнемся, але-Жоп, – позвала она. Профан прикинул, что запросто. Накрывать на ужин еще через два часа.

Через пять минут по Трассе 17 он решил: если вернется вообще в «Трокадеро» живым и неискалеченным, забудет о Рахили и далее станет интересоваться только девушками из тихой пехтуры. Машину она вела, как про́клятая на каникулах. У него не было сомнений: способности и свои, и машины она знает, но откуда ей, к примеру, известно перед поворотом с плохой обзорностью на двухрядке, что до встречного молоковоза окажется ровно столько, чтобы успеть юркнуть обратно на свою полосу с зазором в целую шестнадцатую дюйма?

Профан слишком боялся за свою жизнь, чтобы, как это с ним бывало обычно, робеть с девушкой. Он протянул руку, открыл ее сумочку, нашел сигарету, закурил. Рахиль не заметила. Ехала она целеустремленно и не сознавая, что рядом кто-то сидит. Заговорила лишь раз – сообщила ему, что сзади стоит коробка холодного пива. Он дымил ее сигаретой и не понимал, тянет ли его к самоубийству. Казалось, иногда он нарочно подставляется злонамеренным предметам, шлимазнуться до полного несуществования. Зачем он тут вообще? Потому что у Рахили славная жопка? Он глянул вбок на нее – подскакивает на кожаной обивке, синхронно с машиной; понаблюдал за не-слишком-уж-простым и не вполне гармоничным колебаньем ее левой груди, не затухавшим под черным свитером. Наконец заехали в заброшенную каменоломню. Вокруг валялись корявые куски камня. Он не знал, какой породы, но все – неодушевленные. По грунтовке они поднялись к плоскому участку в сорока футах над дном карьера.

День выдался неуютный. С безоблачных, небережных небес лупило солнце. Профан, толстый, потел. Рахиль сыграла в «А Ты Знаешь» нескольких ее знакомых пацанов, что ходили с ним в одну среднюю школу, и Профан проиграл. Она болтала обо всех свиданках, какие обломились ей этим летом, и все, похоже, – со старшекурсниками из колледжей «Плющевой Лиги». Профан время от времени поддакивал, до чего это прекрасно.

Говорила она и о Беннингтоне, ее альма-матери. Говорила о себе.

Рахиль происходила из Пятиградья на южном берегу Лонг-Айленда – района, состоящего из Мэлверна, Лоренса, Сидархёрста, Хьюлетта и Вудмиэра, а иногда Лонг-Бича и Атлантик-Бича, хотя никому ни разу не приходило в голову называть его Семиградьем. Хотя живут там отнюдь не сефарды, район, видать, подвержен некоему географическому инцесту. Дщерей удерживают в волшебных границах страны, где эльфийская архитектура китайских ресторанов, дворцов морепродуктов и синагог с полуэтажами частенько завораживает, как море, и они там бродят туда-сюда, как толпа Рапунцелей, застенчивых и темноглазых; а когда созреют, их усылают в горы и колледжи Северо-востока. Не на мужей охотиться (ибо в Пятиградье достичь определенного паритета возможно всегда – согласно ему славный мальчик может предназначаться кому-то в супруги уже в шестнадцать или семнадцать лет); но дабы им дарована была иллюзия как минимум «нагуляться» – столь необходимая для эмоционального развития девушки.

Сбегают лишь самые смелые. Чуть воскресный вечер, гольф окончен, негритянки-горничные, устранив беспорядок после вчерашней вечеринки, отправляются в Лоренс навестить родню, а до Эда Салливана еще не один час, кровь королевства сего истекает из их громадных жилищ, просачивается в автомобили и следует к деловым районам. Там же забавляют они себя среди вроде бы бескрайних просторов креветок-бабочек и яиц фу-янг; азиаты кланяются и улыбаются, и порхают в летних сумерках, а в голосах у них поют птицы лета. И с паденьем нощи настает краткий променад по улице; отцовский торс крепок и уверен в костюме от Дж. Пресса; дочерние глаза тайны за солнечными очками, оправленными стразами. И как имя свое ягуар уделил маминой машине, так узор своей шкуры он подарил брючкам, облекающим ее округлые бедра. Кто отсюда сбежит? Кому захочется?

Рахиль хотелось. Профан, чинивший дороги вокруг Пятиградья, ее понимал.

Когда солнце закатывалось, они почти уговорили коробку на двоих. Профан был пагубно пьян. Он выбрался из машины, забрел за дерево и нацелился на запад, с некоторым намереньем обоссать солнце и погасить его раз навсегда и все такое, ибо это ему отчего-то было важно. (Неодушевленные предметы могут делать что хотят. Не что они хотят, потому что вещи хотеть не могут; только люди. Но вещи делают то, что делают они, и вот поэтому Профан ссал на солнце.)

Оно село; словно Профан в итоге его погасил и жил себе дальше бессмертным, богом потемненного мира.

Рахиль за ним наблюдала, в любопытстве. Он застегнул ширинку и спотыкливо побрел обратно к пивной коробке. Осталось две банки. Он их откупорил и одну протянул Рахили.

– Я загасил солнце, – сказал он, – выпьем же за это. – Почти все он расплескал себе на рубашку.

Еще две мятые банки пали на дно карьера, за ними – пустая коробка.

Рахиль из машины не сдвинулась.

– Бенни, – один ноготь коснулся его лица.

– Чё?

– Ты будешь мне другом?

– Тебе, похоже, хватает.

Она опустила взор в карьер.

– А давай притворимся, что никто из нас не реален, – сказала она: – никакого Беннингтона, никакого Шольцхауэра, никакого Пятиградья. Только этот карьер: мертвые скалы, что были тут до нас и будут после.

– Зачем.

– Мир не таков разве?

– Тебя этому учат по геологии на первом курсе или что?

Она вроде как обиделась.

– Я это просто сама знаю… Бенни, – вскрикнула она – тихим вскриком… – Будь мне другом, вот и все.

Он пожал плечами:

– Пиши.

– Только не жди, что…

– Как дорога. Твоя мальчуковая дорога, которой я никогда не увижу, с ее Дизелями и пылью, с придорожными тавернами, салунами на перекрестках. Больше ничего. Как там западнее Итаки и южнее Принстона. В местах, где я не побываю.

Он почесал живот.

– Верняк.

Профан и дальше сталкивался с нею по меньшей мере раз в день все оставшееся лето. Разговаривали они всегда в машине, он – пытаясь подобрать отмычку к ее зажиганию в глазах под приспущенными веками, она – откинувшись за рулем справа и треща без умолку, только словами «МГ», неодушевленными словами, а прекословить им он не умел.

Вскоре то, чего он боялся, случилось – он околично впутался в любовь к Рахили и удивлялся лишь тому, почему этого не произошло раньше. Лежал ночами во времянке, курил в темноте и взывал к апострофу тлеющего кончика сигареты. Около двух с ночной смены возвращался обитатель верхней койки – некто Дюк Клин, прыщавый браво[9] откуда-то из Челси, и его всегда подмывало поговорить о том, сколько ему обламывается, а обламывалось ему, вообще-то, с горкой. Это Профана и убаюкивало. Однажды ночью он и впрямь наткнулся на Рахиль и Клина, мерзавца, запаркованных в «МГ» перед ее коттеджем. Отполз к себе в койку, не особо ощущая себя преданным, ибо знал, что Клин ни к чему особо не подобьется. Даже засыпать не стал, чтобы Клин удостоил его, придя, пошаговым отчетом о том, как он ее чуть не склеил, только не вполне. Как обычно, Профан уснул на середине.

Он так никогда и не проник ни за треп о ее мире, ни дальше него – о мире предметов желаемых или ценимых, в такой атмосфере Профан задыхался. В последний раз он ее видел ночью на День труда. Назавтра она уезжала. В тот вечер, перед самым ужином, кто-то спер автомат Да Конью. Тот метался весь в слезах, его разыскивая. Главный повар поставил на салаты Профана. Тому удалось замешать мороженую клубнику во французскую приправу, а рубленую печень в «Уолдорф» плюс нечаянно уронить две дюжины или около того редисок во фритюрницу для картошки (хотя их клиенты приняли с восторгом, когда он подал их невзирая – лень было искать замену). То и дело через кухню с топотом и весь в слезах проносился бразилец.

Возлюбленный автомат свой он так и не нашел. Осиротелого и нервно-истощенного, его на следующий день уволили. Сезон все равно закончился – поди знай, думал Профан, может, Да Конью однажды и сел на судно в Израиль, возиться там с кишками какого-нибудь трактора, стараясь забыть, как многие изможденные работяги за границей, какую-то любовь, оставшуюся в Штатах.

После разборки Профан отправился искать Рахиль. Она ушла, как его проинформировали, с капитаном Гарвардской команды арбалетчиков. Профан побродил вокруг времянки и нашел угрюмого Клина, нехарактерно беспартнерного на вечер. До полуночи они дулись в очко на все контрацептивы, которые Клин не использовал за лето. Числом около сотни. Профан занял 50, и ему поперла везуха. Когда он обчистил Клина, тот побежал занимать еще. Вернулся через пять минут, качая головой.

– Мне никто не поверил. – Профан одолжил ему несколько. А в полночь проинформировал Клина: тот на 30 в долгу. Клин озвучил уместный комментарий. Профан сгреб резинки в кучу. Клин бился головой о столешницу. – Он их никогда не использует, – сообщил он столу. – Вот в чем сучность-то. Даже за всю жизнь.

Профан опять прибрел к коттеджу Рахили. Со двора за домом услышал плеск и бульканье, обошел разузнать. Там она мыла машину. Но среди ночи. Мало того, она с машиной беседовала.

– Прекрасный ты жеребец, – услышал Профан, – обожаю тебя трогать. – Чё, подумал он. – Знаешь, каково мне, когда мы с тобой на дороге? Одни, вдвоем с тобой? – Она нежно возила губкой по переднему бамперу. – Ты так смешно отзываешься, дорогой, я знаю это наизусть. Как у тебя тормоза чуть влево тянут, как где-то на 5000 об/мин ты содрогаешься, когда возбужден. И масло жжешь, если на меня сердишься, правда? Я знаю. – И никакого безумия тебе у нее в голосе; так школьница может играть, хотя все равно, признал Профан, затейливо. – Мы всегда будем вместе, – ведя замшей по капоту, – и совсем не надо волноваться из-за того черного «бьюика», который мы сегодня обогнали. Фу: жирная, сальная мафиозная машина. Того и гляди труп из задней дверцы вылетит, а? А кроме того, ты такой угловатый, настоящий англичанин, такой весь твидовый – и ах, такой Плющевый, что мне тебя никогда не покинуть, дорогой мой. – Профана осенило, что сейчас его вырвет. Так на него действовали прилюдные проявления сантиментов. Она забралась за руль и откинулась на спинку, горло подставлено летним созвездиям. Профан собрался было подойти ближе, но тут увидел, как левая рука ее, вся бледная, поползла змеей ласкать рычаг переключения передач. Остановился посмотреть и заметил, как она его трогает. Только что от Клина, связь он уловил. Больше видеть ему не хотелось. Он иноходью перевалил холмик и углубился в леса, а когда вернулся в «Трокадеро» – не сумел бы в точности сказать, где его носило. Все коттеджи были темны. Контора еще открыта. Дежурный вышел. Профан порылся в ящиках стола, пока не нашел коробку кнопок. Вернулся к коттеджам и до трех часов ночи ходил по дорожкам между ними под звездами и на каждую дверь прикнопливал по контрацептиву Клина. Никто ему не помешал. Он себя чувствовал Ангелом Смерти, метящим кровью двери завтрашних жертв. Смысл мезузы – одурачить Ангела, чтоб он тебя обошел. На этих сотне или около того коттеджей мезузы Профан не увидел нигде. Тем хуже для них.

После лета, стало быть, пошли письма, его – грубые и полные не тех слов, ее – поочередно остроумные, отчаянные, страстные. Годом позже она выпустилась из Беннингтона и приехала в Нью-Йорк работать секретаршей в агентстве по найму, а поэтому он видел ее и в Нью-Йорке, раз-другой, когда бывал там проездом; и хотя думали они друг о друге наобум, хотя ее йо-йошная рука обычно занималась другими делами, время от времени прилетал незримый рывок пуповины, вот как сегодня ночью – мнемонически, возбуждающе, и он не понимал, насколько он сам себе мужик. Надо отдать ей должное хотя бы в одном – Рахиль никогда не называла это Отношениями.

– Что же тогда это, эй, – как-то раз спросил он.

– Секрет, – с ее улыбкой совсем ребенка, от коей, как от Роджерза и Хаммерстайна на 3/4, Профан весь трепетал и студенился.

По временам она его навещала, как сейчас, среди ночи, подобно суккубу, наметалась вместе со снегом. Нипочем было не узнать ему, как и то и другое не впускать внутрь.

IV

Как оказалось, всей новогодней вечеринке суждено было покончить с йо-йошеньем, по крайней мере – пока. Вечер встречи обрушился на «Сусанну Сквадуччи», развел ночную вахту бутылкой вина и впустил команду с эсминца в сухом доке (после некоторой предварительной перебранки) на борт.

Паола сперва не отлипала от Профана, который не сводил глаз с некоей телесно роскошной дамы в чем-то вроде меховой шубки – дама утверждала, что она адмиральская жена. Наличествовали портативный радиоприемник, шумизаторы, вино, вино. Росни Гланд решил влезть на мачту. Мачту недавно покрасили, но Росни лез, чем выше, тем больше походя на зебру, под ним болталась гитара. Достигши салинга, Росни сел, потрямкал на гитаре и запел с вахлацким выговором:

Depuis que je suis né

J’ai vu mourir des pères,

J’ai vu partir des fréres,

Et des enfants pleurer…

Опять этот дес. Прямо неотступен на этой неделе. С рожденья вижу тут (говорил он), как папы умирают, как братья уезжают и дети слезы льют…

– В чем незадача этого воздушно-десантного мальчика, – спросил у нее Профан, когда она впервые ему перевела. – Кто этого не видел. Бывает и по другим причинам, не только из-за войны. При чем тут война. Я в гуверовских трущобах родился, до войны.

– В том-то и дело, – сказала Паола. – Je suis né. Родиться. Больше ничего делать не нужно.

Голос Росни вливался в неодушевленный ветер, так высоко над головой. Что сталось с Гаем Ломбардо и «Былыми временами»?

В одну минуту 1956 года Росни был на палубе, а Профан – верхом на рангоутном дереве, поглядывая сверху вниз, как прямо под ним совокупляются Свин и адмиральша. Из присвоенного снегом неба спорхнула чайка, сделала круг, присела на выстрел в стопе от Профановой ладони.

– Йо, чайка, – сказал Профан. Чайка не ответила. – Ой, чувак, – сообщил Профан ночи. – Нравится мне, когда молодые люди вместе. – Он обозрел главную палубу. Паола исчезла. Все вдруг прорвало. Подале на улице взвыла сирена, вторая. На причал с ревом вырвались машины, серые «шеви» с надписями «ВМФ США» на бортах. Зажглись прожектора, по пирсу загоношились людишки в белых бесках и черно-желтых нарукавных повязках БП. Вдоль левого борта побежали трое бдительных бражников, сталкивая в воду сходни. К транспортным средствам на причале, чье количество дорастало уже почти до штатного автопарка, подкатил грузовик с радиоустановкой.

– Так, ладно, нижние чины, – заревели 50 ватт бестелесного голоса: – ладно, нижние чины. – Считай, больше сказать ему было нечего. Адмиральша заверещала, что это супруг, наконец-то ее поймал. Два или три прожектора пришпилили их на месте (во жгучем грехе), Свин пытался продеть тринадцать пуговиц своей синей робы в нужные петли, а это почти невозможно, если торопишься. С пирса – аплодисменты и хохот. Кое-кто из БП по-крысиному уже лез по швартовам. Служившие некогда на «Эшафоте», пробужденные от сна в подпалубных помещениях, ковыляли вверх по трапам, а Росни вопил:

– По местам стоять, отражать абордаж, – и размахивал гитарой, как абордажной саблей.

Профан на все это смотрел и отчасти волновался за Паолу. Искал ее взглядом, но прожектора все время юлили, портя освещение главной палубы. Опять пошел снег.

– Предположим, – молвил Профан чайке, коя ему моргала, – предположим, я Бог. – Он проелозил до площадки и лег на живот, а за край остались торчать лишь нос, глаза и ковбойская шляпа, как у горизонтального Килроя. – Был бы я Бог… – Он показал на одного БП; – Тяп, БП, кранты твоей жопе. – БП продолжал заниматься своим делом: лупил 250-фунтового старшину – специалиста по управлению Пентюха Пагано в живот дубинкой.

К автопарку на пирсе прибавилась скотовозка, на флоте так называют автозаки, сиречь брюнетки.

– Тяп, – сказал Профан, – скотовозка, езжай дальше и свались с конца пирса, – что та почти и сделала, но вовремя тормознула. – Пентюх Пагано, отрасти себе крылушки и улетай отсель. – Но последний удар в поддыхало надежно свалил Пентюха. БП оставил его лежать. Сдвинуть его с места можно только вшестером. – Что такое, – заинтересовался Профан. Морской птице все это надоело, она снялась курсом на ОБФ. Может, подумал Профан, Богу положено быть положительней, а не швыряться молниями все время. Он тщательно наставил палец. – Росни Гланд. Спой им эту алжирскую песню пацифистов. – Росни, оседлав верхний леер на мостике, сыграл вступло на басовой струне и запел «Синие замшевые ботинки», на манер Элвиса Пресли. Профан перевернулся на спину, моргая летящему снегу. – Ну почти, – сказал он – отчалившей птице, снегу. Шляпу надвинул на лицо, закрыл глаза. И вскоре уснул.

Шум внизу стихал. Выносили тела, складывали их в скотовозку. Вещательный грузовик, после нескольких выплесков самозаводки, выключили и угнали. Погасли прожектора, сирены задопплировали прочь, в сторону штаб-квартиры берегового патруля.

Проснулся Профан спозаранку, под тонким слоем снега и ощущая накат сильной простуды. Он наобум сполз вниз по обледенелым скобам, через ступеньку оскальзываясь. На судне никого не было. Он спустился внутрь согреться.

Вновь оказался он в кишках чего-то неодушевленного. Несколькими палубами ниже шум: ночная вахта, скорее всего.

– Нипочем одному не остаться, – пробормотал Профан, на цыпочках идя по коридору. На палубе он заметил мышеловку, осторожно взял ее и метнул вдоль прохода. Та ударилась в переборку и разрядилась с громким ТРЕСЬ. Шаги резко стихли. Затем возобновились, осмотрительней, прошли под Профаном и вверх по трапу, туда, где лежала мышеловка. – Ха-ха, – сказал Профан. Увильнул за угол, нашел другую мышеловку и сбросил ее в сходный люк. ТРЕСЬ. Шаги захлопали вниз по трапу.

Четыре мышеловки спустя Профан оказался на камбузе, где вахта устроила себе примитивную кают-компанию. Прикинув, что вахтенный еще несколько минут будет попутан, Профан поставил себе кипятиться на плитку котелок воды.

– Эй, – завопил вахтенный, двумя палубами ниже.

– Ой, ой, – сказал Профан. Он тишком выбрался с камбуза и пошел искать еще мышеловок. Одну нашел палубой выше, вышел наружу, подкинул ее повыше невидимой аркой. Хоть мышей спасает. Сверху раздался приглушенный треск и вопль. – Мой кофе, – бормотнул Профан, перескакивая вниз через две ступеньки. В кипящую воду он бросил горсть помолки и выскользнул через другую дверь, едва не столкнувшись при этом с ночным вахтенным, который крался с мышеловкой, болтавшейся на левом рукаве. В такой близи, что Профан разглядел у этого вахтенного терпеливое лицо мученика. Тот вошел на камбуз, и Профана там не стало. Он поднялся на три палубы и только оттуда услышал рев с камбуза. – Что еще? – Он забрел в коридор, куда выходили пустые каюты. Нашел мелок, забытый сварщиком, написал «СУСАННУ СКВАДУЧЧИ ВО ВСЕ ДЫРЫ» и «ДОЛОЙ ВАС ВСЕХ БОГАТАЯ СВОЛОЧЬ» на переборке, подписал «ФАНТОМ», и ему получшело. Кто поплывет на этой штуке в Италию? Председатели советов директоров, кинозвезды, депортированные вымогатели, может. – Сегодня, – мурлыкнул Профан, – сегодня ночью, Сусанна, ты вся моя. – Его, чтоб всю разметить, чтоб в ней грохать мышеловки. Ни один оплаченный пассажир ей такого никогда не сделает. Профан фланировал по коридору, собирая мышеловки.

Снова у камбуза он принялся разбрасывать их в разные стороны.

– Ха, ха, – произнес ночной вахтенный. – Валяй, шуми. Я пью твой кофе.

И впрямь. Профан рассеянно взвесил на руке оставшуюся мышеловку. Она сработала, зажав ему три пальца между первой и второй костяшками.

Что мне делать, задался он вопросом, заорать? Нет. Ночной вахтенный и без того сильно ржал. Стиснув зубы, Профан отодрал от руки мышеловку, вновь зарядил ее, швырнул в иллюминатор на камбуз и сбежал. Уже выскочил на пирс, и тут получил снежком в затылок, от чего слетела шляпа. Он нагнулся за ней и подумал было вернуть бросок. Нет. Он побежал дальше.

Паола была у парома, ждала. Взяла его под руку, когда они заходили на борт. Он сказал только:

– Мы когда-нибудь сойдем с этого парома?

– Ты весь в снегу. – Она дотянулась его счистить, и он почти ее поцеловал. От холода его мышеловочная травма онемела. Поднялся ветер, от Норфолка. На этом переходе они оставались внутри.

Рахиль его настигла на автостанции в Норфолке. Он сгорбился рядом с Паолой на деревянной лавке, стертой до мертвенной бледности и сальности поколением случайных задов, два билета в один конец до Нью-Йорка, Нью-Йорк, заткнуты изнутри в ковбойскую шляпу. Глаза у него были закрыты, он пытался спать. Только его начало сносить, как по громкой связи вызвали его имя.

Он тут же понял, даже толком не проснувшись, кто это должен быть. Просто по наитию. Он о ней думал.

– Дорогой Бенни, – сказала Рахиль. – Я обзвонила все автостанции в стране. – В трубке фоном звучала вечеринка. Новогодняя ночь. А там, где он, лишь старые часы, время показывать. Да дюжина бездомных, съежились на деревянной скамье, стараются уснуть. Дожидаясь дальнобойного автобуса, ни «Борзого», ни «Путьдорожного». Он смотрел на них, не мешая ей говорить. Она говорила:

– Возвращайся домой. – Единственная, кому он такое позволял, за вычетом внутреннего голоса, от коего скорей бы отрекся как от блудного, нежели к нему прислушался.

– Ты знаешь… – попытался сказать он.

– Я пришлю тебе денег на автобус.

Прислала бы.

По полу к нему подтащился гулкий, блямкающий лязг. Росни Гланд, угрюмый и сплошь кости, волок за собой гитару. Профан бережно ее перебил.

– Вот пришел мой друг Росни Гланд, – сказал он, чуть ли не шепотом. – Он хотел бы спеть тебе песенку.

Росни ей спел старую песню Депрессии, «В скитаньях». Угри есть в океане, и в море их родня, а рыжая подруга обмишулила меня…

У Рахили волосы были рыжие, в прожилках ранней седины, такие длинные, что она их могла одной рукой отвести, поднять над головой и уронить вперед на долгие глаза. Что для девушки в 4ʹ10ʹʹ без туфель – жест нелепый; или должен им быть.

Он чувствовал этот незримый рывок струны пуповины у себя по миделю. Подумал о длинных пальцах, сквозь которые, быть может, ему и удастся ловить взглядом синее небо, изредка.

А я, похоже, никогда не брошу.

– Она тебя хочет, – сказал Росни. Девушка в будке Информации хмурилась. Широкая в кости, пестрая лицом: девушка откуда-то не из города, глаза ее грезили об оскалах радиаторов «бьюика», о шаффлборде в какой-нибудь придорожной таверне.

– Я тебя хочу, – сказала Рахиль. Он подвигал подбородком по микрофону трубки, скрежеща трехдневной щетиной. Подумал, что где-то аж на севере, вдоль 500 миль подземного телефонного кабеля, должны быть земляные черви, слепые тролли какие-нибудь, подслушивают. Тролли много волшбы знают: а могут они менять слова, подражать голосам? – Значит, так и будешь в дрейфе, – сказала она. За нею в глубине кто-то блевал, а те, кто смотрел, смеялись, истерически. Джаз на проигрывателе.

Ему хотелось сказать: Господи, чего мы только не желаем. Он сказал:

– Как вечеринка.

– Она у Рауля, – ответила она. Рауль, Сляб и Мелвин – это из компашки недовольных, на которую кто-то навесил ярлык «Цельная Больная Шайка». Полжизни они проводили в одном баре нижнего Уэст-сайда, под названием «Ржавая ложка». Он подумал о «Могиле моряка» и большой разницы не приметил. – Бенни. – Она никогда не плакала, он ни разу не помнил. Его это встревожило. Но, может, прикидывается. – Чао, – сказала она. Этот фуфлыжный, Гренич-Деревенский способ избегнуть прощания. Он повесил трубку.

– Славная там драчка, – сказал Росни Гланд, хмурый и красноглазый. – Старина Фортель так нарезался, что взял и укусил в жопу морпеха.

Если сбоку посмотреть на планету, что болтается по кругу на своей орбите, рассечь солнце зеркалом и вообразить бечевку, все это похоже на йо-йо. Самая дальняя от солнца точка называется апогелий. Точка, самая дальняя от руки с йо-йо, называется, по аналогии, апохир.

Той ночью Профан и Паола уехали в Нью-Йорк. Росни Гланд вернулся на судно, и Профан его больше никогда не видел. Свин отвалил на «харли», пункт назначения неизвестен. В «борзом» присутствовала одна юная пара, которая, едва остальных пассажиров сморил сон, имелась на заднем сиденье; один торговец карандашными точилками, видевший все территории страны, а посему способный сообщить интересную информацию о любом городе, в какой бы ни случилось ехать; и четыре младенца, всякий – с мамашей-неумехой, – размещенные на стратегических позициях по всему автобусу, они лепетали, ворковали, блевали, практиковали самоудушение, пускали слюни. Минимум один умудрился орать все двенадцать часов пути.

Примерно когда они въехали в Мэриленд, Профан решил с этим покончить.

– Не то чтоб я пытался от тебя избавиться, – вручая ей билетный конверт с адресом Рахили простым карандашом, – но не знаю, сколько буду в городе. – Впрямь не знал.

Она кивнула:

– Значит ты влюблен, что ли.

– Она хорошая женщина. Устроит тебя на работу, найдет, где пожить. Не спрашивай, любовь ли у нас. Слово ничего не значит. Вот ее адрес. Прямо там можешь сесть на МСТ[10] до Уэст-сайда.

– Чего ты боишься.

– Спи давай. – Она дала, на плече у Профана.

На станции 34-й улицы, в Нью-Йорке, он кратко ей козырнул.

– Могу задержаться. Но надеюсь, нет. Все сложно.

– Мне ей сказать…

– Она и так знает. В том-то и беда. Тут ничего ей не скажешь – не скажу, – чего б она не знала.

– Позвони мне, Бен. Пожалуйста. Может.

– Ну да, – сказал ей он, – может.

V

И вот так в январе 1956-го Бенни Профан снова объявился в Нью-Йорке. В город он приехал, цепляясь за фалды ложной весны, нашел себе матрас в центре, в ночлежке под названием «Наш дом», а подальше от центра, в киоске, – газету; допоздна в тот же вечер побродил по улицам, изучая под фонарями объявления. Как обычно, никому конкретно он не требовался.

Если бы здесь еще кто-нибудь его помнил, они бы сразу заметили, что Профан не изменился. Все такой же мальчишка, похожий на амебу, мягкий и толстый, волосы обрезаны коротко и растут клочками, глаза маленькие, как у поросенка, и расставлены слишком широко. Дорожные работы ничем не улучшили Профана снаружи, да и внутри – тоже. Хотя улица присвоила себе немалую часть Профанова возраста, она и он остались друг дружке чужими во всем. Улицы (дороги, круговые развязки, квадратные площади, плацы, проспекты) ничему его не научили: он не мог работать с теодолитом, подъемным краном, ковшовым погрузчиком, не умел класть кирпич, правильно натянуть мерную ленту, спокойно держать нивелирную рейку, даже машину водить не научился. Он ходил пешком; ходил, как ему думалось иногда, по проходам яркого гигантского супермаркета, а единственная функция его – хотеть.

Однажды утром Профан проснулся рано, снова уснуть не сумел и ни с того ни с сего решил провести день, как йо-йо, катаясь на подземке взад-вперед под 42-й улицей, от Таймз-скуэр до Главного центрального и наоборот. Он добрался до умывальни «Нашего дома», по пути запнувшись об два матраса. Бреясь, порезался, лезвие не вытаскивалось, и он раскроил себе палец. Залез под душ смыть кровь. Краны не поворачивались. Когда наконец отыскал работающий душ, вода потекла то горячая, то холодная, в случайной последовательности. Профан поплясал, завывая и дрожа, поскользнулся на бруске мыла и чуть не свернул себе шею. Вытираясь, разорвал пополам истрепанное полотенце, отчего оно стало бесполезным. Майку натянул задом наперед, десять минут застегивал ширинку, а еще пятнадцать ремонтировал шнурок, который порвался, пока он его завязывал. Все остатки его утренних песен были безмолвными словами проклятий. Не то чтоб он устал или координация заметно подводила. Дело лишь в том, что́ он, будучи шлемилем, знал не первый год: неодушевленные предметы и он не могли сосуществовать в мире.

На местном с Лексингтон-авеню Профан поехал на Главный центральный. Так уж вышло, что вагон, в который он сел, наполнен был всяким родом потрясающе роскошных красоток: секретаршами по пути на работу и малолетней тюремной наживкой – в школу. Чересчур, чересчур. Профан свисал с поручня, ослабнув. Ежелунно его окатывали эти огромные валы неизбирательного блудолюбия, и соответственно им все женщины определенной возрастной группы и фигурных очертаний становились немедленно и невозможно желанны. Из таких приступов он выныривал с по-прежнему осциллирующими глазными яблоками и сожалением, что шея его неспособна вращаться полные 360°.

Челнок после утреннего часа пик почти пуст, как замусоренный пляж после того, как все туристы разъехались по домам. В часы между девятью и полуднем постоянные жители снова всползают к себе на променад набережной, робкие и неуверенные. С восхода всевозможные толстосумы наполняли пределы этого мира впечатлением лета и жизни; ныне же спящие бродяги и старушки на пособиях, доселе незаметные, утверждают свое некое право собственности и падение осеннего сезона.

На своем одиннадцатом или двенадцатом транзите Профан уснул и увидел сон. Ближе к полудню разбудили его три пуэрториканских пацана прозваньями Толито, Хосе и Чучка, сокращение от Кукарачито. Они разыгрывали такой номер, на деньги, хоть и знали, что подземка по утрам среди недели no es bueno[11] в смысле танцев и бонгов. Хосе таскал с собой кофейную банку: перевернутой она служила для оттарабанивания аккомпанемента их буйным меренге и бейонам, а полой стороной вверх – для получения от благодарной аудитории пенни, проездных жетонов, жевательной резинки, плевков.

Профан проморгался и посмотрел, как они там джазуют, ходят колесом, обезьянничают кадреж. Они раскачивались на поручнях, елозили по шестам; Толито швырял семилетнего Чучку по всему вагону, как бобовый пуф, а за всем этим, полиритмично долбя под дребезг челнока, Хосе на своем жестяном барабане, руки и кисти вибрируют за пределами стойкости зрения, а во все зубы – неустанная улыбка шириной с целый Уэст-сайд.

Они пошли с банкой, когда поезд подъезжал к Таймз-скуэр. Профан закрыл глаза, не успели они до него дойти. Уселись напротив, считая выручку, ноги болтаются. Чучка в середине, двое других пытались столкнуть его на пол. В вагон вошли два подростка из их района: черные твиловые штаны, черные рубашки, черные бандовые куртки, на спинах стекающим красным выписано «БАБНИКИ». Всякое движение среди троицы резко прекратилось. Они уцепились друг за друга, распахнувши глаза пошире.

Чучка, детка, сдержать в себе ничего не смог.

– Maricón![12] – с ликованьем завопил он. Глаза Профана раскрылись. Набойки мальчишек постарше процокали мимо, равнодушно и стаккатно, в следующий вагон. Толито возложил руку на голову Чучки, стараясь вмять его в пол, чтоб не отсвечивал. Тот вывернулся. Двери закрылись, челнок снова тронулся к Главному центральному. Троица обратила свое внимание на Профана.

– Эй, дядя, – сказал Чучка. Профан наблюдал за ним, полусторожко.

– А чего это, – сказал Хосе. Кофейную банку он рассеянно напялил себе на голову, где она съехала ему на уши. – Чего ты на Таймз-скуэр не вышел.

– Он спал, – сказал Толито.

– Он йо-йо, – сказал Хосе. – Вот увидишь. – На миг они забыли Профана, переметнулись по вагону вперед и сыграли свой номер. Когда поезд снова отходил от Главного центрального, возвратились.

– Видишь, – сказал Хосе.

– Эй, дядя, – сказал Чучка, – чего это.

– Ты без работы, – сказал Толито.

– Пошел бы на аллигаторов охотиться, как мой брат, – сказал Чучка.

– Брат Чучки из дробовика их стреляет, – сказал Толито.

– Если тебе работа нужна, надо на аллигаторов охотиться, – сказал Хосе.

Профан почесал живот. Посмотрел в пол.

– То постоянка, – спросил он.

Подземка подъехала к Таймз-скуэр, изрыгнула пассажиров, приняла внутрь еще, захлопнула двери и завизжала прочь по тоннелю. Прибыл еще один челнок, по другому пути. В буром свете мотылялись тела, громкоговоритель объявлял челноки. Час обеда. Станция подземки зажужжала, наполнилась человечьим шумом и движеньем. Гуртами возвращались туристы. Пришел другой поезд, открыл, закрыл, пропал. Давка на деревянных перронах росла, вместе с аэром лишений, голода, тягости мочевых пузырей, удушья. Вернулся первый челнок.

В толпе, втиснувшейся внутрь на сей раз, была юная девушка в черном пальто, волосы длинно свисали поверх. Она обыскала четыре вагона, пока не нашла Чучку, сидевшего рядом с Профаном, наблюдавшего за ним.

– Он хочет помогать Анхелю бить аллигаторов, – сообщил ей Чучка. Профан спал, лежа на сиденье по диагонали.

Во сне он был совсем один, как обычно. Шел по какой-то улице ночью, где живого ничего, кроме его собственного поля зрения. Непременная ночь на этой улице. Фонари недрожко мерцали на гидранты; на крышки люков, валявшиеся по всей улице. Там и сям неоновые вывески выписывали по складам слова, которых он бы, проснувшись, не вспомнил.

Все это как-то увязывалось с историей, которую он где-то слышал, о мальчике, родившемся с золотым винтом вместо пупка. Двадцать лет ходит по врачам и специалистам всего света, стараясь от этого винта избавиться, и безуспешно. В конце концов на Гаити сталкивается с лекарем вуду, и тот дает ему вонючее снадобье. Мальчик его выпивает, засыпает, и ему снится сон. Во сне этом он оказывается на улице, освещенной зелеными фонарями. По инструкции ведуна он дважды сворачивает направо и раз налево от своего начала координат, находит растущее у седьмого уличного фонаря дерево, все увешанное разноцветными воздушными шариками. На четвертой ветке сверху висит красный; мальчик его протыкает, внутри – отвертка с желтой пластмассовой ручкой. Отверткой этой он выкручивает винт из живота и, как только это происходит, просыпается. Смотрит себе в пупок – винта нет. Двадцатилетнее проклятье наконец спало. Ошалев от радости, он вскакивает с кровати, и у него отваливается жопа.

Профану, в одиночестве на улице, всегда казалось, что и он, похоже, чего-то ищет, дабы факт его собственного демонтажа стал достоверен, как у любой машины. Всегда именно в этом месте начинался страх: именно здесь все превращалось в кошмар. Потому что теперь, если он пойдет по улице и дальше, не только жопой, но и руками, ногами, губкой мозга и часами сердца придется захламить мостовую, разбросать их между крышками люков.

Дом ли это – ртутно-освещенная улица? Возвращается ли он, как слон, на свое кладбище – лечь там и вскоре стать слоновой костью, в чьей толще спят, непроявленно, изысканные очертания шахматных фигур, спиночесных палок, полых ажурных китайских сфер, гнездящихся одна в другой?

Больше не о чем было ему сновидеть; вот и все: Улица. Вскоре он проснулся, не найдя ни отвертки, ни ключа. Проснулся прямо в лицо девушке, нос к носу. Фоном стоял Чучка, ноги напряженно чуть расставлены, голова поникла. В паре вагонов от него, на ходу перекрывая грохот подземки на стрелках, слышался металлический треск Толито по кофейной банке.

Лицо у нее было молодое, мягкое. На одной щеке – бурая родинка. Девушка разговаривала с ним, не успели глаза его открыться. Хотела, чтобы он пошел с нею домой. Звали ее Хосефина Мендоса, она сестра Чучки, живет в спальных районах. Она должна ему помочь. Он понятия не имел, что происходит.

– Чё, дама, – сказал он, – чё.

– Вам тут, что ли, нравится, – воскликнула она.

– Нет, дама, не нравится, – сказал Профан. Поезд направлялся к Таймз-скуэр, битком. Две старухи, после закупок в «Блуминдейле», стояли и враждебно пялились на них из головы вагона. Фина заплакала. Остальные детки ринулись обратно, распевая. – На помощь, – сказал Профан. Он не знал, кого призывает. Проснулся влюбленным во всех женщин города, хотел их всех: а перед ним та, кто хочет забрать его домой. Челнок въехал на Таймз-скуэр, двери распахнулись. Единым махом, лишь наполовину сознавая, что делает, он подхватил одной рукой Чучку и выбежал в двери: Фина, с тропическими птицами, что выглядывали с зеленого платья, стоило разлететься полам ее черного пальто, следом, сцепившись руками с Толито и Хосе в линию. Они пробежали через всю станцию, под цепью зеленых огней, Профан размашисто и неспортивно цеплял мусорные урны и автоматы с колой. Чучка оторвался и короткими перебежками рванул через полуденную толпу.

– Луис Апарисио, – верещал он, скользя к какой-то личной домашней базе: – Луис Апарисио, – чиня раздрай и смятенье в отряде гёрлскаутов. Вниз по лестнице, к местному из центра, поезд ждал, Фина с детьми сели; а когда в двери сунулся Профан, они закрылись, зажав его посреди. Глаза у Фины распахнулись, совсем как у брата. Испуганно вскрикнув, она схватила Профана за руку, потащила на себя – и случилось чудо. Двери снова открылись. Она сгребла его вовнутрь, в свое тихое поле силы. Он понял сразу: здесь, пока во всяком случае, Профан-шлемиль может двигаться проворно и уверенно. Всю дорогу домой Чучка распевал «Tienes Mi Corazón»[13], песню про любовь, которую однажды услышал в кино.

Жили они на севере, в 80-х, между Амстердам-авеню и Бродуэем. Фина, Чучка, мать, отец и еще один брат по имени Анхель. Иногда приходил и оставался ночевать на полу в кухне друг Анхеля Херонимо. Старик сидел на пособии. Мать влюбилась в Профана, не сходя с места. Ему выделили ванну.

Назавтра Чучка нашел его там, спящим, и пустил холодную воду.

– Боже-Иисусе, – заорал Профан, отфыркиваясь и пробуждаясь.

– Дядя, иди ищи работу, – сказал Чучка. – Так Фина говорит. – Профан подпрыгнул и погнался за Чучкой по маленькой квартире, с него повсюду текло. В гостиной запнулся об Анхеля и Херонимо, которые лежали, пили вино и беседовали о девушках, за которыми пойдут сегодня наблюдать в Риверсайд-парк. Чучка сбежал, хохоча и оря: – Луис Апарисио. – Профан растянулся носом в пол.

– Выпей вина, – сказал Анхель.

Несколько часов спустя все они, спотыкаясь, скатились по лестнице старого бурокаменного дома, до ужаса пьяные. Анхель и Херонимо спорили, не слишком ли холодно девушкам гулять в парке. Направились на запад по середине улицы. Небо было пасмурно и уныло. Профан все время втыкался в машины. На углу они вторглись в тележку с хот-догами и выпили пинья-колады, чтобы протрезветь. Не помогло. Добрались до Риверсайд-драйва, где Херонимо рухнул. Профан и Анхель его подняли и побежали через дорогу, держа его, как таран, вниз по склону и в парк. Профан запнулся о камень, и полетели все втроем. Лежали на мерзлой траве, а компания детишек в толстых шерстяных пальто бегала над ними взад-вперед, играя в подай-поймай ярко-желтым бобовым мячиком. Херонимо запел.

– Дядя, – сказал Анхель, – вон одна. – Она прогуливала злобного пуделя с мерзкой мордой. Молодая, длинные волосы плясали и мерцали у ворота пальто. Херонимо оборвал песню, чтобы произнести:

– Coño[14], – и пошевелить пальцами. После чего продолжил, только теперь пел ей. Она ни одного из них не заметила, а направилась прочь от центра, безмятежная, улыбаясь нагим деревьям. Глаза их следили за нею, пока не скрылась из виду. Им стало грустно.

Анхель вздохнул.

– Так много, – сказал он. – Так много миллионов и миллионов девушек. И здесь в Нью-Йорке, и в Бостоне, я там как-то раз бывал, и в тысячах других городов… Я от этого падаю духом.

– И в Джёрзи тоже, – сказал Профан. – Я работал в Джёрзи.

– В Джёрзи много чего хорошего, – сказал Анхель.

– На дороге, – сказал Профан. – Все они были в машинах.

– Мы с Херонимо работаем в канализации, – сказал Анхель. – Под улицей. Там ничего не увидишь.

– Под улицей, – повторил Профан через минуту: – под Улицей.

Херонимо перестал петь и рассказал Профану, как оно там. Помнит ли он крокодильчиков? В прошлом году, а может, в позапрошлом детки по всему Нуэва-Йорку покупали себе домой крокодильчиков. «Мэйсиз» ими торговали по пятьдесят центов, и каждому ребенку, судя по всему, такого было надо непременно. Но вскоре они детям надоели. Некоторые выпускали их на улицу, а большинство просто смывало в унитазы. И эти-то выросли и размножились, питаясь крысами и отходами, поэтому теперь перемещались по всей канализационной системе, большие, слепые, альбиносы. Внизу там их бог знает сколько. Некоторые стали людоедами, ибо сожрали всех крыс поблизости, либо же те в ужасе разбежались.

После прошлогоднего сточного скандала Управление врубило добросовестности. Созвали добровольцев – спускаться в канализацию с ружьями и от аллигаторов избавляться. Вызывались немногие. А те, кто вызвался, вскоре бросали. Они с Анхелем, гордо сообщил Херонимо, работают там на три месяца больше всех остальных.

Профан весь вдруг протрезвел.

– Им еще нужны добровольцы, – медленно произнес он. Анхель запел. Профан перекатился на живот и зыркнул на Херонимо. – Эй?

– Еще б, – сказал Херонимо. – Ты из ружья когда-нибудь стрелял?

Профан ответил да. Он не стрелял никогда – и не будет, уж на уровне улицы точно. Но ружье под улицей, под Улицей, может, и ничего. Себя убить может, но, глядишь, обойдется. Попробовать не мешает.

– Поговорю с мистером Цайтзюссом, он начальник, – сказал Херонимо.

Бобовый мячик на секунду весело и ярко завис в воздухе.

– Смотри, смотри, – закричали дети: – смотри, как падает!

Глава вторая

Цельная Больная Шайка

I

Профан, Анхель и Херонимо бросили наблюдать девушек около полудня и оставили парк в поисках вина. Час или около того спустя Рахиль Филинзер, Профанова Рахиль, миновала место, которое они покинули, по пути домой.

Ничем не описать, как она шла, разве что – храбро и чувственно влеклась: словно по нос в сугробах, однакож на встречу с возлюбленным. Она вышла в мертвую точку центра торгового пассажа, серое пальто слегка трепетало на ветерке с джёрзийского побережья. Высокие каблуки били всякий раз точно и аккуратно в Х-ы решетки в середине пассажа. Полгода уже в городе – этому она, по крайней мере, научилась. Теряла каблуки, а время от времени – и выдержку, в процессе; но теперь попадала хоть вслепую. С решетки она не сходила, чтобы повыпендриваться. Перед собой.

Рахиль трудилась анкетером, она же кадровичка, в бюро по трудоустройству в центре города; в данный момент возвращалась со встречи в Ист-сайде с неким Шелхом Шёнмахером, Д. М.[15], пластическим хирургом. Шёнмахер был искусник и взлетел высоко; располагал двумя ассистентами, из коих одна секретарша/администратор/медсестра с невозможно жеманным носиком retroussé[16] и тысячами веснушек, и все это Шёнмахер сотворил сам. Веснушки нататуированы, девушка – его любовница; прозываемая, благодаря некой ассоциативной причуди, Ирвинг. Вторым ассистентом был малолетний преступник по имени Окоп, развлекавшийся между приемами тем, что метал скальпели в именную дощечку, презентованную его нанимателю Объединенным еврейским призывом. Дела велись в модной путанице, сиречь кроличьем садке комнат в жилом здании между Первой авеню и Йорк, на краю Немецкого квартала. Соответственно месторасположению из скрытой системы динамиков непрерывно ревела Brauhaus[17] -ная музыка.

Явилась она в десять утра. Ирвинг велела ей подождать; она подождала. Доктор сегодня утром занят. Здесь такая сутолока, прикинула Рахиль, потому что нос после операции заживает четыре месяца. А потом настанет июнь; это значит, что множество хорошеньких еврейских девушек, ощущавших себя совершенно женибельными, если б не уродский нос, теперь смогут выйти на охоту за мужьями на различных курортах, все с единообразными носовыми перегородками.

Рахиль было противно – ее теория заключалась в том, что эти девушки шли на операцию не столько из косметических побуждений, а потому, что нос крючком есть признак еврея, вздернутый же – признак «белой кости», сиречь Белого Англо-Саксонского Протестанта, в кино и рекламе.

Она устроилась поудобнее, наблюдая за пациентами, проходившими через приемную, и не очень стремясь повидаться с Шёнмахером. Один вьюноша с чахлой бороденкой, которая никак не скрывала безвольного подбородка, то и дело сконфуженно поглядывал на нее влажными глазами, по-над простором безучастного коврового покрытия. Девушка с марлевым клювом, глаза закрыты, вся оползла, сидя на диване с родителями по обоим флангам, а те совещались шепотом о стоимости.

Прямо напротив Рахили на другой стене – зеркало, высоко, а под ним – полка, державшая на себе часы рубежа веков. Двойной лик циферблата висел на четырех золотых аркбутанах над путаницей механизма, заключенного в прозрачное шведское свинцовое стекло. Маятник качался не взад-вперед, а устроен был в форме диска, параллельного полу и движимого шпинделем, параллельным стрелкам на шести часах. Диск делал четверть оборота в одну сторону, затем четверть оборота в другую, всякое реверсированное кручение на шпинделе продвигало регулятор хода на риску. На диске были установлены два бесенка или чертика, выкованные из золота, замершие в фантастических позах. Движения их отражались в зеркале, вместе с окном за спиной у Рахили, тянувшимся от пола до потолка и являвшим ветви и зеленую хвою сосны. Ветви метались туда-сюда на февральском ветру, непрестанные и мерцающие, а перед ними два беса исполняли свой метрономный танец, под вертикальным строем золотых шестерней и храповиков, анкеров и пружин, что поблескивали тепло и весело, ни дать ни взять люстра в бальной зале.

Рахиль смотрела в зеркало под углом 45°, поэтому ей открывался вид и на лик часов, повернутый к комнате, и на другую сторону, отраженную в зеркале; вот время и обратное время, сосуществуют, отменяя друг друга в точности. Много ли таких реперных точек разбросано по всему свету, быть может, лишь в таких вот узлах, как эта приемная, где размещается мигрирующее народонаселение несовершенных, неудовлетворенных; равны ли реальное время плюс виртуальное, оно ж зеркальное, время нулю и тем самым служат ли некоей полупонимаемой нравственной задаче? Или же считается только зеркальный мир; лишь обещание того сорта, что вогнутость переносицы либо выступ дополнительного хряща на подбородке означают такое обращение злосчастия, что мир измененного отныне будет жить по зеркальному времени; работай и люби при зеркальном свете и будь лишь, пока смерть не остановит тиканье сердца (музыку метронома) тихонько при свете, что прекратит вибрировать, танцем бесенка под личными люстрами столетия…

– Мисс Филинзер. – Ирвинг, улыбаясь от входа в ризницу Шёнмахера. Рахиль поднялась, захватив сумочку, миновала зеркало и поймала взгляд искоса на собственную двойницу в его районе, прошла в дверь предстать пред врачом, ленивым и враждебным за почковидным столом. Перед ним лежали счет и копия.

– Кредит мисс Харвиц, – произнес Шёнмахер.

Рахиль открыла сумочку, вытащила рулончик двадцаток, выронила их поверх бумаг.

– Считайте, – сказала она. – Это остаток.

– Потом, – сказал врач. – Сядьте, мисс Филинзер.

– Эсфирь подчистую разорена, – сказала Рахиль, – и у нее не жизнь, а сущий ад. У вас же тут…

– …злостный грабеж, – сухо произнес он. – Сигарету.

– У меня свои. – Она присела на краешек стула, оттолкнула прядь-другую волос, упавших на лоб, поискала сигарету.

– Торгуем человечьим тщеславием, – продолжал Шёнмахер, – плодим заблуждение, что красота – не в душе, что ее можно купить. Да… – его рука выметнулась с тяжелой серебряной зажигалкой, тонкий огонек, голосом гавкнул… – ее можно купить, мисс Филинзер, я ее продаю. На себя я даже не смотрю как на необходимое зло.

– Вы обходимы, – сказала она сквозь нимб дыма. Глаза ее сверкали, как скаты соседних зубьев пилы. – Вы поощряете их продаваться, – сказала она.

Он посмотрел на чувственную дугу ее собственного носа.

– Вы ортодоксальны? Нет. Консервативны? Среди молодежи таких никогда нет. У меня родители были ортодоксы. Они полагают, я полагаю, что, кем бы ни был отец, коль скоро мать твоя еврейка, еврей и ты, поскольку все мы выходим из утробы матери. Долгая непрерывная цепь еврейских мамочек восходит аж к Еве.

Она посмотрела на него «ханжа».

– Нет, – сказал он, – Ева была первой еврейской мамочкой, она и показала пример. То, что она сказала Адаму, дочери ее повторяют с тех самых пор: «Адамчик, – сказала она, – зайди скушай фруктов».

– Ха, ха, – произнесла Рахиль.

– Что ж с этой цепью, что ж с наследуемыми характеристиками. Мы продвинулись, ибо с годами стали умудреннее, мы больше не верим, что Земля плоская. Хотя в Англии есть один человек, президент Общества плоской Земли, который утверждает, будто она такова и окружена барьерами льда, замерзшим миром, куда отправляются все без вести пропавшие и больше оттуда не возвращаются. То же с Ламарком, который утверждал, что если у мамы-мыши отрезать хвост, ее детки тоже будут бесхвостыми. Но это неправда, ему противоречит вес научного свидетельства, равно как всякая фотография с ракеты над Белыми песками или мысом Канаверал – против Общества плоской Земли. Что б я ни делал с носом еврейской девушки, оно не изменит носов ее детей, когда она станет, как ей полагается, еврейской мамочкой. Так с какой стати я отвратителен. Меняю ли я эту грандиозную непрерывную цепь, нет. Я не иду против природы, я не продаю никаких евреев. Индивиды делают что хотят, но цепь не прерывается, и мелкие силы вроде меня с нею ни за что не справятся. На это способно такое, что изменит зародышевую плазму, ядерное излучение, быть может. Евреев продадут, может, одарят будущие поколения двумя носами или вообще ни одним, кто ж их унюхает, ха, ха. Весь род людской продадут.

Из-за дальней двери послышался удар – там Окоп отрабатывал скальпельные броски. Рахиль сидела, плотно скрестив ноги.

– Внутри, – сказала она, – что оно с ними там делает. Там же вы их тоже меняете. Что за еврейская мама из них получится, за ними ж не заржавеет вынуждать девочку нос себе сделать, пусть она даже не хочет. Над сколькими поколениями вы до сих пор потрудились, скольким сыграли доброго милого семейного доктора.

– Вы гадкая девчонка, – сказал Шёнмахер, – и такая хорошенькая в придачу. К чему на меня орать, я же всего-навсего пластический хирург. Не психоаналитик. Может, когда-нибудь и появятся особые пластические хирурги, которые и мозг оперировать смогут, делать из какого-нибудь пацана Эйнштейна, а из какой-нибудь девчонки – Элинор Рузвельт. Или даже заставлять людей не так гадко себя вести. А пока же откуда мне знать, что там внутри происходит. У нутра с цепью ничего общего.

– Вы другую цепь устанавливаете. – Она пыталась не орать. – Меняете их изнутри, а от этого тянется другая цепь, которая ничего общего не имеет с зародышевой плазмой. Вы можете передавать свойства и наружно. Передать отношение можете…

– Изнутри, снаружи, – сказал он. – вы непоследовательны, вы меня теряете.

– Хотелось бы, – сказала она, вставая. – Мне о таких людях, как вы, снятся скверные сны.

– Пусть ваш аналитик вам расскажет, что они значат, – сказал он.

– Надеюсь, мечтать вы не бросите. – Она стояла в дверях, полуобернувшись к нему.

– У меня сальдо в банке хватит на то, чтоб не терять иллюзий, – сказал он.

Будучи девушкой из тех, что не устоят против прощальной реплики:

– Я слыхала о пластическом хирурге без иллюзий, – сказала Рахиль, – он повесился. – И ушла, протопав наружу мимо часов в зеркале, на тот же ветер, что шевелил сосной, оставив за спиною слишком мягкие подбородки, покоробленные носы и лицевые шрамы чего-то вроде, как она опасалась, сходки или конфессии.

Теперь, оставив позади решетку, она шагала по мертвой траве Риверсайд-парка под безлистыми деревьями и еще более солидными скелетами жилых домов на Драйве, задумавшись об Эсфири Харвиц, своей давней соседке по квартире, кому она помогала выпутаться из стольких финансовых кризисов, что и не вспомнить ни той ни другой. На пути ее лежала старая ржавая пивная банка; она злобно пнула жестянку. Что ж это, подумала она, так вот Нуэва-Йорк устроен, значит, нахлебники и жертвы? Шёнмахер живет на хлебах моей соседки, она живет на моих. Что у них, эта долгая цепочка гонителей и гонимых, трахарей и трахомых? А если так, кого именно трахаю я. Сперва она подумала про Сляба – Сляба из триумвирата Рауль-Сляб-Мелвин, который у нее перемежался с отсутствием милости ко всем мужчинам с тех пор, как она приехала в этот город.

– Зачем ты даешь ей брать, – говорил он, – всегда брать. – Происходило это у него в студии, вспомнила она, еще во время одной из тех идиллий Сляба-и-Рахили, что обычно предшествовали Связи Сляба-и-Эсфири. «Кон Эдисон» только что отрубил электричество, поэтому им оставалась лишь одна газовая конфорка на плите, чтобы смотреть друг на дружку, а та распускалась синим и желтыми минаретом, от чего лица становились личинами, глаза – невыразительные холсты света.

– Малыш, – сказала она, – Сляб, просто детка же совсем на мели, и если я себе это могу позволить, отчего ж нет.

– Нет, – сказал Сляб, по верху его скулы танцевал тик – а может, просто свет газа… – нет. Неужели непонятно, что мне все видно, ты ей нужна из-за денег, на которые она тебя все время разводит, а она тебе – чтоб ты себя чувствовала мамочкой. Каждый грош, что она получает из твоего кошелька, наращивает лишнюю жилу к этому кабелю, который вас обеих связывает пуповиной, отчего его все труднее разрезать, и опасность для ее выживания, когда эта связка порвется, все больше. Сколько она тебе за все это время уже вернула.

– Еще вернет, – сказала Рахиль.

– Ну да. Теперь – еще $800. Поменять вот это. – Он махнул рукой на небольшой портрет, стоявший у стены возле мусорной урны. Дотянулся, взял его, наклонил к синему пламени, чтоб стало видно обоим. – Девушка на вечеринке. – Картинку, вероятно, следовало рассматривать только при углеводородном свете. На ней была Эсфирь, она прислонялась к стене, глядя прямо с картинки на того, кто к ней приближался. И вот он, этот взгляд – наполовину жертва, наполовину контроль. – Погляди-ка, нос, – сказал он. – Зачем ей его менять. С таким носом она человек.

– Это заботит лишь художника, – сказала Рахиль. – Ты против из живописных либо общественных соображений. Но что еще.

– Рахиль, – завопил он, – домой она приносит 50 в неделю, 25 уходит на анализ, 12 на квартиру, остается 13. На что, на высокие каблуки, которые она ломает на решетках в подземке, на помаду, на серьги, на одежду. Еда, временами. И вот нынче 800 на дело с носом. Что дальше-то будет. «Мерседес-бенц 300 СЛ»? Оригинал Пикассо, аборт, чё.

– У нее все вовремя, – сказала Рахиль, льдисто, – если тебя вдруг волнует.

– Детка, – вдруг весь томительно и мальчишески, – ты хорошая баба, твоя раса исчезает. Правильно, что ты помогаешь тем, кому везет меньше. Но ты дошла до точки.

Спор кидался туда и сюда, и ни он, ни она при этом не злились, а в три часа ночи – неизбежный конечный пункт, постель, ласками снять головную боль, что уже возникла у обоих. Ничего не улажено, ничего не улаживается вообще. Это было еще в сентябре. Марлевый клюв пропал, нос теперь – гордым серпом, что показывает, такое чувство, на большой Вестчестер в небесах, где оказываются, рано или поздно, все избранники Божьи.

Она свернула из парка и пошла прочь от Хадсона по 112-й улице. Трахарь и трахомый. На этом фундаменте, быть может, и стоял весь остров, от дна нижайшего сточного коллектора сквозь улицы вплоть до кончика телевизионной антенны на верхушке «Эмпайр-стейт-билдинга».

Она вошла в вестибюль, улыбнулась древнему швейцару; в лифт, вверх на семь этажей к 7Г, домой, хо, хо. Прежде всего в открытую дверь она увидела табличку на кухонной стене, со словом «ВЕЧЕРИНКА», украшенным карандашными карикатурами Цельной Больной Шайки. Сумочку швырнула на кухонный стол, закрыла дверь. Дело рук Паолы, Паолы Майистрал, третьей их сожительницы. Которая также оставила на столе записку. «Обаяш, Харизма, Фу и я. V-Нота, Макклинтик Сфер. Паола Майистрал». Сплошь имена собственные. Девчонка живет именами собственными. Людьми, местами. Вещей нет. Ей про вещи кто-нибудь рассказывал? Рахили, похоже, ничего другого и не осталось. И главная среди них теперь – нос Эсфири.

В ду́ше Рахиль спела страстную песнь, голосом жаркой мамули, усиленным кафельной камерой. Она знала, других он забавлял, ибо раздавался из такой маленькой девочки:

Скажем, мужик хорош

Только что покуролесить.

Пустите в курятник его –

И там он давай чудесить,

А с бабой своею он –

Такой, что впору повесить.

Я вот хорошая баба,

Потому что мне ли не знать,

Об меня вытирали ноги

Но, милая, мне-то начхать.

Я знаю, тебе будет трудно

Мужика себе раздобыть,

Потому что хороший мужик –

Только тот, кто…

Вот свет в комнате Паолы начал сочиться в окно, вверх по вентиляционному колодцу и в небо, сопровождаясь звяком бутылок, шумом воды, спуском бачка в ванной. А затем почти неслышимые звуки Рахили, расчесывающей длинные волосы.

Когда она ушла, погасив все лампы, стрелки часов с подсветкой у кровати Паолы Майистрал стояли около шести. Не тикали: часы были электрические. Движенья минутной стрелки не увидать. Но вскоре она миновала двенадцать и легла на курс вниз по другой стороне циферблата; словно проникла сквозь зеркало, и теперь ей в зеркальном времени приходилось повторять то, что уже совершила на стороне реального.

II

Вечеринка, словно бы все ж неодушевленная, разворачивалась ходовой пружиной часов к краям шоколадной комнаты, стремясь как-то облегчить собственное напряжение, обрести некое равновесие. Вблизи ее центра на сосновом полу свернулась Рахиль Филинзер, ноги бледно сияли сквозь черные чулки.

Такое чувство, будто со своими глазами она проделала тысячу тайных штук. Им не требовалось марево сигаретного дыма, чтобы смотреть соблазнительно и непостижимо, они с собой несли свое. Нью-Йорк был для нее, должно быть, городом дыма, улицы его – дворами лимба, его тела – что виденья. Дым, казалось, клубился в само́м ее голосе, в ее движеньях; отчего была она еще телеснее, больше присутствовала, будто бы слова, взгляды, мелкие похоти лишь сбивались с толку и угомонялись, как дым в ее длинных волосах; оставались там без пользы, пока она их не выпускала, случайно и безотчетно, тряхнув головой.

Молодой Шаблон, всемирный искатель приключений, сидя на раковине, шевелил лопатками, словно крылами. Спиной она была к нему; сквозь вход в кухню он различал, как тень выемки у нее в хребте змеится в черноту глубже по ее черному свитеру, видел мелкую дрожь ее головы и волос – она слушала.

Я ей не нравлюсь, уже решил Шаблон.

– Оттого, что он так смотрит на Паолу, – говорила она Эсфири. Эсфирь, разумеется, доложила Шаблону.

Но дело не в эротике, тут все глубже. Паола была мальтийка.

Родился Шаблон в 1901-м, в год, когда умерла Виктория, и со временем ему суждено было стать дитем века. Взращен без матери. Отец, Сидни Шаблон, некогда служил в Министерстве иностранных дел своей державы немногословно и умело. Об исчезновении матери данных нет. Умерла родами, с кем-то сбежала, покончила с собой: исчезла неким манером, достаточно болезненным, чтобы Сидни о нем не упоминал никогда в переписке со своим сыном, ныне доступной. Отец погиб при невыясненных обстоятельствах в 1919-м, расследуя Июньские Беспорядки на Мальте.

Однажды вечером 1946-го, отделенный каменной балюстрадой от Средиземноморья, сын сидел с некоей маркграфиней ди Кьяве Лёвенштейн на террасе ее виллы на западном побережье Майорки; солнце опускалось в густые тучи, обращая все видимое море в полотно жемчужно-серого. Возможно, ощущали себя они как последние два бога – последние обитатели – водянистой земли; или глядишь – но строить догадки было бы нечестно. Как бы там ни было, сцена разыгрывалась следующая:

Марк. Значит, вы должны ехать?

Шабл. Шаблон должен быть в Люцерне до конца недели.

Марк. Не нравятся мне прелиминарии.

Шабл. Это не шпионаж.

Марк. Что ж тогда?

(Шаблон смеется, разглядывая сумерки.)

Марк. Вы так близки.

Шабл. К кому? Маркграфиня, даже не к себе. Это место, этот остров: всю свою жизнь он только скакал с одного острова на другой. Довольно ли такой причины? Обязательна ли причина вообще? Сказать ли ему вам: ни на какой Уайтхолл он не работает, даже представить себе такой невозможно, если, ха ха, это не сеть холлов, проеденная в его собственном мозгу уайт-спиритом: эти невыразительные коридоры, за подметанием и надлежащим состоянием коих он следит на случай визитов агентуры. Посланников из зон человека распятого, легендарных областей человеческой любви. Но у кого в найме? Не у себя: то было б умопомешательством, безумьем любого самозваного пророка…

(Следует долгая пауза, а свет, достигающий их сквозь тучи, слабеет либо разжижается так, что омывает их обессиленно и уродливо.)

Шабл. Шаблон вступил в совершеннолетие через три года после смерти старого Шаблона. Наследство, ему доставшееся, частью состояло из нескольких рукописных книг в полукожаных переплетах, покоробленных влажным воздухом множества европейских городов. Его дневники, его неофициальный журнал агентской карьеры. Под меткой «Флоренция, апрель 1899-го» есть фраза, молодой Шаблон выучил ее наизусть: «За и внутри V. – больше, чем кто-либо из нас подозревал. Не кто, но что: что́ она есть. Боже упаси меня от того, чтобы когда-либо пришлось записать ответ, здесь ли, в официальном ли отчете».

Марк. Женщина?

Шабл. Другая женщина.

Марк. Это ее вы преследуете? Ищете?

Шабл. Дальше вы спро́сите, не полагает ли он ее своей матерью. Вопрос смешон.

С 1945 года Херберт Шаблон сознательно вел кампанию за то, чтобы обходиться без сна. До 1945-го он был ленив, сон принимал как одно из величайших благ жизни. Промежуток между войнами провел непоседливо, источник его дохода тогда, как и сейчас, неведом. Сидни ему не оставил много в виде фунтов и шиллингов, но почти в каждом городе западного мира заслужил благосклонность среди людей своего поколения. Поскольку то было поколение, по-прежнему верившее в Семью, перед молодым Хербертом открывались хорошие перспективы. Он не всегда жил на дармовщину: на юге Франции работал крупье, в Восточной Африке – десятником на плантации, в Греции управлял борделем; а дома еще и занимал ряд постов на государственной гражданской службе. Чтобы заполнить низины, всегда можно было положиться на «жеребцовый покер» – хотя время от времени сравнивалась с землей и гора-другая.

В этом междуцарствии смерти Херберт едва пробавлялся, изучая отцовы дневники лишь на предмет того, как можно ублажить «контакты» из своего наследия, сознающие узы крови. Пассаж о V. так и остался тогда незамеченным.

В 1939-м он был в Лондоне, работал на МИД. Настал и минул сентябрь: Шаблона словно бы тряс чужак, разместившийся над границами сознания. Ему не весьма хотелось просыпаться; но он понял, что если не – вскоре спать ему в одиночестве. Будучи персоной общительной, Херберт предложил свои услуги добровольно. Отправили его в Северную Африку, в некоем нечетко определяемом качестве шпиона/переводчика/связника, и он возвратно-поступательно мотылялся вместе с прочими от Тобрука до Эль-Агейлы, обратно через Тобрук в Эль-Аламейн, снова в Тунис. Под конец уже видел больше мертвых, чем хотелось бы видеть опять. Когда мир выиграли, он пофлиртовал с мыслью возобновить свое довоенное снохождение. Сидя в кафе Орана, посещаемом преимущественно американскими экс-ВС[18], решившими не возвращаться пока в Штаты, он праздно листал флорентийский дневник, и тут фразы о V. вдруг обрели собственный свет.

– V. значит «виктория», – игриво предположила маркграфиня.

– Нет. – Шаблон покачал головой. – Может статься, Шаблону одиноко и нужно что-то в смысле общества.

Какова б ни была причина, он взялся обнаруживать, что сон занимает время, которое можно потратить деятельно. Его произвольные движения до войны уступили место огромному единому порыву от инертности к – если не витальности, то, по меньшей мере, деятельности. Поскольку работа, преследование – ибо охотился он на V. – отнюдь не было средством славить Бога и собственную набожность (как верят пуритане), для Шаблона оно оставалось мрачно, безрадостно; сознательным принятием неприятного, без иной причины, нежели наличие V., которую нужно выследить.

Найти ее: что потом? Лишь то, что любовь, чем бы ни была она для Шаблона, направилась целиком внутрь, к этому новоприобретенному ощущению одушевленности. Обретя такое вот, он уже едва мог ее отпустить, слишком дорога та была. Для поддержки следовало охотиться на V.; но отыщи он ее, куда ему потом отправляться – только вернуться к полусознанию? Он старался не думать, стало быть, ни о каком конце поиска. Подступить и избегнуть.

Тут, в Нью-Йорке, тупик обострился. На вечеринку он пришел по приглашению Эсфири Харвиц, чей пластический хирург Шёнмахер владел жизненно важным куском V.-головоломки, однако изображал неведение.

Шаблон подождет. Он занял бросовую квартиру в 30-х улицах (Ист-сайд), временно освобожденную египтологом по фамилии Бонго-Штырбери, сыном египтолога, знакомого Сидни. Некогда они были противниками, еще перед первой войной, как у Сидни бывало со многими другими нынешними «контактами»; что примечательно, само собой, но удачно для Херберта, ибо удваивало его шансы на снабжение. Квартиру он пользовал как pied-à-terre[19] весь последний месяц; сон хватал урывками между нескончаемыми визитами к другим своим «контактам»; населению, все более состоящему из сыновей и друзей исходников. В каждом колене чувство «крови» слабло. Шаблон уже предвидел день, когда его будут всего лишь терпеть. Тогда останутся лишь он и V. наедине, в мире, как-то упустившем их обоих из виду.

Но до прихода такого времени следовало ждать Шёнмахера; и Зубцика, оружейного короля, и Собствознатча, терапевта (определения, что характерно, корнями уходили еще к эпохе Сидни, хотя ни того ни другого Сидни лично не знал), чтобы это время заполнить. Размывание, застойный период, и Шаблон это осознавал. Месяц – слишком долго, чтобы задерживаться в любом городе, если для расследования нет ничего ощутимого. Он пристрастился скитаться по городу, бесцельно, ожидая совпадения. Ни одного не случилось. Он ухватился за приглашение Эсфири, надеясь наткнуться на какой-нибудь ключ, след, намек. Но Цельная Больная Шайка не сумела предложить ничего.

Хозяин этой квартиры, похоже, выражал преобладающую наклонность, для них всех общую. Словно бы довоенная ипостась Шаблона, он являл Шаблону зрелище ужасающее.

Фёргэс Миксолидян, ирландо-армянский еврей и человек вселенский, утверждал, будто он ленивейшее живое существо в Нуэва-Йорке. Творческие его предприятия, все незавершенные, простирались от вестерна белыми стихом до стены, которую он извлек из кабинки мужского туалета Пенсильванского вокзала и выставил в художественной галерее как то, что старыми дадаистами называлось «готовой вещью». Критика в своих комментариях добра не была. Фёргэс так разленился, что единственной деятельностью его (за исключением тех, что требовались для поддержания жизни) осталось раз в неделю копошиться у кухонной раковины с сухими элементами, ретортами, перегонными кубами, солевыми растворами. Делал он вот что – выделял водород; тот отправлялся заполнять крепкий зеленый шарик с большими буквами ЦЫЦ, на нем напечатанными. Шарик он привязывал бечевкой к столбику своей кровати всякий раз, когда собирался спать, и только так его посетители могли разобрать, на какой стороне сознания Фёргэс находится.

Другим его развлечением было смотреть телевизор. Он разработал хитроумный сноключатель, куда сигнал поступал от двух электродов, расположенных на дерме его предплечья. Когда Фёргэс опускался ниже определенного уровня осознания, сопротивление кожи превышало заданный уровень и управляло переключателем. Тем самым Фёргэс стал придатком телеприемника.

Остаток Шайки разделял ту же летаргию. Рауль писал для телевидения, тщательно не упуская из виду – и горько сетуя на – всякие спонсорские фетиши этой промышленности. Сляб спорадическими вспышками писал маслом, относя себя к «кататоническим экспрессионистам», а работу свою – к «высшему проявлению бес-толкования». Мелвин играл на гитаре и пел либеральные народные песни. Узор этот был бы знаком – богема, творчество, претензия на искусство, – вот только он располагался еще дальше от реальности, романтизм в его крайнем декадансе; ибо лишь изнуренное подражание нищете, бунту и «душе» художника. Поскольку неутешительный факт заключался в том, что по большинству своему они зарабатывали на жизнь, а существо бесед своих черпали со страниц журнала «Тайм» и ему подобных публикаций.

Быть может, выживали они лишь потому, рассуждал Шаблон, что были не одни. Бог знает, сколько еще их таких, с тепличным ощущением времени, без знания жизни и на милости у Фортуны.

Сама вечеринка, сегодня, делилась натрое. Фёргэс и его подруга, а также еще одна пара давно удалились в спальню с галлоном вина; заперли дверь и позволили Шайке творить все, что захотят в смысле хаоса, со всем остальным помещением. Раковина, на которой ныне сидел Шаблон, стала бы насестом Мелвина: он играл бы на гитаре, и в кухне водили б хо́ры и устраивали африканские пляски плодородия до самой полночи. Лампы в гостиной гасли бы одна за другой, на проигрыватель-автомат ставились бы квартеты Шёнберга (полностью) и повторялись, и повторялись; а сигаретные угли пятнали комнату как сторожевые костры, и неразборчивая в связях Дебби Сенсэй (напр.) была б на полу, ласкаемая Раулем, скажем, или Слябом, а сама возила б рукой по ноге кого-то, кто сидел б на диване с ее сожительницей – и так дальше, неким любовным пиром либо гирляндной цепью; плескалось бы вино, ломалась мебель; Фёргэс кратко бы проснулся завтра наутро, обозрел разрушения и остаточных гостей, простертых по всей квартире; с матюками выгнал бы всех и снова лег спать.

Шаблон раздраженно пожал плечьми, поднялся с раковины и нашел свое пальто. На выходе коснулся узла шестерых: Рауля, Сляба, Мелвина и трех девушек.

– Дядя, – сказал Рауль.

– Пейзаж, – сказал Сляб, помавая рукой, дабы показать развертывание вечеринки.

– Потом, – сказал Шаблон и выдвинулся за дверь.

Девушки стояли молча. Они были в некотором роде маркитантки и расходны. Или, по крайней мере, заменяемы.

– О да, – сказал Мелвин.

– Предместья, – сказал Сляб, – захватывают мир.

– Ха, ха, – сказала одна девушка.

– Глохни, – сказал Сляб. Дернул себя за шляпу. Он всегда носил шляпу, внутри ли, снаружи, в кровати или вусмерть пьяный. И костюмы как у Джорджа Рафта, с огромными заостренными лацканами. Заостренные, накрахмаленные, до-конца-не-застегивающиеся воротнички. Подбитые, заостренные плечи: он весь был сплошь острия. А вот лицо его, заметила девушка, – отнюдь: довольно мягкое, как у беспутного ангела: курчавые волосы, красные и пурпурные круги, свисавшие кольцами по два-три под глазами. Сегодня ночью она будет целовать у него под глазами, один за другим, эти печальные круги.

– Извините, – бормотнула она, отплывая к пожарному выходу. У окна остановилась вглядеться в реку, не видя ничего, кроме тумана. Позвоночника ее коснулась рука, точно в том месте, которое отыскивали все до единого мужчины, кого она знала, рано или поздно. Она выпрямилась, прижав лопатки друг к дружке, поднесши груди упруго и вдруг зримо к окну. Она видела, как его отражение рассматривает ее отражение. Повернулась. Он зарделся. Стрижен ежиком, костюм, хэррисский твид.

– Скажите-ка, вы новенький, – она улыбнулась. – Я Эсфирь.

Он покраснел и стал симпатюлей.

– Брэд, – ответил он. – Простите, что испугал вас.

Наитием она понимала: сгодится он как парнишка из студенческого братства, только что после школы «Плющевой Лиги», кто знает, что студбратом таким не перестанет быть, пока жив. Но такой все равно чувствует, будто ему чего-то не хватает, и потому болтается на закраинах Цельной Больной Шайки. Если намылился в управление, он пишет. Если инженер или архитектор – да что уж, рисует или лепит. Он оседлает линию, прозревая до знания, что ему достается худшее от обоих миров, но никогда не тормознет подумать, почему эта линия тут должна быть или даже есть ли она вообще. Научится жить сдвоенным человеком и будет играть себе дальше, сидя верхом, пока не расколется в промежности пополам от длительного напряжения, и тогда-то вот уничтожится. Она встала в четвертую балетную позицию, груди передвинула под 45° к его зорной линии, уставила нос ему на сердце, взглянула снизу вверх на него сквозь ресницы.

– Сколько вы уже в Нью-Йорке?

Снаружи «V-Ноты» у передних окон кругом толпились в некотором количестве ханыги, заглядывали внутрь, туманя стекло дыханьем. Время от времени из створчатых дверей возникал кто-либо студенческого вида, обычно с подругой, и они просили у него, один за другим чередой по этому краткому отрезку тротуара Бауэри, сигаретку, на подземку, пива купить. Ночь напролет февральский ветер крутило во всю прыть вдоль широкого паза Третьей авеню, перемещая над ними всеми: стружку, смазочно-охлаждающую жидкость, шугу токарного станка Нью-Йорка.

Внутри Макклинтик Сфер свинговал до потери пульса. Кожа его была тверда, словно не кожа, а сам череп: все до единой вены и щетинки выделялись на этой голове четко и ясно под зеленым малым прожектором: видно морщины-двойняшки, что спускались по обе стороны его нижней губы, награвированные силой его амбушюра, похожие на продолжение усов.

Дул он в альт-саксофон ручной работы из слоновой кости с язычком 4½, и звук был такой, какого никто из них никогда раньше не слышал. Превалировали обычные разногласия: скубенты не врубались и отваливали после в среднем 1½ отделений. Состав других ансамблей, либо в свой выходной вечер, либо на долгом перерыве в чем-то где-то на другом конце или окраине города, слушал плотно, стараясь врубиться.

– Я пока думаю, – отвечали они, если ты у них спрашивал. Все у барной стойки выглядели так, словно и впрямь врубались в смысле понимания, одобрения, сопереживания: но это, вероятно, лишь потому, что те, кто предпочитает стоять у бара вообще, по всему миру, вид имеют непроницаемый.

В конце барной стойки «V-Ноты» есть столик, куда посетители обычно ставят пустые пивные бутылки и стаканы, но если кто-нибудь захватит его пораньше, никто не возражает, а бармены обычно все равно слишком заняты и орать, чтоб освободили, не станут. В данный момент столик занимали Обаяш, Харизма и Фу. Паола удалилась в дамскую комнату. Никто из них ничего не говорил.

У ансамбля на эстраде не было фортепиано: имелись контрабас, ударные, Макклинтик и мальчишка, которого он нашел в Озарках, – тот дул в натуральный рог в строе фа. Барабанщик был человек ансамблевый, пиротехники избегал, что могло раздражать толпу из колледжей. Басист – мелкий и на вид гад гадом, а глаза у него желтые с булавочными уколами по центру. Он со своим инструментом разговаривал. Контрабас был выше него и, похоже, не слушал.

Натуральный рог и альт вместе благоволили к секстам и малым квартам, и в таких случаях выходило вроде драки на ножах или перетягивания каната: благозвучно, однако в воздухе висело противостояние. Соло Макклинтика Сфера же были совсем что-то с чем-то. Там бывали такие, в основном – кто писал в журнал «Даунбит» либо аннотации на долгоиграющие пластинки, – и они, похоже, чувствовали, словно играет он совершенно без внимания к аккордовой последовательности. Они много трындели о душе, и антиинтеллектуальном, и о восстающих ритмах африканского национализма. Это новая концепция, говорили они, а некоторые утверждали: Птица Жив.

С тех пор как душа Чарли Паркера рассосалась на враждебном мартовском ветру почти год назад, о нем говорилось и писалось много всякой ерунды. Гораздо больше ожидалось, кое-что пишется и сегодня. Он был величайшим альтом на всей послевоенной сцене, и когда сошел с нее, некая примечательная воля отрицания – неохота и отказ поверить в окончательный, холодный факт – овладела самыми отпетыми до того, что на всех станциях подземки, на тротуарах, в писсуарах карябался этот отказ: Птица Жив. Поэтому-то среди публики в «V-Ноте» в тот вечер присутствовало, по осторожной оценке, 10 процентов тех мечтателей, до кого весть еще не дошла, и они видели в Макклинтике Сфере некую реинкарнацию.

– Он играет все ноты, которые Птица пропустил, – прошептал кто-то перед Фу. Тот безмолвно показал уместными жестами, как разбивает о край стола пивную бутылку, вгоняет «розочку» в спину оратора и поворачивает.

Почти настала пора закрываться, последнее отделение.

– Идти уже скоро, – сказал Харизма. – Где Паола.

– Вон, – сказал Обаяш.

Снаружи у ветра шел собственный неизменный концерт. Он все дул и дул.

Глава третья,

в которой Шаблон, артист-трансформист, выступает с восемью перевоплощениями

Как раздвинутые бедра для распутника, стаи перелетных птиц для орнитолога, режущая кромка инструмента для производственного рабочего, такова же была буква V для молодого Шаблона. Он, бывало, грезил, быть может, раз в неделю, что все это греза, а теперь вот он пробудился и обнаружил, что стремление за V. было всего лишь навсего учеными поисками, приключением разума, в традиции «Золотой ветви» или «Белой богини».

Но уже вскоре он просыпался вторично, взаправду, и вновь совершал это утомительное открытие – на самом деле, тот же бесхитростный, буквальный поиск и не прекращался; V., двусмысленно заповедное животное, загоняемое, как благородный олень, лань или заяц, гонимое, словно устарелая, или причудливая, или запретная разновидность полового наслаждения. А шут гороховый Шаблон откалывает свои коленца за нею следом, бубенцы звенят, машет деревянным, игрушечным погонялом. И весело при этом лишь ему.

Его несогласие с маркграфиней ди Кьяве Лёвенштейн (подозревая, что естественная среда обитания V. – осадное положение, он прибыл на Майорку прямиком из Толедо, где неделю гулял ночами по алькасару, задавая вопросы, собирая ненужные реликвии): «Это не шпионаж», – и тогда, и посейчас выражалось скорей из вздорности, а не желания установить чистоту побуждений. Жаль, что все это далеко не столь респектабельно и ортодоксально, как шпионаж. Но в его руках традиционные орудия и принципы всегда отчего-то применялись для низменных целей: плащ – как мешок для грязного белья, кинжал – чистить картошку; досье – заполнять мертвые воскресные дни; хуже всего, сама смена личин – не из какой-то профессиональной необходимости, а лишь фокус, дабы он просто меньше занимался погоней, чтобы возложить толику мучений от дилеммы на различные «перевоплощения».

Херберт Шаблон, как маленькие дети на определенной ступени и Хенри Эдамз в «Образовании»[20], равно как различные аристократы с незапамятных времен, всегда говорил о себе в третьем лице. Это помогало «Шаблону» выступать лишь одним из целого репертуара личностей. «Насильственное перемещение индивидуальности» – вот как называл он методику вообще, что не вполне означает «разделять чужую точку зрения»; ибо здесь подразумевались, скажем, ношение такой одежды, какую Шаблон скорей бы сдох, чем надел, поедание такой пищи, от которой Шаблона бы тошнило, проживание по незнакомым впискам, частое посещение баров и кафе не-Шаблонного характера; и все это – неделями кряду; а зачем? Чтобы держать Шаблона на его месте, а именно в третьем лице.

Вокруг каждого семечка досье, стало быть, наросла перламутровая масса умозаключений, поэтических вольностей, насильственного перемещения индивидуальности в прошлое, которого он не помнил да и не вправе на него был, если не считать права на изобретательную тревогу, сиречь одержимость историей, кое никем не признается. Каждую ракушку на своей подводной ферме scungilli[21] он обхаживал нежно и беспристрастно, неловко перемещаясь по своему обвешенному заказнику на портовом дне, тщательно избегая маленькой темной глубины прямо посреди прирученных моллюсков, где бог знает что живет: острова Мальта, на котором погиб его отец, где Херберт никогда не был и ничего о нем не знал, ибо что-то его туда не пускало, ибо отпугивало.

Однажды вечером, дремля на софе в квартире Бонго-Штырбери, Шаблон извлек свой единственный сувенир того, чем бы ни было мальтийское приключение старого Сидни. Веселенькая почтовая открытка в четыре краски, военный снимок «Дейли мейл» с Великой войны, изображающий взвод потных «гордонов» в килтах – они катят носилки, на которых лежит огромный германский рядовой с грандиозными усами, одна нога в лубке, а улыбка самая что ни есть довольная. Сообщение Сидни гласило: «Чувствую себя стариком, однакож и жертвенной девой. Напиши и приободри меня. ОТЕЦ».

Молодой Шаблон не написал, потому что ему было восемнадцать и он не писал никогда. В этом и состояла отчасти нынешняя гонка: каково ему было услышать о смерти Сидни полгода спустя и лишь тогда осознать, что ни тот ни другой после этой открытки не сообщались.

Некто Иглошёрст, один из отцовых коллег, был убит в Египте по дуэльному кодексу Эриком Бонго-Штырбери, отцом владельца нынешней квартиры. Отправился ль Иглошёрст в Египет, как старый Шаблон на Мальту, быть может написав своему сыну, что он себя чувствует, как некий другой шпион, который, в свою очередь, уехал умирать в Шлезвиг-Голштинию, Триест, Софию, куда угодно? Апостольское преемство. Они должны знать, когда близится срок, часто думал Шаблон; но приходит ли смерть и впрямь как некий последний благодатный дар, он на самом деле никак сказать не мог. У него в дневниках были только завуалированные отсылки к Иглошёрсту. А все прочее – перевоплощение и греза.

I

Давно перевалило за полдень, и над площадью Мухаммеда Али со стороны Ливийской пустыни начали собираться желтые тучи. Ветер вообще безо всякого звука выметал рю Ибрахим и площадной квадрат, неся в город озноб пустыни.

Для некоего П. Айёля, официанта кафе и распутника-любителя, тучи означали дождь. Его единственный посетитель, англичанин, вероятно – турист, ибо лицо его очень сгорело на солнце, сидел весь в твиде, ольстере и ожиданиях, глядя на площадь. Хотя за кофе он тут не пробыл и пятнадцати минут, уже казался столь же постоянной деталью пейзажа, как сама конная статуя Мухаммеда Али. У некоторых англичан, знал Айёль, есть такой талант. Но они обычно не туристы.

Айёль обретался у входа в кафе; снаружи инертен, но внутри у него теснились печальные и философские размышления. Ждет ли этот даму? До чего неправильно рассчитывать на какую-то романтику или внезапную любовь от Александрии. Ни один туристский город не дарит такого легко. Заняло – сколько его уже не было в Миди? двенадцать лет? – вот, по крайней мере, сколько. Пускай обманываются и думают, будто город – несколько больше того, что утверждается в их «Бедекерах»: Фарос, давно сгинувший в трусе земном и морской пучине; колоритные, но безликие арабы; памятники, гробницы, современные отели. Фальшивый и ублюдочный город; инертный – для «них», – как сам Айёль.

Он смотрел, как потемняется солнце, а ветер трепещет листвой акаций вокруг площади Мухаммеда Али. Вдали проревели имя: Иглошёрст, Иглошёрст. Оно заныло в гулких закоулках площади, как голос из детства. Еще один толстый англичанин, светловолосый, румяный – разве северяне все не похожи? – шагал по рю Шариф Паша в парадном костюме и тропическом шлеме на два размера больше. Подходя к клиенту Айёля, он быстро замолол языком по-английски аж с двадцати ярдов. Что-то про женщину, про консульство. Официант пожал плечами. Много лет назад уяснив себе, что любопытствовать в беседах англичан особо не о чем. Но скверная привычка не исчезла.

Пошел дождь, тощие капли, едва ль сильнее дымки.

– Hat fingan, – взревел толстяк, – hat fingan kahwa bisukkar, ya weled[22]. – Две красные рожи зло пылали друг другу через столик.

Merde[23], подумал Айёль. У столика:

– М’sieu?

– А, – улыбнулся жирный, – тогда кофе. Café, понимаешь.

По его возвращении двое жеманно беседовали о большом приеме сегодня вечером в Консульстве. Каком консульстве? Айёль мог разобрать только имена. Виктория Краль. Сэр Аластер Краль (отец? супруг?). Какой-то Бонго-Штырбери. Что за нелепые имена порождает эта страна. Айёль принес кофе и вернулся к месту своего обретания.

Этот толстый вознамерился соблазнить девушку, Викторию Краль, другую туристку, путешествующую со своим отцом-туристом. Но ему не дал возлюбленный, Бонго-Штырбери. Старик в твиде – Иглошёрст – он macquereau[24]. Парочка, за которой он наблюдал, – анархисты, замышляют покушение на сэра Аластера Краля, могущественного члена английского Парламента. Супруга пэра – Виктория – меж тем шантажируема этим Бонго-Штырбери, которому известны ее тайные анархистские симпатии. Эти двое – артисты мюзик-холла, хотят получить работу в грандиозном эстрадном представлении, его намерен поставить Бонго-Штырбери, который ныне в городе и старается раздобыть средства у глупого рыцаря Краля. Подступать к нему Бонго-Штырбери намерен через блистательную актрису Викторию, любовницу Краля, выдающую себя за его жену, дабы удовлетворять английскому фетишу добропорядочности. Толстяк и Твид войдут сегодня вечером рука об руку в свое консульство, распевая бодрую песню, шаркая ногами, вращая глазами…

Дождь набрал в густоте. Между двоими за столиком передался белый конверт с гербом на клапане. Твидовый ни с того ни с сего вскочил на ноги, дернувшись, как заводная кукла, и заговорил по-итальянски.

Припадок? Но солнца нет. А Твид еще и запел:

Pazzo son!

Guardate, come io piango ed imploro…[25]

Итальянская опера. Айёлю стало тошно. Он наблюдал за ними с умученной улыбкой. Нелепый англичанин подпрыгнул, щелкнул каблуками; принял позу, кулак у груди, другая рука простерта:

Come io chiedo pietà![26]

Дождь мочил обоих. Обожженное солнцем лицо колыхалось надувным шаром, единственный мазок цвета на этой площади. Толстяк сидел под дождем, похлебывая кофе, наблюдая своего резвящегося компаньона. Айёль слышал, как по волокнам его топи постукивают капли. Наконец Толстяк, похоже, проснулся: встал, оставив пиастр и мильем на столике (avare!)[27], и кивнул второму, который теперь стоял и смотрел на него. Площадь была пуста, исключая Мухаммеда Али и коня.

(Сколько уже раз они так стояли: приниженные до карликов горизонтально и вертикально какой ни возьми площадью или днем на своем исходе? Была б возможность основать телеологический аргумент лишь на этом вот мгновенье, нынешних двоих можно было б разменять, как мелкие шахматные фигуры, где угодно по всей доске Европы. Оба колоритны, хоть один пятится по диагонали из почтения к своему партнеру, оба озирают паркеты каких угодно консульств на предмет некоего смутно ощущаемого противостояния – возлюбленного, кормильца, объекта политического покушения, – лицо какой угодно статуи, дабы убедиться в собственной дееспособности и, быть может, к несчастью, собственной человечности; а то и пытаются не вспоминать, что всякая квадратная площадь в Европе, как ее ни режь, остается в итоге неодушевленной?)

Они чопорно повернулись оба и убыли в противоположные стороны, Толстяк – к отелю «Хедиваль», Твид – к рю де Рас-эт-Тин и Турецкому кварталу.

Bonne chance[28], подумал Айёль. Что бы сегодня вечером ни вышло, bonne chance. Потому что ни одного из вас я снова не увижу, а больше ничего не могу я пожелать. В конце концов он уснул, прислоняясь к стене, убаюканный дождем, и видел сны о некоей Марьям и сегодняшнем вечере и об Арабском квартале…

Низины площади заполнялись, поперек них перемещались обычные случайные порядки пересекающихся концентрических кругов. Около восьми часов дождь ослаб.

II

Челядин Юсеф, предоставленный временно взаймы отелем «Хедиваль», метнулся под падающим дождем через дорогу к австрийскому консульству; внутрь влетел через вход для слуг.

– Опоздал! – заорал Мекнес, вожак кухонного подразделения. – А потому, отродье верблюда-содомита: тебе – стол с пуншем.

Неплохое задание, подумал Юсеф, надевая белую тужурку и причесывая усы. От стола с пуншем в бельэтаже видно все представление: и в декольте самых хорошеньких женщин (итальянские груди прекраснее всех – ах!), и по всему блистательному сборищу звезд, лент и экзотических Орденов.

Вскоре со своей выгодной позиции Юсеф уже мог подпустить рябью себе на знающие уста первую из многих в тот вечер презрительных ухмылок. Пусть празднуют, покуда могут. Скоро изящная одежда их станет тряпьем, а элегантное дерево покроется коркой крови. Юсеф был анархист.

Анархист и отнюдь не простак. Следил за текущими событиями, всегда высматривал любые вести, благоприятные даже для мелкого хаоса. Сегодня вечером политическая ситуация была благоприятна: сардар Китченер, новейший колониальный герой Англии, не так давно одержавший победу в Хартуме, нынче всего в каких-то 400 милях ниже по Белому Нилу, фуражируется в джунглях; также ходили слухи, что где-то поблизости и некий генерал Маршан. Британия не желала Франции в долине Нила никаким боком. М. Делькассе, министр иностранных дел только что сформированного во Франции кабинета министров, скорей пойдет на военную конфронтацию, чем нет, случись какая заваруха, если два эти подразделения встретятся. А они, как все уже отдавали себе отчет, встретятся. Россия поддержит Францию, а у Англии временно возобновились дружественные отношения с Германией – а значит, с Италией и Австрией тоже.

Ну, вздрогнем, говорят англичане. Шарик в воздухе. Юсеф, полагая, что анархисту, сиречь приверженцу истребления, полагается иметь хоть какие-то детские воспоминания, дабы ностальгировать по ним для поддержания равновесия, воздушные шары любил. По большинству ночей, на кромке сна он мог вращаться луною вокруг какой-нибудь свинячьей кишки веселого окраса, растянутой его собственным теплым дыханьем.

Но вот краем глаза: чудо. Чем, если ни во что не веришь, еще объяснить…

Девушка-шарик. Девушка-шарик. Кажется, будто едва касается навощенного зеркала под собой. Протягивает пустую чашку Юсефу. Mesikum bilkher, добрый вечер; не желаете ли наполнить себе еще какие-нибудь полости, английская леди. Быть может, таких детей он пощадит. Пощадит ли? Если неизбежно дойдет до утра, любого утра, когда молчат все муэдзины, голуби попрятались в катакомбах, сможет ли он восстать без одежд на заре Ничто и сделать, что должен? По совести – должен?

– Ох, – улыбнулась она: – Ох, спасибо. Leltak leben. – Пусть ночь твоя будет бела, как молоко.

Как твой живот… хватит. Она отскочила, легкая, как сигарный дым, восходящий из огромной залы внизу. «О» свои она произносила со вздохом, словно бы обмирала от любви. Мужчина постарше, крепко сложенный, волосы поседели – похож на профессионального уличного драчуна в вечернем платье – подошел к ней у лестницы.

– Виктория, – пророкотал он.

Виктория. Названа в честь своей королевы. Он тщетно постарался сдержать смех. Нипочем не скажешь, что способно развеселить Юсефа.

Весь вечер внимание его то и дело отвлекалось на нее. Приятно было посреди всего этого блеска на чем-нибудь сосредоточиться. Но она выделялась. Цвет ее – даже голос был легче остального ее мира, подымался с дымом к Юсефу, чьи руки были клейки от пунша с шабли, усы печально спутались – у него имелась привычка бессознательно подравнивать кончики зубами.

Раз в полчаса заглядывал Мекнес – по-всякому его обозвать. Если в пределах слышимости никого не оказывалось, они обменивались оскорблениями – когда грубыми, когда изобретательными, но все по левантийскому образцу уходили вглубь родословной собеседника, экспромтом создавая при каждом шаге или поколении все более невероятный и причудливый мезальянс.

Граф Кевенхюллер-Меч, австрийский консул, много времени проводил в обществе своего русского аналога м. де Вилье. Как, не понимал Юсеф, могут двое так перешучиваться, а назавтра быть врагами. Наверное, врагами они были и вчера. Он решил, что слуги общества – не люди.

Юсеф погрозил черпаком для пунша удаляющейся спине Мекнеса. Слуга общества, фу ты ну ты. А он, Юсеф, кто, если не слуга общества? Он – человек? Перед тем, как впасть в политический нигилизм, разумеется. Но как слуга, вот здесь, сегодня, для «них»? С таким же успехом мог быть и деталью на стенке.

Но это изменится, улыбнулся он, мрачно. Вскоре он уже вновь грезил наяву о воздушных шарах.

У подножья лестницы сидела эта девушка, Виктория, центр примечательной живой картины. Рядом с нею расположился полноватый блондин, чье вечернее платье, похоже, село от дождя. Лицом к ним в вершинах плоского равнобедренного треугольника стояли седобородый мужчина, назвавший ее по имени, девочка одиннадцати лет в белом бесформенном платье и еще один мужчина, чье лицо, судя по виду, сгорело на солнце. До Юсефа доносился единственный голос, Виктории.

– Моей сестре нравятся камни и окаменелости, мистер Славмаллоу. – (Светловолосая голова с нею рядом учтиво кивнула.) – Покажи им, Милдред.

Девочка извлекла из своего ридикюля камень, повернулась и протянула его сначала собеседнику Виктории, затем – краснолицему с нею рядом. Этот, похоже, отступил, в смущении. Юсеф поразмыслил, что краснеть он может сколько влезет, никто этого и не заметит. Еще несколько слов, и краснолицый, покинув компанию, вприпрыжку взбежал по лестнице.

Юсефу он показал пять пальцев:

– Khamseh. – Пока Юсеф занимался наполнением чашек, кто-то подошел к англичанину сзади и легонько тронул за плечо. Англичанин крутнулся на месте, кулаки его сжались, изготовившись к насилию. Брови Юсефа вскинулись на долю дюйма. Еще один уличный драчун. Сколько он уже не наблюдал таких рефлексов? У Тофика-ассасина, восемнадцати лет и подручного резчика надгробий, – быть может.

Но этому лет сорок – сорок один. Никто, рассудил Юсеф, не может так долго быть в форме, если того не требует род занятий. А какая профессия сочетает в себе талант к убийству и присутствие на консульском приеме? В австрийском консульстве, к тому ж.

Руки англичанина расслабились. Он любезно кивнул.

– Милая девушка, – произнес второй. На нем были очки с синеватыми стеклами и накладной нос.

Англичанин улыбнулся, повернулся, собрал пять чашек пунша и двинулся вниз по лестнице. На второй ступеньке он споткнулся и упал; далее кружился и подскакивал, сопровождаемый дрязгом бьющегося стекла и набрызгом пунша из шабли, до самого низа. Юсеф отметил, что падать он умеет. Другой уличный драчун засмеялся, прикрывая общую неловкость.

– Видел разок, как один так в мюзик-холле сделал, – пророкотал он. – У вас гораздо лучше вышло, Иглошёрст. Честно.

Иглошёрст извлек сигарету и остался лежать, куря, там, где и упокоился.

В бельэтаже мужчина в синих очках лукаво выглянул из-за столба, снял нос, сунул его в карман и пропал.

Странное сборище. Тут есть что-то еще, догадался Юсеф. Какое-то отношение к Китченеру и Маршану? Разумеется, должно быть. Но… Недоумение его прервал Мекнес, вернувшийся описать прапрапрадеда и – бабку Юсефа как одноногую дворнягу, питающуюся экскрементами осла, и сифилитичную слониху соответственно.

III

В ресторане «Финк» было тихо: мало что происходит. Несколько английских и немецких туристов – жмотье, к таким и подходить не стоит – разбросано по залу, шумят так, что хватит для середины дня на площади Мухаммеда Али.

Максуэлл Роули-Педд, волосы уложены, усы завиты, а наружная одежда корректна до последней морщинки и ниточки, сидел в одном углу, спиной к стене, чувствуя, как в брюшной полости начинают танцевать первые болезненные прострелы паники. Ибо под тщательной скорлупой волос, кожи и ткани лежало, забившись в норку, никчемное сердце из посерелого полотна. Старина Макс был чужеземец и притом безденежный.

Еще четверть часика, решил он. Если ничего путного не упромыслится, передвинусь в «L’Univers»[29].

Границу в землю Бедекера он перешел лет восемь назад – в 90-м – после неприятности в Йоркшире. Тогда он был Ралф Макбёрджесс – младой Лохинвар гей-прискакал на тогда еще довольно широкие просторы водевильной сцены Англии. Он попевал, потанцовывал, рассказывал несколько сносных заборных анекдотов. Но у Макса, сиречь Ралфа, была одна незадача: слишком, вероятно, оголтел, когда дело доходит до маленьких девочек. Эта конкретная, Алиса, в свои десять лет уже являла те же полуответные порывы (игра, заливалась она, – как весело), что и ее предшественницы. Но они знают, говорил себе Макс: сколь ни юны, отлично они знают, что именно делают. Только об этом не слишком задумываются. Отчего он и провел черту годах на шестнадцати, а чуть старше – и неуклюжими рабочими сцены заявляются романтика, религия, угрызения и портят чистое па-де-де.

Этой же надо было рассказать подружкам, и те взревновали – одна, по крайней мере, довольно, чтобы передать все священнику, родителям, полиции – О боже мой. Как неудобно все вышло. Хотя он не пытался забыть эту живую картину – гримерную комнату в театре «Атенеум», в средних размеров городке под названием Лярдвик-на-Болоте. Голые трубы, в углу висят ношеные вечерние платья в блестках. Сломанный столп из полой сухой штукатурки для романтической трагедии, которую сменил водевиль. Постелью им служил сундук с костюмами. Затем шаги, голоса, так медленно поворачивается дверная ручка…

Она этого хотела. Даже потом, из-за оградительного кордона ненавидящих лиц, сухие глаза ее говорили: я этого по-прежнему хочу. Алиса, погибель Ралфа Макбёрджесса. Кому ведомо, чего все они хотят?

Как он приехал в Александрию, куда будет потом уезжать – мало что из этого имело бы значение для какого ни возьми туриста. Он относился к тому сорту бродяг, кто существует, пусть и против воли, целиком в мире Бедекера – такие же приметы топографии, как другие автоматоны: официанты, носильщики, извозчики, конторщики. Принимаемые как должное. Когда б ни пускался Макс в свои дела – клянчить еду, питье или жилье, – в действие вступала временная договоренность между ним и его «сюжетом»; оным Макс определялся как зажиточный собрат-турист, временно стесненный сбоем машинерии Кука.

Распространенная среди туристов игра. Они знали, кто он; и те, кто в игре участвовал, делали это потому же, почему торговались в лавках или давали нищим бакшиш: таковы неписаные законы земли Бедекера. Макс служил одним из мелких неудобств в почти идеально устроенном туристском государстве. Неудобство это более чем оправдывало себя «колоритом».

Вот у «Финка» забурлила какая-то жизнь. Макс с интересом поднял голову. Из здания, похожего на посольство или консульство, с той стороны рю де Розетт, сюда шли гуляки. Должно быть, прием там завершился только сейчас. Ресторан быстро наполнялся. Макс озирал каждого вновь прибывшего, дожидаясь незаметного кивка, сигнала.

Наконец остановился на компании из четверых: двое мужчин, маленькая девочка и юная дама – как и вечернее платье на ней, она выглядела до неловкости пышной и провинциальной. Все, конечно, англичане. У Макса есть мерила.

А кроме того – и натренированный глаз, и что-то в компании его обеспокоило. Проведя восемь лет в этом наднациональном царстве, уж туриста определить он бы сумел. Девушки – почти наверняка они, а вот спутники их вели себя не так: им не хватало некой уверенности, инстинктивной принадлежности к туристической части Алексы, общей для всех городов, кою даже самые зеленые проявляют в свой первый раз. Но час наступал поздний, а Максу негде было приклонить на ночь голову, да и не ел он еще.

Первая реплика его была малозначима – выбор лишь между стандартными дебютами, всякий действенен, если в силе правило «взялся – мухлюй». Тут важен ответный ход. Сейчас вышло близко к тому, что он угадал. Двое мужчин, похожие на комический дуэт: один светел и толст, другой темноволос, краснолиц и тощ, – судя по всему, желали поиграть в весельчаков. Прекрасно, пусть их. Веселым Макс быть умел. При общем знакомстве взгляд его мог на полсекунды дольше задержаться на Милдред Краль. Но та была близорука и коренаста; в ней вообще ничего от той прежней Алисы.

А взялся идеально: все держались так, точно знакомы с ним не первый год. Но как-то чувствовалось, что неким кошмарным осмосом весть непременно разлетится. Ветром каждому попрошайке, бродяге, добровольному изгнаннику и чужеземцу без портфеля в Алексе, что команда в составе Иглошёрст-со-Славмаллоу плюс сестры Краль сидит за столиком в «Финке». Все это нуждающееся народонаселение вскоре может начать сюда прибывать, один за другим, всякого встречать станут одинаково, радушно и как ни в чем ни бывало втягивать в компанию, как близкого знакомого, откланявшегося и четверти часа не прошло. Макс подвержен был виденьям. Так оно и будет тянуться, до завтра, до послезавтра, дальше: теми же бодрыми голосами подзывать официантов, чтоб несли еще стульев, еды, вина. Вскоре придется давать от ворот поворот другим туристам: все стулья у Финка окажутся заняты, от этого столика компания расползется кольцами, как древесный ствол или дождевая лужа. А когда у Финка стулья закончатся, замотанным официантам придется брать взаймы новые по соседству, приносить со всей улицы, из соседнего квартала, из следующего района; усаженные нищие выплеснутся на улицу, все будет пухнуть и пухнуть… и беседа вырастет до неохватности, каждый из тысяч участников внесет свою лепту воспоминаний, шуток, грез, полоумности, эпиграмм… развлечение! Большой водевиль! И будут они так сидеть, есть, когда наступит голод, напиваться, потом отсыпаться, напиваться снова. Как оно все закончится? А как оно может?

Она болтала, девушка постарше – Виктория, – видать, белый «Фёслауэр» ударил в голову. Восемнадцать, догадался Макс, медленно отрясая от себя виденье обедни бродяг. Столько было б Алисе – теперь.

Есть ли там что-то от Алисы? Алиса, разумеется, была еще одним его мерилом. Ну, та же странная смесь, по крайности, девочки-за-игрой, девочки-в-течке. Жизнерадостна и так зелена…

Она была католичка; посещала женскую школу при монастыре недалеко от дома. Это у нее первое путешествие за границу. О своих религиозных убеждениях говорила, быть может, чрезмерно; вообще-то, какое-то время даже помышляла о Сыне Божием, как всякая юная дама – о любом пригодном холостяке. Но со временем спохватилась, что, конечно же, ничего подобного, а вместо этого он содержит целый гарем, облаченный в черное, украшенный лишь четками. Не в силах терпеть эдакое соперничество, Виктория посему удалилась из послушничества всего через пару недель, но Церковь не покинула: та, с ее грустноликими изваяниями, ароматами свечей и благовоний, образовывала при содействии некоего дядюшки Ивлина фокальные точки ее безмятежной орбиты. Дядюшка сей, одичавший либо отступившийся скиталец, каждые несколько лет приезжал из Австралии и привозил никакие не подарки, а свои чу́дные байки. Насколько Виктория могла припомнить, ни разу не повторялся. Еще важнее, быть может, ей сообщалось материала достаточно для выведения между визитами своего частного захолустья, мира колониальной куколки, с которым и в котором она могла играть все время: развивать, исследовать, управлять. Особенно на Мессе: ибо здесь располагалась сцена, сиречь драматическое поле, уже подготовленное, пригодное для посева прихотей. Так оно и вышло, что Господь носил широкополую фетровую шляпу и дрался в стычках с Сатаной аборигенов на антиподах тверди, во имя и ради сохранности всякой Виктории.

А вот Алиса – «ее» ж там был священник, разве нет? – она принадлежала АЦ[30], крепкая англичанка, будущая мать, щечки-яблочки, все такое. Что с тобой не так, Макс, спрашивал он себя. Выходи уже из этого гардероба, этого безрадостного прошлого. Эта – всего-навсего Виктория, Виктория… но что же в ней такого?

Обычно в подобных сборищах Макс мог бывать разговорчив, забавен. Не столько в смысле оплаты собственного пропитания либо ночлега, сколько для поддержания себя в форме, заточки кромки, навыка травить добрую байку и замерять свое согласие с аудиторией на случай, случай…

Он мог бы вернуться в ремесло. За границей есть гастрольные труппы: даже теперь, на восемь лет старше, линия бровей поменялась, волосы крашены, усы – кто его узнает? Зачем нужно изгнанничество? Россказни дошли до труппы, а через нее – до всей местечковой и провинциальной Англии. Но все они его любили, симпатягу и весельчака Ралфа. Наверняка ж и через восемь лет, даже если его узнают…

Но вот теперь Максу особо нечего было сказать. Беседой властвовала девушка, а к таким беседам навыка у Макса не было. Никаких тебе посмертных вскрытий минувших дней – просторов! гробниц! любопытных нищих! – никакого извлечения мелких трофеев из лавок и базаров, никаких прикидок завтрашнего маршрута; лишь упоминание мимоходом о сегодняшнем приеме в австрийском консульстве. Вместо всего этого тут односторонняя исповедь, а Милдред созерцала камень с окаменевшими трилобитами, который отыскала возле раскопок Фароса, да двое других мужчин слушали Викторию, однако где-то в стороне еще они обменивались взглядами друг на друга, на двери, по залу. Настал ужин, был съеден, отстал. Но даже с наполненным желудком Макс не мог взбодриться. Отчего-то они унылы; Максу было неспокойно. Во что же это он ввязался? Явно скверное решение – выбрать себе эту публику.

– Бог мой, – от Славмаллоу. Они подняли взгляды и увидели – материализовавшуюся за ними – изнуренную фигуру в вечернем наряде, с головою как будто бы раздраженного ястреба-перепелятника. Голова фыркнула, не теряя в злобности. Виктория вся вскипела от смеха.

– Это Хью! – вскричала она в восторге.

– И впрямь, – раздался откуда-то изнутри полый голос.

– Хью Бонго-Штырбери, – нелюбезно произнес Славмаллоу.

– Хармахис. – Бонго-Штырбери показал на керамическую голову сокола. – Бог Гелиополиса и главное божество Нижнего Египта. Вот это совершенно подлинная: маской, знаете ли, пользовались в древних ритуалах. – Он уселся рядом с Викторией. Славмаллоу насупился. – Буквально «Гор в горизонте», также представляется в виде льва с головой человека. Как Сфинкс.

– Ох, – сказала Виктория (это вялое «ох»), – Сфинкс.

– Далеко ли вы намерены двигаться вниз по Нилу, – спросил Иглошёрст. – Мистер Славмаллоу упоминал о вашем интересе к Луксору.

– У меня есть чувство, что это свежая территория, сэр, – ответил Бонго-Штырбери. – В округе никаких первосортных работ с тех пор, как Гребо еще в 91-м обнаружил гробницу фиванских жрецов. Разумеется, надо пошарить вокруг пирамид в Гизе, но там все больше старье после кропотливейшего исследования мистера Флиндерса Питри лет шестнадцать-семнадцать назад.

Это еще что такое, недоумевал Макс. Он, что ли, египтолог или просто цитирует из «Бедекера»? Виктория прелестно держала себя между Славмаллоу и Бонго-Штырбери, стараясь поддерживать нечто вроде кокетливого равновесия.

С виду-то – все нормально. Соперничество за внимание юной дамы между этими двумя, Милдред – младшая сестра, Иглошёрст, вероятно, личный секретарь; ибо у Славмаллоу вид и впрямь зажиточный. Но глубже?

Нехотя он подступил к осознанию. В земле Бедекера нечасто встретишь самозванцев. Двуличность противозаконна, это значит ты – Неславный Малый.

Но они за туристов себя лишь выдавали. Вели игру, отличную от Максовой; это-то его и пугало.

Беседа за столом замерла. Лица троих мужчин утратили все меты конкретной страсти, что у них и были. К их столу двигалась причина: непримечательная фигура в накидке и синих очках.

– Здрассте, Лепсиус, – произнес Славмаллоу. – Утомлены климатом Бриндизи, а?

– Внезапные дела призвали меня в Египет.

Итак, компания уже разрослась от четверых до семерых. Макс вспомнил свое видение. В какой же затейливой манере чужеземцев тут: эти двое? Он подметил промельк связи между новоприбывшими, поспешный и чуть ли не совпавший со сходным взглядом меж Иглошёрстом и Славмаллоу.

Так, что ли, стороны выстраиваются? Есть ли здесь вообще стороны?

Славмаллоу принюхался к вину.

– Ваш спутник, – наконец сказал он. – Мы вполне рассчитывали увидеть его снова.

– Уехал в Швейцарию, – ответил Лепсиус, – чистых ветров, чистых гор. Бывает, однажды, что нахлебаешься уже этого замызганного Зюйда.

– Если не уехать на юг достаточно далеко. Воображаю, где-то там, ниже по Нилу, возвращаешься к некой первобытной незапятнанности.

Хорошо момент выбран, отметил Макс. И репликам предшествовали жесты, как полагается. Кем бы ни были они, у нас сегодня отнюдь не вечер художественной самодеятельности.

Лепсиус поразмыслил:

– А там не закон дикого зверя разве властвует? Там же нет прав собственности. Там сражаются. Победитель выигрывает всё. Славу, жизнь, власть и собственность; всё.

– Быть может. Но в Европе, знаете, мы цивилизованны. К счастью, закон джунглей недопустим.

Чудно́: ни Иглошёрст, ни Бонго-Штырбери не говорили. Каждый прилип взглядом к своему напарнику, храня невыразительность.

– Стало быть, снова встретимся в Каире, – произнес Лепсиус.

– Вероятнее всего; – кивая.

После чего Лепсиус отбыл.

– Какой странный господин, – улыбнулась Виктория, сдерживая Милдред, которая рукой уже нацелилась метнуть свой камень в его удаляющуюся спину.

Бонго-Штырбери повернулся к Иглошёрсту:

– Странно предпочитать чистое измаранному?

– Может зависеть от найма, – было возражением Иглошёрста: – и нанимателя.

«Финку» настало время закрываться. Бонго-Штырбери схватил чек с расторопностью, коя всех развлекла. Половина боя, подумал Макс. На улице он тронул Иглошёрста за рукав и пустился в смущенное порицание Кука. Виктория проскакала вперед через рю Шариф Паша к отелю. За ними с выезда у австрийского консульства прогрохотал закрытый экипаж и метнулся прочь по рю де Розетт так, словно черти им правили.

Иглошёрст повернулся проводить его взглядом.

– Торопится кто-то, – отметил Бонго-Штырбери.

– И впрямь, – сказал Славмаллоу. Троица оглядела несколько огней в верхних этажах консульства. – Однако все тихо.

Бонго-Штырбери быстро хохотнул, быть может – чуточку скептически.

– Вот. На улице…

– Пятерка меня бы выручила, – продолжал Макс, стараясь вернуть себе внимание Иглошёрста.

– О, – смутно, – разумеется, мог бы уделить. – Наивно возясь с бумажником.

Виктория наблюдала за ними с обочины тротуара напротив.

– Ну идите же, – позвала она.

Славмаллоу ухмыльнулся:

– Уже, дорогая мъя. – И зашагал через дорогу с Бонго-Штырбери.

Она притопнула ногой.

– Мистер Иглошёрст. – Тот, пять фунтов меж кончиками пальцев, обернулся. – Заканчивайте уже со своим увечным. Дайте ему положенный шиллинг и идите сюда. Поздно.

Белое вино, призрак Алисы, первые сомнения в подлинности Иглошёрста; все это могло содействовать нарушению кодекса. В кодексе же лишь: Макс, бери все, что тебе дают. Макс уже отвернулся от купюры, трепетавшей на уличном ветру, отошел прочь против ветра. Хромая к следующей лужице света, он чуял, что Иглошёрст по-прежнему смотрит ему вслед. Кроме того, знал – как он при этом выглядит: запинка, не так уверен в безопасности своих воспоминаний и в том, сколько еще лужиц света ему разумно ожидать от улицы ночью.

IV

Утренний экспресс Александрия – Каир опаздывал. На Gare du Caire[31] он впыхтел медленно, шумно, выпуская черный дым и белый пар, чтобы путались в пальмах и акациях парка за путями напротив вокзала.

Разумеется, поезд опаздывал. Проводник Вальдетар добродушно хмыкнул насчет тех, кто на перроне. Туристы и предприниматели, носильщики от Кука и Гейза, пассажиры победнее, третьего класса, со своим снаряжением – как на базаре –: чего еще они ждали? Семь лет он проделывал один и тот же неспешный рейс, и поезд никогда не приходил вовремя. Расписания – это для хозяев линии, для тех, кто высчитывает прибыль и потерю. Сам поезд ходил по иным часам – своим собственным, их ни один человек не поймет.

Вальдетар не был александрийцем. Родился в Португалии, жил теперь с женой и тремя детьми возле железнодорожного депо в Каире. Вся жизнь его неизбежно продвигалась на восток; как-то избежав теплицы своих собратьев-сефардов, он кинулся в другую крайность и развил в себе одержимость корнями предков. Земля триумфа, земля Б-га. Земля страданий, конечно, тоже. Сцены конкретных гонений его расстраивали.

Но Александрия – случай особый. В еврейский год 3554-й Птолемей Филопатор, коего в Иерусалиме не впустили в храм, вернулся в Александрию и заключил в тюрьму множество народу из тамошней еврейской общины. Христиан далеко не первыми выставляли на поругание и массово казнили на потеху толпе. Тут Птолемей, приказав согнать александрийских евреев на Ипподром, устроил двухдневное буйство. Сам царь, гости его и стадо слонов-убийц подкрепились вином и афродизиаками: когда накал дорос до нужного уровня кровожадности, слонов выпустили на арену и погнали на узников. Но повернули те (как рассказывают) вместо этого на охрану и зрителей, многих затоптали насмерть. Так этим впечатлился Птолемей, что отпустил осужденных, восстановил их привилегии и дал позволение убивать их врагов.

Вальдетар, человек в высшей степени набожный, слышал эту историю от своего отца и склонялся к точке зрения здравого смысла. Если нипочем не скажешь, как поведет себя пьяный человек, еще меньше понятно про стадо пьяных слонов. Зачем приписывать это Б-жьему вмешательству? Таких примеров в истории и без этого навалом, к ним всем Вальдетар относился с ужасом и ощущал собственную малость: Ной предвидел Потоп, расступалось Красное море, Лот сбегал из уничтоженного Содома. Люди, чувствовал Вальдетар, и даже, быть может, сефарды отданы на милость земле и ее морям. Случаен какой-либо катаклизм или преднамерен, им нужен Б-г, дабы уберег от вреда.

У бури и землетрясения разума нет. Душа не может поощрять не-душу. Только Б-г может.

Но у слонов-то души есть. Любое способное напиться, рассуждал он, должно иметь душу. Быть может, лишь это «душа» и значит. События меж душой и душой – не прямая вотчина Б-га: на них влияет либо Фортуна, либо добродетель. Евреев на Ипподроме спасла Фортуна.

На любой случайный взгляд со стороны Вальдетар был просто поездной механизм, а в частной жизни вот – именно такая дымка философии, воображения и нескончаемых треволнений насчет нескольких своих взаимоотношений: не только с Б-гом, но и с Нитой, с их детьми, с его собственной историей. Никто ничего особо не делает, однако остается великая шуточка над всеми посещающими землю Бедекера: постоянно живущие в ней – на самом деле замаскированные люди. Тайна эта хранится так же крепко, как и прочие: статуи разговаривают (хотя говорливый Мемнон из Фив, некоторыми рассветами, бывал несдержан), кое-какие правительственные здания сходят с ума, а мечети занимаются любовью.

Взяв на борт пассажиров и багаж, поезд оборол свою инертность и тронулся лишь четвертью часа позже расписания к карабкающемуся ввысь солнцу. Железная дорога из Александрии в Каир описывает грубую дугу, чья хорда указывает на юго-восток. Но поезд сперва должен уклониться на север, дабы обогнуть озеро Мареотис. Пока Вальдетар обходил купе первого класса и собирал билеты, поезд миновал богатые деревни и сады, живые пальмами и апельсиновыми деревьями. Враз они остались позади. Вальдетар протиснулся мимо немца с синими линзами вместо глаз и араба, погруженных в беседу, вошел в купе и как раз успел увидеть в окно мгновенную смерть: пустыню. Место древнего Элевсина – громадный курган, на вид – единственное место на земле, кое так и не попалось на глаза плодородной Деметре, – проплыл, обойденный, к югу.

В Сиди-Габер поезд наконец развернулся к юго-востоку, подвигаясь медленно и понемногу, как солнце; зенит и Каир, вообще-то, будут достигнуты одновременно. За канал Махмудья, в медленно расцветающую зелень – Дельту – и тучи уток и пеликанов, что взмывают с берегов Мареотиса, испуганные шумом. Под озером осталось 150 деревень, затопленных рукотворным Потопом 1801 года, когда англичане прорезали пустынный перешеек при осаде Александрии и впустили сюда Средиземное море. Вальдетару нравилось думать, что водоплавающие, густо парящие теперь в воздухе, – это призраки феллахов. Что за подводные чудеса там, на дне Мареотиса! Затерянная страна: дома, лачуги, фермы, водяные колеса, все нетронуто.

Тянут ли нарвалы сами свои плуги? Морские черти крутят свои водяные колеса?

Под насыпью слонялась кучка арабов, выпаривали соль из озера. Дальше по каналу – баржи, их паруса браво белели под этим солнцем.

Под тем же солнцем Нита уже наверняка бродит по их дворику, тяжелая, как Вальдетар надеялся, мальчиком. Мальчик бы уравновесил их: двое на двое. Нас теперь женщины численно превосходят, подумал он: чего ради я должен и дальше поддавать неравновесия?

– Хоть я не против, – как-то раз сказал ей он, когда женихался (частью там еще – в Барселоне, когда работал грузчиком в порту); – Б-жья воля, разве нет? Погляди на Соломона, да и других великих царей столько. Один мужчина, несколько жен.

– Великий царь, – заорала она: – кто? – Оба они расхохотались, как дети. – Одну крестьянскую девочку даже прокормить не можешь. – Не так нужно производить впечатление на молодого человека, за которого собралась замуж. Потому-то среди прочего он и влюбился в нее вскоре после, потому-то они и оставались влюбленными друг в друга почти семь лет супружеской верности.

Нита, Нита… Мысленным взором он всегда видел, как она сидит у них за домом в сумерках, где крики детворы тонут в гудке вечернего поезда на Суэц; где сажа забивается в поры, которые все шире от напоров какой-то сердечной геологии («Цвет лица у тебя все хуже, – говорил, бывало, он: – Смотри, придется мне больше внимания обращать на этих прелестных юных француженок, что всегда мне строят глазки». – «Отлично, – отвечала она, – так и скажу булочнику, когда он завтра придет со мной спать, ему легче станет»); где все ностальгии по Иберийской литорали, для них утраченной, – кальмар, развешенный вялиться, сети, натянутые поперек любого небосветлого утра или вечера, песни или пьяные вопли моряков и рыбаков из-за буквально соседнего маячащего склада (найди их, найди их! голоса, чье страданье есть ночь всего мира), – теряли реальность, символически, как перестук по стрелкам, пых-пых неодушевленного дыханья, и лишь делали вид, будто собираются среди тыкв, портулака и огурцов, одинокой фиговой пальмы, роз и пуансеттий их сада.

На полпути в Даманхур он услышал, как в купе поблизости плачет ребенок. Любопытствуя, Вальдетар заглянул внутрь. Девочка была английская, лет одиннадцати, близорукая: слезистые глаза ее влажно искажались за толстыми очками. Напротив нее мужчина, лет тридцати, разглагольствовал. Другой смотрел на все это, вероятно, сердито, по крайней мере, такую иллюзию создавало его горящее лицо. Девочка прижимала к плоской груди камень.

– Но ты ж никогда не играла с заводной куклой? – упорствовал мужчина, голос приглушен дверью. – Кукла все делает в совершенстве, из-за механизма внутри. Ходит, поет, прыгает через скакалку. Настоящие маленькие мальчики и девочки, знаешь, плачут: капризничают, не слушаются. – Руки его лежали совершенно спокойно, длинные и истощенно-нервные, по одной на каждом колене.

– Бонго-Штырбери, – начал второй.

Бонго-Штырбери отмахнулся, в раздражении.

– Позволь. Давай я покажу тебе механическую куклу. Электро-механическую куклу.

– А у вас есть… – (ей страшно, подумал Вальдетар с нахлынувшим сочувствием, видя своих девочек. Черт бы драл некоторых англичан…) – у вас с собой?

– Я сам она, – улыбнулся Бонго-Штырбери. И отвернул рукав пиджака снять запонку. Закатал манжету рубашки и сунул руку девочке голой внутренней стороной. Блестящий и черный, вшитый в плоть, там был миниатюрный электрический переключатель. Однополюсный, двухпозиционный. Вальдетар отшатнулся, моргая. Тонкие серебряные проводки бежали от контактов выше по руке, исчезая под рукавом.

– Видишь, Милдред. Эти провода идут мне в мозг. Когда переключатель замкнут вот так, я веду себя так, как сейчас. А если перебрасывается в другую…

– Папа! – вскрикнула девочка.

– Все работает на электричестве. Просто и чисто.

– Прекратите, – сказал другой англичанин.

– Отчего ж, Иглошёрст. – Злобно. – Отчего. Ради нее? Растроганы ее страхом, разве нет. Или ради себя.

Иглошёрст, казалось, пошел на попятную, застенчиво.

– Детей не пугают, сэр.

– Ура. Опять общие принципы. – Трупные пальцы потыкали воздух. – Но день настанет, Иглошёрст, и я, или кто другой, застанет вас врасплох. За любовью, ненавистью, даже проявлением какого-нибудь рассеянного сочувствия. Я глаз с вас не спущу. В тот же миг, когда вы забудетесь и признаете человечность другого, увидите в нем личность, а не символ, – тогда, быть может…

– Что есть человечность.

– Очевидное вы спрашиваете, ха, ха. Человечность – то, что подлежит уничтожению.

Из заднего вагона донесся шум, за спиной Вальдетара. Иглошёрст выскочил из купе, и они столкнулись. Милдред сбежала, сжимая свой камень, в соседнее купе.

Дверь на заднюю площадку была распахнута: перед нею толстый румяный англичанин боролся с арабом, которого Вальдетар уже видел за беседой с немцем. У араба был пистолет. Иглошёрст двинулся к ним, приноравливаясь опасливо, выбирая точку. Вальдетар, придя наконец в себя, кинулся разнимать драку. Но не успел приблизиться, Иглошёрст направил пинок в горло араба и попал ему по трахее. Хрипя, араб повалился.

– Так, – раздумчиво произнес Иглошёрст. Толстый англичанин подобрал пистолет.

– В чем дело, – решительно осведомился Вальдетар, как образцовый слуга общества.

– Ни в чем. – Иглошёрст протянул соверен. – Все можно вылечить вот этим суверенным средством.

Вальдетар пожал плечами. Общими усилиями они заволокли араба в купе третьего класса, велели служителю там за ним приглядывать – и высадить в Даманхуре. На горле араба расползалось синее пятно. Несколько раз пытался заговорить. Выглядел он довольно нездоровым.

Когда англичане разошлись наконец по своим купе, Вальдетар впал в задумчивость, коя продлилась за Даманхур (где он опять увидел, как беседуют араб и немец с синими линзами), через сужавшуюся Дельту, а солнце восходило к полудню, и поезд полз к Главному вокзалу Каира; а мелкая детвора бежала десятками вдоль вагонов и клянчила бакшиш; а девочки в синих хлопковых юбках, в чадрах, с грудями, загоревшими под солнцем до лоска, брели к Нилу наполнить свои кувшины водой; а водяные колеса кружились, и оросительные каналы поблескивали и сплетались до самого горизонта; а феллахи бездельничали под пальмами; а буйволы шагали каждодневной тропой своей, кругами, вокруг водоподъемных колес. Вершина зеленого треугольника – Каир. Это значит, что, говоря относительно, при условии, если поезд ваш стоит неподвижно, а земля движется, пустоши-близнецы Ливийской и Аравийской пустынь справа и слева неумолимо наползают, сужая плодородную и быструю часть вашего мира, пока вам не остается всего ничего, право прохода, а перед вами – великий город. И там вот подкралось к доброму Вальдетару подозрение безрадостное, как сама эта пустыня.

Если они то, о чем я думаю; что же это за мир такой, когда от них должны страдать дети?

Размышляя, само собой, о Маноэле, Антонии и Марии: своих собственных.

V

Пустыня подкрадывается к земле человека. Не феллах, но какой-то землей владеет. Владел. С мальчишества чинит стену, кладет раствор, носит камень, тяжелый, как он сам, подымает его, кладет на место. Но пустыня все равно приходит. Стена что, предатель, впускает ее? Мальчик одержим джинном, который вынуждает его руки делать работу не так? Натиск пустыни слишком силен для любого мальчика, или стены, или мертвых отца и матери?

Нет. Пустыня вселяется. Так происходит, ничего больше. Никакого джинна в мальчике, никакого коварства в стене, никакой враждебности в пустыне. Ничего.

Вскоре – ничего. Вскоре только пустыня. Две козы неизбежно подавятся песком, роя землю носами, ища белый клевер. Ему – никогда не испробовать снова их скисшего молока. Дыни умирают под песком. Никогда больше не утешишь ты летом, прохладная абделави, вылепленная как труба Ангела! Маис умирает, и нет хлеба. Жена, дети болеют и вспыльчивы. Муж, он, однажды ночью выбегает туда, где была стена, принимается подымать и расшвыривать воображаемые камни, костерит Аллаха, затем просит у Пророка прощения, затем мочится на пустыню, надеясь оскорбить то, что оскорбить нельзя.

Наутро его находят в миле от дома, кожа посинела, дрожит во сне, который почти смерть, слезы на песке обратились в лед.

И вот дом уже наполняется пустыней, как нижняя половина песочных часов, которые никогда не перевернут снова.

Что делает мужчина? Джабраил окинул быстрым взглядом своего седока. Даже здесь, в саду Эзбекие в самый полдень, копыта этой лошади стучали гулко. Ты распрочертовски прав, инглизи; мужчина приезжает в Город и возит тебя и любого другого франка, которому есть к какой земле вернуться. Вся его семья живет вместе в комнатке не больше твоего ватерклозета, в арабском Каире, куда ты никогда не заглядываешь, потому что там слишком грязно, да и не «любопытно». Где улица так узка, что даже тень человека едва протиснется; улицы, как многих, нет ни на какой карте путеводителя. Где дома навалены ступенями; так высоко, что окна двух зданий через дорогу могут касаться друг друга; и прячут солнце. Где золотых дел мастера живут в отбросах и раздувают крохотные свои огоньки, чтобы сделать украшенье для твоих путешествующих английских дам.

Пять лет Джабраил их ненавидел. Ненавидел каменные дома и щебеночные дороги, железные мосты и стеклянные окна отеля «Шефердз», – казалось, все они суть лишь различные формы того же мертвого песка, что отнял у него дом.

– Город, – часто говорил Джабраил своей жене сразу после того, как признавал, что вернулся домой пьяный, и сразу перед тем, как заорать на детей – те впятером слепо свернулись в комнате без окон над цирюльней, как кутята, – город – лишь пустыня под личиной.

Ангел Господень, Джабраил, надиктовал Коран Мухаммеду, Пророку Господню. Вот была б шутка, а не священная книга, если бы тот двадцать три года лишь вслушивался в пустыню. В пустыню, у которой нет голоса. Если Коран – ничто, значит Ислам – тоже ничто. Тогда и Аллах – лишь сказки, а Рай его – беспочвенные мечтания.

– Отлично. – Седок перегнулся через его плечо, воняя чесноком, как итальянец. – Жди здесь. – Но одет, как инглизи. Как ужасен он с обожженного лица: мертвая кожа слезает белыми лохмотьями. Они стояли перед отелем «Шефердз».

С полудня колесили они по всей фешенебельной части города. От отеля «Виктория» (где, странное дело, седок его вынырнул из входа для прислуги) они сперва поехали в квартал Россетти, затем несколько остановок вдоль по Муски; потом в гору к Rond-Point[32], где Джабраил ждал, пока англичанин полчаса пропадал в едком лабиринте Базара. В гости, должно быть, ходил. Ну а девушку он наверняка уже видел. Девушку из квартала Россетти: коптка, быть может. Глаза до невозможности огромны от туши, нос слегка крючком и кривоват, пара вертикальных ямочек по сторонам рта, волосы и спина укрыты вязаной шалью, высокие скулы, тепло-смуглая кожа.

Конечно, она тоже на нем ездила. Он вспомнил лицо. Любовница какого-то служащего в британском консульстве. Джабраил забирал для нее мальчика перед отелем «Виктория», через дорогу. В другой раз они уходили к ней в комнаты. Хорошо, что Джабраил помнит лица. Больше бакшиш будет, если через раз желать им доброго дня. Как можно говорить, что они люди: они деньги. Какое дело ему до любовных делишек англичан? Милосердие – беззаветное либо эротическое – такая же ложь, как Коран. Не существует.

Одного торговца на Муски он тоже видел. Драгоценностями торгует, ссужал деньгами махдистов и боялся, что симпатии его станут известны, раз движение теперь разгромили. Чего там надо было англичанину? Из лавки он не вынес никаких драгоценностей; а внутри просидел чуть ли не час. Джабраил пожал плечами. Оба они дурни. Единственный Махди – в пустыне.

Некоторые верили, что Мухаммед Ахмед, Махди 83-го, спит, а не лежит мертвый в пещере под Багдадом. И в Последний День, когда пророк Христос восстановит эль-Ислам как всемирную религию, он возвратится к жизни и уничтожит антихриста Даджаля у церковных врат где-то в Палестине. Ангел Исрафил вострубит и убьет все на земле, а потом еще раз – и пробудятся мертвые.

Но ангел пустыни сокрыл все трубы под песком. Сама пустыня – уже пророчество Последнего Дня.

Джабраил изнуренно околачивался у сиденья своего пегого фаэтона. Разглядывал зад бедной лошади. Жопа несчастной клячи. Он чуть не расхохотался. Вот это, значит, откровение Господне? Над городом висела дымка.

Вечером он напьется со знакомым, тот торгует тутовыми смоквами, а как звать его, Джабраил не знает. Смоквичник верил в Последний День; видел, вообще-то, его приближение.

– Слухи, – мрачно сказал он, улыбнувшись девушке с гниющими зубами, которая работала по арабским кафе, ища изголодавшихся по любви франков, с младенцем на одном плече. – Политические слухи.

– Политика вся ложь.

– Высоко по течению Бахр-эль-Абьяда, в варварских джунглях есть местечко, называемое Фашода. Франки – инглизи, ферансави – поведут там великую битву, что растечется во все стороны и охватит весь свет.

– И Исрафил созовет к оружью, – фыркнул Джабраил. – Не сможет. Он ложь, и труба его – ложь. Одна есть правда…

– Пустыня, пустыня. Wahyat abuk! Боже упаси.

И смоквичник ушел в дым за бренди.

Ничто наступало. Ничто уже здесь.

Вот вернулся англичанин со своим гангренозным лицом. Из отеля его проводил толстый друг.

– Выжидаем, – радостно крикнул седок.

– Ха, хо. Завтра вечером я веду Викторию в оперу.

Снова в коляску:

– У «Креди-Льоннэ» есть аптека. – Усталый Джабраил подобрал поводья.

Ночь надвигалась быстро. В этой дымке звезд не разглядеть. Да и бренди поможет. Джабраилу нравились беззвездные ночи. Словно в конце концов вот-вот вскроется великая ложь…

VI

Три часа ночи, на улицах ни звука, фигляру Гиргису самое время заняться ночным своим развлеченьем, взломом.

Ветерок в акациях: вот и все. Гиргис съежился в кустах, у тылов отеля «Шефердз». Пока солнце еще стояло высоко, он с труппой сирийских акробатов, а также трио из Порт-Саида (цимбалы, нубийский барабан, свирель) выступали на расчищенном пятачке у канала Исмаилья, в предместье, у скотобойни в Аббасье. Ярмарка. Стояли там качели и грозная паровая карусель для детворы; заклинатели змеев, торговцы всевозможными лакомствами: печеными семечками абделави, лаймами, жареной патокой, водой, уснащенной лакрицей или апельсиновым цветом, пирожками с мясом. Публикой его были каирские дети и эти пожилые дети Европы, туристы.

Бери у них днем, бери у них ночью. Вот бы еще кости от всего этого так не ныли. Показывать фокусы – с шелковыми платками, складывающимися шкатулками, с плащом, у которого таинственные карманы, а снаружи он украшен иероглифическими плугами, жезлами, кормящимся ибисом, лилией и солнцем – трюки и грабеж, для них рука нужна легкая, кости резиновые. А вот дурака валять – на это никаких сил не хватало. От этого кости твердели: кости, которым надо быть живыми, а не скальными стержнями под плотью и кожей. Падать с вершины пестрой пирамиды сирийцев, да так, чтоб нырок этот выглядел едва ли не смертельным, каким он и был; либо завязывать балаганную потасовку с нижним, такую жестокую, что вся конструкция шаталась и раскачивалась; на лицах у прочих выступал нарочитый ужас. А детвора хохотала, визжала, зажмуривалась или же наслаждалась напряженьем момента. Вот единственное подлинное вознаграждение, предполагал он, – Бог свидетель, не плата же – отклик детворы; сокровище паяца.

Хватит, хватит. Лучше с этим покончить, решил он, и как можно скорей на боковую. Настанет такой день, когда он взберется на эту пирамиду до того усталым, рефлексы до того расшатаны, что смертельный номер пройдет не понарошку. Гиргис поежился на том же ветерке, что студил акации. Наверх, велел он своему телу: вверх. К тому окну.

И уже полувыпрямился, когда заметил конкурента. Еще один комик-акробат – вылез из окна футах в десяти над кустами, в которых таился Гиргис.

Значит, терпенье. Присмотреться, как он это делает. Учиться всегда пригодится. Лицо другого, в профиль, казалось неправильным: но это лишь от уличного фонаря. Ногами встав на узкий карниз, человек по-крабьи пополз вбок, к углу здания. Сделав несколько шажков, остановился; взялся ковырять себе лицо. Что-то белое спорхнуло вниз, тонкое, как шелуха, в кусты.

Кожа? Гиргиса вновь передернуло. Умел он подавлять в себе мысли о болезни.

Карниз, очевидно, к углу сужался. Вор теперь обнимал стену крепче. Добрался до угла. Встал ногами по разные стороны, угол здания рассекал его от бровей до живота – и тут потерял равновесие и упал. В полете заорал по-английски непристойность. С треском рухнул в кусты, перекатился и немного полежал неподвижно. Вспыхнула спичка и погасла, оставив лишь пульсирующий уголек сигареты.

Гиргис очень ему сочувствовал. Видел, как такое и с ним однажды произойдет, перед детьми, старыми и молодыми. Верь он в приметы – бросил бы сегодня все и вернулся в палатку, где все они обитали возле скотобойни. Но как прожить на несколько мильемов, что ему швыряют за весь день? «Фигляр профессия вымирающая, – размышлял он в настроении получше. – Все хорошие ушли в политику».

Англичанин погасил сигарету, встал и полез на ближайшее дерево. Гиргис лежал, бормоча старые проклятья. Он слышал, как англичанин сопит и разговаривает сам с собой, пока взбирается, заползает на ветку, садится на нее верхом и заглядывает в окно.

Миновало секунд пятнадцать, и до Гиргиса с дерева отчетливо донеслись слова:

– Туповато, знаешь ли. – Возник еще один сигаретный уголек, после чего внезапно махнул быстрой дугой вниз и повис в нескольких футах под веткой. Англичанин раскачивался, держась за ветку одной рукой.

Нелепица какая, подумал Гиргис.

Хрясь. Англичанин снова свалился в кусты. Гиргис осторожно поднялся и подошел к нему.

– Бонго-Штырбери? – произнес англичанин, заслышав шаги Гиргиса. Он лежал, пялясь в беззвездный зенит, рассеянно счищая с лица чешуйки мертвой кожи. Гиргис остановился от него в нескольких шагах. – Пока нет, – продолжал тот, – вы меня еще не вполне уделали. Они там, наверху, на моей кровати, Славмаллоу с девушкой. Мы вместе уже два года, и я не в силах даже, знаете, сосчитать всех девушек, с кем он так поступил. Будто любая европейская столица – Маргейт, а променад – на весь континент. – Он запел:

Это не та, с кем я вас видел в Брайтоне.

Но кто же ваша спутница, о кто?

Безумец, подумал Гиргис, жалея. Солнце не остановилось на лице бедняги, оно ударило ему и в голову.

– Она будет в него «влюблена», что бы ни значило это слово. Он ее бросит. Думаете, мне есть дело? Напарника принимаешь, как орудие, со всеми его идиосинкразиями. Я читал досье Славмаллоу, я знал, что́ мне достанется… Но, быть может, солнце и то, что творится по Нилу, и выкидной переключатель у вас на руке, чего я не ожидал; и перепуганный ребенок, а теперь и… – он показал на окно, им покинутое, – сбили меня с толку. У всех нас свой порог. Уберите револьвер, Бонго-Штырбери, – вот славный малый – и подождите, просто подождите. Она по-прежнему безлика, по-прежнему одноразова. Боже мой, кто знает, сколькими нами придется пожертвовать на этой неделе? Она меня беспокоит меньше всего. Она и Славмаллоу.

Как мог Гиргис его утешить? По-английски он говорил неважно, понимал лишь половину слов. Безумец не шевелился, только продолжал пялиться в небо. Гиргис открыл было рот, передумал говорить и стал пятиться. Он вдруг понял, до чего устал, как много у него отбирают дни акробатики. Станет ли однажды эта отчужденная фигура на земле Гиргисом?

Старею, подумал Гиргис. Я увидел собственного призрака. Но все равно загляну в «Hôtel du Nil». Туристы там не так богаты. Но все мы делаем, что можем.

VII

Bierhalle[33] к северу от сада Эзбекие создали туристы с севера Европы по своему образу. Эдакое воспоминание о доме среди смуглого и тропического. Но столь немецкое, что в конечном счете – пародия дома.

Ханне держалась за эту работу лишь потому, что была плотна и светловолоса. Брюнетка помельче и с юга проработала какое-то время, но в итоге ее уволили, потому что немкой выглядела недостаточно. Баварская крестьянка, но недостаточно немка! Причуды владельца, Бёблиха, лишь развлекали Ханне. Воспитанная терпеть – кельнерша с тринадцати лет, – она выработала в себе и отточила бескрайнее коровье спокойствие, которое с пользой служило ей средь пьянства, продажной любви и общего скудоумия Bierhalle.

У коров этого мира – этого туристского мира, по крайней мере, – любовь приходит, испытывается и уходит как можно ненавязчивей. Так и у Ханне с этим перекати-полем Лепсиусом; торговцем – сказал он – дамскими ювелирными украшениями. Ей ли сомневаться? Повидав все (ее фраза), Ханне, выученная обычаям мира несентиментального, достаточно соображала, что мужчины одержимы политикой почти так же, как женщины замужеством. Знала, что Bierhalle – не просто место, где лишь напиваются или цепляют женщину, равно как и то, что в списке частых посетителей тут личности странные для образа жизни Карла Бедекера.

Как же расстроится Бёблих, увидь он ее любовничка. Ханне теперь грезливо бродила по кухне, в вялом межвременье от ужина до серьезного пития, руки по локоть в мыльной пене. Лепсиус, разумеется, «недостаточно немец». На полголовы ниже Ханне, глаза такие нежные, что вынужден носить затемненные очки даже в сумраке у Бёблиха, и такие бедные худенькие ручки и ножки.

– В городе сейчас конкурент, – признался ей он, – толкает линейку хуже качеством, сбивает нам цены – это неэтично, разве не видишь? – Она тогда кивнула.

Ну если б он сюда пришел… что б ни случилось ей подслушать… дело гнилое, не хотел бы в такое никакую женщину впутывать… но…

Ради слабеньких его глаз, громкого его храпа, ради того, как по-мальчишески он на нее взбирался, а потом слишком долго упокаивался в объятьях ее толстых ног… конечно же, она будет посматривать, не явится ли какой-нибудь «конкурент». Он англичанин и где-то сильно обгорел на солнце.

Весь день, сквозь медлительные утренние часы, слух ее, похоже, обострялся. Поэтому в полдень, когда в кухне мягко прорезался беспорядок – ничего не вдруг: запоздало несколько заказов, обронили тарелку, и та раскололась, как нежные барабанные перепонки Ханне, – она уже услышала, видать, больше, чем намеревалась. Фашода, Фашода… слово плескалось по заведению Бёблиха пагубным ливнем. Даже лица изменились: шеф-повар Грюне, кельнер Вернер, Муса – мальчик, подметавший полы, – Лотте, Эва и другие девушки, все, казалось, стали уклончивы, а все это время таили секреты. Что-то зловещее просквозило даже в обычном шлепке по ягодицам, который Бёблих выделил Ханне, когда она проходила мимо.

Воображение, твердила себе Ханне. Она всегда была девушкой практичной, причуди не поддавалась. Неужели таков какой-нибудь побочный эффект любви? Притягивает виденья, науськивает голоса, которых не существует, отчего пережевывать и вторично переваривать любую жвачку только труднее? Ханне беспокоилась из-за этого, а ведь думала, что все о любви уже знает. Чем Лепсиус не похож на прежних: помедленней, послабей; уж точно не корифей этого дела, не таинственней и не замечательней любого из десятка чужаков.

Черт бы побрал мужчин и их политику. Быть может, это для них вроде половой любви. Разве не тем же словом для того, что мужчина делает с женщиной, они даже называют то, что удачливый политик делает со своим бессчастным оппонентом? Что ей Фашода или Маршан с Китченером, или как их там зовут, тех двоих, что «встретились» – для чего встретились? Ханне рассмеялась, качая головой. Могла она себе представить для чего.

Отбеленной мылом рукой она смахнула отбившуюся прядь желтых волос. Занятно, как кожа умирает и становится размокше-белой. На проказу похоже. С полудня начиная, сюда успел дрожко проникнуть некий лейтмотив болезни, полупроявил себя, таясь в музыке каирского дня; Фашода, Фашода, слово, от которого бледно, расплывчато болит голова, оно намекает на джунгли, и невиданные микроорганизмы, и лихорадки отнюдь не любовные (а ей ведомы были только такие, в конечном счете, здоровая же девушка), да и ничем не человечьи. Свет ли переменился, или на коже у всех прочих действительно выступили кляксы болезни?

Она сполоснула и поставила в стопу последнюю тарелку. Нет. Пятно. Тарелка снова отправилась в мойку. Ханне потерла, затем осмотрела тарелку опять, повернув к свету. Пятно не сошло. Еле заметно. Грубо треугольное, оно тянулось от вершины почти в центре к основанию в дюйме или около того у края. Буроватое, нечеткого очерка на выцветшей белизне поверхности. Ханне наклонила тарелку еще на несколько градусов к свету, и пятно исчезло. Недоумевая, она склонила голову рассмотреть его под другим углом. Пятно дважды мигнуло – то есть оно, то нет. Ханне поняла, что, если присмотреться чуть за тарелку и мимо ее края, пятно останется сравнительно постоянным, хотя форма его меняется; то оно полумесяц, то трапеция. В раздражении она сунула тарелку обратно в воду и зарылась в кухонную утварь под раковиной, нет ли там щетки пожестче.

Настоящее ли пятно? Цвет ей не нравился. Такого у нее головная боль: мертвенно-бурая. Это же пятно, сказала она себе. Вот и все. Она принялась тереть его ожесточенно. Снаружи с улицы входили питухи.

– Ханне, – позвал Бёблих.

О господи, неужто никогда не сойдет. Наконец она бросила тереть и поставила тарелку к другим. Но теперь пятно, похоже, расщепилось – и перенеслось наложением на обе ее сетчатки.

Быстрый взгляд на прическу в осколок зеркала над раковиной; тут же зажглась улыбка, и Ханне вышла прислуживать соотечественникам.

Конечно же, первым она увидела лицо «конкурента». Ее затошнило. В красных и белых пятнах, лоскуты кожи висят… Он тревожно совещался с сутенером Варкумяном, которого она знала. Ханне принялась подкатываться.

– …лорд Кромер мог бы удержать лавину…

– …сэр, все шлюхи и наемные убийцы в Каире…

В углу кто-то наблевал. Ханне кинулась убирать.

– …если надо совершить покушение на Кромера…

– …не годится, без генерального консула…

– …оно ухудшится…

Клиент амурно приобнял. Дружелюбно хмурясь, подошел Бёблих.

– …он должен быть в безопасности любой ценой…

– …люди способные в этом больном мире подвергаются…

– …Бонго-Штырбери постарается…

– …Опера…

– …где? Только не в Опере…

– …Сад Эзбекие…

– …Опера… «Манон Леско»…

– …кто сказал? Я ее знаю… Коптка Зенобия…

– …Кеннет Слиз к посольской девушке…

Любовь. Ханне навострила уши.

– …от Слиза, что Кромер не бережется. Боже мой: мы со Славмаллоу сегодня утром ворвались под видом ирландских туристов: он в заплесневелом цилиндре с трилистником, я в рыжей бороде. Нас физически вышвырнули на улицу…

– …никаких мер предосторожности… О господи…

– …Боже, с трилистником… Славмаллоу хотел кинуть бомбу…

– …словно его ничто не разбудит… он что, не читает…

Долгое ожидание у стойки бара, пока Вернер и Муса вставляли кран в новый бочонок. Треугольное пятно плыло где-то над толпой, как язык на Троицу.

– …раз они теперь встретились…

– …останутся, могу себе представить, возле…

– …джунгли вокруг…

– …будет ли, как вы считаете…

– …если начнется, то около…

Где?

– Фашода.

– Фашода.

Ханне шла себе дальше, в двери заведения и на улицу. Официант Грюне нашел ее десять минут спустя – она опиралась на витрину, мягко глазея в ночной сад.

– Пойдем.

– Что такое Фашода, Грюне?

Дерг плечьми.

– Место. Как Мюнхен, Веймар, Киль. Городок, только в джунглях.

– А какое отношение он имеет к женским украшениям?

– Заходи. Нам с девочками с этим стадом не управиться.

– Я что-то вижу. А ты? Плывет над парком. – Из-за канала прилетел свисток ночного экспресса на Александрию.

– Bitte…[34] – Некая общая ностальгия – по городам на родине; по этому поезду – или только по его свистку? – может, и задержала их на миг. Потом девушка пожала плечами, и они вернулись в Bierhalle.

Варкумяна сменила юная девушка в цветастом платье. Прокаженный англичанин, казалось, был расстроен. С находчивостью жвачного Ханне повела глазами, выпятила груди средних лет банковскому служащему, сидевшему с приятелями за столиком рядом с этой парой. Получила и приняла приглашение подсесть к ним.

– Я за вами следила, – сказала девочка. – Узнай папа, он бы на месте умер. – Ханне видела ее лицо, полу-в-тени. – Про мистера Славмаллоу.

Пауза. Следом:

– Ваш отец сегодня днем был в немецкой церкви. Как мы сейчас – в немецком пивном зале. Сэр Аластер слушал, как кто-то там играет Баха. Словно только Бах и остался. – Еще пауза. – Чтоб он знал.

Ее голова поникла, ус пивной пены на верхней губе. Тут случилось эдакое странноватое затишье в уровне шума, какое бывает в любом помещении; в центре его – еще один свисток александрийского экспресса.

– Вы любите Славмаллоу, – произнес мужчина.

– Да. – Почти шепотом… – Что б я ни думала, – сказала она, – я догадалась. Вы мне поверить не сможете, но я должна сказать. Это правда.

– Что, по-вашему, я должен тогда сделать?

Накручивая локоны на пальцы:

– Ничего. Только понять.

– Как вы можете… – раздраженно, – люди гибнут, неужели неясно, за такое «понимание» кого-нибудь. Как вам того и хочется. У вас вся семья полоумная? Не получив сердце, легких и печени, не успокоятся?

То была не любовь. Ханне извинилась и ушла. Дело не в мужчине/женщине. Пятно никуда от нее не девалось. Что она вечером скажет Лепсиусу. Хотелось ей одного – снять с него очки, разломить и раздавить их и посмотреть, как он мучается. Какой бы это был восторг.

И такое вот – от кроткой Ханне Эхерце. Неужто весь мир сошел с ума от Фашоды?

VIII

Коридор тянется вдоль входов в четыре ложи за пологами, размещенных справа от партера на верхнем ярусе летнего театра в саду Эзбекие.

Человек в синих очках торопливо заходит во вторую по коридору ложу от сцены. Красные портьеры, тяжелый бархат, покачиваются туда и сюда, рассинхронно, после его прохода. Колебание вскоре замирает из-за тяжести. Они повисают неподвижно. Истекает десять минут.

У аллегорической статуи Трагедии из-за угла выворачивают двое. Ноги их давят единорогов и павлинов, что ромбами повторяются по всей длине ковра. Лица одного мужчины не разобрать под массами белой ткани, скрывающими его черты и слегка переменившими общий очерк этого лица. Второй – толстый. Они входят в ложу рядом с той, где человек в синих очках. Свет снаружи, поздний летний свет сейчас падает сквозь единственное окно, крася статую и ковер с фигурами в монохромно оранжевый. Тени тускнеют. Воздух меж ними вроде бы густеет цветом неопределенным, хотя он, вероятно, оранжевый. Затем по коридору проходит девушка в цветастом платье и скрывается в ложе, занятой двумя мужчинами. Несколько минут спустя она появляется вновь, в глазах и на лице у нее слезы. Толстый выходит следом. Они оба скрываются с глаз.

Тишина всеобща. Поэтому ничто не предвещает, когда сквозь портьеры проходит мужчина с красно-белым лицом, держа в руке пистолет. Тот дымится. Мужчина входит в соседнюю ложу. Вскоре он и человек в синих очках, схватившись, вываливаются через полог и падают на ковер. Ниже пояса они по-прежнему за портьерами. Мужчина с лицом в белых пятнах срывает с противника синие очки; разламывает их напополам и роняет на пол. Противник крепко зажмуривается, пытается отвернуться от света.

В конце коридора стоял еще кто-то. Отсюда он выглядит лишь тенью; окно – за ним. Тот, кто сорвал очки, теперь присел и тянет голову лежащего на свет. Человек в конце коридора мелко дергает правой рукой. Присевший смотрит туда и полувстает. У правой руки возникает огонек; еще один; еще. Огоньки ярче и оранжевей солнца.

Должно быть, зрение гаснет последним. Кроме того, между глазом отражающим и глазом вмещающим должна пролегать почти неразличимая линия.

Тело в полуприседе рушится. Лицо с его массами белой кожи разрастается еще ближе. Упокоенное тело в точности принято пространством этой выгодной позиции.

Глава четвертая,

в которой Эсфирь остается с носом

Следующим вечером, чопорная и нервнобедрая на заднем сиденье автобуса-экспресса на другой край города, Эсфирь делила свое внимание между противоправными дебрями снаружи и экземпляром «В поисках Брайди Мёрфи». Книжку написал один колорадский предприниматель, дабы сообщить людям, что жизнь после смерти есть. По ходу текста он касался метемпсихоза, лечения внушением, сверхчувственного восприятия и прочего из причудливого канона метафизики двадцатого века, что мы теперь привыкли связывать с городом Лос-Анджелесом и ему подобными областями.

Водитель относился к нормальному, сиречь безмятежному, экспрессному типу водителей; светофоров и остановок таким выпадает меньше, чем обычным рейсовым, и он мог себе позволить доброжелательность. Портативный радиоприемник, висевший у руля, настроен был на «Дабью-кью-экс-ар». Увертюра Чайковского к «Ромео и Джульетте» обтекала сиропом и водителя, и пассажиров. Когда автобус пересекал Коламбус-авеню, безликий правонарушитель кинул в него камнем. Из темноты к автобусу взметнулись крики на испанском. В нескольких кварталах к центру раздался хлопок – может, выхлоп, а может, выстрел. Захваченная черными символами партитуры, оживленная вибрирующими воздушными столбами и струнами, пройдя сквозь преобразователи, катушки, конденсаторы и лампы к содрогающемуся бумажному конусу, вечная драма любви и смерти все дальше развертывалась без всякой связи с этим вечером и местом.

Автобус въехал в неожиданную пустошь Центрального парка. Там, знала Эсфирь, и ближе к центру, и дальше от него, они наверняка занимаются этим в кустах; грабят, насилуют, убивают. Ей же, ее миру, ничего не известно о квадратных пределах Парка после заката. Он, словно бы заветом, оставлен легавым, правонарушителям и всяческим девиантным личностям.

Допустим, она телепат и способна настраиваться на то, что там происходит. Она предпочитала об этом не думать. В телепатии была б сила, рассуждала она, но и много боли тоже. И кто-нибудь чужой может твой ум подслушивать без разрешения. (Рахиль же слушала по отводной трубке?)

Она коснулась кончика своего нового носа бережно, тайно: эта манера у нее возникла недавно. Не столько подчеркнуть его для тех, кто может на нее смотреть, сколько убедиться, что он никуда не делся. Автобус выехал из парка в безопасный, яркий Ист-сайд, к огням Пятой авеню. Те ей напомнили, что завтра надо бы сходить купить примеченное платье, $39.95 в «Лорде-и-Тейлоре», ему понравится.

Какая же я храбрая девочка, заливалась она трелями себе, еду сквозь такую ночищу и беззаконность к Моему Любовнику.

На Первой авеню она вышла и простучала чечеткой по мостовой, лицом к окраине и, быть может, некой грезе. Вскоре свернула вправо, зарылась в сумочку за ключом. Нашла дверь, открыла, ступила внутрь. Все передние комнаты пусты. Под зеркалом два золотых бесенка в часах танцевали все то же несинкопированное танго, что и всегда. Эсфирь себя почувствовала дома. За операционной (сентиментальный взгляд вбок в отрытую дверь на стол, на котором ей изменили лицо) располагалась клетушка, в ней кровать. Он лежал, голова и плечи в круге интенсивного нимба параболоидной лампы для чтения. Глаза его открылись ей, ее объятья – ему.

– Ты рано, – сказал он.

– Я поздно, – ответила она. Уже перешагивая юбку.

I

Шёнмахер был консервативен, а потому свою профессию называл искусством Тальякоцци. Его собственные методы, хоть и не столь примитивные, как у этого итальянца шестнадцатого века, отмечены были некоторой сентиментальной инертностью, отчего Шёнмахер постоянно слегка отставал от передового края. Всеми силами он культивировал в себе вид Тальякоцци: брови демонстрировал тонкие и полукруглые; носил кустистые усы, бородку клинышком, а иногда и ермолку – свою старую, еще со школы.

Импульс свой – как и все это занятие – он получил от Мировой войны. В семнадцать, сверстник веку, он отрастил усы (которых потом не сбривал), подделал себе возраст и фамилию и вперевалку уплюхал в вонючем транспорте, чтобы летать, как он думал, в вышине над руинами châteaux[35] и раскуроченных полей Франции, подъятый, как безухий енот, на драчку с Фрицем; бравый такой Икар.

В общем, в воздух пацан так и не поднялся, зато его сделали авиатехнарем, хоть он и на это не рассчитывал. Ему хватило. Он изучил кишки не только «бреге», «бристоль-файтеров» и «джей-энов», но и тех летунов, кои подымались в воздух и кого он, естественно, боготворил. В таком разделении труда всегда присутствовало нечто феодально-содомитское. Шёнмахер себя чувствовал мальчиком-пажом. С тех пор, как мы знаем, вторглась демократия, и те грубые летательные аппараты усовершенствовались до «систем вооружения» такой сложности, о которой в те времена не приходилось и мечтать; поэтому сегодня механику-ремонтнику приходится держать столько же профессионального благородства, сколько его есть и у тех летных экипажей, которые он обеспечивает.

Но тогда: то была чистая и абстрактная страсть, нацеленная, по крайней мере для Шёнмахера, на лицо. Отчасти виной тут были, наверное, его собственные усы; его часто принимали за летчика. В увольнениях, нечастых, он щеголял шелковым платком (приобретенным в Париже) на шее, повязанным для имитации.

Поскольку война есть война, некоторые лица – морщинистые ли, гладкие, с зализанными волосами или лысинами – никогда уже не возвращались. На это юный Шёнмахер отзывался со всею гибкостью подростковой любви: его безадресная нежность печалилась и ненадолго отвращалась, пока ей не удавалось зацепиться за какое-нибудь новое лицо. Но в каждом случае потеря оставалась столь же неопределенной, как утверждение «любовь умирает». Они улетали и проглатывались небом.

До Эвана Годолфина. Офицер связи лет тридцати с чем-то, ВО[36] к американцам для проведения разведывательных полетов над Аргоннским плато, Годолфин доводил естественную фатоватость первых авиаторов до таких крайностей, которые в истерическом контексте того времени казались делом совершенно обычным. Мы ж тут, в конце концов, не в окопах; воздух здесь свободен от пагубы газа или разлагающихся товарищей по оружию. Обе воюющие стороны могут себе позволить бить фужеры для шампанского в величественных каминах реквизированных поместий; относиться к своим пленникам с чрезвычайной любезностью, придерживаться всех пунктов дуэльного кодекса, когда дело доходит до воздушной схватки; короче говоря, с педантичным тщанием практиковать всю эту канитель, как и благородные господа девятнадцатого века на войне. Эван Годолфин носил летный костюм, пошитый на Бонд-стрит; частенько, неуклюже мчась по рубцам их импровизированного летного поля к своему французскому «СПАДу», останавливался сорвать одинокий мак, выживший после бреющих атак осени и германцев (естественно, зная стихотворение о полях Фландрии в «Панче», три года назад, когда у окопной войны еще имелся какой-то идеалистический оттенок), и вставить его в петлицу на безупречном лацкане.

Годолфин стал для Шёнмахера героем. Знаки внимания, брошенные ему, – временами отданная честь, «хорошо поработал» за предполетную подготовку, которая стала обязанностью юного техника, скупая улыбка – пламенно копились. Вероятно, видел он и конец этой невзаимной любви; разве дремлющее предчувствие смерти не усиливает всегда наслаждения от эдакой «связи»?

Конец настал довольно быстро. Одним дождливым днем на исходе Мёз-Аргоннского наступления, изувеченный самолет Годолфина неожиданно материализовался из всей этой серятины, вяло заложил вираж, завалился на крыло и проскользил, как змей в воздушном потоке, к посадочной полосе. Мимо нее он промахнулся на сотню ярдов: а когда ударился оземь, санитары и носильщики уже к нему выбежали. Шёнмахеру довелось быть поблизости, и он увязался с ними, не имея ни малейшего понятия, что произошло, – пока не увидел кучу тряпок и щепок, уже намокшую под дождем, а из нее, хромая навстречу медикам, – на верхушке одушевленного трупа покачивалась худшая из возможных карикатура на человеческое лицо. Верх носа ему отстрелили; шрапнелью разорвало одну щеку и раздробило часть подбородка. Глаза, не пострадавшие, не показывали ничего.

Шёнмахер, должно быть, забылся. А снова опомнился только в медпункте, где старался убедить тамошних врачей взять хрящ у него. Годолфин выживет, решили они. Но лицо ему придется перестроить. Для молодого офицера жизнь будет – иначе – немыслима.

Ну а к счастью для некоторых, в области пластической хирургии действовал закон спроса и предложения. Случай Годолфина к 1918 году едва ли был уникален. Методы восстановления носов существовали с пятого века до н. э., трансплантаты Тирша применялись уже лет сорок. За войну из необходимости разработали новые методы, их применяли терапевты, окулисты-ухогорлоносы, даже поспешно мобилизованный гинеколог-другой. Действенные быстро одобрялись и передавались медикам помоложе. А неудачные породили поколение уродов и парий, кои вместе с теми, кому вообще никакой восстановительной хирургии не досталось, превратились в тайное и ужасное послевоенное братство. Ни на какой обычной ступени общества ни к чему они не пригодны, куда им деться?

(Профан некоторых видел под улицей. Иных можно было встретить на любом сельском распутье в Америке. Профан встречал: натыкался на новую дорогу, перпендикулярную его продвижению, нюхал дизельный выхлоп давно уехавшего грузовика – словно сквозь призрак проходил – и видел там одного такого, как мильный камень. Хромота его могла означать парчу или барельеф рубцовой ткани по всей ноге – сколько женщин смотрели и пугались? – ; его шрам на горле скромно бы прятался, как безвкусная военная награда; язык его, лукаво торча из дыры в щеке, никогда б не произнес тайных слов никаким лишним ртом.)

Эван Годолфин оказался среди таких. Врач был молод, располагал собственными идеями, АЭК[37] же для такого не место. Звали его Сакралн, и он благоволил к аллотрансплантатам: пересадке инертных веществ на живое лицо. В то время подозревали, что безопасно пересаживать только хрящи или кожу с собственного тела пациента. Шёнмахер, ничего не понимая в медицине, предложил свой хрящ, но дар его отвергли; аллотрансплантация внушала доверие, и Сакралн не видел смысла госпитализировать двоих, когда это требовалось лишь одному.

Поэтому Годолфину досталась переносица из слоновой кости, скула из серебра и парафиново-целлулоидный подбородок. Месяц спустя Шёнмахер навестил Годолфина в больнице – тогда он его видел в последний раз в жизни. Реконструкция выглядела идеально. Его отправляли обратно в Лондон, на какую-то неведомую штабную должность, и говорил он об этом с мрачным легкомыслием.

– Присмотрись хорошенько. Больше чем на полгода не хватит. – Шёнмахер залепетал: Годолфин продолжил: – Видишь вон, чуть дальше? – В двух кроватях от них лежал похожий вроде бы случай, только кожа на лице у него была целая, блестящая. А вот кости черепа под нею – изуродованы. – Реакция отторжения инородного тела, как это называют. Иногда инфекция, воспаление, иногда только болит. Парафин, к примеру, не держит форму. Оглянуться не успеешь, а уже там же, с чего начал. – Говорил он, как приговоренный к смерти. – Может, скулу в заклад отдам. Стоит она целое состояние. Перед тем как ее переплавили, она была пасторальной фигуркой из набора, восемнадцатый век – нимфы, пастушки, – трофейная, из château, где фрицы устроили себе КП[38]; а откуда изначально – бог весть…

– А нельзя… – в горле у Шёнмахера пересохло… – нельзя ли, чтобы это как-то починили: начали сызнова…

– Слишком спешно. Мне и с этим-то повезло. Грех жаловаться. Другим чертям и полгода на разгул не светит.

– Что вы станете делать, когда…

– Я об этом не думаю. Но это будут роскошные полгода.

Юный механик не выходил из какого-то эмоционального лимба много недель. Работал без обычной прохладцы, полагая, будто одушевлен не больше гаечных ключей и отверток у себя в руках. Когда выдавали увольнительные, какие были, он уступал их другим. Спал в среднем по четыре часа в ночь. Этот минеральный период завершился случайной встречей однажды вечером с офицером медслужбы в казарме. Шёнмахер озвучил примитивно, каково ему и было:

– Как мне стать врачом.

Конечно, идеалистично и несложно. Ему лишь хотелось делать что-то для таких, как Годолфин, помогать в том, чтобы профессию не захватили ее противоестественные предатели Сакралны. Десять лет ушло на работу по первой специальности – механика, – а также чернорабочим на двух десятках рынков и складов, сборщиком платежей, однажды – помощником администратора бутлегерского синдиката с центром в Декейтере, Иллинойс. Те годы трудов уснащались ночными курсами и, по временам, дневными зачислениями, хотя дольше чем на три семестра подряд не бывало никогда (после Декейтера, когда ему было по карману); интернатурой; в конце концов накануне Великой депрессии случилось вхождение в медицинское франкмасонство.

Если союз с неодушевленным – мета Плохого Парня, Шёнмахер хотя бы начинал благо. Однако в некий миг по пути случился сдвиг взглядов – столь тонкий, что даже Профан, необычайно в этом отношении чувствительный, его бы, вероятно, не заметил. Подстегивала его ненависть к Сакралну и, быть может, затухавшая любовь к Годолфину. Из их совокупности выросло, как он его называл, «ощущение миссии» – нечто столь чахлое, что его приходилось подкармливать пищей поплотнее как ненависти, так и любви. Так и стало оно подкрепляться, довольно благовидно, несколькими бескровными теориями «идеи» пластического хирурга. Услыхав призвание в ветре битвы, Шёнмахер посвятил себя восстановлению разора, чинимого теми, кто не попадал в область его ответственности. Войны вели другие – политики и машины; другие – быть может, машины человеческие – приговаривали его пациентов к опустошенью приобретенным сифилисом; другие – на шоссе, на заводах – портили работу природы своими автомобилями, фрезерными станками, прочими инструментами гражданского уродования. Что мог он сделать для уничтожения причин? Они существовали, составляли собой массив всего-как-оно-есть; его постепенно одолела консервативная лень. Некоторым образом – общественное сознание, но с границами и стыками, от которых оно казалось незначительней той католической ярости, что владела им тем вечером в казарме с медиком. Говоря короче, то была порча цели; тлен.

II

Эсфирь с ним, как ни странно, познакомилась через Шаблона, который в ту пору был в Шайке новеньким. Шаблон, идя по иному следу, из неких своих соображений заинтересовался историей Эвана Годолфина. Проследил за ней до Мёз-Аргонна. Наконец, раздобыв в архивах АЭК псевдоним Шёнмахера, Шаблон не один месяц потратил на то, чтобы отыскать его в Немецком квартале и лицевой клинике, заполненной фоновой музыкой. Добрый доктор все отрицал, даже после всевозможных увещеваний, известных Шаблону; еще один мертвый тупик.

Как обычно бывает после известных разочарований, мы реагируем с благосклонностью. Эсфирь, спелая и жаркоокая, изнывала в «Ржавой ложке», ненавидя свой нос 6-кой, и, как уж могла, доказывала максиму несчастливых студентов: «Все уродки дают». Отвергнутый Шаблон, повсюду закидывая сети на тех, на ком все это можно выместить, в надежде уцепился за это ее отчаяние – улов, протянувшийся к грустным летним дням, когда они бродили среди пересохших фонтанов, витрин лавок, перенесших солнечный удар, и улиц, истекающих гудроном, а со временем и к отцовско-дочернему соглашению, достаточно несерьезному, чтобы в любое время расторгнуться, пожелай такого кто-либо из них, и никаких вскрытий трупа не нужно. Его поразило тонкой иронией, что самым приятным сентиментальным пустячком для нее будет знакомство с Шёнмахером; соответственно, в сентябре подписали договор, и Эсфирь без промедления легла под его скальпели и мнущие пальцы.

В тот день в приемной для нее, как бы на сличение, собрался контингент деформированных. Лысая женщина без ушей созерцала часы с бесами, кожа румяная и блестит от висков до затылка. Рядом сидела девушка помоложе, череп у нее был в таких изломах, что три отдельные макушки, по форме параболические, вздымались над волосами, росшими и ниже по сторонам плотно прыщавого лица, подобно шкиперской бороде. Напротив, погрузившись в «Ридерз дайджест», сидел пожилой господин в мшисто-зеленом габардиновом костюме, располагавший тремя ноздрями, с отсутствующей верхней губой и ассортиментом разнокалиберных зубов – те толпились и наваливались друг на друга, как могильные камни на погосте в краях, где часты торнадо. А в углу подальше, ни на что не глядя, помещалось бесполое существо с наследственным сифилисом: у существа были повреждены кости – они частично ввалились так, что серый профиль его был почти прямой линией, а нос висел вялым кожаным лоскутом, почти полностью прикрывая рот; подбородок сбоку вдавлен крупным кратером, с радиальными морщинами на коже; глаза прижмурены тем же неестественным тяготением, что сплющило ему остальной профиль. Эсфирь, еще не вышедшая из впечатлительного возраста, отождествляла себя со всеми. Так подкреплялось это отчуждение, что гнало ее в постель к стольким членам Цельной Больной Шайки.

Тот первый день Шёнмахер провел за предоперационной разведкой местности: фотографировал лицо и нос Эсфири с разных точек, проверял, нет ли инфекций верхних дыхательных путей, делал пробу Вассермана. Ирвинг и Окоп также ассистировали ему в изготовлении двух парных отливок посмертной маски. Эсфири дали две бумажные соломинки дышать, и она по-детски, как водится, подумала о лавках с газировкой, вишневых ко́лах, Чистосердечных Признаниях.

Назавтра она вернулась в кабинет. Два слепка лежали у врача на столе, бок о бок.

– Я близнецы, – хихикнула она; Шёнмахер протянул руку и отломил у одной маски гипсовый нос.

– Так, – улыбнулся он; извлекая откуда-то, как фокусник, комок ваяльной глины, которым заменил отломанный нос. – Вы какой себе нос имели в виду?

Какой же еще: ирландский, хотелось ей, вздернутый. Как им всем. Ни одной не приходило в голову, что и нос retroussé – эстетический бездоля: еврейский нос навыворот, только и всего. Немногие вообще просили так называемый совершенный нос, у которого верх прямой, кончик не кос и не крючком, колумелла (разделяющая ноздри) сходится с верхней губой под 90°. Все это лишний раз доказывало его личный тезис, что коррекция – по всем измерениям: общественному, политическому, эмоциональному – влечет за собой скорее отступление к диаметрально противоположному, а не какой-либо разумный поиск золотой середины.

Несколько художественных росчерков пальцами и покручиваний запястьями.

– Такой сгодится? – (Глаза вспыхнули, она кивнула.) – Он должен быть в гармонии с вашим остальным лицом, понимаете. – Он, разумеется, в ней не был. Все, что может гармонировать с лицом, если подходить к вопросу гуманистически, очевидно, есть то, с чем это лицо родилось.

– Но, – сумел он дать рационалистическое объяснение многими годами раньше, – есть гармония и гармония. – И вот – нос Эсфири. Идентичен идеалу назальной красоты, установленному кинофильмами, рекламными объявлениями, журнальными иллюстрациями. Культурная гармония, как называл ее Шёнмахер.

– Значит, попробуем на следующей неделе. – Назначил ей время. Эсфирь была в восторге. Это как ждать собственного рождения – и обсуждать с богом, спокойным и деловитым, как именно предпочтешь вступить в мир.

Через неделю она прибыла, пунктуально; в нутре туго, кожа все чувствует.

– Заходите. – Шёнмахер мягко взял ее за руку. Ей стало вяло, даже (немножко?) возбужденно. Ее усадили в зубоврачебное кресло, откинули назад, Ирвинг ее подготовила, хлопоча вокруг, как камеристка.

Лицо Эсфири очистили вокруг носа зеленым мылом, йодом и спиртом. Волосы в ноздрях постригли, преддверия бережно обработали антисептиками. После чего дали нембутал.

Делался расчет, что он ее успокоит, но дериваты барбитуровой кислоты на всех действуют по-разному. Вероятно, способствовало ее начальное возбуждение; но когда Эсфирь вкатили в операционную, она была в полубреду.

– Надо было гиосцину дать, – сказал Окоп. – От него у них амнезия, дядя.

– Тихо, шлеп, – произнес врач, размываясь. Ирвинг принялась раскладывать его инвентарь, а Окоп пристегнул Эсфирь ремнями к операционному столу. Глаза у нее были дики; она тихонько всхлипывала, очевидно начиная уже передумывать.

– Поздняк метаться, – с ухмылкой утешил ее Окоп. – Лежите спокойно, ага.

На всех троих были хирургические маски. Глаза их вдруг показались Эсфири злонамеренными. Она замотала головой.

– Окоп, придержи ей голову, – раздался приглушенный голос Шёнмахера, – а Ирвинг будет давать анестезию. Нужно практиковаться, детка. Принеси-ка склянку с новокаином.

Под голову Эсфири подоткнули стерильные полотенца, в глаза капнули касторового масла. Все лицо ей снова промокнули, на сей раз – метафеном и спиртом. После чего в глубину каждой ноздри протолкнули марлевую набивку, чтобы антисептики и кровь не стекали ей в глотку и гортань.

Ирвинг вернулась с новокаином, иглой и шприцем. Сперва она ввела анестетик Эсфири в кончик носа, по уколу с каждой стороны. Затем сделала по нескольку инъекций радиально вокруг каждой ноздри, дабы омертвить крылья носа, сиречь пазухи, ее большой палец жал на поршень всякий раз, когда игла извлекалась.

– Поменяй на большу́ю, – тихо сказал Шёнмахер. Ирвинг выудила из автоклава двухдюймовую иглу. Теперь игла впихивалась, под самой кожей, до самого верха по каждой стороне носа, от ноздри до смычки носа и лба.

Никто не предупреждал Эсфирь, что в операции будет что-то болезненное. Но от уколов этих было больно: ничего прежде ею испытанное так никогда не болело. Двигать от боли ей оставалось только бедрами. Окоп держал ее голову и щерился оценивающе, а она, в узах, корчилась на столе.

Снова в носу с еще одним грузом анестетика, шприц Ирвинг теперь ввелся между верхним и нижним хрящами и протолкнулся до самой глабеллы – надпереносья, бугра между бровями.

Серия внутренних инъекций в перегородку – костную и хрящевую стенку, разделяющую две половины носа, – и с анестезией покончено. Половая метафора всего предприятия не прошла мимо Окопа, который твердил нараспев:

– Суй… вынай… суй… ууу как хорошо… тяни… – и тихонько подхихикивал, нависая над глазами Эсфири. Ирвинг всякий раз вздыхала в раздражении. «Ох уж этот мальчик», – того и гляди, казалось, скажет она.

Немного погодя Шёнмахер принялся щипать и крутить нос Эсфири.

– Теперь как? Больно? – Шепотом «нет»: Шёнмахер крутнул сильнее: – Больно?

– Нет.

– Ладно. Накройте ей глаза.

– Может, она посмотреть хочет, – сказал Окоп.

– Хотите посмотреть, Эсфирь? Что мы с вами собираемся сделать?

– Не знаю. – Голос ее был слаб, колебался между тут и истерикой.

– Тогда смотрите, – сказал Шёнмахер. – Образовывайтесь. Сначала срежем горб. Смотрите – это скальпель.

Операция была рутинной; Шёнмахер работал быстро, ни он сам, ни его медсестра движений впустую не тратили. А от ласковых мазков губкой – и почти без крови. Время от времени струйка от него убегала и дотекала почти до полотенец, но он ее перехватывал.

Сначала Шёнмахер сделал два надреза, по обеим сторонам, в слизистой оболочке носа, возле перегородки у нижней границы бокового хряща. Затем ввел изогнутые и заостренные ножницы с длинными ручками в ноздрю, мимо хряща к носовой кости. Ножницы сконструированы были так, чтобы резать и при открытии, и при закрытии. Быстро, как цирюльник, достригающий голову с хорошими чаевыми, он отделил кость от перегородки и кожи, ее покрывающей.

– Мы это называем подсечкой, – пояснил он. Он повторил ножницами то же самое и в другой ноздре. – Понимаете, у вас две носовые кости, они разделены перегородкой. Внизу обе крепятся к латеральному хрящу. Я у вас подсекаю все от этого соединения до того места, где носовые кости соединяются со лбом.

Ирвинг передала ему что-то вроде стамески.

– Элеватор Маккенти – вот эта штука. – Он позондировал элеватором внутри, завершая подсечку. – А теперь, – мягко, словно любовник, – я отпилю ваш горб. – Эсфирь, как могла, наблюдала за его глазами, выискивая в них что-нибудь человеческое. Никогда еще не была она столь беспомощна. Потом она скажет:

– То было почти что мистическое переживание. В какой это религии – что-то восточное – высочайшее состояние, которого мы можем достичь, – предмет – камень. Там было так же; я чувствовала, как меня сносит вниз, такая восхитительная утрата Эсфирности, я все больше становлюсь каплей, ни забот, ни травм, ничего: одно лишь Бытие…

Маска с глиняным носом лежала на столике поблизости. Сверяясь с нею быстрыми косыми взглядами, Шёнмахер ввел в один надрез полотно пилы и протолкнул до костистой части. Затем выровнял его согласно новой линии носа и осторожно принялся пилить носовую кость с этой стороны.

– Кость пилится легко, – заметил он Эсфири. – На самом деле все мы довольно хрупки. – Пила дошла до мягкой перегородки; Шёнмахер извлек полотно. – А вот теперь хитрая часть. Мне нужно с другой стороны отпилить все в точности так же. Иначе нос у вас выйдет кособокий. – Он так же вставил полотно с другой стороны, а потом смотрел на маску, как показалось Эсфири, чуть ли не четверть часа; несколько раз меленько подровнял пилу. После чего наконец отпилил там кость по прямой. – Ваша горбинка теперь – два отдельных кусочка кости, держащихся только за перегородку. Это нам предстоит перерезать, встык с двумя другими разрезами. – Так он и поступил – скобелем с угловым лезвием, рассек быстро, завершив этот этап изящными росчерками губки. – А теперь горб у вас болтается в носу. – Он оттянул одну ноздрю ретрактором, ввел в нее хирургические щипцы и пошарил, где же там горб. – Беру свои слова обратно, – улыбнулся он. – Пока еще он не желает выходить. – Ножницами отчикал горб от латерального хряща, который его удерживал; затем костными щипцами извлек темноватый комок хрящевины и торжествующе помахал им перед лицом Эсфири. – Двадцать два года общественной несчастности, nicht wahr?[39] Конец первого акта. Мы его поместим в формальдегид, можете хранить как сувенир, если захотите. – Говоря, он заглаживал края надрезов маленьким рашпилем.

Ну вот и все с горбинкой. Но там, где она была, теперь осталось плоское место. Переносица, для начала, была слишком широка, теперь ее следовало сузить.

Вновь он подсек носовые кости, только теперь – дотуда, где они встречались со скулами, и дальше. Вынимая ножницы, он вместо них вставил угловую пилу.

– Носовые кости у вас, видите ли, укреплены прочно; сбоку к скуле, сверху ко лбу. Мы должны их разломить, чтобы подвигать вам нос. Как вот этот комок глины.

Он распилил носовые кости с обеих сторон, отделив их от скул. После чего взял долото и вправил в одну ноздрю, вогнал, сколько мог, пока лезвие не коснулось кости.

– Дайте мне знать, если что-то почувствуете. – Он несколько раз легонько постукал по долоту киянкой; остановился в недоумении, а затем заколотил жестче. – Крепкий засранец, – сказал он, отбросив всякую веселость. Тук, тук, тук. – Давай же, ублюдок. – Острие долота медленно продвигалось, по миллиметру, между бровей Эсфири. – Scheisse![40] – С громким щелчком нос ее отделился от лба. Подтолкнув его большими пальцами с обеих сторон, Шёнмахер довершил откол. – Видите? Все теперь шатается. Это акт второй. Теперь мы укоротим das Septum, ja[41].

Скальпелем он сделал надрез вокруг перегородки, между нею и двумя прилегающими боковыми хрящами. После этого дорезал по кругу перед самой перегородкой до самого «хребта», расположенного в ноздрях глубже.

– Отчего перегородка у вас будет болтаться. А заканчиваем мы работу ножницами. – Анатомическими ножницами он подсек перегородку по бокам и поверх костей до самой глабеллы, в верхней части носа.

Далее он ввел скальпель в один надрез в ноздре, а высунулся тот в другую, и пилил режущей кромкой, пока перегородка внизу не отделилась. После чего приподнял одну ноздрю ретрактором, сунул внутрь зажим Эллиса и вытянул часть неприкрепленной перегородки наружу. Быстрый перенос циркуля от маски к обнажившейся перегородке; потом прямыми ножницами Шёнмахер выкусил треугольный клинышек перегородки.

– Теперь ставим все на место.

Поглядывая на маску, он свел носовые кости вместе. Это сузило переносицу и убрало плоскость там, откуда срезали горб. Некоторое время тщательно удостоверялся, что половинки выровнены намертво по центру. Кости причудливо пощелкивали, когда он ими двигал.

– Чтобы носик ваш был вздернут, наложим два шва.

«Стык» располагался между недавно надрезанным краем перегородки и колумеллой. Иглой в держателе сквозь всю ширину колумеллы и перегородки сделали два шелковых стежка наискось.

Целиком операция заняла меньше часа. Эсфирь почистили, вынули марлевую набивку и заменили сульфамидной мазью и новой марлей. Ноздри ей залепили клейким пластырем, другую полосу наклеили поверх ее новой переносицы. Поверх – формирующий вкладыш Стента, жестяной защитный кожух и снова клейкий пластырь. В каждую ноздрю ввели резиновые трубки, чтобы она могла дышать.

Два дня спустя всю эту упаковку убрали. Пластырь отклеили через пять. Швы сняли через семь. Вздернутый конечный продукт выглядел нелепо, но Шёнмахер ее заверил, что через несколько месяцев он немного обмякнет. Обмяк.

III

На этом бы и всё: но не для Эсфири. Возможно, ее прежние горбоносые привычки не отступали по инерции. Но никогда прежде не бывала она так пассивна ни с одной мужской особью. Коль скоро пассивность имела для нее только одно значение, она вышла из больницы, куда ее отправил Шёнмахер, всего через сутки и бродила по Восточной стороне с реакцией бегства, пугая прохожих своим белым клювом и некоторой контузией во взоре. Чувственно она была возбуждена, вот и все: словно бы Шёнмахер обнаружил тайный переключатель или клитор у нее в носовой полости и щелкнул им. Полость, в конце концов, есть полость: дар Окопа к метафорам мог оказаться заразным.

Вернувшись на следующей неделе снимать швы, она скрещивала и раскрещивала ноги, хлопала ресницами, говорила вкрадчиво: все грубые трюки, что она знала. Шёнмахер с самого начала распознал в ней легкую добычу.

– Приходите завтра, – сказал он ей. У Ирвинг был выходной. Эсфирь явилась на следующий день, облаченная подо всем как можно кружевней, и фетишей на ней было столько, сколько оказалось по карману. Вероятно, даже «Шалимаром» капнула на марлю посреди лица.

В задней комнатке:

– Как вы себя чувствуете.

Она рассмеялась, слишком громко.

– Болит. Но.

– Да, но. Всегда есть способы забыть о боли.

Похоже, ей никак не удавалось избавиться от дурацкой, полусмущенной улыбки. От нее лицо растягивалось, нос болел сильнее.

– Знаете, что мы сделаем? Нет, что я сделаю с вами? Разумеется.

Она ему позволила раздеть ее. Он высказался только насчет черного пояса с резинками.

– О. Ох господи. – Приступ совести: ей его подарил Сляб. С любовью, подразумевалось.

– Прекратите. У нас тут не стриптиз для подгляд. И вы не девственница.

Еще самоуничижительный смешок.

– Вот именно. Другой мальчик. Подарил мне его. Мальчик, которого я любила.

У нее шок, подумал он, смутно удивившись.

– Пойдемте. Притворимся, что мы на вашей операции. Вам же понравилась операция, верно.

Сквозь щель в занавесях напротив подглядывал Окоп.

– Ложитесь на кровать. Это будет наш операционный стол. Вам сейчас сделают межмышечную инъекцию.

– Нет, – вскрикнула она.

– Вы репетировали столько способов говорить нет. Нет, значащее да. Вот это нет мне не нравится. Скажите иначе.

– Нет, – с легким стоном.

– Иначе. Снова.

– Нет, – теперь с улыбкой, глаза приспущены.

– Еще.

– Нет.

– Получается лучше. – Развязывая галстук, брюки лужицей у ног, Шёнмахер спел ей серенаду.

Скажу, старик, пусть неумело:

У нее – что надо колумелла,

А перегородка – хоть ты стой, хоть падай;

И с каждым иссечением хряща

Она вручает, трепеща,

Мне чек остеокластовой наградой.

[Припев]:

Покуда Эсфирь не вскроешь –

Считай, ничего ты не резал;

Она лучше всех аж втрое,

И я с ее носа не слезу.

Она не скандалит, а ластится,

Лежит так, что ничем не проймешь;

Обожает мою ринопластику,

А чужие не ставит ни в грош.

Эсфирь у нас пассивна,

Но держится массивно,

И как такой красивой

Никто не замечал?

Она во всей своей красе

Ирландию позорит вдаль и вширь,

Ведь нос ее теперь стал ретруссэ,

А зовут ее, не забывай, Эсфирь…

Последние восемь тактов она скандировала «Нет» на первом и третьем.

Такова была (своего рода) яковианская этиология эвентуального путешествия Эсфири на Кубу; о чем далее.

Глава пятая,

в которой Шаблон едва не канает в Лету с аллигатором

I

Аллигатор этот был пег: бледно-бел, водорослево-черен. Двигался быстро, но неуклюже. Возможно – ленив, или стар, или глуп. Профан считал, что он, наверное, устал жить.

Погоня длилась с заката. Они оказались в отрезке 48-дюймовой трубы, спина разламывалась. Профан надеялся, что аллигатор не свернет никуда поуже, где сам он не поместится. Тогда придется вставать на колени в слякоть, целиться почти вслепую и стрелять, все быстро, пока cocodrilo[42] не скрылся из зоны поражения. Анхель держал фонарик, но до этого пил вино и теперь полз за Профаном рассеянно, луч его мотыляло по всей трубе. Профан различал коко лишь в случайных вспышках.

Время от времени его добыча полуоборачивалась, кокетливо, завлекая. С какой-то грустью. Наверху, должно быть, шел дождь. За спиной у них, у последнего канализационного люка, не смолкала тонкая сопля. Впереди была тьма. Тоннель здесь оказался мучителен, и проложили его десятки лет назад. Профан надеялся на прямизну. Там поразить цель можно легко. Если стрелять где-то на этом отрезке с короткими безумными углами, могут быть опасные рикошеты.

Этот был бы не первой его добычей. Работал Профан уже две недели, на его счету четыре аллигатора и одна крыса. Каждое утро и каждый вечер для каждой смены устраивали разнарядку перед кондитерской лавкой на Коламбус-авеню. Начальник Цайтзюсс втайне хотел стать профсоюзным боссом. Он носил костюмы акульей кожи и черепаховые оправы. Обычно добровольцев не хватало даже для этого пуэрториканского района, что уж говорить про весь Нью-Йорк. И все равно Цайтзюсс каждое утро в шесть расхаживал перед ними, упрямый в своей мечте. Его работой была государственная гражданская служба, но настанет день – и он будет Уолтером Рейтером[43].

– Ладно, так, Родригес, ага. Наверное, мы можем тебя взять. – И вот вам Управление, которому даже добровольцев не хватает. Все равно некоторые приходили – разбросом, неохотно и отнюдь не постоянно: большинство после первого же дня сваливало. Чудно́е это было сборище: бродяги… Главным образом они. С зимнего солнца Юнион-скуэр, где все их общество – несколько болтливых голубей; из района Челси и с холмов Харлема либо от минимального тепла уреза воды, украдкой поглядывая из-за бетонных столбов эстакадного обхода на ржавый Хадсон с его буксирами и камнебаржами (они в этом городе сходят за, вероятно, дриад: приглядитесь, где они, в первый же зимний день, когда вас вдруг обойдут, кротко прорастают из бетона, стараясь слиться с ним или, по крайней мере, защититься от ветра и того мерзкого предчувствия, что у них – нас? – есть, касаемо того, куда на самом деле течет эта упорная река); бродяги из-за обеих рек (или же только что со Среднего Запада, сгорбаченные, обматеренные, спаренные и переспаренные так, что и не упомнить, с теми добродушными увальнями, которыми были раньше, или несчастными жмурами, которыми станут однажды); один нищий – ну или всего один, кто признался, – у которого полный чулан Хики-Фримена и других костюмов с подобными ценниками, а после работы он ездит на сияющем белом «линкольне», у него три или четыре жены затерялось где-то на его личной Трассе 40 по пути на восток; Миссисипи, родом из Кельце в Польше, чье имя никто выговорить не мог, у которого жену забрали в концлагерь Освенцим, глаз отнял коуш чалочного каната на сухогрузе «Миколай Рей», а пальчики сняли легавые в Сан-Диего, когда он попробовал в 49-м сбежать с судна; кочевники с конца сезона сбора бобовых в каком-нибудь экзотическом месте – экзотическом до того, что запросто могло бы оказаться прошлым летом и к востоку от Вавилона, Лонг-Айленд, но им, помнящим лишь сезон, позарез требовалось, чтоб он только что закончился, только начинал тускнеть; скитальцы северных предместий из самой классической бродяжьей цитадели на свете – Бауэри, нижняя Третья авеню, лари с ношеными рубашками, цирюльные школы, любопытная утрата времени.

Работали бригадами по двое. Один держал фонарик, другой нес магазинное охотничье ружье 12-го калибра. Цайтзюсс понимал, что большинство охотников к такому оружию относятся, как удильщики к динамиту; но он не стремился к очеркам в «Поле и ручье». Магазинные быстры и действуют наверняка. После Большого Канализационного Скандала 1955 года в Управлении развилась страсть к честности. Им требовались мертвые аллигаторы; крысы тоже, если попадут под раздачу.

Каждый охотник получал нарукавную повязку – это Цайтзюсс придумал. «АЛЛИГАТОРНЫЙ ПАТРУЛЬ», гласила она зелеными буквами. Когда программа только начиналась, Цайтзюсс передвинул к себе в кабинет большой чертежный планшет из плексигласа с награвированной картой города, на которую накладывалась координатная сетка. Цайтзюсс сидел перед этим планшетом, а картограф – некто В. А. Спуго (он же «Косарь»), уверявший, что ему восемьдесят пять, а еще – что он истребил 47 крыс своим косарем под летними улицами Браунсвилла 13 августа 1922 года, – размечал желтым восковым карандашом места визуальных наблюдений, вероятных появлений, охот в текущий момент, поражений цели. Все сообщения поступали от кочующих регулировщиков, ходивших по определенным маршрутам от люка к люку: они туда орали и спрашивали, как дела. У каждого с собой была рация, связанная в общей сети с кабинетом Цайтзюсса и низкокачественным 15-дюймовым динамиком на потолке. Поначалу все шло довольно захватывающе. Цайтзюсс не включал никакой свет, кроме лампочек на планшете и лампы у себя над столом. Кабинет походил на какой-то боевой командный пункт, и кто бы в него ни вошел – сразу ощущал это напряжение, целеустремленность, огромную сеть, раскинувшуюся повсюду вплоть до самых дальних своясей города, а кабинет – ее мозги, ее фокальная точка. То есть покуда не слышали, что сюда поступает по радио.

– Один хороший проволоне, говорит.

– Я взял ей хорошего проволоне. Чего она сама в магазин сходить не может. Весь день же смотрит телевизор у миссис Гроссерии.

– А ты видел вчера вечером у Эда Салливана, а, Энди. У него там мартышки на пианино играли своими…

С другого края города;

– А Прыткий Гонсалес ему: «Сеньор, уберите, пжальста, руку у меня с жёппы».

– Ха, ха.

И:

– Жалко, что ты не тут, на Восточной стороне. Тут повсюду навалом.

– На Восточной стороне оно все с молнией.

– У тебя поэтому такой короткий?

– Дело не в сколько, а в том, как применять.

Естественно, бывали неприятности от ФКС[44], которая, говорят, ездит на эдаких машинках слежения, с пеленгационными антеннами, ищет как раз таких вот людей. Сначала поступали письменные предупреждения, потом телефонные звонки, затем наконец явился некто в костюме из акульей кожи еще глянцевей, чем у Цайтзюсса. И рации пропали. А вскоре после этого Цайтзюсса вызвало начальство и сообщило ему, весьма по-отечески, что на обеспечение Патруля в том стиле, к которому все привыкли, недостаточно бюджетных средств. И Поисково-Истребительный Аллигаторный Центр заменился мелким отделением расчетного отдела, а старый Косарь Спуго отправился в Асторию, Куинз, на пенсию, к цветнику, где росла дикая марихуана, и к преждевременной могиле.

По временам и теперь, когда они собирались перед кондитерской лавкой, Цайтзюсс проводил с ними ободряющий инструктаж. В тот день, когда Управление лимитировало им выдачу патронов, он стоял без шляпы под мерзлым февральским дождем и сообщал им об этом. Трудно было разобрать, слякоть ли это стаивает у него по лицу или текут слезы.

– Ребята, – говорил он, – кое-кто из вас работает с самого начала этого Патруля. Парочку тех же харь я вижу тут каждое утро. Многие не возвращаются, да и ладно. Если в других местах платят больше – валяйте, с богом, я не против. У нас тут не намазано медом. Если б это был профсоюз, многие хари возвращались бы сюда каждое утро. А те из вас, кто приходит, живут в человечьем говне и крокодильей крови по восемь часов в день, и никто не жалуется, я вами горжусь. Наш Патруль видал много сокращений за то короткое время, какое был Патрулем, и об этом тоже, как мы слышим, никто не ходит и не ноет, что гораздо хуже говна… Ну а сегодня нас урезали еще раз. Каждой бригаде будет выдаваться по пять патронов в день, а не по десять. В центре они там считают, что вы впустую тратите боеприпасы. Я-то знаю, что нет, но как это объяснишь тем, кто и вниз-то ни разу не спускался, чтоб костюм за сто долларов себе не испачкать. Поэтому я так скажу, бейте только наверняка, не тратьте время на вероятную добычу… Валяйте дальше, как валяли раньше. Я горжусь вами, ребята. Я так вами горжусь!

Все переминались, в смущении. Цайтзюсс ничего больше не сказал, лишь стоял, полуотвернувшись и глядя, как пуэрториканская старушка с корзинкой для покупок хромает к окраине по другой стороне Коламбус-авеню. Цайтзюсс вечно говорил, как он ими гордится, и, хоть был он горлопаном, хоть правил всем, как в АФТ[45], хоть сбрендил на своей высшей цели, он им нравился. Потому что под акульей кожей и за тонированными линзами он тоже был бродяга; лишь случайность времени и пространства не давала им всем вместе раздавить сейчас пузырь. И раз он им нравился, от его же гордости «нашим Патрулем», в которой никто не сомневался, всем становилось неловко – как вспомнишь тени, в которые они палили (винные тени, тени одиночества); как ложились подремать среди рабочего дня, привалившись к бокам промывных баков у рек; как гундели, но шепотом, так тихо, что даже напарник не слышал; крыс, которым давали удрать, потому что их становилось жалко. Они не умели разделить гордости босса, но могли стыдиться всего, от чего гордость эта была ложью, ибо научились – на не очень удивительных или трудных уроках, – что гордости – нашим Патрулем, собой, даже гордыни как смертный грех – на самом деле не существует так, скажем, как существуют три пустые пивные бутылки, которые можно сдать на проезд в подземке и тепло, где-нибудь немного поспать. Гордость вообще ни на что не обменяешь. Что Цайтзюсс, невинный бедняга, за нее получает? Сплошную убыль, вот что. Но он им нравился, и никому не хватало духу научить его уму-разуму.

Насколько Профан знал, Цайтзюсс понятия не имел, кто он, да и плевать хотел. Профану бы нравилось считать себя одной из тех возвратных харь, однако что́ он в итоге – всего лишь опоздавший. У него нет права, решил он после речи о боекомплекте, думать про Цайтзюсса так или иначе. Никакой гордости за группу, бог ты мой, у него не было. Это работа, не Патруль. Он научился обращаться с магазинной винтовкой – даже неполную разборку и чистку теперь умел – и вот сейчас, после двух недель на работе, уже почти начал себя чувствовать не таким неуклюжим. Может, и не прострелит случайно себе ногу или что похуже, в конце концов.

Анхель пел:

– Mi corazón, está tan solo, mi corazón…[46] – Профан смотрел, как его собственные заброды движутся в такт песне Анхеля, следил за изменчивым блеском фонарика на воде, за тем, как мягко покачивается аллигаторов хвост, впереди. Подходили к лазу. Точка встречи. Гляди бодрей, Аллигаторный Патруль. Анхель пел и плакал.

– Кочумай, – сказал Профан. – Если десятник Хез наверху, нам кранты. Держись трезво.

– Терпеть не могу десятника Хеза, – сказал Анхель. Он засмеялся.

– Чш, – сказал Профан. Десятник Хез носил рацию, пока ФКС не запретила. Теперь же он носил планшет с зажимом и ежедневно подавал Цайтзюссу рапорты. Разговаривал он мало – только отдавал распоряжения. Одной фразой пользовался всегда: «Я десятник». Иногда: «Я Хез, десятник». У Анхеля была теория, что он это повторяет, дабы самому не забыть.

Впереди топал аллигатор, одиноко. Двигался он медленней, словно чтобы они его нагнали и с ним покончили. Они подошли к лазу. Анхель забрался по лесенке и ломиком постучал снизу по крышке люка. Профан держал фонарик и не спускал глаз с коко. Сверху послышался скрежет, и крышку вдруг дернули вбок. Нарисовался полумесяц розового неонового неба. В глаза Анхелю плеснуло дождем. В полумесяце возникла голова десятника Хеза.

– Chinga tu madre[47], – любезно произнес Анхель.

– Докладывай, – сказал Хез.

– Он уходит, – крикнул снизу Профан.

– Мы за одним как раз идем, – сказал Анхель.

– Ты пьян, – произнес Хез.

– Нет, – сказал Анхель.

– Да, – воскликнул Хез. – Я десятник.

– Анхель, – сказал Профан, – давай быстрее, мы его потеряем.

– Я трезвый, – сказал Анхель. Ему пришло в голову, как приятно будет двинуть Хезу в зубы.

– Я о тебе сообщу, – сказал Хез. – От тебя несет бухлом.

Анхель полез наружу из люка.

– Мне бы хотелось это с вами обсудить.

– Ребята, вы там это чего, – сказал Профан, – в классики играете?

– Выполняй, – крикнул Хез в колодец. – Я задерживаю твоего напарника за дисциплинарный проступок. – Анхель, наполовину выбравшись из люка, вонзил зубы в ногу Хеза. Тот завопил. На глазах у Профана Анхель исчез, и его заменил розовый полумесяц. С неба брызгало дождем, сопливилось по старым кирпичным стенкам колодца. С улицы доносилась потасовка.

– Что там еще за черт, – сказал Профан. Развернул луч фонарика в тоннель, заметил, как аллигаторов хвост увильнул за следующий поворот. Пожал плечами. – Хрен там выполняй, – сказал он.

Он отошел от лаза, держа законтренное ружье под одной рукой, фонарик – в другой. Он впервые охотился соло. Страшно ему не было. Когда настанет миг убивать, фонарик он на что-нибудь пристроит.

Насколько удалось прикинуть, сейчас он был где-то на Восточной стороне, ближе к северному предместью. Со своего участка он ушел – господи, он за этим аллигатором через весь город, что ли, гнался? Профан свернул за поворот, свет розового неба скрылся: теперь тут двигался лишь вялый эллипс с ним и аллигатором в фокальных точках да стройная ось света, их соединяющая.

Они брали влево, углубившись в предместья. Вода становилась чуть глубже. Они вступали в Приход Благостыня, названный так в честь священника, жившего наверху много лет назад. Во время Депрессии 30-х, в час апокалиптического благополучия, он решил, что, когда Нью-Йорк вымрет, к власти придут крысы. По восемнадцать часов в день он обходил дозором очереди безработных за пищей и миссии, где утешал, латал изодранные души. Он предвидел лишь город изможденных от голода трупов, покрывших все тротуары и газоны в скверах, лежащих вверх животами в фонтанах, кривошее свисающих с уличных фонарей. Этот город – может, и вся Америка, горизонты его на такую ширь не распространялись – будет принадлежать крысам, не успеет и год закончиться. А раз так, отец Благостынь счел лучшим дать крысам хороший задел, и это значило – обратить их в римско-католическую веру. Однажды ночью в начале первого срока Рузвельта он спустился в ближайший колодец, прихватив Балтиморский катехизис, свой требник и, по соображениям, коих никто так никогда и не постиг, «Современное мореплавание» Найта. Первым делом, согласно его дневникам (обнаруженным через много месяцев после его кончины), было навеки благословить всю воду, протекающую по канализации между Лексингтон и Ист-ривер и между 86-й и 79-й улицами, а также изгнать из нее кое-какую нечистую силу. Этот район и стал Приходом Благостыня. Его бенедикции обеспечили адекватный запас святой воды; а кроме того, отменили хлопоты по индивидуальным крещениям, когда он наконец обратил всех крыс прихода. К тому же он рассчитывал, что и другие крысы узнают о том, что творится под северной оконечностью Ист-сайда, и сходным образом обратятся. Пройдет совсем немного времени, и он станет духовным вождем наследников земли. Он считал, что не очень велика будет жертва с их стороны, если они станут предоставлять ему троих из своего числа в день для поддержания его физических сил – в обмен на духовное кормление, которое им даровал он.

Соответственно, он выстроил себе небольшое укрытие на одном берегу канализационного коллектора. Сутана – постель, требник – подушка. Каждое утро он разводил костерок из плавника, собранного и разложенного сушиться накануне вечером. Поблизости в бетоне имелось углубление, располагавшееся под стоком дождевой воды. Здесь он пил и мылся. Позавтракав жареной крысой («Печенки, – писал он, – особо сочны»), он принялся за первую свою задачу: научиться общаться с крысами. Надо полагать, в этом он преуспел. Запись от 23 ноября 1934 года гласит:

Игнатий оказывается очень и очень неподатливым учеником. Поссорился сегодня со мной из-за природы индульгенций. Варфоломей и Тереза его поддержали. Я прочел им из катехизиса: «Индульгенция – это отпущение перед Богом временной кары за грехи, вина за которые уже изглажена; отпущение получает христианин, имеющий надлежащее расположение, при определенных обстоятельствах чрез действие Церкви, которая как распределительница плодов искупления раздает удовлетворения из сокровищницы заслуг Христа и святых и правомочно наделяет им… К этому сокровищу принадлежит также та ценность, подлинно неисчерпаемая, неизмеримая и всегда новая, какую имеют перед Богом молитвы и добрые дела Пресвятой Девы Марии и всех святых».

«А какова, – поинтересовался Игнатий, – эта неисчерпаемая ценность?»

И вновь прочел я: «Которые, следуя за Христом и силою Его благодати, освятились и исполнили поручение Отца, таким образом трудясь для собственного спасения, они также способствовали спасению своих братьев в единстве мистического Тела».

«Ага, – возликовал Игнатий, – тогда я не понимаю, чем это отличается от марксистского коммунизма, кой, как ты нас уверял, безбожен. Каждому по его потребностям, от каждого по его способностям». Я постарался объяснить, что коммунизм бывает различных сортов: ранняя Церковь, вообще-то, зиждилась на общей благотворительности и разделении благ. Варфоломей тут же встрял с замечанием, что, быть может, сия доктрина духовной сокровищницы проистекла из экономических и общественных условий Церкви в ее младенчестве. Тереза быстренько обвинила Варфоломея в приверженности марксистским взглядам, и завязалась ужасная потасовка, в коей несчастной Терезе из глазницы выцарапали глаз. Дабы избавить ее от дальнейших мучений, я ее усыпил, а из ее останков приготовил восхитительную трапезу, вскоре после шестого часа. Обнаружил, что хвосты при достаточно долгом варении вполне приятны на вкус.

Очевидно, он обратил по меньшей мере одну партию. Далее в дневниках скептик Игнатий не упоминается: вероятно, погиб в следующей драке, быть может, покинул общину и удалился в языческие пределы Центра. После первого обращения дневниковые записи идут на убыль: но все они оптимистичны, временами в них даже сквозит эйфория. Приход как маленький анклав света в ревущих Темных веках невежества и варварства.

Крысиного мяса в конечном счете Отец перенести не смог. Может, содержалась в нем какая-то зараза. А возможно, и марксистские тенденции его паствы слишком напоминали ему о том, что он видел и слышал на поверхности, в очередях за едой, у постелей больниц и родильных домов, даже в исповедальне; и тем самым бодрость духа, отраженная в последних его записях, была на деле не чем иным, как необходимым заблуждением, призванным защитить его от унылой правды: его бледные изгибистые прихожане могут оказаться ничем не лучше тех тварей, чьи владения они унаследовали. Последняя запись его намекает на нечто подобное:

Когда Августин станет мэром города (ибо он великолепный малый и прочие ему преданы), вспомнит ли он, либо его совет, старого священника? Не синекурой или жирной пенсией, но истинным милосердием в сердцах? Ибо, хотя преданность Господу вознаграждается на Небесах и столь же надежно не вознаградится на сей земле, некое духовное удовлетворение, верю я, можно снискать и в Новом Граде, чей фундамент мы здесь закладываем, в сем Ионе под фундаментами старыми. Если ж не произойдет сего, я все равно упокоюсь в мире, единый с Богом. Сие, разумеется, есть лучшая награда. Я остаюсь классическим Старым Пастырем – не особенно крепким, никогда не богатым – всю свою жизнь. Пожалуй

На этом дневник заканчивается. Хранится он до сих пор в недостижимых глубинах Ватиканской библиотеки да в памяти нескольких старожилов Управления канализации Нью-Йорка, которым довелось его видеть, когда его обнаружили. Он лежал поверх погребальной пирамиды из кирпичей, камней и палок, достаточно крупной, чтобы покрыть труп человека; она была возведена в отрезке 36-дюймовой трубы у границы Прихода. Рядом лежал требник. Ни катехизиса, ни «Современного мореплавания» Найта не обнаружили.

– Возможно, – сказал предшественник Цайтзюсса Манфред Кац, прочтя дневник, – возможно, они ищут там лучший способ сбежать с тонущего корабля.

Истории к тому времени, когда их услышал Профан, стали довольно-таки апокрифичны, и в них присутствовало больше фантазии, нежели позволяли сами документы. Ни в какой миг за эти двадцать или около того лет, что рассказывалась легенда, никому не пришло в голову усомниться в нормальности старого священника. С байками из канализации всегда так. Они просто есть. Истинность или ложность здесь неприменимы.

Профан пересек границу, аллигатор по-прежнему впереди. На стенах временами встречались накарябанные цитаты из Евангелий, латинские изречения (Agnus Dei, qui tollis peccata mundi, dona nobis pacem – Агнец Божий, берущий на Себя грех мира, даруй нам мир). Мир. Тут и был мир, как-то раз во время депрессии сокрушенный медленно, истощенно-нервно, до улицы мертвым грузом собственного неба. Несмотря на временны́е искажения в повести об отце Благостыне, Профан общий смысл уловил. Отлученный от церкви, быть может, самим фактом своей тут миссии, скелет в шкафу Рима и норе собственной сутаны и постели, старик сидел и проповедовал пастве крыс с именами святых, и все это – ради мира.

Профан обмахнул лучом старые надписи, увидел темное пятно очертаниями как распятие, и его пробило мурашками. Впервые после ухода от лаза Профан осознал, что он совершенно один. От аллигатора впереди толку не было, скоро он умрет. Станет еще одним призраком.

Его больше всего интересовали сообщения о Веронике, единственной женской особи, помимо бессчастной Терезы, упоминаемой в дневниках. Поскольку работники канализации у нас таковы (любимый ответ у них: «В клоаках витаешь»), один из апокрифов их повествовал о противоестественных отношениях священника и этой крысихи, описываемой как нечто вроде роскошной и сластолюбивой Магдалины. Судя по всему, что Профан слышал, Вероника была единственной среди всей паствы, чью душу, считал отец Благостынь, стоит спасать. Она приходила к нему ночами не как суккуб, но взыскуя наставленья, вероятно – передать своему гнезду, где бы в Приходе оно ни было, частичку его желанья привести ее ко Христу: медальку на скапулярий, выученный стих Нового Завета, хоть какую-то индульгенцию, епитимью. Такое, что можно сохранить. Вероника вам не обычная крыса-торгаш.

Моя маленькая шутка могла быть вполне и всерьез. Когда они упрочатся довольно, дабы начать думать о канонизации, я уверен, список возглавит Вероника. С каким-нибудь потомком Игнатия, несомненно, в роли адвоката дьявола.

V. пришла ко мне сегодня ночью, расстроенная. Они с Павлом снова этим занимались. Бремя вины так тяжко легло на это дитя. У нее это почти в глазах: огромный, белый, неуклюжий зверь гонится за нею, желая ее пожрать. Мы несколько часов говорили о Сатане и его кознях.

V. выразила желание войти в сестринство. Я объяснил ей, что до сего времени не существует признанного ордена, в который ее могли бы принять. Она поговорит с некоторыми другими девушками, дабы понять, достаточно ли широк интерес для того, чтобы какие-то действия потребовались от меня. Это означало бы письмо Епископу. А латынь у меня так жалка…

Агнец Божий, подумал Профан. Учил ли их священник «крысе Божьей»? Как он оправдывал уничтожение их по трое в день? Как бы отнесся ко мне или Аллигаторному Патрулю? Он проверил ружейный затвор. Тут, в этом приходе, извивы похитрей, чем в катакомбах первохристиан. Не стоит здесь рисковать и палить, это точно. Только ли в этом дело?

Спину ломило, он начал уставать. Интересно, сколько ему еще так? Ни разу еще он столько за одним аллигатором не бегал. Профан остановился на минутку, прислушался к тоннелю. Ни звука, лишь скучно плещет вода. Анхель не придет. Он вздохнул и снова поплюхал к реке. Аллигатор булькал в стоках, пускал пузыри и нежно порыкивал. Говорит ли он что-нибудь, задумался Профан. Мне? Он вновь завел пружину, чувствуя, что совсем скоро сможет думать лишь о том, чтобы рухнуть, и пусть его вынесет поток – вместе с порнографическими картинками, кофейной гущей, контрацептивами использованными и не, говном – через промывной бак в Восточную реку и с приливом на ту сторону, к каменным лесам Куинза. И ну его к черту, этого аллигатора и охоту эту, посреди здешних легендарных стен, исписанных мелом. Нельзя тут убивать. Он чуял на себе взгляды крыс-призраков, свой взгляд не сводил с того, что впереди, – боялся, не увидеть бы эту 36-дюймовую трубу с гробницей отца Благостыня, – а уши не разлеплял, чтобы не слышать подпорогового писка Вероники, старой любви священника.

Внезапно – так внезапно, что он испугался, – впереди возник свет, из-за угла. Не свет дождливого вечера в городе, а бледней, неуверенней. Они свернули за угол. Профан заметил, что лампочка фонарика замигала; и тут же потерял аллигатора из виду. Затем свернул и обнаружил обширное пространство, вроде церковного нефа, сверху потолочные своды, от стен, чье точное расположение неотчетливо, идет фосфоресцирующий свет.

– Чё, – вслух произнес он. Противоток реки? Морская вода в темноте иногда светится; в кильватере судна видно то же неуютное сияние. Но не тут же. Аллигатор повернулся к нему мордой. Чистый, легкий выстрел.

Профан ждал. Должно что-то случиться. Что-то иномирное, само собой. Он был сентиментален и суеверен. Наверняка аллигатор обретет дар языков, воскресится тело отца Благостыня, соблазнительная V. отвлечет его от убийства. Профан уже чуть не левитировал и с трудом сказал бы, где он, вообще-то, находится. В оссуарии, в гробнице.

– Ай, шлемиль, – прошептал он фосфоресценции. Тридцать три несчастья, шлимазл. Ружье разорвет у него в руках. Сердце аллигатора и дальше будет тикать, а его – лопнет, ходовая пружина и регулятор хода заржавеют в этих отходах по щиколотку, при этом нечестивом свете. – Можно тебя просто отпустить? – Десятник Хез знал, что он идет за верняком. У него на планшете записано. И тут он понял, что аллигатору дальше идти некуда. Крок устроился на корточках ждать, чертовски хорошо зная, что сейчас его разнесут в клочья.

В Зале Независимости в Филли, когда перекладывали пол, участок первоначального, в квадратный фут, оставили показывать туристам.

– Возможно, – говорил вам экскурсовод, – прямо здесь стоял Бенджамин Фрэнклин, а то и Джордж Вашингтон. – Профан на экскурсии в восьмом классе был уместно этим впечатлен. Теперь у него появилось такое же чувство. Здесь, в этом помещении, старик убил и сварил оглашенного, совершил содомию с крысой, обсуждал грызунье монашество с V., будущей святой – это смотря какую историю ты слышал.

– Извини меня, – сказал Профан аллигатору. Он всегда извинялся. Такова заготовка шлемиля. Он поднял магазинное ружье к плечу, снял с предохранителя. – Прости, – снова сказал он. Отец Благостынь разговаривал с крысами. Профан разговаривал с аллигаторами. Он выстрелил. Аллигатор дернулся, сделал сальто назад, кратко забился, затих. Кровь засочилась амебой, образуя изменчивые узоры со слабым тленьем воды. Вдруг погас фонарик.

II

Гувернёр Обаяш, он же «Руйни», сидел на своей гротесковой эспрессо-машине, курил «шнурок» и метал недобрые взгляды на девушку в соседней комнате. Квартира, унасестившаяся в высоте над Риверсайд-драйвом, насчитывала что-то вроде тринадцати комнат, все отделаны в «раннем гомосексуализме» и обустроены так, чтобы представлять то, что писателям прошлого века нравилось называть «перспективами», когда все межкомнатные двери открыты, как сейчас.

Супруга его Мафия на кровати играла с котом Клыком. В данный момент она была нага и болтала надувным бюстгальтером перед раздраженными когтями Клыка – сиамца, серого и невротичного.

– Прыг-скок, – говорила она. – Башая киска сеудится, патушта не дают игуать с уифчиком? ИИИИ, какой он масенький и хоосенький.

Ох елки, думал Обаяш, интеллектуалка. И надо было выбрать интеллектуалку. У них всех развиваются атавизмы.

«Шнурок» был из «Блуминдейла», отменного качества: добыт Харизмой несколько месяцев назад, когда у него случился очередной рабочий запой; он тогда служил экспедитором. Обаяш сделал себе зарубку в памяти – повидать сбытчицу из «Лорда-и-Тейлора», хрупкую девушку, надеявшуюся однажды устроиться продавать дамские сумочки в отделе аксессуаров. Эту штуку высоко оценивали курильщики «шнурка», на том же уровне, что и скотч «Шивис-Ригэл» или черную панамскую марихуану.

Руйни управлял «Запредельными записями» («Фольксвагены в высокой точности», «Ливенуортский клуб хорового пения исполняет старое любимое») и почти все время занимался выискиванием новых курьезов. Как-то раз, к примеру, тайно пронес магнитофон, замаскировав его под дозатор тампонов «Котекс», в женскую уборную Пенсильванского вокзала; его видели с микрофоном в руке, когда он ныкался в фонтане на Вашингтонской площади в накладной бороде и «ливайсах», когда его вышвыривали из борделя на 125-й улице, когда он крался вдоль питчерского загона на стадионе «Янки» в день открытия. Руйни бывал всюду и неугомонен. Туже всего ему пришлось тем утром, когда к нему в контору ворвались два агента ЦРУ, вооруженные до зубов, уничтожить его великую тайную мечту: версию торжественной увертюры Чайковского «1812 год», которая отменила бы все прочие исполнения. Лишь Богу и самому Обаяшу известно, что он собирался использовать вместо колоколов, духового или симфонического оркестра; это ЦРУ не волновало. Они явились выяснить насчет пушечных выстрелов. Судя по всему, Обаяш запустил свои щупальца в высший эшелон комсостава Стратегического авиакомандования США.

– Для чего, – сказал ЦРУшник в сером костюме.

– А чего, – сказал Обаяш.

– Для чего, – сказал ЦРУшник в синем костюме.

Обаяш сказал им для чего.

– О господи, – сказали они, в унисон побледнев.

– Сбрасывать, естественно, придется на Москву, – сказал Руйни. – Мы хотим добиться исторической точности.

Кот испустил такой вопль, что забряцали все нервы. Из одной примыкающей комнаты выполз Харизма, покрытый большим зеленым одеялом от «Хадсонова залива».

– Утро, – сказал Харизма, голос его глушился одеялом.

– Нет, – ответил Обаяш. – Ты опять не угадал. Сейчас полночь, и моя супруга Мафия играет с котом. Заходи, посмотришь. Я подумываю билеты продавать.

– Где Фу, – из-под одеяла.

– Резвится, – сказал Обаяш, – в центре.

– Руин, – взвизгнула барышня, – иди сюда посмотри только на него. – Кот валялся навзничь, все четыре лапы вверх, а на морде смертный оскал.

Обаяш ничего на это не сказал. Зеленый курган посреди комнаты миновал эспрессо-машину; вошел в комнату Мафии. Когда проходил мимо кровати, из него высунулась рука и похлопала Мафию по ляжке, после чего он вновь двинулся курсом на ванную.

Эскимосы, размышлял Обаяш, полагают весьма гостеприимным предлагать гостю свою жену на ночь, помимо пищи и крова. Интересно, перепадает тут старине Харизме от Мафии или нет.

– Муклук[48], – вслух сказал он. По его прикидкам, слово было эскимосское. Если ж нет – что тут сделать: других он не знал. Никто его все равно не услышал.

Кот влетел по воздуху в комнату с эспрессо-машиной. Супруга Обаяша надевала пеньюар, кимоно, домашний халат или неглиже. Разницы он не понимал, хотя Мафия периодически пыталась ему объяснить. Обаяш знал одно – это с нее надо снимать.

– Пойду немного поработаю, – сказала она.

Его супруга была авторесса. Романы ее – числом пока три – каждый насчитывал по тысяче страниц и, подобно гигиеническим прокладкам, впитывали в себя обширное и преданное сестринство потребительниц. Образовалось даже нечто вроде общины или клуба поклонниц, который заседал, читал вслух куски ее книг и обсуждал ее Теорию.

Если они когда-нибудь все же пойдут на окончательный раскол, к нему приведет именно Теория. Мафия, к несчастью, сама верила в нее так же рьяно, как любой ее последователь. Теория была так себе – скорей благие пожелания Мафии, а не теория. Ибо в ней было всего одно суждение: мир от бесспорного разложения спасется лишь Героической Любовью.

На практике Героическая Любовь означала харево пять-шесть раз за ночь, каждую ночь, с огромным количеством спортивных полусадистских захватов в придачу. В тот единственный раз, когда Обаяш сорвался, он заорал:

– Ты превращаешь наш брак в номер на батуте, – что Мафия сочла неплохой репликой. Та возникла в ее следующем романе – там ее произносил Шварц, слабак, еврей и психопат, он же главный злодей.

Все ее персонажи группировались так же расово предсказуемо, что вызывало опасения. Положительные – эти богоподобные, неутомимые атлеты блуда, которых она брала своими героями и героинями (и героином? задавался он вопросом), все были рослые, сильные, белые, хотя зачастую со здоровым загаром (по всему телу), англосаксы, тевтонцы и/или скандинавы. Комической разрядке и негодяйству неизменно служили негры, евреи и выходцы из Южной Европы. Обаяш, сам родом из Северной Каролины, терпеть не мог, как она ненавидит черномазых – по-городскому, как янки. Еще женихаясь, он восхищался ее обширным репертуаром анекдотов про негров. Но только после свадьбы ему открылась жуткая правда – как тот факт, что она носит лифон с подбивкой: почти нацело она была не осведомлена о чувствах южанина к неграм. Слово «негритос» она применяла для обозначения ненависти, ибо сама, очевидно, была не способна ни на что требовательнее эмоций кувалды. Обаяш слишком расстроился и не стал ей говорить, что дело тут не в любви, ненависти, симпатиях или антипатиях, а скорее в том наследии, с которым живешь. Спустил на тормозах, как и все остальное.

Если она верила в Героическую Любовь, коя на самом деле всего лишь частота, то Обаяш, судя по всему, не располагался на мужском конце и половины того, чего она искала. За пять лет их брака он уяснил только, что они оба – цельные «я», едва ли вообще сплавляются воедино, а эмоционального осмоса у них не больше, чем протекания семени сквозь прочные мембраны контрацептива либо диафрагмы, которые всегда на месте и предохраняют их.

Обаяш же воспитан был на белых протестантских сантиментах журналов вроде «Круга семьи». Чаще многих других ему там попадался закон того, что брак освящают дети. Было время, когда Мафия спятила и восхотела потомства. Вероятно, имелось у нее какое-то намерение породить череду сверхдеток, основать новую расу, кто знает. Обаяш, очевидно, отвечал ее спецификациям – как генетическим, так и евгеническим. Коварная, однако, выжидала она, и в первый год Героической Любви началась вся эта канитель с контрацептивами. Все тем временем стало разваливаться, Мафия, само собой, все больше сомневалась, насколько Обаяш для нее хороший кандидат. Почему она зависла на этом так долго, Обаяш не знал. Из соображений литературной репутации, может. А возможно, откладывала развод, пока ей команду не даст ее чуйка по связям с общественностью. У него закрадывалось справедливое подозрение, что в суде она его станет описывать настолько близко к импотенту, насколько ей позволят пределы правдоподобия. А «Дейли ньюз» и журнал «Конфиденшел» сообщат Америке, что он евнух.

Единственное основание для развода в штате Нью-Йорк – прелюбодеяние. Руйни, слегка грезя о том, чтобы опередить Мафию, начал с более чем рутинным интересом приглядываться к Паоле Майистрал, квартирной соседке Рахили. Хорошенькая и тонкая натура; и несчастная, как он слыхал, с мужем своим Папиком Годом, боцманматом третьего класса, ВМФ США, с которым она в разъезде. Но значит ли это, что она станет лучше думать про Обаяша?

Харизма был в душе, плескался. Он и там не снял зеленое одеяло? У Обаяша складывалось впечатление, что он в нем живет.

– Эй, – крикнула Мафия от письменного стола. – Как пишется Прометей, кто-нибудь знает? – Обаяш чуть не сказал, что начинается, как «профилактическое средство», но тут зазвонил телефон. Обаяш соскочил с эспрессо-машины и дошлепал до аппарата. Пусть издатели считают ее безграмотной.

– Руйни, ты не видел мою соседку. Молоденькую. – Он не видел. – Или Шаблона.

– Шаблона тут не было всю неделю, – ответил Обаяш. – Он по следу где-то ходит, сам говорил. Все очень таинственно и Дэшил-Хэмметтово.

Судя по голосу, Рахиль расстроена: сопит что-то.

– А могут они вместе? – (Обаяш развел руками и пожал плечами, удерживая трубку между шеей и ключицей.) – Потому что вчера она не вернулась домой.

– Поди знай, что делает Шаблон, – сказал Обаяш, – но я спрошу Харизму.

Тот стоял в ванной, обернутый одеялом, и наблюдал в зеркале свои зубы.

– Собствознатч, Собствознатч, – бормотал он. – Да я бы сам лучше корневой канал запломбировал. За что вообще тебе платит мой дружбан Обаяш.

– Где Шаблон, – сказал Обаяш.

– Вчера прислал записку, бродягой в старой армейской боевой шляпе образца 1898 года. Что-то насчет того, что будет в канализации, идет там по следу, неопределенно долго.

– Не сутулься, – сказала супруга Обаяша, когда тот пропыхтел обратно к телефону, пуская клубы шнуркового дыма. – Стой ровно.

– Соб-ство-знатч! – простонал Харизма. Ванная отдалась запоздалым эхо.

– Соб-что, – сказала Рахиль.

– Никто из нас, – сообщил ей Обаяш, – никогда не интересовался его делами. Если он желает ходить по бабам в канализации, пусть его. Сомневаюсь, что Паола с ним.

– Паола, – сказала Рахиль, – очень нездоровая девушка. – Она повесила трубку, сердясь – но не на Обаяша, – и, повернувшись, заметила, как Эсфирь на цыпочках выходит из комнаты в белом кожаном плаще Рахили. – Могла бы спросить у меня, – сказала она. Эта девчонка вечно тырит вещи, а когда ее ловят, изображает кисулю. – Куда ты собралась в такое время, – пожелала знать Рахиль.

– Ой, наружу. – Невнятно. Будь у нее кишка не тонка, подумала Рахиль, она бы ответила: да кто ты вообще такая, чтоб я тебе отчитывалась, куда иду? И Рахиль бы ей ответила: я та, кому ты должна тыщу с лишним зеленых, вот кто. И Эсфирь тогда сразу вся в истерику и такая: А раз так, я ухожу, займусь проституцией или чем-нибудь и деньги тебе верну почтой. И Рахиль посмотрит, как она выметается за дверь с топотом, и не успеет еще хлопнуть ею, как Рахиль ей прощальную реплику: Ты прогоришь, придется тебе им доплачивать. Вали, и черт с тобой. Тут дверь хлопнет, высокие каблуки процокают прочь по коридору, дверь лифта пшш-бум, и ура: Эсфири больше нет. А назавтра она прочтет в газете, где Эсфирь Харвиц, 22, выпускница ГКНЙ[49] с отличием, повторила Броди с какого-то моста, эстакадного обхода или высокого здания. И Рахиль будет в таком шоке, что даже заплакать не сумеет. – Это я всё? – вслух. Эсфирь ушла. – Так, – продолжала она с венским выговором, – вот что мы называем подавляемой враждебностью. Втайне ты хочешь убить свою сожительницу. Или что-то.

Кто-то ломился в дверь. Ее она открыла Фу и неандертальцу в форме боцманмата 3-го класса Военно-морского флота США.

– Это Свин Будин, – сказал Фу.

– Мир тесен, – сказал Свин Будин. – Я женщину Папика Года ищу.

– Я тоже, – сказала Рахиль. – А ты что, купидоном у Папика работаешь? Паола больше не хочет его видеть.

Свин метнул белую беску на настольную лампу, попал.

– Пиво в ле́днике? – сказал Фу, сплошная улыбка. Рахиль привыкла, что к ней в любое время суток врываются члены Шайки и их произвольные знакомые.

– БУКАДО, – сказала она, что по-Шайкиному означало Будьте Как Дома.

– Папик аж в Среде, – сказал Свин, укладываясь на тахту. Коротышка он был такой, что его ноги не свешивались с края. Одну толстую мохнатую лапу он уронил на пол с тупым стуком, в коем Рахиль заподозрила бы плюх, не будь там коврика. – Мы с одного судна.

– А ты почему тогда не в этой среде, где б она ни была, – сказала Рахиль. Она знала, что он имеет в виду Средиземноморье, но в ней говорил дух противоречия.

– Я в самоволке, – сказал Свин. Он закрыл глаза. Фу вернулся с пивом. – Ох батюшки-батюшки, – произнес Свин. – Я чую «Баллантайн».

– У Свина замечательно тонкий нюх, – сказал Фу, вкладывая откупоренную кварту «Баллантайна» Свину в кулак, похожий на барсука с расстройством гипофиза. – Ни разу не промахивался, насколько я знаю.

– Вы как встретились, – спросила Рахиль, усаживаясь на пол. Свин, по-прежнему не открывая глаз, обмуслякивался пивом. Оно текло из углов его рта, разливалось краткими омутами в кустистых кавернах его ушей и впитывалось в тахту.

– Заглядывала бы в ложку – не спрашивала бы, – сказал Фу. Он имел в виду «Ржавую ложку», бар на западных краях Гренич-Виллидж, где, по легенде, до смерти допился один известный и колоритный поэт 20-х годов. С тех пор у компаний вроде Цельной Больной Шайки это место пользовалось чем-то вроде репутации. – Свин там коронка.

– Могу поспорить, что Свин у «Ржавой ложки» любимец, – сказала Рахиль ядовито, – учитывая этот его нюх, и как он сорта пива определяет, и прочее.

Свин отнял бутылку от рта, где она неким чудесным манером балансировала.

– Глог, – сказал он. – Ахх.

Рахиль улыбнулась.

– Вероятно, твой друг не прочь послушать музыки, – сказала она. Дотянулась и включила ЧМ[50], на всю катушку. Отвернула верньер на вахлацкую станцию. Зазвучали надрывная скрипка, гитара, банджо и певец:

Вчера я решил погонять с патрулем,

Но у их «понтиака» кишка не тонка –

И теперь обнимаюсь с фонарным столбом,

А старушка моя слезы льет у венка.

Я на небесах, милка, слезы не лей,

Не надо оплакивать участь мою –

Возьми папкин «форд», лягаша обгони,

И встретимся скоро с тобою в раю.

Правая нога Свина завихлялась, примерно в такт музыке. Вскоре и живот его, на котором теперь уравновешивалась пивная бутылка, заходил вверх-вниз в том же ритме. Фу рассматривал Рахиль, озадаченный.

– Ничего я не люблю, – произнес Свин и умолк. Рахиль в этом не сомневалась. – Чем добрую говномесную музыку.

– О, – закричала она, не желая углубляться в тему, но слишком уж ей было, как она сознавала, любопытно, и оставить ее она не могла. – Полагаю, вы с Папиком Годом ходили в увольнения, бывало, и развлекались тем, что разнообразно месили говно.

– Пару гидробойцов замесили, – проревел Свин, перекрывая музыку, – а это примерно то же самое. Где, говоришь, Полли?

– Я не говорила. Твой интерес к ней чисто платоничен, верно ли.

– Чё, – сказал Свин.

– Не пежить, – пояснил Фу.

– Я б так только с офицером, – сказал Свин. – У меня кодекс. Мне с ней надо повидаться только потому, что Папик перед отходом сказал: окажешься в Нью-Йорке, разыщи ее.

– Ну а я не знаю, где она, – завопила Рахиль. – Хотела бы, – добавила она, спокойнее. С минуту они слушали про солдата, который за морем в Корее сражался за отчизну свою, а однажды его зазноба Мелинда Сью (ради рифмы со «свою») взяла и сбежала с разъездным торговцем гребными винтами. То же с этим одиноким солдатиком. Внезапно Свин мотнул головой к Рахили, открыл глаза и произнес:

– Что ты думаешь о тезисе Сартра, дескать, все мы выдаем себя за личность?

Что ее отнюдь не удивило: в конечном счете он в «Ложке» обретался. Следующий час они беседовали об именах собственных. Вахлацкая станция орала во всю мочь. Рахиль и себе откупорила кварту пива, и вскоре все стало компанейски. Фу даже так оживился, что изложил один китайский анекдот из своего бездонного репертуара, который звучал так:

– Бродячий поэт Лин, втершись в доверие к великому и могущественному мандарину, однажды сбежал с тысячей золотых юаней и бесценным нефритовым львом, и кража эта расстроила его бывшего благодетеля так, что за одну ночь все волосы у старика поседели до белоснежного, и всю оставшуюся жизнь он мало чем занимался – только сидел на пыльном полу своего покоя, апатично перебирал струны пипы и напевал: «Ну не странный ли поэт?»

В половине первого зазвонил телефон. То был Шаблон.

– В Шаблона стреляли, – сказал он.

Вот так частный сыскарь.

– Вы живы вообще, где вы. – Он сообщил ей адрес, где-то в восточных 80-х. – Сядьте и ждите, – сказала она. – Мы вас заберем.

– Сесть он не может, знаете ли. – Он повесил трубку.

– Пошли, – сказала она, хватая пальто. – Веселье, ажиотаж, восторг. Шаблона ранили, когда он шел по следу.

Фу присвистнул, хихикнул.

– Эти его следы начинают огрызаться.

Шаблон звонил из венгерской кофейни на Йорк-авеню, известной как «Венгерская кофейня». В этот час единственными посетителями в ней были две импозантные старухи и легавый не при исполнении. Женщина за стойкой с выпечкой была сплошь щечки-помидорки и улыбки – такие дают добавки бедным растущим мальчикам, а усыновленным бомжам бесплатно подливают кофе, хотя в этом районе детки жили только богатенькие, а бродяги забредали случайно, быстро это понимали и поэтому «проходили не задерживались».

Шаблон пребывал в неловком и, вероятно, опасном положении. Несколько дробин от первого выстрела (от второго он увернулся, проворно плюхнувшись в сточные воды) рикошетом попали ему в левую ягодицу. Сидеть он не горел особым желанием. Водонепроницаемый костюм и маску запрятал у берегового устоя под эстакадным обходом на Ист-Ривер-драйве; пригладил волосы и оправил на себе одежду под ртутным фонарем, глядясь в ближайшую дождевую лужу. Интересно, насколько он теперь презентабелен. Не очень хорошее это дело – тут полицейский сидит.

Шаблон вышел из телефонной кабинки и робко пристроил правую ягодицу на табурет у стойки, стараясь не морщиться, надеясь, что любую неловкость его спишут на солидный возраст. Он попросил кофе, закурил и заметил, что рука не дрожит. Спичка горела чисто, конически, без колебаний. Шаблон, хладнокровная ты бестия, сказал себе он, но господи: как же они до тебя добрались?

Это и было хуже всего. Они с Цайтзюссом познакомились вполне случайно. Шаблон направлялся к Рахили. Переходя Коламбус-авеню, заметил несколько оборванных шеренг рабочих – те выстроились на тротуаре напротив, а перед ними разглагольствовал Цайтзюсс. Шаблона завораживали любые организованные множества, особенно неупорядоченные. Эти походили на революционеров.

Он перешел через дорогу. Собрание распалось и разбрелось. Цайтзюсс постоял, глядя на них, затем повернулся и заметил Шаблона. Свет с востока выбледнил и опустошил стекла его очков.

– Опаздываешь, – крикнул Цайтзюсс. Так и есть, подумал Шаблон. На много лет. – Подойди к десятнику Хезу, вон он в клетчатой рубашке. – Шаблон осознал, что три дня не брился и столько же спал в одежде, не снимая. Его интересовало все, даже намекающее на какой-либо переворот, и потому он подошел к Цайтзюссу, демонстрируя отцову улыбку Дипломатической Службы.

– Найма не ищу, – сказал он.

– Да ты брит, – сказал Цайтзюсс. – Последний у нас голыми руками аллигаторов заваливал. Нормальные вы ребята. Может, попробуешь денек.

Естественно, Шаблон осведомился, что ему придется пробовать, – так и вышел на контакт. Вскоре они вернулись в кабинет, который Цайтзюсс делил с какой-то нечетко определенной группой сметчиков, беседуя о канализации. Где-то в парижском досье, знал Шаблон, хранилась запись разговора с одним из Collecteurs Généraux[51], работавших в магистральном коллекторе, тянувшемся под бульваром Сен-Мишель. Субъект этот, во время интервью уже глубокий старик, но с поразительной памятью, припоминал, что видел женщину, которая могла оказаться V., на одной экскурсии, какие устраивались по средам два раза в месяц, незадолго до Великой войны. Поскольку Шаблону с канализацией уже везло, он не видел ничего плохого в том, чтобы попробовать еще разок. Они вышли пообедать. Днем прошел дождь, и беседа обратилась к канализационным историям. Подтянулось несколько ветеранов со своими воспоминаниями. Всего через час или около того упомянули Веронику: любовницу священника, которая хотела уйти в монахини, она обозначалась в дневнике инициалом.

Убедительный и обворожительный даже в мятом костюме и зарождающейся бородке, стараясь не выдать ни грана возбуждения, Шаблон уболтал свести его вниз. Но ясно, что они его там ждали. Ну и куда теперь отсюда? Все, что он хотел увидеть в Приходе Благостыня, он увидел.

Две чашки кофе спустя легавый ушел, а еще через пять минут явились Рахиль, Фу и Свин Будин. Все кучей загрузились в «плимут» Фу. Он предложил ехать в «Ложку». Свин был только за. Рахиль, слава те господи, не стала ни сцену устраивать, ни задавать вопросы. Высадились в двух кварталах от ее квартиры. Фу отчалил дальше по Проезду. Снова пошел дождь. На обратном пути Рахиль молвила только:

– Вот у вас жопа-то болит. – Произнесла она это, не подымая длинных ресниц, с улыбкой маленькой девочки, и секунд десять Шаблон чувствовал себя тем alter kocker[52], коим Рахиль его, наверное, считала.

Глава шестая,

в которой Профан возвращается на уровень улицы

I

Женщины всегда происходили со шлемилем Профаном, как несчастные случаи: порвавшиеся шнурки, уроненные тарелки, булавки в новых рубашках. Фина исключением не была. Поначалу Профан прикидывал, что он лишь бестелесный объект воплощенной благотворительности. Что в обществе бессчетных мелких и раненых зверюшек, бродяг с улицы, которые при смерти и для Бога потеряны, он для Фины лишь еще одно средство достичь благодати или раздобыть индульгенцию.

Но, как обычно, он оказался неправ. Первый намек явился ему в безрадостном праздновании, которое устроили Анхель и Херонимо после его первых восьми часов охоты на аллигаторов. Все они вышли в ночную смену и к Мендосам вернулись около 5 утра.

– Надевай костюм, – сказал Анхель.

– У меня нет костюма, – сказал Профан.

Ему дали Анхелев. Слишком тесный, в нем он чувствовал себя посмешищем.

– Я одного хочу, – сказал он, – на самом деле – спать.

– Спать днем, – сказал Херонимо, – хо-хо. Чокнутый, дядя. Идем поищем себе coño.

Вошла Фина, теплая и заспанная; услыхала про гулянку, захотела тоже. С 8 до 4:30 она работала секретаршей, но ей светил больничный. Анхель весь смутился. Это как бы относило его сестру к классу coño. Херонимо предложил позвать Долорес и Пилар, знакомых девушек. Девушки – это не coño. Анхель воспрянул.

Вшестером они начали в сверхурочном клубе возле 125-й улицы, пили вино «Галло» со льдом. В одном углу апатично наигрывал оркестрик – вибрафон и ритм-секция. Музыканты эти учились в школе с Анхелем, Финой и Херонимо. В перерывах они подходили и подсаживались за столик. Все были пьяны и кидались друг в друга кубиками льда. Говорили по-испански, и Профан отвечал на том итало-американском, какой слышал ребенком дома. Коммуникация происходила примерно 10-процентная, но всем было наплевать: Профан выступал всего-навсего почетным гостем.

Вскоре глаза Фины перестали быть сонными и зажглись от вина, разговаривала она теперь меньше, а больше улыбалась Профану. Ему от этого стало неловко. Выяснилось, что вибрафонист Дельгадо назавтра женится, а у него мандраж. Завязался жестокий и бессмысленный спор о женитьбе, за и против. Пока остальные орали, Фина подалась к Профану так, что лбами стукнулись, и прошептала:

– Бенито, – легко и кисло дохнув вином.

– Хосефина, – кивнул он, любезно. У него начинала болеть голова. Она прислонялась к его лбу до следующего отделения, когда Херонимо сграбастал ее, и они рванули танцевать. Долорес, толстая и дружелюбная, пригласила Профана.

– Non posso ballare, – сказал он.

– No puedo bailar[53], – поправила она и рывком подняла его на ноги. Мир заполнился шлепками неодушевленных мозолей по неодушевленному сафьяну, фетра по металлу, стукающихся палочек. Конечно, танцевать он не мог. Ботинки мешали. Долорес, на другом краю зала, не замечала. У дверей случилась суматоха, и вторглось с полдюжины подростков в куртках «Бабников». Музыка блямкала и лязгала. Профан скинул ботинки – старые черные мокасины Херонимо – и сосредоточился на танцевании в носках. Немного погодя Долорес снова оказалась тут, а еще через пять секунд ее шпилька опустилась прямиком на середину его стопы. Он так устал, что не заорал. Дохромал до столика в углу, заполз под него и уснул. Вдруг по глазам ударило солнцем. Они его несли по Амстердам-авеню, как гроб, и все при этом скандировали:

– Mierda, mierda, mierda…[54]

Он сбился со счета, сколько баров посетили. Напился. Худшее воспоминание: они с Финой наедине где-то в телефонной будке. Обсуждают любовь. Он не помнил, что говорил. Между этим и тем, когда проснулся – на Юнион-скуэр на закате, с шорами ревущего бодуна на глазах и весь под пледом равнодушных голубей, похожих на стервятников, – он запомнил одно: какую-то неприятность с полицией после того, как Анхель и Херонимо попытались украдкой вынести под пальто детали унитаза из мужской уборной в баре на Второй авеню.

За следующие несколько дней Профан постепенно стал учитывать свое время в свете фонаря заднего хода или шлемилевом свете: время на работе – побег, время, даденное любой возможности взаимодействовать с Финой, – труд на износ, без оплаты.

Что же он сказал в той телефонной будке? Вопрос этот встречал его в конце каждой смены, дневной, ночной или вечерней, как пагубный туман, паривший над всеми люками, из которых ему доводилось вылезать. Почти весь тот день пьяного шкандыбанья под солнцем февраля выпал из памяти. Уточнять у Фины, что произошло, он не собирался. Между ними выросло взаимное смущение, будто они все же побывали вместе в постели.

– Бенито, – сказала она однажды вечером, – отчего мы никогда не разговариваем.

– Чё, – сказал Профан, смотревший кино с Рэндолфом Скоттом по телевизору. – Чё. Я с тобой говорю.

– Ну да. Красивое платье. Кофе еще хочешь. Сегодня завалил себе еще одного cocodrilo. Ты ж меня понимаешь.

Он ее понимал. А тут такой Рэндолф Скотт: классный, невозмутимый, варежку лишний раз не разинет, говорит только если надо – и произносит лишь самое уместное, а не мелет языком наобум и ни к чему, – а по другую сторону люминесцентного экрана – Профан, знающий, что одно неверное слово приблизит его к уличному уровню больше, чем ему бы хотелось, а словарный запас его, похоже, состоит из одних неверных слов.

– Чего мы в кино не сходим или что-нибудь, – сказала она.

– Вот это, – ответил он, – хорошее кино. Рэндолф Скотт тут такой маршал США, а шерифа этого, вот он пошел, банда подкупает, и он целыми днями только и делает, что играет в фаньтань со вдовой, которая живет на горке.

Немного погодя она замкнулась, надувшись и загрустив.

Ну почему? Почему ей обязательно вести себя так, будто он человек. Отчего ему не остаться просто объектом благотворительности. Зачем Фине обязательно подталкивать? Чего она хочет – но это глупый вопрос. Она девушка неугомонная, Хосефина эта: душевная и тягучая, всегда готова кончить в летучей машине или где угодно[55].

Но, любопытствуя, он решил уточнить у Анхеля.

– Откуда я знаю, – ответил тот. – Меня не касается. В конторе ей никто не нравится. Все они maricón[56], говорит. Кроме мистера Обаяша, начальника, но он женат, а поэтому не считается.

– Чего она хочет, – сказал Профан, – карьеру сделать? Как твоя мама полагает?

– Моя мама полагает, что всем нужно семью заводить: мне, Фине, Херонимо. Скоро и тебя за жопу возьмет. Фине же никто не нужен. Ни ты, ни Херонимо, ни «Бабники». Она не хочет. Никто не знает, чего она хочет.

– «Бабники», – сказал Профан. – Чё.

Выяснилось, что Фина – духовный лидер, сиречь Мать Берлоги, этой молодежной банды. Еще в школе она узнала про эту святую, Жанну д’Арк, та делала то же самое для армий, которые более-менее ссыкливы и в разборках никуда не годятся. «Бабники», считал Анхель, примерно такие же.

Профан соображал, что лучше не спрашивать, предоставляет ли она им и половое утешение. Спрашивать не пришлось. Он знал, что и тут благотворительность. Роль матери для войск, догадывался он – не зная ничего про женщин, – безобидный способ стать тем, кем, вероятно, хочет быть каждая девочка, маркитанткой. С тем преимуществом, что здесь она не тащится в обозе, а ведет. Сколько их, этих «Бабников»? Никто не знает, сказал Анхель. Может, сотни. Все по Фине сходят с ума, в духовном смысле. Взамен же она дает только благотворительность и утешенье, а ей только этого и надо, из нее благодать так и прет.

«Бабники» были до странности разреженной группой. Наемники, многие жили с Финой по соседству; но, в отличие от прочих банд, своей поляны у них не было. Они распределялись по всему городу; не располагая собственной географической или культурной территорией, свой арсенал и мастерство уличной драки они предоставляли в распоряжение любой заинтересованной стороны, которая замышляла бы разборку. Совет Молодежи никогда не мог их перечесть: они были повсюду, но, как упомянул Анхель, ссыкливы. Главное преимущество того, что они на твоей стороне, – психологическое. Они поддерживали тщательно зловещий вид: угольно-черные бархатные куртки с клановым именем, скромно выписанным кровавыми буковками на спине; лица бледны и бездушны, как другая сторона ночи (и возникало чувство, что там-то они и живут: ибо они вдруг возникали через дорогу и некоторое время не отставали, а потом вновь пропадали, словно скрывались за каким-то незримым занавесом); ходить все предпочитали крадучись, с голодными глазами, хищными ртами.

Профан с ними познакомился светски лишь на празднике Сан’Эрколе-деи-Риночеронти[57], который отмечается на Мартовских идах и празднуется в центре, в районе под названием Маленькая Италия. По всей Малберри-стрит в тот вечер парили арки лампочек, смонтированных убывающими вдаль витками по-над улицей, и сияли они все до самого горизонта, до того безветрен был воздух. Под огнями располагались импровизированные палатки для орлянки, бинго, цапни пластиковую утю и выиграй приз. Каждые несколько шагов попадались ларьки цепполе, пива, сэндвичей с колбасой и перцем. За всем этим была музыка с двух эстрад, одна – в нижнем конце улицы, вторая – посередине. Популярные песни, оперы. Не слишком громко в холодной ночи: словно замкнуто лишь под огнями. Итальянские и китайские жители сидели на крылечках, точно летом, разглядывали толпу, огни, дым от ларьков с цепполе, что подымался лениво и нетурбулентно к огням, но рассеивался, их не достигнув.

Профан, Анхель и Херонимо рыскали в поисках coño. Заканчивался четверг, завтра – согласно шустрым подсчетам Херонимо – они работали не на Цайтзюсса, а на Правительство США, поскольку пятница есть одна пятая часть недели, а правительство отнимает у тебя одну пятую получки за уклонение от налогов. Красота расклада Херонимо заключалась в том, что день такой – не обязательно пятница, им может быть любой день – или дни – недели, если тебе до того уныло, что время, потраченное на старого доброго Цайтзюсса, считалось бы предательством. Профан постепенно перенял такой образ мысли, и тот, вместе с дневными вечеринками и системой чередования смен, измысленной десятником Хезом, когда лишь накануне узнаешь, как будешь работать завтра, навязал ему такой диковинный календарь, который вовсе не расчерчивался ни на какие аккуратные квадраты, а скорее ломался на мозаику кособоких уличных поверхностей, что меняли положение по свету солнечному, уличному, лунному, ночному…

На этой улице ему было неуютно. Люди, толпившиеся на мостовой между ларьками, казались не логичнее предметов у него в снах.

– На них же тут ни лица, – сказал он Анхелю.

– Зато полно жопца, – сказал Анхель.

– Смотри, смотри, – сказал Херонимо. Три малолетки, сплошь помада и до блеска заточенные поверхности грудей и попок, стояли перед колесом Фортуны, подергиваясь и пустоглазо.

– Бенито, ты по-макаронному говоришь. Поди скажи им, как насчет мало-мало.

За их спинами оркестр играл «Мадам Баттерфляй». Непрофессионально, неотрепетированно.

– Тут же не заграница, – сказал Профан.

– Херонимо – турист, – сказал Анхель. – Хочет съездить в Сан-Хуан и пожить в «Кариб-Хилтоне», покататься по городу поглядеть на puertorriqueños[58].

Они слонялись медленно, приглядываясь к малолеткам у колеса. Нога Профана угодила на пустую пивную банку. Он было покатился. Анхель и Херонимо, с флангов, подхватили его под руки где-то на полпути вниз. Девчонки обернулись и теперь хихикали, глаза безрадостные, окаймленные тенью.

Анхель помахал.

– У него ноги подгибаются, – промурлыкал Херонимо, – когда он видит красивых девушек.

Хиханьки набрали в громкости. Где-то в другом месте американский лейтенант и гейша пели бы по-итальянски под музыку, что звучала теперь за ними; как вам такое туристское смешенье языков? Девчонки тронулись, и троица пристроилась к ним. Купили пива и заняли свободное крыльцо.

– Бенни у нас тут по-макаронному говорит, – сказал Анхель. – Скажи что-нибудь по-макаронному, а.

– Sfacim[59], – сказал Профан; девушек шокировало до печенок.

– Матерщинник какой у вас друг, – сказала одна.

– Не желаю я с матерщинником рядом сидеть, – сказала девчонка, сидевшая рядом с Профаном. Встала, дернула попой и отошла на улицу, где остановилась, подбоченясь, и уставилась на Профана темными дырами глаз.

– Так его зовут, – сказал Херонимо, – только-то. А я Питер О’Лири, а вот этот – Цеп Фергюсон. – Питер О’Лири был их старым школьным дружбаном, который теперь учился в семинарии где-то в глубинке, хотел пойти в священники. В старших классах он жил до того беспорочно, что Херонимо с друзьями всегда брали себе его имя псевдонимом, если рассчитывали на какие-нибудь неприятности. Бог знает, скольким сорвали цвет, скольких толкнули за пиво, скольких отмудохали от этого имени. Цепом Фергюсоном звали героя вестерна, который они смотрели по телевизору Мендос накануне вечером.

– Вас правда зовут Бенни Сфачим? – сказала та, что на улице.

– Сфачименто. – Это по-итальянски значило разор или гниль. – Ты меня перебила.

– Тогда ладно, – сказала она. – Это еще куда ни шло. – Спорим на твою блистающую дерганую жопку, подумал он, всю несчастную. Другой мог бы залудить ей так, что выше этих арок света подбросит. Вряд ли ей больше четырнадцати, но она уже знает, что мужчины – никчемные босяки. Ну и молодец. Сопостельники и все эти sfacim, от которых им еще придется избавляться, пойдут себе дальше босячить, а если кто с нею и останется и растопырит ее мелким босяком, который тоже однажды отвалит, что ж, это ей не слишком понравится, рассуждал он. Он на нее не сердился. Посмотрел на нее этой мыслью, но кто знает, что в этих глазах творится? Они, казалось, поглощали весь свет с улицы: от костерков под колбасами на жаровнях, от мостов лампочек, окон квартир по соседству, тлеющих кончиков сигар «Де Нобили», вспышек золота и серебра с инструментов на эстраде, даже свет из глаз тех невинных, что оказывались среди туристов:

Глаза молодой ньюйоркчанки [запел он] –

Как сумрак с изнанки луны,

Никто и не знает, что в них происходит,

Где все дни поздним светом полны.

Вдалеке от родимых окон,

Где огни Бродуэя кругом,

Сладко щерится, как леденцовая трость,

А сердце заковано в хром.

Им ведь и невдомек: вон бродяги,

Вон мальчишек пустили на слом,

Вон босяк плачет по некрасивой девчонке –

Он оставил ее в Баффало.

Мертвы, как листва перекрестков,

Как море надгробных камней,

Глаза молодой ньюйоркчанки

Никогда не всплакнут обо мне.

Никогда не всплакнут обо мне.

Девушку на мостовой повело.

– В ней же ритма нет. – То была песня Великой депрессии. Ее пели в 1932-м, когда родился Профан. Он и не знал, где впервые услышал ее. Если в ней и был ритм, то его отбивала фасоль, падая на дно старого ведра где-нибудь в Нью-Джерзи. Какое-нибудь кайло УОР[60] по мостовой, какой-нибудь товарный вагон, забитый бродягами, катя под уклон, на стыках рельсов каждые 39 футов. Наверняка она родилась в 1942-м. У войн нет моего ритма. В них только шум.

Торговец цепполе через дорогу запел. Запели Анхель с Херонимо. Оркестр через дорогу обрел итальянского тенора из живущих по соседству:

Non dimenticar, che t’i’ho voluto tanto bene,

Ho saputo amar; non dimenticar…[61]

И холодная улица вдруг как бы расцвела пением. Профану хотелось взять девчонку за пальцы, отвести ее куда-нибудь, где не дует, где тепло, развернуть ее к себе на этих несчастных шарикоподшипниковых каблуках и показать ей, что зовут его, в конце концов, Сфачим. Такое у него возникало желание, время от времени, быть жестоким и тут же сожалеть так, чтоб его переполняло, текло из глаз и дыр в ботинках, разливаясь одной огромной лужей человеческой жалости на улице, куда проливают все, от пива до крови, но сострадания на ней очень мало.

– Я Люсилль, – сказала Профану девушка. Две остальные представились, Люсилль вернулась на крыльцо и подсела к Профану, Херонимо пошел еще за пивом. Анхель пел, не умолкая. – Вы, ребята, чем занимаетесь, – сказала Люсилль.

Рассказываю небылицы тем девушкам, которых хочу завалить, подумал Профан. Он почесал себе подмышку.

– Аллигаторов убиваем, – сказал он.

– Чё.

Он рассказал ей об аллигаторах; Анхель, у которого было изобильное воображение, добавлял подробности, краски. Вместе на том крыльце они выковали миф. Поскольку родился он не из страха перед громом, не из снов, изумленья перед тем, как посевы после сбора урожая все время умирают, а каждой весной всходят сызнова, да и не из чего другого слишком постоянного, а лишь из временного интереса, сиюминутного тумора, миф этот был чахлым и преходящим, как эстрады и прилавки с колбасой-перцем на Малберри-стрит.

Херонимо вернулся с пивом. Они сидели и пили его, и смотрели на людей, и рассказывали канализационные байки. Девчонкам то и дело хотелось петь. Вскоре они стали игривы. Люсилль подскочила и ускакала прочь.

– Поймай меня, – сказала она.

– О господи, – сказал Профан.

– Надо ее ловить, – сказала одна ее подружка. Анхель и Херонимо смеялись.

– Надо чё, – сказал Профан. Две другие девчонки, досадуя, что Анхель и Херонимо смеются, поднялись и побежали за Люсиллью.

– Ловить их? – сказал Херонимо.

Анхель рыгнул.

– Хоть пиво с потом выйдет. – Они шатко слезли с крыльца и почапали, бок о бок, некоторой трусцой.

– Куда они делись, – сказал Профан.

– Вон. – Через некоторое время стало казаться, что они расталкивают людей. Кто-то замахнулся на Херонимо и промазал. Они нырнули под пустой прилавок, гуськом, и оказались на тротуаре. Девчонки вприпрыжку неслись дальше, впереди. Херонимо трудно сопел. Они преследовали девчонок, а те рванули в боковую улочку. Когда свернули за угол, на горизонте уже не было ни одной. Засим последовали смятенные четверть часа блужданий по улицам вокруг Малберри, заглядываний под припаркованные машины, за телефонные столбы, в глубины крылец.

– Тут никого, – сказал Анхель.

На Мотт-стрит раздавалась музыка. Неслась из полуподвала. Они поинтересовались. Вывеска снаружи гласила «КЛУБ ДЛЯ ВСТРЕЧ. ПИВО. ТАНЦЫ». Они спустились, открыли дверь, ну и само собой – в одном углу там устроили небольшую стойку с пивом, в другом стоял музыкальный автомат, а еще находилось пятнадцать-двадцать причудливого вида малолетних преступников. Мальчишки – в лигоплющевых костюмах, девчонки – в коктейльных платьях. Музавтомат играл рок-н-ролл. Напомаженные головы и свободнонесущие бюстгальтеры присутствовали по-прежнему, но в воздухе витала утонченность, будто на танцах в сельском клубе.

Троица просто остановилась. Немного погодя Профан увидел Люсилль – та отплясывала посреди пятака с кем-то похожим на председателя правления некой антиобщественной корпорации. Из-за его плеча она показала язык Профану, и тот отвел взгляд.

– Мне не нравится, – услышал он чей-то голос, – в смысле болони. Не послать ли через Центральный парк – посмотрим, может, кто изнасилует.

Ему случилось перевести взгляд влево. Там располагалась гардеробная. На вешалках в ряд, опрятные и одинаковые, подбитые плечи симметрично опадают по сторонам крючков, висели две дюжины черных бархатных курток с красными буквами на спинах. Трям-блям, подумал Профан: округа «Бабников».

Анхель и Херонимо смотрели туда же.

– Как считаешь, может нам сто́ит, – поинтересовался Анхель; Люсилль манила Профана из дверного проема за танцевальным пятаком.

– Минутку, – сказал он. Проюлил между парочками. Никто его не заметил.

– Ты чего так долго? – Она держала его за руку. В комнате было темно. Он наткнулся на бильярдный стол. – Сюда, – прошептала Люсилль. Раскинувшись, она лежала на зеленом войлоке. Угловые лузы, боковые лузы и Люсилль.

– Тут можно кой-чего забавного сказануть, – начал он.

– Всё уже сказано, – прошептала она. В тусклом свете из дверей ее окаймленные глаза сливались, казалось, с войлоком. Профан, похоже, смотрел сквозь ее лицо на поверхность стола. Юбка задрана, рот открыт, зубы все белы, остры, готовы впиться, какая б его мягкая часть ни подвернулась, ох она ж точно сниться ему будет наяву. Профан расстегнул молнию на ширинке и полез на бильярдный стол.

Вдруг из соседней комнаты заорали, кто-то опрокинул музыкальный автомат, погас свет.

– Чё, – сказала она, садясь.

– Разборка? – сказал Профан. Она слетела со стола, сшибла его наземь. Профан лежал на полу, головой у стойки с киями. От ее резкого движения ему на живот обрушилась лавина бильярдных шаров. – Боже миленький, – произнес он, прикрывая голову. Каблуки ее простучали прочь, затихая в отдалении, по пустому танцевальному пятаку. Профан открыл глаза. На одном уровне с ними лежал шар. Разглядеть он мог только белый кружок и эту черную 8 внутри. Профан захохотал. Где-то снаружи, помстилось ему, орал Анхель – звал на помощь. Профан со скрипом поднялся, снова застегнул ширинку, сквозь темноту вывалился наугад. Споткнувшись о два опрокинутых стула и шнур музыкального автомата, выбрался на улицу.

Присев за балясинами парадного крыльца из бурого песчаника, он увидел, что на улице толпится огромная свора «Бабников». Девчонки сидели на крыльце и выстроились по тротуару, одобряя и подбадривая. Посреди улицы бывший партнер Люсилли, председатель правления, ходил кругами напротив здоровенного негра в куртке, гласившей «КОРОЛИ БОПА». Еще несколько Королей Бопа ссорились с Бабниками на кромках толпы. Спор о юрисдикции, сообразил Профан. Ни Анхеля, ни Херонимо он нигде не заметил.

– Кого-то засмолят, – произнесла девушка, сидевшая на ступеньках почти сразу над ним.

Словно мишуру вдруг накинули на рождественскую елку, в толпе на улице весело засверкали выкидные ножи, монтировки и сточенные пряжки армейских ремней. Девушки на крыльце согласно затаили дыхание через оскаленные зубы. Смотрели они рьяно, словно бы каждая сделала свой взнос в совокупность ставок на то, кто прольет первую кровь.

Оно так и не произошло, чего б ни ждали: не сегодня. Откуда ни возьмись Фина, Святая Фина Бабников, подошла своей соблазнительной походочкой, среди когтей, клыков, бивней. Воздух сделался мягок по-летнему, от Канал-стрит на сверкающе-лиловом облаке спорхнул хор мальчиков, распевающих «O Salutaris Hostia»[62]; председатель правления и Король Бопа сцепили предплечья в знак дружбы, а последователи их сложили оружие и обнялись; а Фину вознесла стая пневматически толстых симпатюль-херувимов, чтоб она повисела над внезапным миром, который создала, сияя, безмятежная.

Профан разинул рот, шмыгнул носом и убрался восвояси. Следующую неделю или около он размышлял о Фине и Бабниках – и немного погодя уже начал тревожиться всерьез. В банде этой ничего особенного не было, сопляки есть сопляки. Он был уверен – всякая любовь между нею и Бабниками пока была христианска, неземна и пристойна. Но сколько это может тянуться? Сколько сама Фина выдержит? Едва ее озабоченные пацаны углядят хоть краешек распутства за святостью, черную кружевную комбинашку под стихарем, Фина может запросто оказаться под трамваем, некоторым образом напросившись сама. У нее и так отсрочка.

Однажды вечером он вошел в ванную, матрас закинут на спину. До этого смотрел древнее кино с Томом Миксом по телевизору. Фина лежала в ванне, соблазнительно. Без воды, без одежды – только Фина.

– Послушай-ка, – сказал он.

– Бенни, я целка. Я хочу, чтоб им был ты. – Произнесла она это с вызовом. Какую-то минуту казалось благовидно. В конце концов, на его месте может оказаться вся эта богом забытая волчья стая. Он глянул на себя в зеркало. Жирный. Свинячьи мешки под глазами. И чего он ей так уперся?

– Почему я, – сказал он. – Сбереги для того, за кого выйдешь.

– Кому надо выходить, – сказала она.

– Слушай, а что подумает сестра Мария Аннунциата. Вот ты мне столько всего приятного делала, этим несчастным правонарушителям с улицы. И хочешь, чтоб в ведомости все это вычеркнули? – Кто бы мог подумать, что Профан когда-нибудь станет так препираться? Глаза ее горели, она изгибалась медленно и томно, все эти смуглые поверхности подрагивали зыбучими песками. – Нет, – сказал Профан. – Ну-ка выскакивай отсюда, я спать хочу. И не ори братцу, дескать насилуют. Он верит в свою сестру, что она не станет никак зажигать, но тебя знает лучше.

Она вылезла из ванны и накинула халат.

– Извини, – сказала она. Профан кинул в ванну матрас, сам кинулся поверх и закурил. Она выключила свет и закрыла за собой дверь.

II

Тревоги Профана за Фину оказались реальны и уродливы, довольно скоро. Пришла весна: тихая, неприметная и после множества фальстартов: грозы с градом и сильные ветры ласточкиными хвостами сочленялись с днями безветренного мира. Аллигаторы, жившие в канализации, сократились до горстки. Цайтзюсс понял, что охотников у него больше, чем нужно, поэтому Профан, Анхель и Херонимо начали работать на полставки.

Все больше и больше Профан чувствовал себя чужаком в нижнем мире. Вероятно, случилось это так же неощутимо, как убыль популяции аллигаторов; но почему-то начало выглядеть и так, что он теряет контакт с кругом друзей. Что я такое, орал он на себя, святой Франциск для аллигаторов? Я с ними не разговариваю, мне они даже не нравятся. Я в них стреляю.

Хрен тебе, ответил его адвокат дьявола. Сколько раз они ковыляли к тебе из тьмы, как друзья, искали тебя? Тебе когда-нибудь приходило в голову, что им хочется получить пулю?

Он вспомнил того, за которым гнался соло до Ист-ривер, через Приход Благостыня. Тот не спешил, давал себя догнать. Нарывался. Профан подумал, что где-то – когда был пьян, когда слишком хотелось женщину и он плохо соображал, когда устал – он подписал договор над отпечатками лап тех, кто теперь призраки аллигаторов. Словно соглашение существовало, некий завет, Профан раздает смерть, аллигаторы обеспечивают ему занятость, зуб за зуб. Они ему нужны, а если он им и нужен, то лишь потому, что каким-то доисторическим контуром аллигаторова мозга они понимали, что во младенчестве служили всего-навсего еще одним потребительским товаром, вместе с бумажниками и дамскими сумочками из своих, возможно, родителей или родни и всей остальной дрянью в «Мэйсиз». И прохождение души через унитаз в преисподнюю было лишь временным на-мир-рвением, заемным временем, пока им не придется вернуться к бытию ложно одушевленными детскими игрушками. Само собой, им это не понравится. Захочется возвратиться к тому, чем были; а самая совершенная форма этого – мертва, какова ж еще? – и ее обгладывают до изысканного рококо крысы-кустари, разъедает до антикварной отделки под кость святая вода Прихода, подцвечивает фосфоресценцией то, от чего такой яркой в ту ночь была усыпальница того конкретного аллигатора.

Когда Профан спускался на свои теперь уже четыре часа в день, он с ними иногда разговаривал. Его напарников это раздражало. Однажды ночью пронесло едва-едва – гатор обернулся и кинулся в атаку. Хвостом косо мазнуло фонареносцу по левой ноге. Профан ему заорал, чтоб не мешался, и засадил все пять выстрелов каскадом гулких разрывов, прямо аллигатору в зубы.

– Все в порядке, – сказал напарник. – Я могу на нее ступать. – Профан не слушал. Он стоял у безглавого трупа, глядя, как несякнущие сточные воды вымывают кровь его жизни в какую-то из рек – он потерял ориентацию.

– Малыш, – сказал он трупу, – ты неправильно сыграл. Тебе не положено отбиваться. В договоре такого не было. – Десятник Хез раз-другой прочел ему нотацию о беседах с аллигаторами, это-де подает скверный пример Патрулю. Профан ответил, ну да, ладно, и после этого не забывал произносить то, что полагал необходимым, себе под нос.

В конце концов однажды ночью в середине апреля он признал самому себе то, о чем неделю старался не думать: между ним и Патрулем как действующими подразделениями Управления канализации все примерно кончено.

Фина сознавала, что аллигаторов уже осталось немного и эта троица вскоре окажется без работы. Как-то вечером накинулась на Профана у телевизора. Он смотрел повтор «Великого ограбления поезда».

– Бенито, – сказала она, – тебе надо уже искать другую работу.

Профан не спорил. Она ему сказала, что ее начальник, Обаяш из «Запредельных записей», ищет конторщика, и она может устроить ему собеседование.

– Мне, – сказал Профан, – я ж не конторщик. Я не такой умный, да и работать внутри не очень люблю. – Она ему сказала, что в конторах работают и люди поглупей его. Сказала, что у него есть шанс как-то подрасти, что-то из себя сделать.

Шлемиль есть шлемиль. Что из такого можно «сделать»? Что человек может «сделать» из себя? Доходишь до точки, а Профан знал, что он до нее дошел, когда знаешь, сколько можешь, а сколько не можешь сделать. Но время от времени у него случались приступы обостренного оптимизма.

– Я попробую, – сказал он Фине, – и спасибо. – Она была милостиво-счастлива – тут он дал ей пинка из ванны, а теперь она подставляет другую щеку. У него закопошились распутные мысли.

Назавтра она позвонила. Анхель и Херонимо вышли в дневную смену, Профан отдыхал до пятницы. Он лежал на полу, играл в пинокль с Чучкой, который сачковал.

– Найди костюм, – сказала она. – В час у тебя собеседование.

– Чё, – сказал Профан. За недели стряпни миссис Мендосы он разжирел. Костюм Анхеля на него больше не налезал.

– Займи какой-нибудь папин, – сказала она и повесила трубку.

Старик Мендоса не возражал. Самым большим костюмом в шкафу была модель, как у Джорджа Рафта, где-то середины 30-х, двубортная, темно-синего сержа, подкладные плечи. Профан надел и занял у Анхеля пару обуви. По пути в центр в подземке он решил, что нас мучит великая временна́я ностальгия по тому десятилетию, в котором мы родились. Потому что теперь ему было, как в какие-то дни личной депрессии: костюм, работа на город, которой максимум через две недели уже не будет. Вокруг повсюду люди в новых костюмах, каждую неделю производятся миллионы новехоньких неодушевленных предметов, на улицах новые машины, по всем предместьям, которые он покинул много месяцев назад, тысячами растут новые дома. Где ж тут депрессия? В сфере потрохов Бенни Профана и в сфере его черепа, оптимистично скрытая тесным костюмом из синего сержа и лицом шлемиля с надеждой на нем.

Контора «Запредельных» располагалась в районе Большого центрального, на семнадцать этажей вверх. Он сидел в приемной, полной тепличной тропической поросли, а мимо окон промозгло струился ветер, отсасывал тепло. Секретарша дала ему заполнить бланк заявления. Фину он не видел.

Когда Профан отдавал девушке за стойкой заполненный бланк, пришел посыльный: негр в старой замшевой куртке. Уронил на стойку пачку служебной корреспонденции, и на секунду их с Профаном взгляды встретились.

Может, тот видел его где-то под улицей или на каком-нибудь инструктаже перед работой. Но тут присутствовала некая полуулыбка и нечто вроде полутелепатии – так, будто посыльный принес послание и для Профана, скрытое для всех, кроме них двоих, в чехле соприкоснувшихся взоров, и оно гласило: Ты кого надуть пытаешься? Слушай ветер.

Он слушал ветер. Посыльный ушел.

– Мистер Обаяш примет вас через минуту, – сказала секретарша. Профан подбрел к окну и поглядел вниз на 42-ю улицу. Как будто и ветер виден. Костюм на нем сидел как-то не так. Может, в конечном счете он никак и не скрывал этой причудливой депрессии, что не проявлялась ни в каком отчете фондовой биржи или конца года. – Эй, вы куда это, – сказала секретарша.

– Передумал, – сообщил ей Профан. В коридоре и пока ехал вниз на лифте, в вестибюле и на улице он искал взглядом посыльного, но не мог найти. Расстегнул пиджак старого костюма Мендосы и пошаркал по 42-й улице, опустив голову, прямо против ветра.

В пятницу на инструктаже Цайтзюсс, чуть не плача, сообщил им. Отныне и впредь – работа лишь два дня в неделю, всего пять бригад для кое-какой зачистки Бруклина. По дороге домой в тот вечер Профан, Анхель и Херонимо задержались в местном баре на Бродуэе.

Просидели до 9:30 или 10, и тут забрели несколько девушек. Было это на Бродуэе среди 80-х, а там вам не Бродуэй Индустрии Развлечений или даже разбитого сердца на каждый из его огней. Ближе к северной окраине это унылый район без собственного облика, где сердце никогда не делает ничего жестокого или безвозвратного, не разбивается: оно просто все больше растягивается, сдавливается, сдвигает силы, каждый день бременем наваливаемые на него по чуть-чуть, пока те в конечном счете и его собственные содроганья не измотают его вконец.

Первая волна девушек зашла разменять деньги для вечерних клиентов. Не очень симпатичные, и бармену им всегда было что сказать. Кое-кто вернется снова ближе к закрытию тяпнуть на сон грядущий, все равно, идут дела или нет. Если с ними притаскивался клиент – обычно кто-нибудь из здешних мелких бандитов, – бармен бывал внимателен и сердечен, точно перед ним юные влюбленные, коими они в некотором смысле и были. А если девушка заходила, не найдя себе работы весь вечер, бармен наливал ей кофе с большой порцией бренди и говорил что-нибудь, дескать дождь или слишком холодно, а потому клиенты, полагает он, в такую погоду сидят по домам. Она же обычно последний заход делала на кого-нибудь в баре.

Профан, Анхель и Херонимо ушли, поговорив с девушками и сыграв несколько раундов на кегельбан-автомате. Выходя, столкнулись с миссис Мендосой.

– Ты сестру свою видел? – спросила она Анхеля. – Собиралась сразу после работы прийти помочь мне с покупками. Она раньше никогда так не поступала, Анхелито, я волнуюсь.

Подбежал Чучка.

– Долорес говорит, она где-то с Бабниками, только не знает где. Фина только позвонила ей, и Долорес говорит, голос у нее был какой-то не такой. – Миссис Мендоса схватила его за голову и спросила, откуда Фина звонила, а Чучка ответил, что он же сказал, никто не знает. Профан глянул на Анхеля и перехватил взгляд Анхеля на себя. Когда миссис Мендоса ушла, Анхель сказал:

– Не хочу об этом думать, моя родная сестренка, но если кто-то из этих мелких pingas[63] попробует с ней что-нибудь, дядя…

Профан не стал говорить, что он подумал то же самое. Анхель и без того был расстроен. Но он знал, что и Профан думает о коллективке. Фину знали они оба.

– Нам надо ее найти, – сказал он.

– Они по всему городу, – сказала Херонимо. – Я пару их точек знаю. – Решили начать с клуба на улице Мотт. До полуночи мотались они подземкой повсюду, находя лишь пустые клубы или запертые двери. Но когда брели по Амстердам среди 60-х – услышали шум из-за угла.

– Иисусе-Христе, – сказал Херонимо. Там происходила полномасштабная разборка. В глаза бросались несколько пистолетов, но в основном ножи, отрезки труб, армейские ремни. Троица юркнула вдоль улицы под стенкой, где стояли машины, и наткнулась на личность в твидовом костюме, которая пряталась за новым «линкольном» и крутила ручки магнитофона. На ближайшем дереве сидел звукач, болтая микрофонами. Ночь стала холодна и ветрена.

– Здрасьте, – сказал твидовый костюм. – Моя фамилия Обаяш.

– Начальник моей сестры, – прошептал Анхель. Профан услышал с улицы вопль, который мог оказаться Фины. Он побежал. Там стреляли и много орали. Пять Королей Бопа выбежали из переулка в десяти шагах впереди, на улицу. Анхель и Херонимо не отставали от Профана. Кто-то запарковал машину прямо посреди проезжей части, а в ней на полную громкость работало радио, настроенное на «Дабью-эл-ай-би». Где-то совсем близко мимо них по воздуху прожужжал ремень и завопили от боли: но черная тень большого дерева скрывала, что там происходит.

Они обшаривали улицу, ища клуб. Вскоре им попались буквы БН и стрелка мелом на тротуаре – показывала на городской бурый особняк. Они взбежали по ступенькам и увидели БН мелом на двери. Та не открывалась. Анхель ее пару раз пнул, и замок сломался. На улице за ними был хаос. У тротуара ничком лежало несколько тел. Анхель побежал по коридору, Профан и Херонимо за ним. К разборке начали стекаться полицейские сирены с окраин и других краев города.

Анхель открыл дверь в конце коридора, и полсекунды Профан видел в проеме Фину – она лежала на старой армейской походной кровати голая, волосы спутаны, улыбалась. Глаза у нее опустели, как у Люсилли, той ночью на бильярдном столе. Анхель повернулся и оскалил все свои зубы.

– Не заходите, – сказал он, – подождите. – Дверь за ним закрылась, и они вскоре услышали, как он ее бьет.

Анхеля могла удовлетворять только ее жизнь, Профан не знал, как глубоко заходит кодекс. Он не мог войти и прекратить; не знал, хочет этого или нет. Сирены полиции взвились до крещендо, и вдруг их как отрезало. Разборка завершилась. Завершилась, подозревал он, и не только она. Профан пожелал Херонимо спокойной ночи и вышел из бурого здания, не повернул головы посмотреть, что творится позади на улице.

Не вернется он к Мендосам, прикинул он. Под улицей работы больше нет. Какой бы ни был там мир и покой, он завершился. Придется выходить на поверхность, на улицу сна. Вскоре он отыскал станцию подземки, через двадцать минут был в центре – искал матрас подешевле.

Глава седьмая

Она висит на западной стене

Дадли Собствознатч, Д. С.[64], перебирал сокровища у себя в конторе/жилье на Парк-авеню. На ложе из черного бархата в запертой витрине красного дерева, главном экспонате его кабинета, был укреплен комплект искусственных зубов, каждый – из иного драгоценного металла. Верхний правый клык был из чистого титана и для Собствознатча – фокусная точка комплекта. Первоначальную губку он видел в литейной мастерской под Колорадо-Спрингс год назад, прилетев туда на частном самолете некоего Клейтона («Драного») Зубцика. Зубцика из «Йойодина», одного из крупнейших военных подрядчиков на восточном побережье, с отделениями по всей стране. Они с Собствознатчем принадлежали к одному Кругу. Так утверждал ярый сторонник, Шаблон. И сам верил.

Для тех, кто с такого не сводит глаз, яркие синие флажки начали появляться к концу первого срока Эйзенхауэра – храбро трепетали в серой турбулентности истории, сигнализируя, что нравственное господство обретает новая и маловероятная профессия. Еще на рубеже веков психоанализ узурпировал у жречества роль отца-исповедника. Теперь же, казалось, аналитика, в свою очередь, того и гляди сместит не кто-нибудь – стоматолог.

С виду – отнюдь не просто перемена в номенклатуре. Назначения стали сессиями, глубокие утверждения касаемо себя ныне предварялись фразой «Мой стоматолог говорит…». Психодонтия, как ее предшественницы, выработала себе арго: невроз назывался «аномалией прикуса», оральные, анальные и генитальные стадии – «молочным зубным рядом», ид – «пульпой», а суперэго – «эмалью».

Пульпа мягка и вся прошита мелкими кровеносными сосудами и нервами. Эмаль, в основном – кальций, неодушевлена. Таковы «оно» и «я», с которыми приходилось иметь дело психодонтии. Твердое, безжизненное «я» покрывало мягкое, пульсирующее «это»; защищало и укрывало.

Собствознатч, завороженный тусклым блеском титана, размышлял над фантазией Шаблона (думал о ней с осознанным усилием как о дистальной амальгаме: сплаве иллюзорного теченья и блеска ртути с чистой истиной золота или серебра, заполняющем пролом защитной эмали, вдали от корня).

Дупла в зубах образуются не просто так, рассуждал Собствознатч. Но даже если на один их приходится несколько, там нет осознанного умысла против жизни пульпы, никакого заговора. Однако у нас имеются такие, как Шаблон, кому обязательно ходить и группировать случайные кариесы мира в тайные клики.

Нежно замигал интерком.

– Мистер Шаблон, – произнес он. Так. Под каким предлогом на сей раз. Он уже три назначения потратил на чистку. Учтиво и текуче доктор Собствознатч вошел в свою приемную. Шаблон поднялся ему навстречу, запинаясь.

– Зуб болит? – предположил врач, заботливо.

– С зубами все в порядке, – выдавил Шаблон. – Вам необходимо поговорить. Вы оба должны отбросить притворство.

Из-за стола у себя в кабинете Собствознатч произнес:

– Вы плохой детектив, а шпион из вас еще хуже.

– Это не шпионаж, – возразил Шаблон, – но Ситуация невыносима. – Понятию он научился у отца. – Они отказываются от Аллигаторного Патруля. Постепенно, чтобы не привлекать внимания.

– Считаете, вы их напугали?

– Прошу вас. – Человек был весь пепельный. Он извлек трубку и кисет и принялся разбрасывать табак по ковровому покрытию.

– Вы представляли мне Аллигаторный Патруль, – сказал Собствознатч, – в юмористическом свете. Интересная тема для беседы, пока моя гигиенистка копалась у вас во рту. Вы ждали, что у нее рука дрогнет? Что я побледнею? Будь я со сверлом, такая реакция вины стала бы очень, очень неудобной. – Шаблон набил трубку и теперь зажигал ее. – Вам в голову откуда-то пришло, что я хорошо знаком с подробностями заговора. В мире, подобном тому, в каком обитаете вы, мистер Шаблон, любая совокупность явлений может быть заговором. Поэтому ваше подозрение несомненно корректно. Но зачем консультироваться со мной? Почему не спросить у «Британской энциклопедии»? Она больше меня знает о любых явлениях, которые вас вообще могут заинтересовать. Если, конечно, вам не любопытна стоматология. – Как же он слаб на вид, сидя тут. Сколько ему лет – пятьдесят пять, – а выглядит на семьдесят. Собствознатчу примерно столько же, а смотрится на тридцать пять. Молод, как в душе́. – Так какая область? – игриво поинтересовался он. – Пародонтология, хирургическая стоматология, ортодонтия? Протезирование?

– Предположим, протезирование, – захватив Собствознатча врасплох. Шаблон устраивал защитную завесу ароматного трубочного дыма, чтобы непостижимо остаться за ней. Но голос его отчего-то прибавил в самообладании.

– Пойдемте, – сказал Собствознатч. Они вошли в задний кабинет, где располагался музей. Здесь хранились щипцы, коими некогда работал Фошар; первое издание «Зубного хирурга», Париж, 1728; кресло, в котором сидели пациенты Чейпина Арона Хэрриса; кирпич из одного из первых зданий Балтиморского колледжа хирургической стоматологии. Собствознатч подвел Шаблона к витрине красного дерева.

– Чьи, – произнес Шаблон, глядя на протезы.

– Как принц Золушки, – улыбнулся Собствознатч, – я по-прежнему ищу ту челюсть, которой они будут впору.

– И, вероятно, Шаблон. Она бы такое носила.

– Я их сам сделал, – сказал Собствознатч. – Кого б вы ни искали, они их и близко не видели. Только вы и еще несколько привилегированных особ.

– Почем Шаблону знать.

– Что я говорю правду? Ах, мистер Шаблон.

Фальшивые зубы в ящике тоже улыбались, мерцая как бы в упрек.

Вернувшись в кабинет, Собствознатч, дабы увидеть то, что увидеть можно, осведомился:

– Стало быть, кто такая V.?

Но от разговорной интонации Шаблон не опешил, с виду не удивился, что стоматологу известна его одержимость.

– У психодонтии свои секреты, у Шаблона – тоже, – ответил Шаблон. – Но важнее всего, они есть и у V. Она выделила ему лишь бедный скелет досье. По большей части у него – домыслы. Он не знает ни кто она, ни что она. Он пытается выяснить. Как наследие отца.

Снаружи к вечеру вился день, и колебал его лишь легкий ветерок. Слова Шаблона, казалось, падали невесомо внутри кубика не шире стола Собствознатча. Стоматолог помалкивал, и Шаблон рассказал, как его отец впервые услышал о девушке V. Когда закончил, Собствознатч произнес:

– Вы, конечно, решили довести до конца. Расследование на месте событий.

– Да. Но обнаружил едва ли больше, чем Шаблон вам рассказал. – В этом-то все и дело. Лишь несколько летних сезонов назад Флоренция казалась переполненной толпами тех же туристов, что и на рубеже веков. Но V., кем бы ни была она, могли поглотить просторные возрожденческие пространства этого города, вобрать в свою ткань любые из тысячи Великих Картин, только это, считай, и умел установить Шаблон. Он обнаружил, однако, нечто, имеющее отношение к его целям: она была связана, пускай, вероятно, и по касательной, с одним из тех грандиозных заговоров, сиречь предвкушений Армагеддона, что, казалось, пленили все дипломатические чувствилища в годы, предшествовавшие Великой Войне. V. и заговор. Его конкретный очерк управлялся лишь поверхностными случайностями истории в то время.

Быть может, история в этом веке, думал Собствознатч, вся подернута рябью морщин на ткани, так что если мы располагаемся, как это делает, похоже, Шаблон, на дне складки, искривленную основу, уток или узор ее определить больше нигде не возможно. В силу тем не менее существования в одной складке подразумевается, что существуют и другие, уходящие отсеками по волнообразным циклам, и каждый из них постепенно приобретает значение большее, нежели плетение нитей в ткани, и уничтожает какую бы то ни было неразрывность. Так и получается, что нас чаруют забавные с виду автомобильчики 30-х, причудливые моды 20-х, своеобразные нравственные привычки наших дедов. Мы производим и посещаем музыкальные комедии о них, и нас мошеннически завлекают в ложные воспоминания, в липовую ностальгию о том, каковы они были. Мы, соответственно, утрачиваем любые ощущения непрерывной традиции. Вероятно, живи мы на гребне, все было б иначе. По крайней мере, нам видно было б.

I

В апреле 1899 года молодой Эван Годолфин, ополоумев от весны и вырядившись в костюм, чересчур Эстетический для такого толстого мальчика, пригарцевал во Флоренцию. Закамуфлированное роскошным слепым ливнем, разразившимся над городом в три часа дня, лицо его было цвета свежеиспеченного пирога со свининой – и столь же неопределенным. Спорхнув на Stazione Centrale[65], он тут же уловил открытый наемный экипаж, взмахнув зонтиком из светло-вишневого шелка, проревел адрес отеля багажному агенту Кука и с неуклюжим entrechat deux[66] и «велли-колепно», не обращенным никому конкретно, прыгнул в пролетку, и его с такими песнями повезли по Виа деи Пандзани. Приехал он встретиться со своим старым отцом капитаном Хью, Ч. К. Г. О.[67] и исследователем Антарктики – по крайней мере, такова была мнимая причина. Он же относился к той породе разгильдяев, которым ни для чего причины не нужны, ни мнимые, ни иные. В семье его звали Эван-Олух. В отместку, если его обуревала игривость, он называл прочих Годолфинов Знатью. Но, как и в других его высказываниях, тут никакой злобы не звучало: в ранней своей юности он с ужасом смотрел на Диккенсова Жирного Парня[68] – тот бросал вызов его вере в то, что все жирные парни в душе Славные Ребята, и впоследствии он так же прилежно противоречил этому оскорблению породе, как и старался оставаться разгильдяем. Ибо, несмотря на возмущенные утверждения Знатью противного, бездеятельность Эвану давалась нелегко. Хоть отец ему и нравился, сам он был не очень консерватор; ибо, сколько себя помнил, всегда маялся он под сенью капитана Хью, героя Империи, противостоя тяге к славе, кою применительно к нему могла означать фамилия Годолфин. Но это – черта, перенимаемая от эпохи, а Эван был слишком уж славным парнем, чтобы не переламываться с веком наравне. Какое-то время он забавлялся мыслью получить офицерский чин и уйти в моря; не в кильватере своего отца, а просто подальше от Знати. Его подростковое ворчанье во времена семейных напрягов было полностью молитвенным, сплошь экзотические слоги: Бахрейн, Дар-эс-Салам, Семаранг. Но на втором году обучения в Дартмуре его исключили за руководство нигилистской группой под названием «Лига красного восхода» – их метод ускорения революции заключался в том, чтобы устраивать безумные попойки под окном Коммодора. Всплеснув наконец в отчаянии коллективными руками, семейство изгнало его на Континент – в надежде, вероятно, что он отчебучит что-нибудь вредное для общества и его упрячут в иностранную тюрьму.

В Довилле, оправляясь после двух месяцев добродушного разврата в Париже, однажды вечером он вернулся к себе в гостиницу с 17 000 франков в выигрыше и благодарный гнедой лошади по имени Cher Ballon[69] – и обнаружил телеграмму от капитана Хью, гласившую: «Слыхал тебя вышвырнули. Если не кем поговорить я на Пьяцца делла Синьориа 5 восьмой этаж. Очень хотелось бы видеть тебя сын. Болтать телеграмме негоже. Вайссу. Понимаешь. ОТЕЦ».

Вайссу, конечно же. От такой повестки не отвертишься, Вайссу. Он понимал. Не она ли оставалась их единственной связью дольше, нежели Эван помнил; не она ли главенствовала в его реестре запредельных земель, где Знать власти не имела? Насколько Эвану было известно, отец делился этим только с ним, хотя он перестал верить в это место лет в шестнадцать. Его первое впечатление при чтении депеши – капитан Хью наконец-то впал в старческий маразм, или ополоумел, или и то и другое – вскорости сменилось на мнение поблагожелательней. Вероятно, рассудил Эван, недавняя экспедиция на Юг оказалась для старика чересчур. Но по пути в Пизу Эвана все же стала тревожить общая тональность. В последнее время он пристрастился к изучению всего напечатанного – меню, расписаний поездов, расклеенных афиш – на предмет их литературной ценности; он относился к тому поколению молодежи, что уже не называло своих отцов патерами из-за объяснимой путаницы с автором «Возрождения»[70] и хорошо чувствовало тональность. А тут присутствовало je ne sais quoi de sinistre[71], отчего по его позвоночному столбу наперегонки бегали приятные мурашки. Воображение его взбунтовалось. Негоже болтать в телеграмме: это намекало на интригу, на заговор грандиозный и таинственный: в совокупности с сим обращением к их общей собственности. Само по себе и то и другое пристыдило бы Эвана: устыдился бы он галлюцинаций, свойственных остросюжетному шпионскому роману, а еще сильней – замахи на то, чему следовало быть, но его не было, ибо покоилось оно на давних сказках перед сном. Но оба, вместе, были, как экспресс на скачках, способны к чему-то целому, добиться коего можно неким действием, более чуждым, нежели простое сложение частей.

Он повидается с отцом. Невзирая на бродяжничество души, светло-вишневый зонтик, сумасбродное одеянье. Бунт в крови у него, что ли? Задаваться вопросом ему никогда не приходило в голову – все и так дома. Само собой, «Лига красного восхода» была просто-напросто веселой проказой; он пока не мог относиться к политике всерьез. Но чертовски нетерпелив со старшим поколением, а это почти приравнивается к бунту. Болтовня об Империи наскучивала ему тем больше, чем дальше он ковылял вверх из трясины ранней юности; чурался любого намека на славу, как треска погремушки прокаженного. Китай, Судан, Ост-Индия, Вайссу своей цели отслужили: дали ему область влияния, примерно конгруэнтную области его черепа, личные колонии воображения, чьи границы крепко защищались от вторжений или мародерства Знати. Ему хотелось, чтоб его оставили в покое, чтобы никогда не «преуспевать» по-своему, и он оборонял бы цельность этого олуха до последнего ленивого удара своего сердца.

Пролетка свернула влево, с двумя костотрясными толчками пересекши трамвайные рельсы, затем вновь направо, на Виа деи Веккьетти. Эван потряс четырьмя пальцами и отругал возницу, который отсутствующе улыбнулся. Болбоча, сзади их нагнал трамвай; поравнялся. Эван повернул голову и увидел юную девушку в канифасе – та хлопала ему огромными глазами.

– Signorina, – вскричал он, – ah, brava fanciulla, sei tu inglesa?[72]

Девушка вспыхнула и принялась изучать вышивку на своем парасоле. Эван встал на сиденье пролетки, приосанился, подмигнул, запел «Deh, vieni alla finestra»[73] из «Дона Джованни». Понимала она по-итальянски или нет, но ария возымела обратное действие: девушка отодвинулась от окна и скрылась в толпе итальянцев, стоявших в центральном проходе. Возница Эвана выбрал именно этот миг, чтобы хлестнуть лошадей, те пустились галопом и вновь свернули на рельсы, прямо перед трамваем. Эван, не допев, потерял равновесие и рухнул на задний борт пролетки, едва не вывалился. Одной взмесившей воздух рукой ему удалось зацепиться за верх багажного ящика, и после значительного неизящного биенья он сумел подтянуться и влезть обратно. К тому времени уже ехали по Виа Пекори. Эван оглянулся – девушка выходила из трамвая. Он вздохнул, а пролетка тряслась мимо Колокольни Джотто, и он так и не понял, англичанка девушка или нет.

II

Перед винной лавкой на Понте-Веккьо сидели синьор Мантисса и его преступный сообщник, затрапезного вида калабриец по имени Чезаре. Оба пили «брольо» и были несчастны. Где-то во время дождя Чезаре пришло в голову, что он пароходик. Теперь дождь увял до легкой мороси, английские туристы начали снова выныривать из лавок вдоль моста, и Чезаре объявлял о своем открытии всем, до кого его слова долетали. Он кратко дудел, дуя над горлышком бутылки, дабы иллюзия была полной.

– Ту-ту, – издавал он, – ту-ту. Vaporetto, io.

Синьор Мантисса не обращал внимания. Его пять футов три дюйма угловато покоились на складном стуле, тело мелкое, крепко сбитое и чем-то драгоценное, словно забытое творение какого ни возьми ювелира – хоть самого Челлини, – ныне окутанное темным сержем и ждущее, покуда выставят на аукцион. Глаза его были в розовых прожилках и ободьях, казалось, после долгих лет рыданий. Солнечные лучи, отскакивая от Арно, от лавочных витрин, дробясь на спектры падающим дождиком, как бы запутывались или же селились в его светлых волосах, бровях, усах, и лицо превращалось в маску недостижимого экстаза; тем противореча скорбным и усталым глазницам. К этим глазам неизбежно притягивало вновь, так можно было б задерживаться и на остальном лице: любой «Путеводитель по синьору Мантиссе» наградил бы их звездочкой, обозначающей особый интерес. Хотя не выдавали никакого ключа к своей загадке; ибо отражали они печаль в вольном плавании, несфокусированную, неопределимую: женщина, поначалу решил бы случайный турист, почти уверовал бы в это, пока некий более всеохватный свет, попадая в сеть кровеносных сосудиков и выпутываясь из нее, не заставлял бы его усомниться. Тогда что? Быть может, политика. Подумав о кроткооком Мадзини с его искрящимися грезами, наблюдатель ощутит хрупкость, почует поэта-либерала. Но если останется наблюдать и дальше, плазма в этих глазах вскоре пройдет через все модные превращенья скорби – денежные неприятности, ухудшение здоровья, убитая вера, предательство, бессилие, утрата, – пока туриста не осенит, что он тут, в конце концов, не на поминках: скорее это празднество печали на всю улицу, и ни один киоск не похож на другой, ни одна витрина не предлагает ничего крепкого настолько, чтоб перед нею стоило задерживаться.

Причина же была очевидна и неутешительна: просто-напросто сам синьор Мантисса в них всех побывал, каждый такой киоск остался в памяти постоянным экспонатом того времени в его жизни, когда была светловолосая швея в Лионе, или неудавшийся план контрабанды табака через Пиренеи, или попытка мелкого покушения в Белграде. Все его камуфлеты случались, регистрировались: каждому он придавал равный вес, ни единый его ничему не научил, кроме того, что они произойдут снова. Как Макьявелли, он был в изгнании, и навещали его тени ритма и распада. Он размышлял, нетронутый безмятежной рекой итальянского пессимизма, и безнравственно было все человечество: история и дальше будет повторять те же образчики. Едва ли на него собрали досье, где бы в мире ни случилось ступать его крохотным проворным ногам. Никому у власти, похоже, не было дела. Он принадлежал ко внутреннему кругу перемещенных провидцев без роду и племени, чье зрение время от времени туманилось слезами, чья окаемка касалась ободьев, заключавших в себе декадентов Англии и Франции, поколение 98-го в Испании, для кого Европейский континент подобен был галерее, с коей хорошо знаком, но давно от нее устал, ныне она полезна лишь укрываться от дождя либо неведомого бедствия.

Чезаре хлебнул из винной бутылки. И запел:

Il piove, dolor mia

Ed anch’io piango…[74]

– Нет, – сказал синьор Мантисса, отмахиваясь от бутылки. – Мне больше не надо, пока не придет.

– Вон две англичанки, – воскликнул Чезаре. – Я им спою.

– Бог ты мой…

Vedi, donna vezzosa, questo poveretto,

Sempre cantante d’amore come…

– Потише бы, а.

– …un vaporetto[75]. – Торжествующе он громыхнул стогерцевой нотой по всему Понте-Веккьо; англичанок передернуло, и они пошли дальше.

Немного погодя синьор Мантисса пошарил под стулом, извлек новую фьяску вина.

– Вот Гаучо, – сказал он. Над ними высился неуклюжий дылда в широкополой фетровой шляпе, любознательно моргая.

В раздражении на Чезаре прикусив большой палец, синьор Мантисса отыскал штопор; ухватил бутылку между колен, потянул пробку. Гаучо оседлал стул спинкой вперед и сделал продолжительный глоток из горлышка.

– «Брольо», – сказал синьор Мантисса, – лучшее.

Гаучо рассеянно потискал поля шляпы. Затем его прорвало:

– Я – человек действия, синьор, я бы предпочел не тратить время. Allora[76]. К делу. Я обдумал ваш план. Вчера вечером я не уточнял у вас детали. Детали мне не нравятся. В каком-то роде те немногие, что вы мне сообщили, были излишни. Увы, у меня много возражений. Слишком это все тонко. Слишком многое может пойти не так. Сколько сейчас людей в этом участвует? Вы, я и этот пентюх. – Чезаре просиял. – Двое лишних. Вам следовало это делать одному. Вы упоминали о подкупе кого-то из служителей. Уже четверо. Скольким еще придется дать на лапу, сколько мук совести облегчить. Есть вероятность, что кто-нибудь предаст нас guardie[77], не успеем мы покончить с этим презренным делом?

Синьор Мантисса выпил, вытер усы, мучительно улыбнулся.

– Чезаре способен договориться с нужными людьми, – не согласился он, – он ниже подозрений, никто его не замечает. Речной баржей в Пизу, оттуда пароходом в Ниццу, кто бы мог все это устроить, как не…

– Вы, друг мой, – угрожающе произнес Гаучо, тыкая синьора Мантиссу под ребра штопором. – Вы, один. Необходимо ли торговаться с капитанами барж и пароходов? Нет: необходимо лишь оказаться на борту, зайцем. А дальше уже – самоутверждайтесь. Будьте мужчиной. Если же лицо при исполнении возражает… – Он свирепо крутнул штопор, намотав на него несколько квадратных дюймов белой льняной рубашки синьора Мантиссы. – Capisci?[78]

Синьор Мантисса, насаженный, как бабочка, затрепетал руками, скривился, встряхнул золотой головой.

– Certo io[79], – наконец удалось выдавить ему, – конечно, signor commendatore[80], для ума военного… прямое действие, разумеется… но в таком деликатном предприятии…

– Тьфу! – Гаучо отвел штопор, яростно воззрился на синьора Мантиссу. Дождь прекратился, солнце садилось. Мост кишел туристами, возвращавшимися к себе в отели на Лунгарно. Чезаре взирал на них благосклонно. Троица сидела молча, пока не заговорил Гаучо – спокойно, однако с подтекстом страсти.

– В прошлом году в Венесуэле было иначе. Нигде в Америке так не случалось. Никаких извивов, никаких сложных маневров. Конфликт был прост: мы желали свободы, они не хотели, чтобы она у нас была. Свобода или рабство, мой иезуитский друг, всего два слова. Не требовалось никаких ваших лишних фраз, никаких трактатов, этого вашего морализаторства, никаких сочинений о политической справедливости. Мы знали, на чем стоим и где однажды будем стоять. А когда дело дошло до драки, мы были так же прямы. Вы считаете себя прямо Макьявелли со всей своей искусной тактикой. Некогда слышали, как он говорит о льве и лисе, и теперь ваш коварный ум видит только лиса. Куда подевались сила, агрессивность, естественное благородство льва? Что это за эпоха, когда человек становится чьим-нибудь врагом, лишь если повернется спиной?

Синьор Мантисса отчасти овладел собой.

– Необходимо и то и другое, разумеется, – успокаивающе сказал он. – Именно поэтому я выбрал вас в сотрудники, коммендаторе. Вы лев, я… – смиренно, – …очень маленький лис.

– А он – свинья, – взревел Гаучо, хлопая Чезаре по плечу. – Браво! Прекрасный у нас личный состав.

– Свинья, – произнес довольный Чезаре, потянувшись к винной бутылке.

– Тебе хватит, – сказал Гаучо. – Вот этот синьор почел за труд выстроить всем нам карточный домик. Как бы ни противен мне этот домик был, я не позволю вашему совершенно пьяному дыханью сдуть его опрометчивой болтовней. – Он снова повернулся к синьору Мантиссе. – Нет, – продолжал он, – вы не истинный макьявеллианец. Тот был приверженцем свободы для всех людей. Кто способен прочесть последнюю главу «Il Principe»[81] и усомниться в его стремленье к республиканской и объединенной Италии? Прямо вон там… – он показал на левый берег, закат, – он жил, страдал под пятой Медичи. Они были лисы, и он их ненавидел. Его последняя проповедь призывает льва, воплощение власти, восстать в Италии, навсегда загнать всех лис в норы. Мораль его была так же проста и честна, как и у нас с товарищами в Южной Америке. И вы теперь, под его знаменем, желаете увековечить отвратительную хитрость Медичи, которые столь долго подавляли свободу в этом самом городе. Я неискупимо обесчещен лишь тем, что связался с вами.

– Если… – вновь мучительная улыбка… – у коммендаторе, быть может, имеется другой план, мы, конечно же, будем рады…

– Разумеется, иной план есть, – отрезал Гаучо, – единственный. Так, где у вас карта? – С готовностью синьор Мантисса извлек из внутреннего кармана сложенную схему, начерченную от руки карандашом. Гаучо осмотрел ее с отвращением. – Значит, это Уффици, – сказал он. – Я ни разу не был внутри. Полагаю, придется побывать, прочувствовать местность. А где объект?

Синьор Мантисса показал в нижний левый угол.

– «Sala di Lorenzo Monaco»[82], – сказал он. – Вот, видите. Мне уже изготовили ключ от главного входа. Три основных коридора: восточный, западный и короткий с юга, их соединяющий. Из западного коридора, номер три, мы входим в тот, что поменьше, вот тут, он помечен «Ritratti diversi»[83]. В конце его, справа, – один вход в галерею. Она висит на западной стене.

– Единственный вход, который к тому ж и единственный выход, – произнес Гаучо. – Не годится. Тупик. А чтобы покинуть само здание, нужно пройти обратно весь восточный коридор к ступеням, ведущим на Пьяцца делла Синьориа.

– Есть лифт, – сказал синьор Мантисса, – к проходу на Палаццо Веккьо.

– Лифт, – фыркнул Гаучо. – Иного я от вас и не ожидал. – Он подался вперед, оскалившись. – Вы уже предлагаете совершить деянье беспримерной глупости, пройдя по одному коридору целиком, потом по другому, половину третьего и еще по одному прямо в cul-de-sac[84], а затем выйти оттуда тем же путем, что и пришли. Расстояние, равное… – он быстро измерил, – где-то шестистам метрам, с охраной, готовой на вас навалиться всякий раз, когда минуете галерею или свернете за угол. Но вас и это не удерживает. Нужно непременно ехать лифтом.

– Кроме того, – встрял Чезаре, – она такая большая.

Гаучо стиснул кулак.

– Насколько большая.

– 175 на 279 сантиметров, – сознался синьор Мантисса.

– Capo di minghe![85] – Гаучо откинулся на стуле, качая головой. С очевидным усилием не выходя из себя, он обратился к синьору Мантиссе. – Я человек не мелкий, – терпеливо объяснил он. – Фактически – довольно крупный человек. И широкий. Я сложен как лев. Вероятно, это расовая особенность. Родом я с севера, поэтому в венах у меня может течь кровь tedesco[86]. Tedeschi выше латинской расы ростом. Выше и шире. Вероятно, настанет такой день, когда тело это ожиреет, но теперь в нем одна мускулатура. Вот. Я большой, non è vero?[87] Хорошо. Так позвольте вас поставить в известность… – голос его зазвучал яростным крещендо… – что под вашим отвратительным Боттичелли места хватит и мне, и самой толстой шлюхе во Флоренции, да еще привольно останется для этой слонихи, матери ее, следить, как бы чего не вышло! Как, во имя Божье, вы намерены 300 метров гулять вот с этим? В карман себе спрячете?

– Спокойствие, коммендаторе, – взмолился синьор Мантисса. – Слушать тут может кто угодно. Это деталь, уверяю вас. О ней уже позаботились. Цветовод, которого вчера навестил Чезаре…

– Цветовод. Цветовод: вы доверились еще и цветоводу. К чему мелочиться – опубликовали бы свои намерения в вечерних газетах, были б довольней?

– Но он надежен. Он только предоставляет дерево.

– Дерево.

– Иудино. Небольшое: около четырех метров, не выше. Чезаре трудился все утро, выдалбливал ствол. Поэтому план нам придется осуществлять поскорей, пока не высохли пурпурные цветы.

– Простите мою, вероятно, ужасающую глупость, – сказал Гаучо, – но, насколько я понимаю, вы намерены свернуть «Рождение Венеры», спрятать его в выдолбленном стволе иудина дерева и пронести около 300 метров, мимо армии охранников, которые вскорости узнают о его похищении, на Пьяцца делла Синьориа, где затем предположительно затеряетесь в толпе?

– Именно. Лучше всего это делать ранним вечером…

– A rivederci[88].

Синьор Мантисса вскочил на ноги.

– Умоляю вас, коммендаторе, – вскричал он. – Aspetti[89]. Мы с Чезаре переоденемся рабочими, понимаете. В Уффици сейчас косметический ремонт, ничего необычного не будет…

– Простите меня, – сказал Гаучо, – вы оба полоумные.

– Но ваше участие крайне важно. Нам нужен лев, кто-то умелый в военной тактике, в стратегии…

– Очень хорошо. – Гаучо вернулся и возвысился над синьором Мантиссой. – Предлагаю вот что: в зале Лоренцо Монако есть окна, нет?

– С толстыми решетками.

– Не важно. Бомба, небольшая, я предоставлю. Кто б ни попытался помешать, от них избавимся силой. Через окно выберемся к Posta Centrale[90]. Ваше свидание с баржей?

– Под Понте-Сан-Тринита.

– Четыре-пять сотен ярдов по Лунгарно. Можно реквизировать коляску. Пусть ваша баржа ждет сегодня в полночь. Таково мое предложение. Да – да, нет – нет. Я буду в Уффици до ужина, на разведке. Потом до девяти – дома, делать бомбу. После – у Шайссфогеля, в birriere. Дайте мне знать до десяти.

– А как же дерево, коммендаторе. Оно стоило почти 200 лир.

– К черту ваше дерево. – Ловко развернувшись кругом, Гаучо зашагал к правому берегу.

Над Арно зависло солнце. Его угасающие лучи окрашивали жидкость, собиравшуюся в глазах синьора Мантиссы, в бледно-красный оттенок, словно вино, им выпитое, лилось теперь через край, разбавленное слезами.

Чезаре уронил длань утешенья на узкие плечи синьора Мантиссы.

– Все пройдет хорошо, – сказал он. – Гаучо – варвар. Слишком долго просидел в джунглях. Он не понимает.

– Она такая красивая, – прошептал синьор Мантисса.

– Davvero[91]. Я ее тоже люблю. Мы товарищи по любви. – Синьор Мантисса не ответил. Чуть погодя он потянулся к вину.

III

Мисс Виктория Краль, ранее из Лярдвика-на-Болоте, Йоркш., а недавно самопровозглашенная гражданка мира, благочестиво стояла на коленях в первом ряду скамей церкви, что совсем рядом с Виа делло Студио. Она каялась. Часом ранее, на Виа деи Веккьетти, ее посетили нечистые мысли – она наблюдала за курбетами толстого английского паренька в наемном экипаже; и теперь от всего сердца о тех мыслях сожалела. В девятнадцать она уже записала себе на счет один серьезный роман: ибо прошлой осенью в Каире соблазнила некоего Славмаллоу, агента британского Мининдела. Упругость юности такова, что лицо его уже было забыто. После они оба проворно обвинили неистовые эмоции, что вспыхивают обычно в любой напряженной международной ситуации (дело происходило во время Фашодского кризиса), в утрате ее девственности. Нынче же, шесть или семь месяцев спустя, ей оказалось трудно определить, какую часть она, вообще-то, планировала, а какая осталась ей неподконтрольна. Связь в надлежащий срок обнаружил ее вдовствующий отец сэр Аластер, с кем она вместе со своей сестрой Милдред путешествовали. Последовали слова, рыданья, угрозы, оскорбления, однажды под вечер, под кронами сада Эзбекие, а малютка Милдред на все это глазела оглушенная и в слезах, и бог знает, какие шрамы на ней при этом напечатлевались. В конечном счете Виктория покончила со всем одним ледяным прощаньем и клятвой никогда не возвращаться в Англию; сэр Аластер кивнул и взял Милдред за руку. Ни тот ни другая не обернулись.

Поддержка после предоставлялась с готовностью. Благоразумным сбереженьем Виктория накопила около £400 – от виноторговца из Антиба, лейтенанта польской кавалерии из Афин, галерейщика из Рима; теперь она была во Флоренции – договаривалась о покупке небольшой couturière[92] на левом берегу. Юная предприимчивая дама, она поймала себя на приобретении политических убеждений, начала ненавидеть анархистов, Фабианское общество, даже графа Роузбери[93]. С восемнадцатого дня рождения она несла при себе некую невинность – точно церковную свечу за пенни, прикрывая огонек неокольцованной рукой, еще мягкой от детского жирка, искупленной от любого позора ее искренним взглядом, и маленьким ртом, и девчачьим телом, совершенно честным, как любое покаянье. И вот она стояла на коленях, ничем не украшенная, если не считать гребня слоновой кости, что поблескивал во всей этой правдоподобно английской массе каштановых волос. Гребень слоновой кости, о пяти зубцах: очертаньями как пять распятых, у всех минимум по одной общей на двоих руке. Ни один не был фигурой религиозной: все – солдаты Британской армии. Гребень Виктория нашла на одном каирском базаре. Очевидно, его вручную вырезал какой-нибудь фуззи-вуззи, искусник из махдистов, в память о распятиях 83-го, в землях к востоку от окруженного Хартума. Ее побужденья купить этот гребень могли быть неотчетливы и незамысловаты, как и те, по которым любая юная девушка выбирает себе платье или безделицу определенного оттенка и фасона.

Ныне она отнюдь не считала время, проведенное ею со Славмаллоу или с троими после него греховным: Славмаллоу она вообще помнила только потому, что он был первым. Нет, ее личная, outré[94] марка римского католичества не просто мирилась с тем, что Церковь вообще полагала грехом: то было гораздо большим, нежели просто одобрение, – в нем подразумевалось приятие всех четырех случаев как наружных и зримых знаков внутренней и духовной благодати, принадлежавшей одной лишь Виктории. Быть может, причиной тому были те несколько недель, что она девочкой провела в послушничестве, готовясь к поступлению в сестры, а то и некая хворь поколения; но отчего-то в девятнадцать лет в ней выкристаллизовался едва ли не монашеский нрав, доведенный до опаснейшей крайности. Приняла бы Виктория постриг или нет, она будто чувствовала, что Христос – супруг ее, а физического вступления в брак следует достичь посредством несовершенных, смертных его воплощений – коих покуда насчитывалось четверо. И он будет продолжать исполнение своих супружеских обязанностей через стольких подобных агентов, сколько их сочтет нужным. Довольно несложно увидеть, к чему способно привести такое отношение: в Париже дамы с похожими наклонностями ходили на Черные Мессы, в Италии жили в прерафаэлитской роскоши любовницами архиепископов или кардиналов. Так сложилось, что Виктория настолько исключительна не была.

Она поднялась и прошла по центральному проходу церкви назад. Обмакнула пальцы в святую воду и уже собралась было преклонить колена, когда кто-то ее толкнул сзади. Она обернулась, вздрогнув от неожиданности, и увидела пожилого человека на голову ниже ее, руки выставлены вперед, взгляд испуганный.

– Вы англичанка, – сказал он.

– Да.

– Вы должны мне помочь. У меня беда. Я не могу обратиться к генеральному консулу.

Не похож на нищего или туриста, попавшего в неприятности. Отчего-то напомнил ей Славмаллоу.

– Значит, вы шпион?

Старик невесело хохотнул.

– Да. В некотором смысле я занимаюсь шпионажем. Но против воли, знаете. Не так мне этого хотелось. – Смятенно: – Хочу исповедоваться, разве непонятно? Я в церкви, а церковь – там исповедуются…

– Пойдемте, – прошептала она.

– Не снаружи, – сказал он. – Кафе под наблюдением.

Она взяла его под руку.

– По-моему, сзади там есть садик. Сюда. Через ризницу.

Он дал себя вести, послушно. В ризнице на коленях стоял священник, читал требник. Проходя, она ему дала десять сольди. Он не поднял взгляда. Короткая аркада с крестовыми сводами вела в миниатюрный садик, окруженный замшелыми каменными стенами, с чахлой сосной, кое-какой травкой и сазаньим прудом. Через стены случайными порывами задувало дождем. Старик нес подмышкой утреннюю газету: теперь он расстелил ее на скамье. Они сели. Виктория раскрыла парасоль, а старик с минуту раскуривал «Кавур». Выпустив под дождь несколько клубов дыма, он начал:

– Не рассчитываю, что вы слыхали о месте под названием Вайссу.

Она не слыхала.

Он начал ей рассказывать о Вайссу. Как этой страны достигли, на верблюдах по бескрайней тундре, мимо дольменов и храмов мертвых городов; наконец – берега широкой реки, никогда не видящей солнца, так густо накрыта она листвой древесных крон. По реке путешествуют длинными лодками из тика, резными, что как драконы, и гребут на них смуглые люди, чей язык известен только им самим. Через восемь дней – волок через предательскую трясину перешейка к зеленому озеру, а за ним вздымаются первые подножья гор, окружающих Вайссу. Туземные проводники согласны идти в эти горы лишь очень недолго. Вскоре они отворачивают назад, указав путь. Смотря что за погода, остается одна или две недели через морену, отвесный гранит и твердый синий лед – и тут доходишь до пределов Вайссу.

– Значит, вы там бывали, – сказала она.

Он там бывал. Пятнадцать лет назад. И с тех пор фурии неотступны. Даже в Антарктике, забившись в торопливо возведенное укрытие от зимней бури, свертывая лагерь на каком-нибудь еще не поименованном плече ледника, он чуял долетевшие намеки на тот аромат, что люди там возгоняют из крыльев черных мотыльков. Иногда в ветер, казалось, кружевами вплетаются сентиментальные фрагменты их музыки; воспоминания об их выцветших фресках, изображавших древние битвы и еще более древние любови богов, вдруг возникали в северном сиянье.

– Вы – Годолфин, – сказала она, будто знала это всегда.

Он кивнул, туманно улыбнулся.

– Надеюсь, с прессой вы не связаны. – (Она покачала головой, растряхивая дождинки.) – Это не для широкого распространения, – сказал он, – и все может быть не так. Кто я таков, чтобы знать собственные побужденья. Но я пускался на безрассудства.

– Были храбры, – поправила она. – Я читала о ваших подвигах. В газетах, в книгах.

– Но делать всего этого не стоило. Пеший переход вдоль Барьера. Попытка достичь Полюса в июне. Июнь там – середина зимы. Безумие это.

– Это величие. – Еще минута, подумал он без надежды, и она заведет песню про британский флаг, реющий над Полюсом. Отчего-то эта церковь, что массивно высится своей готикой над ними, тишина, невозмутимость девушки, его собственный исповедальный настрой; он слишком разболтался, надо прекратить. Но он не мог.

– Мы всегда способны так легко все приписать не тем причинам, – воскликнул он; – способны сказать: китайские кампании – они были ради Королевы, а Индия – ради какого-то роскошного представления об Империи. Я знаю. Я это говорил своим людям, публике, себе. Сегодня в Южной Африке умирают англичане – и завтра умрут, а они верят в эти слова, как… осмелюсь сказать, как вы верите в бога.

Она тайно улыбнулась.

– А вы не верили? – мягко спросила она. Она не сводила глаз с обода парасоли.

– Верил. Пока не…

– Да.

– Но почему? Неужто вы никогда не терзали себя, не загоняли чуть ли не в – беспорядок – этим единственным словом? Почему. – Его сигара потухла. Он умолк, вновь раскуривая ее. – Не то чтобы, – продолжал он, – это было необычайно неким сверхъестественным манером. Никаких верховных жрецов с тайнами, утраченными для всего остального мира, что ревниво охраняются испокон веков, из поколения в поколение. Никаких универсальных средств, даже панацеи от человеческого страдания. Вайссу – едва ли место отдохновения. Там варварство, бунт, междоусобица. Ничем не отличается от любых других богом забытых территорий. Англичане наезжали в места, подобные Вайссу, веками. Вот только…

Она не сводила с него взгляд. Парасоль стоял у скамьи, ручка пряталась в мокрой траве.

– Краски. Столько красок. – Глаза его были крепко зажмурены, лоб покоился на изгибе кисти. – На деревьях у дома главного шамана живут коаты, они радужно-переливчатые. Меняют окрас на солнце. Все меняется. Горы, низины от часа к часу всегда разные. День ото дня последовательность цветов всегда иная. Как будто живешь в калейдоскопе безумца. Даже сны тебе затапливает красками, формами, которых ни разу не видел западный человек. Формами не реальными, не осмысленными. Просто случайно, как меняются облака над йоркширским раздольем.

Она этому удивилась: ее смех прозвучал хрупко и пронзительно. Старик не услышал.

– Они остаются с тобой, – продолжал он, – они не курчавые барашки или зазубренные края. Они, они – Вайссу, ее облаченье, возможно, кожа ее.

– А под ней?

– Вы про душу, не так ли. Конечно про нее. Я размышлял над душою этого места. Если душа у него была. Ибо их музыка, поэзия, законы и церемонии ей не ближе. Они тоже шкура. Как кожа татуированного дикаря. Я часто определяю это для себя – как женщина. Надеюсь, вас это не оскорбит.

– Ничего-ничего.

– У гражданских любопытные представления о военных, но в данном случае, полагаю, в том, что они о нас думают, есть доля правды. Представление такое: похотливый младший офицер где-то на задворках захолустья, собирает себе гарем смуглых туземок. Осмелюсь предположить, об этом многие из нас мечтают, хотя мне пока не доводилось наткнуться на того, кто это бы осуществил. И не стану отрицать, я и сам начинаю так думать. Начал так думать в Вайссу. Отчего-то там… – лоб его собрался морщинами… – сны нет, не ближе миру наяву, но как-то, я думаю, кажутся реальнее. Я осмысленно излагаю?

– Продолжайте. – Она за ним наблюдала, в восторге.

– Но место это словно бы женщина, которую отыскал где-то там, темнокожая, с головы до пят в татуировках. И ты как-то отбился от гарнизона, понял, что вернуться не в силах, поэтому должен быть с нею, рядом, изо дня в день…

– И вы в нее будете влюблены.

– Поначалу. Но вскоре эта кожа, этот кричащий анафемский бунт красок, начнет вмешиваться меж тобой и тем в ней, что, как тебе казалось, ты любил. И вскоре, вероятно – всего за несколько дней, – станет уже так скверно, что начнешь молиться богу, какого б ни знал, чтоб он наслал на нее проказу. Содрал бы татуировку эту, и осталась бы куча красной, пурпурной и зеленой дряни, вены и связки оголены и трепещут, и открыты наконец твоему взору и касанью твоему. Простите. – Он не желал на нее взглянуть. Ветер задувал дождем через стену. – Пятнадцать лет. Сразу после того, как мы вступили в Хартум. В восточных кампаниях мне довелось повидать зверств, но с этим не могло сравниться ничто. Мы должны были сменить генерала Гордона – о, вы были, полагаю, тогда совсем еще крошкой, но читали же об этом наверняка. Что сделал с этим городом Махди. С генералом Гордоном, с его людьми. Меня не отпускала тогда лихорадка и, несомненно, сверх того – еще и зрелище всей этой падали и отбросов. Мне хотелось сбежать, вдруг; словно бы мир четких каре и стремительных контрмаршей распался до беспорядочного бегства или бессмысленности. У меня в штабах Каира, Бомбея, Сингапура всегда были друзья. И через две недели возникла эта топографическая съемка, и я на нее отправился. Всегда, знаете, удавалось пролезть в такое дело, где обычно не ожидаешь встретить флотских. На сей раз требовалось сопровождать бригаду гражданских инженеров в одну из худших стран на земле. О, дикость, романтика. Горизонтали и глубины, штриховки и заливки там, где раньше на карте были пробелы. Все для Империи. Нечто такое, должно быть, таилось у меня где-то в затылке. Но точно знал я тогда лишь одно – прочь отсюда. Очень прекрасно, конечно, насчет Востока кричать «Святой Георгий» и «пощады не будет», но армия махдистов-то кричит то же самое, вообще-то, по-арабски, а в Хартуме они при этом не шутили.

К счастью, в глаза ему не бросился ее гребень.

– Вам досталась карта Вайссу?

Он помялся.

– Нет, – ответил он. – Никаких данных потом не поступило, ни в МИД, ни в Географическое общество. Лишь доклад о неудаче. Учтите: то была скверная страна. Проникло в нее нас тринадцать, а вышло только трое. Я, мой заместитель и один гражданский – я забыл его фамилию, и, насколько мне известно, он исчез с лица земли без следа.

– А ваш заместитель?

– Он есть, он в госпитале. Уже в отставке. – Повисло молчание. – Второй экспедиции так и не случилось, – продолжал старик Годолфин. – Причины политические, поди знай. Никому не было дела. Я выбрался невредимым. Ни в чем не виноват, сказали мне. Получил даже персональную благодарность Королевы, хотя всё замолчали.

Виктория рассеянно пристукивала ногой.

– И оно как-то влияет теперь на вашу, э-э, шпионскую деятельность?

Он словно постарел как-то вдруг. Сигара опять погасла. Он отшвырнул ее в траву; рука его тряслась.

– Да. – Он беспомощно показал на церковь, серые стены. – Почем мне знать, вы можете оказаться… я мог оказаться неблагоразумен.

Осознав, что он ее боится, она подалась вперед, вся подобравшись:

– Те, кто наблюдает за кафе. Они из Вайссу? Эмиссары?

Старик принялся грызть ногти; медленно и методично, верхним резцом в центре и нижним сбоку скусывая мельчайшие ломтики на идеальном дуговом сегменте.

– Вы же что-то о них выяснили, – взмолилась она, – такое, о чем не можете сказать. – Голос ее, сочувственный и раздраженный, звонко раскатился по садику. – Вы должны позволить мне вам помочь. – Чик, чик. Дождь стих, прекратился. – Что же это за мир, в котором не найдется хотя бы одного человека, к которому можно обратиться в опасности? – Чик, чик. Нет ответа. – Откуда вы знаете, что генеральный консул помочь не способен. Прошу вас, дайте мне что-нибудь сделать. – Налетел ветер, уже покинутый дождем, из-за стены. Что-то лениво плескалось в пруду. Девушка и дальше увещевала старого Годолфина, а тот меж тем покончил с правой рукой и переключился на левую. Над ними небо начало темнеть.

IV

Восьмой этаж дома по Пьяцца делла Синьориа, 5, был мрачен и пропах жареным осьминогом. Эван, отдуваясь после трех последних лестничных пролетов, вынужден был извести четыре спички, пока не отыскал отцову дверь. Прикноплена к ней оказалась не карточка, какую он рассчитывал найти, а записка на обрывке бумаге, гласившая просто: «Эван». Он прищурился с любопытством. Лишь дождь да скрипы в доме – а так на площадке стояла тишина. Он пожал плечами и толкнул дверь. Та открылась. На ощупь он проник внутрь, нашел газ, зажег. Обставлена комната скудно. Брюки небрежно брошены на спинку стула; белая рубашка, раскинув рукава, лежала на кровати. Других признаков того, что здесь кто-то живет, не было: ни дорожных сундуков, ни бумаг. Озадачившись, Эван сел на кровать и попробовал подумать. Из кармана вытащил телеграмму и перечел ее. Вайссу. Единственный ключ у него, которым что-то можно отпереть. Неужели старый Годолфин и впрямь, в конце концов, верил, что это место существует?

Эван – даже мальчиком – никогда не требовал у отца подробностей. Он смутно знал, что экспедиция не удалась, вероятно, улавливал какую-то личную виновность или пособничество в нудном, добром голосе, излагавшем эти истории. Но и всё: вопросов он не задавал, просто сидел и слушал, будто бы предвидя такой день, когда ему придется отречься от Вайссу, и отречение такое свершится легче, если сейчас он не станет привязываться. Значит, так: отец был безмятежен год назад, когда Эван виделся с ним в последний раз; стало быть, что-то наверняка произошло в Антарктике. Либо на обратном пути. Быть может, здесь, во Флоренции. Чего ради старику оставлять записку лишь с именем сына? Возможностей две: (а) это не записка, а скорее дверная табличка, и Эван – первый псевдоним, пришедший на ум капитану Хью, либо (б) он хотел, чтобы Эван вошел в комнату. Быть может, и то и другое. Эвана вдруг осенило, и он взял брюки и стал рыться в карманах. Выудил три сольди и портсигар. Открыв его, увидел четыре сигареты, все набиты вручную. Эван почесал живот. Ему вспомнились слова: болтать телеграмме негоже. Он вздохнул.

– Ну ладно же, молодой Эван, – пробормотал он себе под нос, – сыграем по самую рукоятку. Входит Годолфин, шпион со стажем. – Тщательно он осмотрел портсигар – нет ли тайных пружин: прощупал подкладку, не засунуто ли что-то под нее. Ничего. Принялся обыскивать комнату, тыкать в матрас и присматриваться, нет ли на нем свежих швов. Обшарил гардероб, в темных углах зажигал спички, смотрел, не приклеено ли что-то под сиденьями стульев. Через двадцать минут по-прежнему не отыскал ничего и уже начал ощущать собственную шпионскую несостоятельность. Безутешно рухнул на стул, взял одну отцовскую сигарету, чиркнул спичкой. – Постой-ка, – сказал себе. Затряс спичку, подвинул к себе стол, вытащил из кармана перочинный нож и аккуратно взрезал сбоку каждую сигарету, смахивая табак на пол. На третьей ему повезло. Карандашом на папиросной бумаге изнутри значилось: «Здесь обнаружен. У Шайссфогеля 10 вечера. Будь осторожен. Отец».

Эван посмотрел на часы. Что все это за чертовня? Зачем так сложно? Старик что, впутался в политику или в детство впал? Еще несколько часов по меньшей мере ничего не поделаешь. Эван надеялся, что затевается хоть что-нибудь – только бы облегчить серость его изгнанья, – но готов был и к разочарованию. Выключив газ, он вышел в коридор, закрыл за собой дверь, начал спускаться по лестнице. Интересно, размышлял он, где может располагаться это самое заведение Шайссфогеля, – но тут ступени вдруг не выдержали его тяжести, и он проломился сквозь лестницу, отчаянно цепляясь за воздух. Ухватился за балясину; нижний конец ее треснул, и его вынесло в колодец, на высоте седьмого этажа. Он висел и слушал, как скрипят гвозди, медленно вытягиваясь из перил сверху. Я, подумал он, самый неуклюжий олух на свете. Эта штука в любую секунду рухнет. Он огляделся: что делать? Ноги его висели в двух ярдах мимо и нескольких дюймах над перилами следующего пролета. Руина той лестницы, которую он только что покинул, – в футе от его правого плеча. Поручень, на котором он висел, опасно качался. Что мне терять, подумал Эван. Надежда лишь на то, что слаженность движений не слишком подкачает. Осторожно он выгнул над собой правую руку так, чтобы ладонь плоско легла на бок лестницы: после чего резко оттолкнулся. Его пронесло над зияющим провалом колодца, он услышал визг гвоздей, выдирающихся над головой из древесины, – и тут же достиг экстремума своего размаха, отбросил поручень, точно приземлился верхом на перила следующего пролета и соскользнул по ним спиной вперед, а на площадку седьмого этажа прибыл одновременно грохоту перил, рухнувших наземь далеко внизу. Эван слез с поручня, трясясь, и сел на ступени. В тютельку, подумал он. Браво, дружок. Прям акробат или вроде того. Но мгновенье спустя, когда его чуть не вырвало прямо между ног, он подумал: а насколько это, вообще-то, случайно? Когда я поднимался, с лестницей все было хорошо. Он нервно улыбнулся. Становлюсь едва ль не таким же тронутым, как отец. Когда он вышел на улицу, трясти его почти перестало. Он постоял перед домом с минуту, соображая.

Не успел опомниться, его взяли в клещи два полицейских.

– Ваши бумаги, – сказал один.

Встряхнувшись, Эван машинально возмутился.

– Таков у нас приказ, cavaliere. – Эван уловил легкую нотку пренебрежения в этом «кавалере». Он извлек паспорт; guardie согласно кивнули, прочтя имя.

– Вы не будете любезны сообщить мне… – начал Эван.

Они весьма сожалели, но информацию ему предоставить не могли. Ему придется пройти с ними.

– Я требую встречи с английским генеральным консулом.

– Но, cavaliere, откуда нам знать, англичанин вы или нет? Вдруг этот паспорт подделка. Вы можете оказаться из любой страны света. Даже из таких, о которых мы и слыхом не слыхивали.

По загривку его поползли мурашки. Ему вдруг пришло в голову безумие – а если они намекают на Вайссу.

– Если ваше начальство способно предоставить мне разумное объяснение, – сказал он, – я к вашим услугам.

– Разумеется, cavaliere. – Они пересекли площадь и зашли за угол, к ожидавшему их экипажу. Один полисмен любезно избавил Эвана от зонтика и принялся тщательно его осматривать.

– Avanti[95], – крикнул второй, и они взяли в галоп по Борго ди Гречи.

V

Ранее тем днем в венесуэльском консульстве дым стоял коромыслом. Из Рима в полдень с ежедневной дипломатической почтой поступила шифровка, предупреждавшая о вспышке революционной деятельности в районе Флоренции. Различные местные осведомители уже сообщали о высокой загадочной фигуре в широкополой фетровой шляпе – личность эта обреталась последние несколько дней поблизости от консульства.

– Будьте благоразумны, – увещевал Саласар, вице-консул. – Худшее, чего можно ожидать, – демонстрация-другая. Что они могут? Разобьют несколько окон, кусты потопчут.

– Бомбы, – вопил Ратон, его начальник. – Разор, грабеж, насилие, хаос. Они могут нас опрокинуть, устроить путч, поставить хунту. Где может быть лучше? В этой стране помнят Гарибальди. Взгляните на Уругвай. У них наберется много союзников. А у нас что? Вы, я, один конторщик-кретин да поденщица.

Вице-консул выдвинул ящик стола, извлек оттуда бутылку «Руфины».

– Дорогой мой Ратон, – сказал он, – успокойтесь. Этот людоед в обвислой шляпе может оказаться кем-то из наших – прислали из Каракаса за нами приглядывать. – Он разлил вино по двум бокалам без ножек, один протянул Ратону. – Кроме того, в коммюнике из Рима ничего конкретного не сообщалось. Эта загадочная личность там даже не упомянута.

– Он в этом деле, – сказал Ратон, прихлебывая вино. – Я наводил справки. Выяснил, как его зовут, а деятельность у него – теневая и незаконная. Знаете, как его называют? – Он театрально помялся. – Гаучо.

– Гаучо – это в Аргентине, – успокаивающе заметил Саласар. – А кличка может быть искаженным французским gauche. Может, он левша.

– Больше у нас ничего, – упрямо гнул свое Ратон. – Континент-то один и тот же, нет?

Саласар вздохнул.

– Ну и как вы намерены действовать?

– Обратиться за помощью к здешней государственной полиции. Какие тут еще могут быть действия?

Саласар вновь наполнил бокалы.

– Во-первых, – сказал он, – международные осложнения. Может встать вопрос о юрисдикции. Территория этого консульства – юридически земля Венесуэлы.

– Можно расставить вокруг нас кордон guardie, снаружи участка, – хитро сказал Ратон. – Так они будут подавлять бунт на итальянской почве.

– Es posibile[96], – пожал плечами Саласар. – Но во-вторых, это может означать потерю лица у высших эшелонов власти в Риме, в Каракасе. Мы легко выставим себя на посмешище, реагируя с такими тщанием и предосторожностями на простое подозрение, эдакую блажь.

– Блажь! – заорал Ратон. – Разве не видел я эту зловещую фигуру собственными глазами? – Ус его с одной стороны весь промок от вина. Он раздраженно его отжал. – Что-то затевается, – продолжал он, – что-то крупнее простого мятежа, крупнее, чем в одной стране. Здешний Мининдел за нами приглядывает. Не могу, конечно, говорить слишком уж неблагоразумно, но я в этом деле дольше вас, Саласар, и я вам сообщаю: до того как с делом этим покончат, нам придется волноваться не только из-за потоптанных кустов.

– Разумеется, – капризно вымолвил Саласар, – если я более не достоин вашего доверия…

– Вы не поймете. Вероятно, и в Риме не понимают. Вы обо всем узнаете в свое время. Довольно скоро, – мрачно прибавил он.

– Если бы речь шла лишь о вашей работе, я бы сказал: прекрасно – призывайте итальянцев. И англичан зовите, и немцев, мне-то что. Но если ваш прославленный путч не состоится, я при этом выглядеть буду так же скверно.

– И тогда, – хмыкнул Ратон, – этот наш идиот-конторщик сможет занять оба наших места.

Саласара это не успокоило.

– Вот интересно, – произнес он задумчиво, – что за генконсул бы из него вышел.

Ратон насупился.

– Я по-прежнему ваш начальник.

– Ну что ж, очень хорошо, ваше превосходительство… – безнадежно разводя руками, – …ожидаю ваших распоряжений.

– Немедленно выходите на местную полицию. Обрисуйте ситуацию, подчеркните ее безотлагательность. Попросите о совещании, как только им это будет удобно. Это значит – до заката.

– И все?

– Можете потребовать, чтобы этого Гаучо задержали. – Саласар не ответил. С миг проницательно поглядев на бутылку «Руфины», Ратон повернулся и вышел из кабинета. Саласар задумчиво пожевал кончик ручки. Сейчас середина дня. Он поглядел в окно, через дорогу, на галерею Уффици. Заметил, как над Арно собираются тучи. Вероятно, польет.

Гаучо они наконец догнали в Уффици. Он подпирал собой стену в зале Лоренцо Монако, искоса поглядывая на «Рождение Венеры». Та стояла в половинке раковины, похоже – scungille; дебелая блондинка, и Гаучо, будучи по духу своему тедеско, это ценил. Но не понимал он того, что происходит на всей остальной картине. Казалось, там спорят, надо ли ей стоять голой, или лучше ее чем-то прикрыть: справа дама с остекленевшим взглядом, сложенная, как груша, старалась укрыть ее одеялом, а слева раздраженный молодой человек с крылышками пытался сдуть это одеяло прочь, вокруг же него оплелась девушка вообще безо всего – вероятно, старалась заманить его обратно в постель. Пока эта курьезная компашка собачилась между собой, Венера стояла и пялилась бог знает куда, прикрываясь лишь длинными локонами. Никто, казалось, тут ни на кого не смотрит. Непонятная картинка. Гаучо понятия не имел, зачем она понадобилась синьору Мантиссе, но это Гаучо и не касается. Он почесал голову под фетровой шляпой и со все еще терпимой улыбкой повернулся – и увидел, как в галерею к нему направляются четверо guardie. Первым его порывом было бежать, вторым – прыгнуть в окно. Но он ознакомился с территорией, и оба импульса в нем немедленно пресеклись.

– Это он, – объявил один guardie; – avanti! – Гаучо остался на месте, лишь сдвинул шляпу набекрень, а кулаками уперся в бока.

Его окружили, и бородатый tenente[97] сообщил, что его нужно взять под стражу. Оборот печальный, это правда, но его, вне всяких сомнений, через пару дней выпустят. Тененте порекомендовал ему не устраивать беспорядка.

– Я мог бы вас четверых свалить, – сказал Гаучо. Рассудок его бурлил, планируя тактику, рассчитывая секторы продольного огня. Неужто il gran signore Mantissa допустил такой непомерный ляпсус, что его арестовали? Поступила жалоба от венесуэльского консульства? Он должен хранить спокойствие и ни в чем не признаваться, пока сам не увидит расклад. Его провели по «Ritratti diversi»; затем два коротких поворота вправо, в длинный проход. По карте Мантиссы он его не помнил. – Куда он ведет?

– Через Понте-Веккьо к галерее Питти, – ответил тененте. – Это для туристов. Мы так далеко не пойдем. – Идеальный путь побега. Вот идиот Мантисса! Но на полдороге по мосту они вышли в подсобное помещение табачной лавки. Полиции этот выход, похоже, известен; значит, не так он и хорош. Однако к чему столько секретности? Ни одно городское правительство никогда не блюло такой осторожности. Значит, должно быть, венесуэльские дела. На улице стояло закрытое ландо, выкрашенное в черный. Его быстренько втолкнули внутрь и тронулись к правому берегу. Гаучо знал, что сразу в нужное место они не поедут. И не поехали: сразу за мостом возница начал выписывать зигзаги, петлять, ездить кругами. Гаучо откинулся на спинку, выпросил у тененте сигаретку и оценил ситуацию. Если это венесуэльцы, дела его плохи. Во Флоренцию он приехал специально организовывать венесуэльскую колонию, та сосредоточивалась на северо-востоке города, у Виа Кавур. Их всего несколько сотен: держатся сами по себе и работают либо на табачной фабрике, либо на Mercato Centrale[98], либо же выступают как маркитанты Четвертого армейского корпуса, расквартированного поблизости. За два месяца Гаучо сумел распределить их по званиям и мундирам, под коллективным наименованием «Figli di Machiavelli»[99]. Не сказать, что они как-то особо любили подчиняться; да и, говоря политически, были не особо либеральны или националистично настроены; им просто нравилось время от времени хорошенько побузить, и если воинские организации и эгида Макьявелли могут этому поспособствовать, тем лучше. Гаучо обещал им бунт уже два месяца, но время пока что оставалось неблагоприятным: в Каракасе все было спокойно, лишь в джунглях имели место несколько стычек. Он ждал крупного инцидента, стимула, на который можно громоносно, антифонально отозваться через неф Атлантики. Минуло, в конце концов, всего два года после того, как уладили пограничный спор с Британской Гвианой, из-за которого Англия и Соединенные Штаты чуть не схватились врукопашную. Его агенты в Каракасе постоянно уверяли его: сцена готовится, люди вооружаются, взятки раздаются, вопрос лишь во времени. Очевидно, что-то произошло, иначе с чего бы им его брать за шиворот? Надо придумать, как передать сообщение его заместителю Куэрнакаброну. Обычно они с ним встречались в пивном саду Шайссфогеля, на Пьяцца Витторио Эммануэле. А еще этот Мантисса с его Боттичелли. Жаль, что с этим все так. Придется отложить на другой вечер…

Слабоумный!

Разве ж венесуэльское консульство не в какой-то полусотне метров от Уффици? Если там будет проходить демонстрация, всем guardie будет чем заняться; может, и взрыва бомбы не услышат. Отвлекающий выпад! Мантисса, Чезаре и пухлявая блондинка удерут без помех. Может, и он их сопроводит до места встречи под мостом: как подстрекателю ему неразумно будет оставаться на месте волнений слишком уж долго.

Все это, разумеется, допуская, что ему удастся отговориться от тех обвинений, что ему попробует предъявить полиция, либо, при неудаче, сбежать. Но самое главное – связаться с Куэрнакаброном. Гаучо почувствовал, что ландо сбавляет ход. Один guardie вынул шелковый платок, сложил его продольно вдвое, потом вчетверо и завязал им глаза Гаучо. Дернувшись, ландо остановилось. Тененте взял Гаучо за руку и повел его по двору, в дверь, несколько раз они свернули, вниз по лестнице.

– Сюда, – распорядился тененте.

– Могу я попросить вас об одолжении, – произнес Гаучо, притворно смущаясь. – Столько вина сегодня выпил, но у меня не было случая… То есть, если я должен буду отвечать на ваши вопросы честно и дружелюбно, мне будет гораздо легче, если…

– Хорошо, – буркнул тененте. – Анджело, присмотри за ним. – Гаучо благодарно улыбнулся. Он потащился по коридору за Анджело, который открыл ему дверью.

– Можно это снять? – спросил Гаучо. – В конце концов, un gabinetto è un gabinetto[100].

– Правда ваша, – сказал guardia. – А окна непрозрачные. Валяйте.

– Mille grazie[101]. – Гаучо снял с глаз повязку и с удивлением обнаружил себя в довольно изысканном ватерклозете. Здесь даже были кабинки. Только американцы и англичане так обстоятельны со своей канализацией. А в коридоре снаружи, вспомнил он, пахло чернилами, бумагой и сургучом; наверняка это консульство. И у американского, и у британского консулов штаб-квартиры на Виа Торнабуони, поэтому Гаучо понимал, что он, говоря грубо, сейчас где-то в трех кварталах к западу от Пьяцца Витторио Эммануэле. До Шайссфогеля можно и докричаться.

– Быстрей, – сказал Анджело.

– Вы собираетесь смотреть? – спросил Гаучо с негодованием. – Можно мне чуточку уединения? Я по-прежнему гражданин Флоренции. Некогда она была республикой. – Не дожидаясь ответа, он вошел в кабинку и захлопнул за собой дверь. – Как, вы рассчитываете, я убегу? – задорно крикнул он изнутри. – Смою себя в писсуар и уплыву по Арно? – Мочась, он снял воротник и галстук, на обороте воротничка накарябал записку Куэрнакаброну, поразмыслил, что и лис иногда бывает полезен, не только лев, вернул воротничок на шею, вновь повязал галстук и платок и вышел.

– Решили все-таки не снимать? – сказал Анджело.

– Проверяю меткость. – Оба рассмеялись. Двух других guardie тененте поставил снаружи. – Великодушия ему не хватает, – заметил Гаучо, когда его снова повели по коридору.

Вскоре он оказался в отдельном кабинете, на жестком деревянном стуле.

– Снимите повязку, – распорядился голос с британским выговором. Из-за конторского стола Гаучо моргал ссохшийся лысоватый человечек. – Вы Гаучо, – произнес он.

– Можем говорить по-английски, если угодно, – сказал Гаучо. Трое guardie удалились. Тененте и трое агентов в штатском, на взгляд Гаучо – государственная полиция, – выстроились у стен.

– Вы проницательны, – сказал лысоватый.

Гаучо решил, по меньшей мере, изобразить честность. У всех его знакомых inglesi[102], похоже, был фетиш насчет игры в крикет.

– Так и есть, – признал он. – Довольно для того, чтобы понимать, что это за место, ваше превосходительство.

Лысоватый тоскливо улыбнулся.

– Я не генеральный консул, – сказал он. – Тот – майор Пёрси Чепмен, и он занят другими делами.

– Тогда я бы решил, – наугад произнес Гаучо, – что вы из английского Мининдела. Оказываете поддержку итальянской полиции.

– Возможно. Поскольку вы, мне кажется, посвящены во внутренний круг, полагаю, вы знаете, почему вас сюда доставили.

Вероятность частной договоренности с этим человеком вдруг показалась правдоподобной. Гаучо кивнул.

– И мы можем говорить откровенно.

Гаучо снова кивнул, ухмыльнувшись.

– Тогда давайте начнем, – сказал лысоватый, – с того, что вы мне сообщите все, что вам известно о Вайссу.

Гаучо озадаченно подергал себя за мочку. Вероятно, он все же просчитался.

– Вы имеете в виду – Венесуэлу?

– Мне думалось, мы договорились не запираться. Я сказал – Вайссу.

Весь вдруг, впервые после джунглей, Гаучо испугался. Открыв рот, он ответил с высокомерием, прозвучавшим неискренне даже на его слух.

– Мне о Вайссу ничего не известно, – сказал он.

Лысоватый вздохнул.

– Ну что ж. – Миг-другой он пошуршал бумагами на столе. – Значит, приступим к презренной процедуре допроса. – Он подал знак трем полицейским, и те быстро сомкнулись вокруг Гаучо треугольником.

VI

Когда старый Годолфин проснулся, окно заливал красный закат. Лишь через минуту-две вспомнил он, где находится. Перепорхнул взглядом с темнеющего потолка на цветастое пышное платье, висящее на дверце резного гардероба, на путаницу щеток, пузырьков и баночек на туалетном столике, а потом сообразил, что это номер той девушки, Виктории. Она его сюда привела немного отдохнуть. Он сел на кровати, нервно всмотрелся в окружающее. Он в «Савое», на восточной стороне Пьяццы Витторио Эммануэле. Но куда делась она сама? Сказала же, что останется, присмотрит за ним, убедится, что ничего плохого с ним не произойдет. А сама исчезла. Годолфин глянул на часы, повернув циферблат так, чтобы поймать гаснущий свет. Проспал он всего около часа. Она сбежала, не тратя времени впустую. Годолфин встал, подошел к окну, постоял, глядя на площадь, наблюдая, как заходит солнце. Его ушибло мыслью, вдруг она, в конце концов, – от неприятеля. Он бешено повернулся, бросился через всю комнату, крутнул ручку. Дверь была заперта. Черт бы побрал его слабость, эту тягу молить первого встречного об исповеди! Его погружало в предательство, стремившееся утопить его, уничтожить. Он сделал шаг в исповедальню, а оказался в oubliette[103]. Годолфин быстро подошел к туалетному столику, ища глазами, чем бы взломать дверь, и обнаружил на нем записку, аккуратно выведенную на душистой почтовой бумаге, ему:

Если Вы цените собственное благополучие так же сильно, как я, прошу Вас – не пытайтесь уйти. Поймите, я верю Вам и хочу помочь в Вашей ужасной нужде. Я ушла проинформировать Британское консульство обо всем, что Вы мне рассказали. У меня с ними уже был личный опыт общения; я знаю, что Мининдел в высшей степени действенен и благоразумен. Вернусь вскоре после темноты.

Он скомкал бумагу в кулаке, швырнул ее через всю комнату. Даже если рассматривать ситуацию по-христиански, даже допустив, что намерения ее благи и она не вступила в сговор с теми, кто наблюдал за кафе, информировать Чепмена – фатальная ошибка. Он не мог позволить себе впутывать сюда МИД. Годолфин опустился на кровать, повесив голову, руки туго зажаты в коленях. Раскаяние и онемелое бессилие: вот веселые приятели, самонадеянно скакавшие пятнадцать лет на его эполетах, как ангелы-хранители.

– Я же не виноват, – вслух возмутился он пустому номеру, словно бы перламутровые щетки для волос, кружева и канифас, хрупкие сосуды аромата как-то обретут языки и сплотятся вокруг него. – Я не должен был живым выйти из тех гор. Тот несчастный гражданский инженер, скрывшийся с глаз человеческих; Шмыг-Леминг, неизлечимый и бесчувственный в лечебнице Уэльса; и Хью Годолфин… – Он поднялся, дошел до туалетного столика, встал, глядя на свое лицо в зеркале. – С ним весь вопрос лишь во времени. – На столике лежало несколько ярдов набивного ситца, возле – фестонные ножницы. Похоже, девушку всерьез заботил пошив ее платьев (она была с ним вполне откровенна о своем прошлом, его исповедальное настроение не настолько ее тронуло, чтобы захотеть вручить ему что-нибудь и тем проложить путь ко взаимному доверию. Его не шокировали ее откровения о романе со Славмаллоу в Каире. Он счел его прискорбным: похоже, после него у девушки возникли затейливые и романтические взгляды на шпионаж). Годолфин взял ножницы, повертел в руках. Длинные и посверкивали. От волнистых лезвий останется жуткая рана. Он вопросительно поднял взгляд и встретился глазами со своим отражением. То ему скорбно улыбнулось. – Нет, – вслух сказал он. – Пока рано.

Взломать дверь ножницами заняло лишь полминуты. Два пролета вниз по черной лестнице, вон из служебного выхода – и он оказался на Виа Тосиньи, в квартале к северу от Пьяццы. Направился на восток, прочь от центра города. Нужно найти выход из Флоренции. Как бы он из всего этого ни выпутался, придется подать со службы в отставку и отныне жить беглецом, временным насельником пансионов, обитателем полусвета. Шагая в сумерках, он видел судьбу свою свершенной, уже собранной, неизбежной. Как бы ни уворачивался он, как бы ни уклонялся или финтил, это все равно что стоять неподвижно, меж тем как предательский риф все ближе, меняй курс или не меняй.

Он свернул вправо и направился к Дуомо. Мимо прогуливались туристы, по улице дребезжали наемные экипажи. Он ощущал отторжение от человеческого общества – даже от всего человечества, – кое до недавнего времени расценивал как нечто, немногим отличное от ханжеского понятия, которое обычно вворачивают в свои речи либералы. Смотрел, как туристы пялятся на Кампаниле; наблюдал без усилий бесстрастно, странное дело – не вникая. Интересное все-таки это явление, туризм: что именно гонит их к «Томасу Куку и сыновьям» все бо́льшими стаями каждый год, дабы потчевать себя лихорадками Кампаньи, грязью Леванта, гнилостной пищей Греции? Дабы возвращаться в конце каждого безрадостного сезона на Ладгейт-Серкус, погладив по коже всякое иноземное место, пилигримом или Дон Жуаном городов, однако о сердце какой ни возьми возлюбленной говорить способным не более, нежели прекратить дление этого нескончаемого Реестра, этого non picciol’ libro[104]. Обязан ли он им, любителям кожи, не говорить о Вайссу, даже не дать им заподозрить этого самоубийственного факта, что под блистательным покровом любой чужой страны имеется жесткая мертвая точка истины и во всех случаях – даже у Англии – истина та же самая, ее можно выразить теми же словами? С этим знанием он жил с июня и того оголтелого рывка к Полюсу; теперь мог контролировать или подавлять его почти произвольно. Но люди – те, от кого он, блудный, отбился и, стало быть, не мог в будущем ожидать благословения, – те четыре толстые школьные учительницы, что тихонько ржали друг дружке у южных порталов Дуомо, тот хлыщ в твиде, с усами щеточкой, что проспешил мимо в пара́х лаванды бог весть к какому условленному свиданью, – представляют ли они вообще, из каких внутренних величин такой контроль должен исходить? Его величины, знал он, едва ль не исчерпаны полностью. Он брел вдоль Виа делл’ Ориволо, считая темные промежутки между уличными фонарями, как некогда считал, сколькими дуновеньями сумеет погасить все свои деньрожденные свечи. В этом году, на следующий, когда-нибудь, никогда. Быть может, прямо сейчас свечей больше, чем даже ему пригрезится; но почти все задуты до скрученных черных фитильков, и празднованию потребовалось очень мало, чтобы смодулироваться до самых нежносияющих поминок. Он свернул влево к больнице и хирургическому институту, крохотный, седовласый, с тенью, чувствовал он, слишком уж большой.

За спиной шаги. Проходя под следующим фонарем, он увидел продолговатые тени голов в касках, что покачивались вокруг его ускоряющихся ног. Guardie? Он чуть не ударился в панику: за ним следят. Он повернулся к ним, разведя руки, точно опавшие крылья, как загнанный в тупик кондор. Их не разглядеть.

– Вам желают задать несколько вопросов, – по-итальянски промурлыкал голос, откуда-то из тьмы.

Не пойми почему, но жизнь вдруг к нему возвратилась, все стало, как бывало обычно, никакого различия с тем, как вел на Махди взвод перебежчиков, высаживался с вельбота на Борнео, шел среди зимы к Полюсу.

– Подите к черту, – бодро ответил он. Метнувшись из лужицы света, в которой его застали, он ринулся прочь по узкой, извилистой боковой улочке. Слышал за собой шаги, проклятья, крики «Avanti!»: посмеялся бы, но дыханья жалко. Через пятьдесят метров свернул в переулок. В конце его стояла шпалера; Годолфин схватился за нее, подтянулся, полез. Юные шипы роз кололи ему руки, враг завывал все ближе. Он долез до балкона, перевалил через перила, пнул остекленные двери и вошел в спальню, где горела единственная свеча. На кровати съежились мужчина и женщина, нагие и обалделые, а ласки их застыли в полной бездвижности.

– Мадонна! – завопила женщина. – È il mio marito![105] – Мужчина выругался и попробовал нырнуть под кровать. Старый Годолфин, спотыкаясь через всю комнату, фыркнул. Бог мой, не к месту подумал он, а ведь я их уже видел. Все это я наблюдал двадцать лет назад в мюзик-холле. Он открыл дверь, нашел лестницу, кратко помедлил, после чего зашагал наверх. Никаких сомнений, настрой у него романтический. Без погони по крышам было б обидно. Когда Годолфин выбрался наверх, голоса преследователей смятенно ревели где-то далеко слева. Разочарованный, он все равно прошел поверху еще два-три здания, отыскал наружную лестницу и спустился в другой переулок. Десять минут бежал трусцой, глубоко дыша, держась извилистого курса. Наконец его внимание привлекло ярко освещенное заднее окно. Годолфин к нему подкрался, заглянул. Внутри совещались тревожно трое – в джунглях тепличных цветов, кустарника и деревьев. Одного Годолфин узнал – и хмыкнул изумленно. И впрямь планета у нас мала, подумал он, а я ни одного ее края не видел. Он постучал в окно.

– Раф, – негромко позвал он.

Синьор Мантисса поднял взгляд, вздрогнув.

– Minghe! – произнес он при виде ухмыляющегося лица Годолфина. – Старый inglese. Откройте ему, кто-нибудь. – Цветовод, красномордый и недовольный, распахнул заднюю дверь. Годолфин быстро вошел, мужчины обнялись, Чезаре почесал голову. Вновь заперев дверь, цветовод отступил за веерную пальму. – Далековато от Порт-Саида, – сказал синьор Мантисса.

– Не так уж и далеко, – ответил Годолфин, – да и не долго.

То была дружба, не подвластная тленью, как ни усеивают с годами ее засушливые промежутки обособленности друг от друга; гораздо значительней ее возобновление в сей миг, беспричинное признание сродства одним осенним утром четыре года тому, еще на угольных причалах у входа в Суэцкий канал. Годолфин, безупречный при полном параде, готовился к инспекции своего корабля, Рафаэль Мантисса, предприниматель, надзирал за погрузкой целого флота маркитантских ботов, который по пьяни выиграл в баккара месяцем ранее в Каннах, и они соприкоснулись взглядами – и тут же заметили друг в друге одинаковую выкорчеванность, похожее католическое отчаяние. Подружились они, даже не заговорив. Вскоре оба пошли и напились вместе, рассказали друг другу о своей жизни; поввязывались в драки, обрели, казалось, свой временный дом в полумире за европеизированными бульварами Порт-Саида. Никакой ахинеи о вечной дружбе или братстве по крови и не нужно было нести.

– Что такое, друг мой, – сказал теперь синьор Мантисса.

– Помнишь, как-то раз, – ответил Годолфин, – место, я тебе говорил: Вайссу. – Не то же, что он рассказывал сыну, или Следственной Комиссии, или Виктории несколькими часами ранее. Рассказывать Рафу – как сравнивать впечатления с таким же морским волком о сходе на берег в порту, где оба побывали.

Синьор Мантисса скорчил сочувственную moue[106].

– Опять, что ли, – сказал он.

– У тебя сейчас дела. Потом расскажу.

– Нет, все в порядке. Тут просто иудино дерево.

– У меня больше нет, – пробормотал цветовод Гадрульфи. – Я ему это уже полчаса талдычу.

– Он жмется, – угрожающе произнес Чезаре. – Двести пятьдесят лир хочет, теперь уже.

Годолфин улыбнулся.

– Какие шашни с законом требуют иудина дерева?

Без колебаний синьор Мантисса объяснил.

– И теперь, – сказал он, – нам нужен дубликат, который мы дадим найти полиции.

Годолфин присвистнул.

– Значит, сегодня уезжаешь из Флоренции.

– Так или иначе, речной баржей в полночь, si.

– А будет местечко еще для одного?

– Друг мой. – Синьор Мантисса сжал его бицепс. – Для тебя, – сказал он; Годолфин кивнул. – У тебя неприятности. Конечно. Не стоило и спрашивать. Если б ты поехал и без единого слова, я бы прирезал капитана баржи, попробуй он возмутиться.

Старик ухмыльнулся. Впервые за много недель ему стало хотя бы вполовину надежней.

– Позволь мне внести недостающие пятьдесят лир, – сказал он.

– Не могу позволить…

– Ерунда. Неси иудино дерево. – Цветовод угрюмо прикарманил деньги, дошаркал до угла и выволок иудино дерево, росшее из винной бочки, из-за густого сплетенья папоротников.

– Мы втроем справимся, – сказал Чезаре. – Куда?

– Понте-Веккьо, – ответил синьор Мантисса. – Потом к Шайссфогелю. Не забывай, Чезаре, крепким и единым фронтом. Нельзя позволять Гаучо нас запугать. Нам может понадобиться его бомба, но и деревья нужны. И лев, и лис.

Они сошлись треугольником вокруг иудина дерева и подняли. Цветовод открыл им заднюю дверь. Они пронесли бочку с деревом двадцать метров по переулку к поджидавшему экипажу.

– Andiam’[107], – вскричал синьор Мантисса. Лошади тронули рысцой.

– Через несколько часов мне с сыном встречаться у Шайссфогеля, – сказал Годолфин. Он почти забыл, что Эван уже, вероятно, в городе. – Я думал, в пивном зале будет безопасней, чем в кафе. Но, в конце концов, наверное, и там опасно. Меня ищут guardie. Там могут установить наблюдение и они, и кто-нибудь еще.

Со знанием дела синьор Мантисса резко свернул вправо.

– Курам на смех, – сказал он. – Верь мне. С Мантиссой ты в безопасности, твою жизнь я буду защищать, сколько жив сам. – (Годолфин с минуту ничего не отвечал, а затем лишь благодарно покачал головой. Ибо теперь поймал себя на том, что хочет увидеть Эвана; почти безрассудно.) – Ты увидишься с сыном. Радостная семейная встреча у вас будет.

Чезаре откупоривал бутылку вина и распевал старую революционную песню. С Арно поднялся ветер. От него волосы синьора Мантиссы бледно затрепетали. Экипаж ехал к центру города, грохоча быстро и гулко. Скорбное пенье Чезаре вскоре рассеялось в мнимой огромности той улицы.

VII

Фамилия англичанина, допрашивавшего Гаучо, была Шаблон. Незадолго до заката он находился в кабинете майора Чепмена – смятенно утопал в глубоком кожаном кресле, его изрубцованная вересковая трубка из Алжира погасла, не замечаемая, в пепельнице. В левой руке он держал дюжину деревянных вставочек, недавно снабженных блестящими новыми перьями. Правой рукой Шаблон методично метал ручки, как дротики, в крупную фотографию нынешнего министра иностранных дел, висевшую на стене напротив. Покамест в цель попал он всего единожды, зато – в самую середку министрова лба. От этого начальство его стало походить на благосклонного единорога, что выглядело забавно, но едва ли как-то исправляло Ситуацию. Ситуация же в данный момент была, говоря прямо, ужасающа. Более того, она, похоже, необратимо гадилась и дальше.

Внезапно распахнулась дверь, и в кабинет с ревом ворвался поджарый мужчина, рано поседевший.

– Его нашли, – произнес он, без особого воодушевления.

Шаблон вопросительно глянул на него, держа перо наизготовку:

– Старика?

– В «Савое». Девушка, молодая англичанка. Заперла его. Только что сообщила нам. Просто вошла и сказала, довольно спокойно…

– Так отправляйтесь проверьте, – перебил его Шаблон. – Хотя он уже наверняка сбежал.

– Не хотите ее видеть?

– Хорошенькая?

– Вполне.

– Тогда нет. У нас и так все плохо, если вы меня понимаете. Оставлю ее вам, Полувольт.

– Браво, Сидни. Долг прежде всего, разве нет. Святой Георгий, и пощады не будет. Ишь ты. Что ж. Я ушедши тогда. Не говорите потом, что я не дал вам первому возможность.

Шаблон улыбнулся.

– Ведете себя как мальчик-хорист. Может, и приму ее. Потом, когда вы с нею покончите.

Полувольт горестно улыбнулся.

– От этого Ситуация хоть вполовину терпима, знаете. – И печально вновь выскочил за дверь.

Шаблон стиснул зубы. Ох, Ситуация. Чертова Ситуация. В более философические мгновенья он бы поразмыслил над этой абстракцией – Ситуацией, – над представлением о ней, над деталями ее механизма. Он помнил времена, когда весь посольский персонал без исключения бегал по улицам, как оглашенный, и лопотал перед лицом Ситуации, которая наотрез отказывалась пониматься, кто б ее ни рассматривал, под каким бы то ни было углом. Когда-то у него был школьный приятель по фамилии Профурс. Они вместе поступили на дипломатическую службу, делали карьеру ноздря в ноздрю. До прошлого года, когда случился Фашодский кризис, и одним довольно ранним утром Профурса обнаружили в гетрах и пробковом шлеме – он обходил по кругу Пиккадилли и пытался набрать добровольцев для вторжения во Францию. Был там некий замысел экспроприировать лайнер «Кьюнарда». Пока его не поймали, он успел завербовать нескольких лоточников, торговавших фруктами и овощами, двух гулящих особ и комика из мюзик-холла. Шаблон болезненно припоминал, что все они распевали «Вперед, Христа солдаты» в различных тональностях и темпах.

Уже давно решил он, что ни в какой Ситуации объективной реальности нет: существует она лишь в умах тех, кому выпало в любой данный момент ею заниматься. Поскольку эти несколько умов скорее складываются в итоговую сумму либо комплекс более ублюдочные, нежели гомогенные, Ситуации на взгляд единичного наблюдателя приходится выглядеть скорее четырехмерной диаграммой – для глаза, приученного видеть мир лишь в трех измереньях. Поэтому успех либо провал любой дипломатической задачи должен варьировать в непосредственной зависимости от степени слаженности, достигаемой коллективом, перед нею стоящим. Это же приводило к едва ли не маниакальной одержимости коллективизмом, что, в свою очередь, вдохновляло коллег прозвать его Сидни-Чечеточником, из тех соображений, что лучше всего ему удается выступать перед кордебалетом.

Но теория была стройна, и он ее любил. Из нынешнего хаоса он черпал единственное утешение – его теории удавалось этот хаос объяснить. Воспитывала его пара гнетущих тетушек-нонконформисток, и поэтому у него развилась англо-саксонская тенденция противопоставлять северное/протестантское/интеллектуальное средиземноморскому/римско-католическому/иррациональному. Так он и оказался во Флоренции с глубоко укоренившейся и, по преимуществу, подсознательной враждебностью ко всему итальянскому, а дальнейшее поведение его нынешних партнеров из тайной полиции лишь подкрепляло ее. Какой же именно Ситуации можно ожидать от эдакой презренной и разномастной ватаги?

Взять этого английского паренька, к примеру: Годолфина, он же Гадрульфи. Итальянцы утверждали, что в часовом допросе не сумели ничего выудить о его отце, флотском офицере. Однако мальчишка, будучи доставлен наконец в британское консульство, первым делом попросил Шаблона о помощи в отыскании старого Годолфина. Он был вполне готов отвечать на любые вопросы о Вайссу (хотя на самом деле всего лишь повторял ту информацию, коей МИД и так уже располагал); он по собственной воле упомянул о встрече у Шайссфогеля сегодня вечером в десять; в общем и целом демонстрировал честную озабоченность и изумление, свойственные любому английскому туристу, столкнувшемуся с происходящим за пределами ведомого Бедекеру либо подвластного Куку. И это просто не соответствовало тому представлению, которое сложилось у Шаблона об отце и сыне как хитрейших архипрофессионалах. Наниматели их, кто бы ни были (у Шайссфогеля пивзал – германский, это может иметь значение, а особенно с учетом членства Италии в Dreibund[108]), не потерпели бы подобной простоты. Тут у нас все слишком велико, чересчур всерьез, чтобы в представлении участвовал кто-то помимо ведущих актеров.

Управление вело досье на старого Годолфина с 84-го, когда почти в полном составе погибла его землемерная экспедиция. Название «Вайссу» фигурировало в нем лишь единожды, в секретном меморандуме МИДа министру по делам войны, выжатом из личных показаний Годолфина. Однако неделю назад итальянское посольство в Лондоне разослало циркулярную телеграмму, которую, проинформировав государственную полицию, пропустил флорентийский цензор. Посольство не приложило к ней никакого пояснения, разве что на листке было нацарапано от руки: «Это может вас заинтересовать. Сотрудничество к нашей взаимной выгоде». Подписано инициалами итальянского посла. Вновь увидев Вайссу в деле к исполнению, начальник Шаблона предупредил оперативный состав в Довилле и Флоренции: внимательно присматривать за отцом и сыном. Начали интересоваться в Географическом обществе. Поскольку оригинал где-то затерялся, младшие научные сотрудники принялись собирать текст показаний Годолфина во время инцидента, опрашивая всех наличествующих членов Следственной Комиссии. Начальника озадачивало, почему телеграмма не зашифрована; но это лишь подкрепило убеждение Шаблона, что Управлению противостоит парочка ветеранов. Такая наглость, чуял он, такая самонадеянность раздражают, начинаешь их за это ненавидеть, однако в то же время и восхищения они достойны. Не обеспокоиться о шифровании – дерзкий жест истинного игрока.

Дверь нерешительно приоткрылась.

– Послушайте, мистер Шаблон.

– Да, Моффит. Сделали то, что я вам велел?

– Они вместе. Мне повод не нужен[109], знаете.

– Браво. Дайте им час или около того. А потом молодого Гадрульфи выпустим. Скажете ему, нам, в общем, не за что его держать, извините за беспокойство, салют, a rivederci. Сами знаете.

– А потом за ним последить, э. Погнали дичь, ха ха.

– О, он отправится к Шайссфогелю. Мы ему порекомендовали не срывать рандеву, и, откровенен он с нами или же нет, со стариком-то встретится. По крайней мере, он ведет свою игру так, как мы считаем, он играет.

– А Гаучо?

– Дайте ему еще час. Потом, если захочет сбежать, пусть его.

– Непредсказуемо, мистер Шаблон.

– Довольно, Моффит. Назад, в кордебалет.

– Та-ра-ра-бум-ди-я, – произнес Моффит, отбивая мягкую чечетку за дверь. Шаблон подавил вздох, подался в кресле вперед и возобновил метание дротиков. Вскоре еще одно попадание, в двух дюймах от первого, преобразило министра в косорогого козла. Шаблон стиснул зубы.

– Мужайся, дружок, – пробормотал он. – Пока девушка не пришла, эта старая сволочь должна походить на окаянного ежика.

Двумя камерами далее шла громкая морра. За окном, где-то, о любимом пела девушка – его убили на далекой войне за родину.

– Она для туристов старается, – горько пожаловался Гаучо, – не иначе. Во Флоренции никто не поет. Никто никогда не пел. Кроме моих венесуэльских друзей, время от времени, я вам рассказывал. Но они поют марши, это полезно для боевого духа.

Эван стоял у двери камеры, уперев лоб в прутья.

– Может, у вас и нет больше никаких венесуэльских друзей, – произнес он. – Вероятно, на них устроили облаву и спихнули всех в море.

Гаучо подошел и сочувственно стиснул Эваново плечо.

– Вы еще молоды, – сказал он; – я знаю, каково, должно быть, вам. Они так действуют. Обрушиваются на дух человеческий. Вы снова увидите своего отца. Я снова увижу своих друзей. Сегодня же вечером. Устроим самую чудесную фесту, что видел этот город с тех пор, как сожгли Савонаролу.

Эван без надежды оглядел маленькую камеру, толстые решетки.

– Мне сказали, что скоро могут выпустить. А вот вам вряд ли улыбается чем-то сегодня заняться. Разве что бессонницей.

Гаучо рассмеялся.

– Думаю, меня тоже выпустят. Я им ничего не сказал. Я привык к их манерам. Они глупы, их легко провести.

Эван яростно стиснул прутья.

– Глупы! Не только глупы. Душевнобольные. Безграмотные. Какой-то бестолковый ярыжка неправильно записал мою фамилию – Гадрульфи, и они отказывались обращаться ко мне как-то иначе. Это псевдоним, сказали. Разве в моем досье не написано Гадрульфи? Черным по белому не закреплено?

– Идеи им так внове. Как только одна им достанется, они тут же хотят оставить ее себе, ибо смутно чуют, что она чем-то ценна.

– Если б только это. Но у кого-то в высшем эшелоне появилась еще и мысль, что Вайссу – кодовое название Венесуэлы. Либо так, либо все тот же проклятый ярыжка или брат его, которые так и не выучились писать грамотно.

– Меня о Вайссу спрашивали, – задумался Гаучо. – Что я мог сказать? На сей раз я и впрямь ничего не знал. Англичанам это важно.

– Но они не говорят почему. Только намекают таинственно. Очевидно, замешаны немцы. Как-то касается Антарктики. Быть может, всего какие-то недели – и мир ввергнется в апокалипсис. И они считают, что здесь как-то замешан я. И вы. Зачем еще, если они нас все равно выпустят, им было сажать нас в одну камеру? За нами станут следить, куда б мы ни пошли. Вот мы сидим в самой гуще какой-то грандиозной интриги – и ни малейшего понятия не имеем, что творится.

– Надеюсь, вы им не поверили. Дипломатическая публика всегда так разговаривает. Они вечно живут на самом краю той или иной пропасти. Им по ночам не спится без кризиса.

Эван медленно повернулся к своему компаньону.

– Но я им верю, – спокойно сказал он. – Давайте расскажу. О моем отце. Он, бывало, сидел у меня в комнате, пока я не засыпал, и рассказывал байки об этой Вайссу. О коатах, о том, как у него на глазах в жертву приносили человека, о реках, где рыба иногда переливчатая, а иногда – огненная. Когда идешь купаться, они тебя окружают и все танцуют некий сложный ритуал, чтобы оградить тебя от зла. И там есть вулканы, а внутри у них города, которые каждые сто лет извергаются адским пламенем, но люди все равно в них живут. А на холмах мужчины с синими лицами, и в долинах женщины, которые рожают только тройни, и еще там нищие распределены по цехам, и все лето устраивают веселые празднества и развлечения… Знаете же, как у мальчишек. Настает время отъезда, такая точка, когда подтверждается давнее подозрение, что отец его – отнюдь не бог, даже не оракул. Он видит, что у него нет больше права ни на какую подобную веру. Поэтому Вайссу в конце концов становится побасенками на сон грядущий или волшебной сказкой, а мальчик – более совершенной версией своего отца, всего лишь человека… Я считал, что капитан Хью безумен; я б лично подписал направление в лечебницу. Но на Пьяцца делла Синьориа, 5, я чуть не погиб – это не могло быть просто несчастным случаем, капризом неодушевленного мира; и с тех пор посейчас я наблюдаю, как два правительства из-за этой сказочки или же одержимости, которую я считал только отцовской, доводят кошмары до полного отчуждения. Словно бы это состояние – просто человеческое, от которого Вайссу и моя мальчишеская к ней любовь превратились в ложь, – оправдывает для меня и то и другое, показывает, что они, в конце концов, все время были правдой. Потому что итальянцы и англичане в тех консульствах, и даже тот неграмотный конторщик – все они люди. Тревожатся они так же, как мой отец, как и я буду, а, быть может, минет всего несколько недель, и тревожиться начнут все, живущие на белом свете, где никому не хочется разжигать массовое истребление. Считайте это некой общностью, которой как-то удается выжить на испакощенной планете, хотя та, бог свидетель, никому из нас особо не нравится. Но это наша планета, и мы все равно на ней живем.

Гаучо не ответил. Подошел к окну, постоял, пристально глядя наружу. Девушка пела уже о моряке, уплывшем из дому на край света, и о его нареченной. Из коридора плескались вопли:

– Cinque, tre, otto[110], брррр! – Вскорости Гаучо поднес руки к шее, снял воротничок. Вернулся к Эвану.

– Если вас выпустят, – сказал он, – так, что вы успеете повидаться с отцом, у Шайссфогеля будет один мой друг. Зовут его Куэрнакаброн. Его там все знают. Я почту услугой с вашей стороны, если вы передадите ему это, записку. – Эван взял воротничок и рассеянно сунул в карман. Ему пришла в голову мысль.

– Но они заметят, что у вас нет воротничка.

Гаучо ухмыльнулся, стянул с себя рубашку и швырнул под нары.

– Тепло, скажу им. Спасибо, что напомнили. Нелегко мне думать по-лисьи.

– Как вы намерены отсюда выбраться?

– Просто. Когда выпускать вас придет вертухай, мы изобьем его до потери чувств, заберем ключи, вырвемся на свободу с боем.

– Если сбежим мы оба, мне все равно передавать записку?

– Si. Сначала я должен идти на Виа Кавур. У Шайссфогеля я окажусь позже, повидаться с моими партнерами по другому делу. Un gran colpo[111], если все пойдет, как по маслу.

Вскоре шаги, звяк ключей приблизились по коридору.

– Он читает наши мысли, – хмыкнул Гаучо. Эван быстро повернулся к нему, стиснул ему руку.

– Удачи.

– Не махай дубиной, Гаучо, – бодро крикнул надзиратель. – Вас выпускают, обоих.

– Ah, che fortuna[112], – мрачно вымолвил Гаучо. Он вернулся к окну. Казалось, девушкин голос слышен по всему апрелю. Гаучо привстал на цыпочки. – Un’ gazz’![113] – заорал он.

VIII

Свежайший анекдот в итальянских шпионских кругах был про англичанина, который наставил рога своему другу-итальянцу. Возвращается однажды вечером муж домой и застает неверную парочку in flagrante delicto[114] на кровати. В ярости выхватывает пистолет и уже собирается вчинить расплату, но тут англичанин упреждающе поднимает руку.

– Послушай-ка, старина, – надменно произносит он, – брожения в рядах мы не потерпим, нет? Подумай, как это отразится на Четверном союзе.

Автором сей притчи был некто Ферранте, питух абсента и истребитель девственности. Он пытался отрастить бороду. Политику терпеть не мог. Как несколько тысяч других молодых флорентийцев числил себя в неомаккьявельянцах. Был предусмотрителен, ибо догматами его вера располагала всего двумя: (а) Дипломатическая Служба в Италии неискупимо коррумпирована и безмозгла, и (б) кто-то непременно должен кокнуть Умберто I. Ферранте уже полгода был прикреплен к венесуэльской проблеме и начинал не видеть для нее никакого решения, кроме самоубийства.

В тот вечер он бродил по штаб-квартире тайной полиции с небольшим кальмаром в одной руке – искал, где б его пожарить. Он только что купил тварь на рынке, себе на ужин. Рассадник шпионской деятельности во Флоренции располагался на втором этаже фабричного здания, где изготовляли инструменты для почитателей музыки Возрождения и Средневековья. Номинально фабрикой управлял австриец по фамилии Фогт – в дневные часы он прилежно трудился над сборкой ребеков, шалмеев и теорб, а по ночам шпионил. В законопослушной, сиречь повседневной, жизни у него помощниками работали негр по имени Гаскойнь, который время от времени приводил друзей испытать инструменты, и мать Фогта, невероятно пожилой одуванчик, а не женщина, у которой имелась причудливая иллюзия, что в девичестве у нее был роман с Палестриной. Она все время вываливала на посетителей нежные воспоминания о «Джованнино», кои по преимуществу собой представляли красочные заявления о половых причудах композитора. Если эта парочка и участвовала в шпионской деятельности Фогта, никто про это ничего не знал, даже Ферранте, считавший необходимым шпионить за коллегами так же, как за любой добычей поуместнее. Фогту же, раз он был австрийцем, вероятно, следовало отдать должное за благоразумие. Ферранте не верил в заветы – считал их делом временным и чаще фарсом, чем нет. Но он рассуждал, что, раз уж заключил союз, следует подчиняться его правилам, коль скоро это целесообразно. С 1882 года, стало быть, немцы и австрийцы временно приемлемы. А вот англичане – решительно нет. Из чего и родилась его шуточка о муже-рогоносце. Он не видел резона сотрудничать с Лондоном в этом вопросе. То был, подозревал он, заговор со стороны Британии – вогнать клин в Тройственный союз, разделить врагов Англии, чтобы Англия могла расправиться с ними по отдельности и как ей заблагорассудится.

Он спустился в кухню. Изнутри несся устрашающий визг. С естественным подозрением относясь ко всему, что отклоняется от его личной нормы, Ферранте тихонько встал на четвереньки, осторожно заполз за печь и выглянул оттуда. То была старуха – исполняла некую мелодию на коленной виоле. Играла она не очень хорошо. Заметив Ферранте, отложила смычок и злобно вперилась на него.

– Тысяча извинений, синьора, – сказал Ферранте, подымаясь на ноги. – Я не хотел прерывать музыку. Хотел узнать, нельзя ли мне одолжить сковородку и немного растительного масла. У меня ужин. Займет не больше нескольких минут. – Он успокаивающе помахал ей кальмаром.

– Ферранте, – отрывисто каркнула она, – не время для антимоний. На кон поставлено многое.

Ферранте опешил. Она что, вынюхивала? Или просто сообщница сына?

– Я не понимаю, – осторожно ответил он.

– Чепуха, – рявкнула она. – Англичане знают то, чего не знаете вы. Все началось с этих венесуэльских глупостей, но случайно, сами не сознавая, коллеги ваши наткнулись на нечто столь огромное и жуткое, что боятся даже по имени вслух назвать.

– Быть может.

– Значит, неправда, что молодой Гадрульфи дал показания херру Шаблону, дескать его отец убежден, будто в этом городе присутствуют агенты Вайссу?

– Гадрульфи – цветовод, – бесстрастно отвечал Ферранте, – которого мы держим под наблюдением. Он связан с напарниками Гаучо, агитатора против законно учрежденного правительства Венесуэлы. Мы проследили за ним до заведения этого цветовода. У вас вся фактура перепутана.

– Вероятнее всего, это у вас и ваших филеров имена перепутаны. Полагаю, вы к тому же разделяете эту нелепую выдумку о том, что Вайссу – кодовое наименование Венесуэлы.

– В таком виде это есть у нас в досье.

– Вы умны, Ферранте. Никому не доверяете.

Он пожал плечами.

– Я могу себе это позволить?

– Полагаю, что нет. Уж точно когда варварская и неведомая раса, бог знает кем нанятая, взрывает динамитом лед Антарктики, готовясь проникнуть в подземную сеть естественных тоннелей, сеть, чье существование ведомо лишь обитателям Вайссу, Королевскому географическому обществу в Лондоне, херру Годолфину и флорентийским шпионам.

У Ферранте вдруг сперло дыхание. Она пересказывала тайный меморандум, отправленный Шаблоном в Лондон не долее часа назад.

– Исследовав вулканы в собственном регионе, – продолжала она, – некоторые жители района Вайссу первыми узнали об этих тоннелях, пронизывающих своим кружевом земные недра на глубинах от…

– Aspetti! – воскликнул Ферранте. – Вы бредите.

– Скажите мне правду, – резко произнесла она. – Скажите, что именно обозначает кодовое имя «Вайссу». Сообщите мне, идиот, то, что я и без вас знаю: оно заменяет собой Везувий. – Она жутко закудахтала.

Дышать ему стало трудно. Она угадала, или разнюхала, или ей подсказали. Вероятно, она не опасна. Но как он мог сказать: я презираю политику, все равно, международная она или не выходит за рамки одного управления. А политика, приведшая вот к этому, действовала точно так же и была равно презренна. Все предполагали, что Вайссу – кодовое обозначение Венесуэлы, обычное дело, пока англичане их не проинформировали, что Вайссу действительно существует. Есть показания молодого Гадрульфи, подтверждения уже добыты в Географическом обществе и у Следственной Комиссии пятнадцать лет назад, о вулканах. А с той поры один скудный факт прибавлялся к другому, и цензура той единственной телеграммы сошла лавиной в целый день переговоров – сплошь взаимные уступки, взаимные услуги, угрозы, распри, тайные голосования, пока Ферранте и его начальник вынужденно не оказались лицом к лицу с тошнотворной истиной: им придется вступить в союз с Англией ввиду высокой вероятности общей опасности. Не вступать они просто не могут себе позволить.

– Может и Венеру обозначать, откуда я знаю, – сказал он. – Прошу вас, я не могу эти вопросы обсуждать. – Старуха снова рассмеялась и вновь запилила по своей коленной виоле. Она презрительно смотрела, как Ферранте снимает с крюка в стене над плитой сковороду, наливает в нее оливкового масла и ворошит угли, чтобы вспыхнули. Когда масло зашкворчало, он аккуратно, как жертвоприношение, разложил на сковороде кальмара. Ферранте ни с того ни с сего прошиб пот, хотя у плиты было не очень жарко. В кухне ныла древняя музыка, отзываясь от стен. Ферранте, не понять толком почему, дал себе задуматься, не Палестрина ли ее сочинил.

IX

С тюрьмой, кою Эван недавно покинул, граничат и пролегают не очень далеко от британского консульства две узкие улочки – Виа дель Пургаторио и Виа делл’Инферно: они пересекаются буквой Т, чья ножка тянется параллельно Арно. Виктория стояла на этом перекрестке, ночь вокруг мрачная – крохотная прямая фигурка в белом канифасе. Она дрожала, точно ждала некоего возлюбленного. Консульские были предупредительны; мало того, в их глазах она различила тупое биенье какого-то тяжкого знания – и тут же поняла, что старого Годолфина действительно выкручивала «ужасная нужда», а интуиция ее в очередной раз не подвела. Она гордилась этим навыком, как атлет гордится своей силой или уменьем; например, навык этот ей однажды подсказал, что Славмаллоу – шпион, а не просто обычный турист; больше того, этот навык как-то сразу открыл и в ней дремлющий талант к шпионству. Ее решение помочь Годолфину возникло вовсе не из какой-то романтической иллюзии шпионажа – в деле этом она видела главным образом уродство, блеска в нем маловато, – скорее потому, что она чувствовала: навык этот или virtú[115] – штука желанная и приятная чисто сама по себе; и тем более действенен он становился, чем далее разводился с нравственным намереньем. Хотя сама Виктория это отрицала б, но была она заодно с Ферранте, с Гаучо, с синьором Мантиссой; как и те, она бы действовала, сложись так обстоятельства, исходя из уникальной и частной глоссы «Князя». Она переоценивала virtú, индивидуальное действие, почти так же, как синьор Мантисса переоценивал лиса. Быть может, настанет день и кто-нибудь из них спросит: что же осталось от эпохи, если не подобное неравновесие, что клонится к более коварному, менее напористому?

Окаменев на перекрестке, она не знала, доверился ли ей старик, дождался ли в конце концов. Молилась, чтобы дождался, вероятно – не столько из участия в нем, сколько из какой-то обвитой разновидности самовосхваления, видя в соответствии событий тем каналам, которые она этим событиям проложила, славное свидетельство ее собственного навыка. Избегала – вероятно, из-за того оттенка сверхъестественности, что, в ее восприятии, был свойственен мужчинам, – она одного: не была, как школьница какая-нибудь, склонна звать всех мужчин старше пятидесяти «милашками», «дорогушами» или «приятными». Во всяком пожилом мужчине скорее видела она дремлющий образ его же, только отброшенный на двадцать или тридцать лет, как фантом, почти слившийся контуром своим с аналогом: молодым, сильным, с могучими жилами и чуткими руками. Потому и в капитане Хью она желала помочь его юной ипостаси, вправить его в обширную систему каналов, шлюзов и запруд, какую она выкопала для необузданной реки Фортуны.

Если б существовала, как начинали подозревать некоторые врачи рассудка, некая память предков, наследуемый резервуар первобытного знания, формирующего некоторые наши действия и случайные желания, не только ее присутствие здесь и сейчас, между чистилищем и преисподней, но вся ее преданность римскому католичеству как насущная и правдоподобная произрастали бы из и зависели от догмата первобытной веры, сверкавшего ярко и победоносно в этом резервуаре, как необходимый маховик вентиля: понятие о призраке либо духовном двойнике, происходящем изредка умножением, но чаще расщеплением, и естественный вывод, утверждающий, что сын есть doppelgänger[116] отца. Приняв уже некогда дуальность, Виктория обнаружила, что до Троицы всего один шаг. А увидевши нимб второго и более возмужалого «я», мерцающий над старым Годолфином, ныне она ждала у тюрьмы, меж тем как где-то справа от нее одиноко пела девушка – рассказывала повесть колебаний: меж богачом, который был стар, и молодым человеком, который был прекрасен.

Наконец она услышала, как двери тюрьмы отворились, по узкому переулку начали приближаться шаги, дверь снова хлопнула. Она уперлась кончиком парасоля в землю у крохотной своей ноги и уставилась на него. Не успела ничего сообразить, как человек оказался рядом, едва с нею не столкнувшись.

– Ишь ты, – воскликнул он.

Она подняла голову. Лицо его было нечетким. Он в нее вгляделся.

– Я вас сегодня днем видел, – сказал он. – Девушка из трамвая, нет.

Она пробормотала, дескать, она самая.

– А вы мне пели Моцарта. – Он вообще не походил на своего отца.

– Это я шалил, – промямлил Эван. – Не хотел вгонять вас в краску.

– Вогнали.

Эван поник, застенчиво.

– Но что вы делаете здесь, в такое время ночи. – Он выдавил смешок. – Не меня ведь ждете.

– Да, – тихо сказала она. – Жду вас.

– До ужаса лестно. Но если позволите, вы не из тех молодых дам, кто… То есть нет же, да? В смысле, ч-черт, зачем вам меня ждать? Не потому же, что вам понравился мой вокал.

– Потому что вы – его сын.

Ему не потребовалось, как он осознал, просить объяснения: не придется заикаться, как вы познакомились с моим отцом, откуда знаете, что я здесь, что меня выпустят? Как будто бы то, что он сказал Гаучо, еще в камере, было исповедью; признанием слабости; словно молчание Гаучо в ответ послужило отпущением грехов, искупило эту слабость, вдруг выкинуло его на трепещущие планы нового мужского бытия. Он чувствовал, что вера в Вайссу уже не давала ему права сомневаться так заносчиво, как он делал это раньше, что, быть может, куда б отныне ни отправился он, придется в покаяние с готовностью верить в чудеса или видения, вроде этой вот, как ему показалось, встречи на перекрестке. Они пошли вместе. Она просунула свою ладонь ему под бицепс.

Со своего легкого возвышенья он приметил изящный гребень из слоновой кости, по самые подмышки утопленный в волосах. Лица, каски, сплетенные руки: распяты? Он моргнул, вглядываясь в лица. Все их, похоже, книзу тянет вес тел: но кажется, что гримасы – скорее условность, восточное представление о терпении, нежели более наглядное или западное выражение боли. Что за любопытная девушка идет с ним рядом. Он собрался было завязать с этого гребня беседу, но тут заговорила она:

– Какой сегодня вечером странный, этот город. Будто бы что-то задрожало под его поверхностью, только и ждет, чтобы прорваться наружу.

– О, я это почувствовал. И подумал себе: мы, никто из нас, вовсе ни в каком не Возрождении. Несмотря на всех этих фра Анжелико, Тицианов, Боттичелли; церковь Брунеллески, призраков Медичи. Это другое время. Как радий, полагаю: говорят, радий меняется, мало-помалу, за невообразимые просторы времени, до свинца. В старой Фиренце, похоже, уже нет прежнего света, она скорее свинцово-серая.

– Быть может, единственное сияние осталось в Вайссу.

Он глянул на нее сверху вниз.

– Какая вы странная, – сказал он. – У меня такое чувство, что вам про это место известно больше моего.

Она сжала губы.

– Знаете, каково мне было, когда я разговаривала с ним? Как будто он рассказывал мне те же истории, что и вам в детстве, и я их забыла, но стоило только увидеть его, услышать голос, и все воспоминания снова нахлынули, нераспавшиеся.

Он улыбнулся.

– Стало быть, мы как брат с сестрой.

Она не ответила. Они свернули на Виа Порта Росса. На улицах не протолкнуться от туристов. Трое бродячих музыкантов, гитара, скрипка и казу, стояли на углу, исполняли сентиментальные наигрыши.

– Быть может, мы в лимбе, – сказал он. – Или вроде того места, где встретились: в некой бездвижной точке между преисподней и чистилищем. Странно – во Флоренции нигде нет Виа дель Парадизо.

– Может, и в мире нет.

Хотя бы на тот миг они, казалось, отбросили внешние планы, теории и коды, даже неизбежное романтическое любопытство друг к другу, а занялись тем, что просто и чисто молоды, что разделяют эту мировую скорбь, эту дружелюбную печаль при виде Нашего Человеческого Состояния, которое любой в этом возрасте расценивает как награду либо подарок за то, что пережили отрочество. Музыка им была мила и мучительна, прогуливающиеся цепи туристов – что Пляска Смерти. Они стояли на бордюре, глядели друг на дружку, их пихали торговцы и экскурсанты, потерявшись настолько же, быть может, в этих узах юности, как и в глубине глаз, созерцаемых друг другом.

Первым нарушил он:

– Вы не сказали, как вас зовут.

Она сказала.

– Виктория, – произнес он. Она ощутила некое торжество. Так он это произнес.

Он похлопал ее по руке.

– Пойдемте, – сказал он, чувствуя себя покровительственно, чуть ли не отечески. – Я должен с ним встретиться, у Шайссфогеля.

– Конечно, – сказала она. Они свернули налево, прочь от Арно, к Пьяцце Витторио Эммануэле.

«Figli di Machiavelli» разместились гарнизоном в занятом ими брошенном табачном складе где-то у Виа Кавур. В данный момент он был пуст, если не считать аристократического вида человека по фамилии Боррачо, исполнявшего свой еженощный долг – проверять винтовки. Вдруг в дверь застучали.

– Digame[117], – заорал Боррачо.

– Лев и лис, – послышался ответ. Боррачо отпер дверь, и его едва не сбил с ног плотный mestizo[118] по имени Тито, который на жизнь зарабатывал тем, что продавал непристойные фотоснимки Четвертому армейскому корпусу. Судя по всему, он был крайне возбужден.

– Выступают, – затараторил он, – сегодня ночью, полубатальоном, у них винтовки, и штыки примкнуты…

– Что это, во имя господа, – проворчал Боррачо, – Италия войну объявила? Qué pasa?[119]

– Консульство. Венесуэльское консульство. Они его защищать должны. Ожидают нас. «Figli di Machiavelli» кто-то предал.

– Успокойся, – сказал Боррачо. – Наверное, момент, который нам обещал Гаучо, в конце концов настал. Нужно дождаться его, значит. Быстро. Предупреди остальных. Всех в боевую готовность. Отправь в город посыльного, пусть найдет Куэрнакаброна. Скорее всего, он в пивном саду.

Тито отдал честь, развернулся, опрометью кинулся к двери, отпер. Ему в голову пришла мысль.

– А вдруг, – сказал он, – может, сам Гаучо – предатель. – Он открыл дверь. За ней стоял Гаучо, мрачнее грозы. Тито разинул рот. Без единого слова Гаучо обрушил сжатый кулак на голову mestizo. Тито опрокинулся и рухнул на пол.

– Идиот, – произнес Гаучо. – Что случилось? Все спятили?

Боррачо рассказал ему про армию.

Гаучо потер руки.

– Bravissimo. Большое дело. Однако из Каракаса нам пока ничего не сообщали. Не важно. Выступаем сегодня. Известите войска. Мы должны там быть в полночь.

– Не слишком много времени, коммендаторе.

– Мы должны там быть в полночь. Vada[120].

– Si, commendatore. – Боррачо отдал честь и вышел, осторожно перешагнув через тело Тито у двери.

Гаучо глубоко вздохнул, скрестил руки, вновь распахнул их пошире, снова скрестил на груди.

– Так, – крикнул он пустому складу. – Ночь льва снова пришла во Флоренцию.

X

«Биргартен унд Ратскеллер»[121] Шайссфогеля был любимым ночным местом не только у немецких путешественников во Флоренции, но и, казалось, у других странствующих наций. Итальянское caffé (признавалось) прекрасно днем, когда город нежится в созерцании своих художественных богатств. Но часы после заката требовали веселости, живости, коей беззаботные – а то и привилегированные – caffés не предоставляли. Англичане, американцы, голландцы, испанцы – все они, похоже, искали какой-то «Хофбройхаус» духа, как Грааль, возносили Krug[122] мюнхенского пива, как потир. Здесь, у Шайссфогеля, имелись все желаемые элементы: светловолосые кельнерши с толстыми косами, оплетающими затылки, они могли нести по восемь пенящихся Kruger за раз, беседка с духовым оркестриком в саду, аккордеонист внутри, по-над столом орут признания, много дыма, поют хором.

Старый Годолфин и Рафаэль Мантисса сидели в глубине сада за столиком, а ветер от реки зябко овевал им рты и оркестровая одышка резвилась вокруг ушей, одинокие абсолютнее, казалось им, чем кто-либо вообще в этом городе.

– Я ль не друг тебе? – умолял синьор Мантисса. – Ты должен мне рассказать. Быть может, как сам говоришь, тебя вынесло за пределы всемирной общности. А я разве нет? Не выдрало ль и меня с корнем, вопящего, как мандрагору, не пересадило ль из одной страны в другую, а там лишь почва сухая или солнце недружелюбное, воздух испорченный? Кому еще расскажешь ты эту ужасную тайну, как не брату своему?

– Может, сыну, – ответил Годолфин.

– У меня сына не было никогда. Но не правда ли, что мы всю свою жизнь тратим на поиски чего-то ценного, какой-то истины, чтобы поведать ее сыну, передать ему ее с любовью? Большинству из нас не так повезло, как тебе, быть может, нам следует оторваться от остального человечества, прежде чем у нас появятся такие слова, чтобы передать их сыну. Но так было все эти годы. Можешь подождать еще несколько минут. Он примет твой дар и возьмет его себе, для своей жизни. Я не порочу его. Так со всем молодым поколением: вот так вот, просто. Ты мальчиком, вероятно, унес такой же дар своего отца, не понимая, что он по-прежнему так же ценен для него, как будет для тебя. Но когда англичане говорят о «передаче» от одного поколения к другому, то лишь о такой вот. Сын ничего обратно не передает. Вероятно, это грустно и не по-христиански, но так оно было с незапамятных времен и никогда не изменится. Давать и возвращать – это лишь между тобой и кем-то из твоего же поколения. Между тобой и Мантиссой, твоим дорогим другом.

Старик покачал головой, чуть улыбнувшись.

– Этого не так-то много, Раф, я к такому привык. Ты, наверное, сочтешь, что это не очень много.

– Наверное. Трудно понять, как думает английский исследователь. Дело в Антарктике? Что гонит англичан в эти ужасные места?

Годолфин смотрел в никуда.

– Думаю, это обратно тому, что гонит англичан по всему земному шару в безумных плясках под названием «туры Кука». Им подавай лишь кожицу места, а исследователю нужно его сердце. Вероятно, немного похоже на влюбленность. Я ни разу не проникал в сердце всех тех диких мест, Раф. До Вайссу. Лишь в Южной экспедиции в прошлом году увидел я, что́ под ее кожей.

– Что же ты увидел? – спросил синьор Мантисса, подавшись вперед.

– Ничто, – прошептал Годолфин. – Я увидел Ничто. – Синьор Мантисса протянул руку к плечу старика. – Пойми, – сказал Годолфин, согнутый и недвижный, – Вайссу меня мучила пятнадцать лет, я грезил о ней, половину времени жил там. Она меня не покидала. Краски, музыка, ароматы. Куда б ни отправляли меня, за мной гнались воспоминания. А теперь меня преследуют ее агенты. Это жестокое и сумасшедшее владение не может мне позволить его избегнуть… Раф, тебя оно не оставит дольше, чем меня. У меня не слишком много времени. Ты не должен никому говорить, я не стану просить тебя давать слово; это для меня само собой разумеется. Я совершил то, чего не делал никто. Я побывал на Полюсе.

– На Полюсе. Друг мой. Тогда почему мы не…

– Видели этого в печати. Потому что я так устроил. Меня нашли, ты помнишь, на последней стоянке, полумертвого и занесенного метелью. Все решили, что я пытался дойти до Полюса и мне это не удалось. Но я возвращался. Я позволил им рассказывать как угодно. Видишь? Я отказался от верного рыцарства, отверг славу впервые за свою карьеру – так мой сын поступал с самого своего рождения. Эван бунтарь, для него это решение не внезапно. А мое – да, неожиданное и необходимое, из-за того, что, оказывается, поджидало меня на Полюсе.

Из-за столика встали двое carabinieri с девушками и рука об руку попетляли прочь из сада. Оркестр заиграл печальный вальсок. К двоим мужчинам из пивзала приплыл гам веселья. Ветер дул ровно, луны не было. Листва на деревьях моталась взад-вперед, как крошечные автоматоны.

– Глупость была, – сказал Годолфин, – то, что я сделал. Чуть мятеж не случился. В конце концов, один человек, рвется к Полюсу, в разгар зимы. Думали, я обезумел. Вероятно, и так, к тому-то времени. Но я должен был до него дойти. Начал думать, что там, в одном из двух неподвижных мест на этом вращающемся свете, смогу обрести мир, дабы разрешить загадку Вайссу. Понимаешь? Хотел постоять в мертвой точке карусели, хотя бы миг; как-то сориентироваться. Ну и само собой: меня там дожидался ответ. Вкопав флаг, поблизости я начал рыть тайник для провианта. Вокруг меня выла пустыня – будто страну эту забыл создатель. Невозможно существовать нигде на земле столь безжизненному и пустому месту. Углубившись на два или три фута, я наткнулся на чистый лед. Внимание мое привлек странный свет, казалось шевелившийся внутри. Я расчистил площадку. Сквозь лед на меня снизу пристально глядел изумительно сохранившийся труп одной из их коат, шерстка по-прежнему радужная. Вполне реально; не смутный намек вроде тех, что они подавали мне раньше. Я сказал «они подавали». Мне кажется, они его мне там оставили. Зачем? Быть может, по какой-то чуждой, не-вполне-человеческой причине, коей мне никогда не постичь. Быть может, лишь посмотреть, что я стану делать. Насмешка, понимаешь: насмешка над жизнью, размещенная там, где неодушевлено все, кроме Хью Годолфина. Разумеется, подразумевалось… Она и впрямь сообщила мне правду о них. Если Эдем был творением бога, одному ему ведомо, какое зло создало Вайссу. Здесь всегда только и была кожа, которую морщило во всех моих кошмарах. Сама Вайссу – безвкусная греза. О том, к чему ближе всего Антарктика в этом мире: греза об уничтожении.

Синьора Мантиссу, похоже, разочаровало.

– Ты уверен, Хью? Я слыхал, в полярных областях люди, после долгого пребывания, видят такое, что…

– А есть разница? – сказал Годольфин. – Даже будь это просто галлюцинация, в итоге важно не то, что я видел или считал, будто видел. Важно то, что я думал. К какой истине пришел.

Синьор Мантисса беспомощно пожал плечами.

– А теперь? Те, кто тебя преследует?

– Думают, скажу. Знают, что я угадал смысл их подсказки, и боятся, что попробую опубликовать. Но милый боженька, как же я могу? Я ошибаюсь, Раф? Думаю, это повергнет мир в безумие. У тебя озадаченный взгляд. Я знаю. Ты этого пока не видишь. Но придет время. Ты крепок. Тебе повредит не больше… – он рассмеялся, – …чем повредило мне. – Он посмотрел выше, за плечо синьора Мантиссы. – Вот и мой сын. С ним та девушка.

Над ними встал Эван.

– Отец, – произнес он.

– Сын. – Они пожали руки. Синьор Мантисса заорал Чезаре и придвинул стул для Виктории.

– Прошу у всех прощения. Я должен кое-что передать. Сеньору Куэрнакаброну.

– Он друг Гаучо, – сказал Чезаре, выступая из-за их спин.

– Вы видели Гаучо? – спросил синьор Мантисса.

– Полчаса назад.

– Где он?

– Отправился на Виа Кавур. Сюда придет позже, сказал, у него встреча с друзьями по другому поводу.

– Ага! – Синьор Мантисса глянул на часы. – Времени у нас не много. Чезаре, ступай предупреди баржу о нашем рандеву. Потом на Понте-Веккьо за деревьями. Извозчик поможет. Скорей. – Чезаре затрусил прочь. Синьор Мантисса подстерег официантку, и та поставила на столик четыре литра пива. – За наше предприятие, – сказал он.

В трех столиках от них Моффит наблюдал, улыбаясь.

XI

Великолепнее того похода с Виа Кавур Гаучо не помнил ничего. Каким-то чудом Боррачо, Тито и нескольким их приятелям удалось внезапным налетом отбить у кавалерии сотню лошадей. Кражу обнаружили быстро, но «Figli di Machiavelli» все же успели, с воплями и песнями, рассесться по седлам и пуститься в галоп к центру города. Гаучо скакал впереди, в красной рубахе и с широкой ухмылкой.

– Avanti, i miei fratelli, – пели они, – Figli di Machiavelli, avanti alla donna Libertá![123] – За ними гналась армия, яростными драными рядами, половина пешком, кое-кто в повозках. На полпути в город повстанцы встретили Куэрнакаброна в двуколке: Гаучо зашел с фланга, налетел, выхватил его физически, снова повернул к «Figli».

– Товарищ мой, – взревел он своему ошеломленному заместителю, – ну не славный ли вечерок.

Консульства они достигли за несколько минут до полуночи и спешились, по-прежнему распевая и вопя. Работавшие в Mercato Centrale гнилых фруктов и овощей предоставили довольно, чтобы подвергнуть консульство плотному и продолжительному обстрелу. Подтянулась армия. Саласар и Ратон, ежась, наблюдали из окна второго этажа. Начались потасовки. Пока не стреляли. Площадь внезапно взорвалась огромной круговертью смятения. Прохожие, ревя в голос, неслись к укрытиям, какие уж найдутся.

Гаучо заметил Чезаре и синьора Мантиссу с двумя иудиными деревьями – они нетерпеливо переминались с ноги на ногу у Posta Centrale.

– Боже праведный, – сказал он. – Два дерева? Куэрнакаброн, мне нужно ненадолго отлучиться. Теперь коммендаторе – ты. Командуй. – Куэрнакаброн отдал честь и нырнул в неразбериху. Гаучо добрался до синьора Мантиссы, увидел Эвана, отца и девушку – все они ждали поблизости.

– Buona sera[124] вам опять, Гадрульфи, – крикнул он, салютуя в сторону Эвана. – Мантисса, мы готовы? – Он отстегнул крупную гранату от патронташа из тех, что крест-накрест охватывали ему грудь. Синьор Мантисса и Чезаре подхватили полое дерево.

– Охраняй второе, – крикнул Мантисса, обернувшись к Годолфину. – Чтоб никто не узнал, что оно тут, пока не вернемся.

– Эван, – прошептала девушка, придвигаясь к нему. – Будут стрелять?

Он не расслышал ее пыла – только страх.

– Не бойтесь, – сказал он, томительно желая ее укрыть.

Старый Годолфин сколько-то глядел на них, шаркал ногами, от неловкости.

– Сын, – в конце концов начал он, сознавая, что дурак, – полагаю, едва ли уместно сейчас об этом. Но я должен покинуть Флоренцию. Сегодня ночью. Я б – вот бы ты поехал со мной. – Он не мог смотреть на сына. Мальчик тоскливо улыбнулся, рукою обхватив Викторию за плечи.

– Но папа, – сказал он, – тогда я покину свою единственную настоящую любовь.

Виктория привстала на цыпочки поцеловать его в шею.

– Мы еще встретимся, – печально прошептала она, поддержав игру.

Старик отвернулся от них, дрожа, не понимая, чувствуя, что его опять предали.

– Мне ужасно жаль, – сказал он.

Эван отпустил Викторию, шагнул к Годолфину.

– Отец, – произнес он, – отец, только по-нашему. Я виноват, с шуткой. Шутка банального олуха. Ты же знаешь, что я поеду с тобой.

– Виновен я, – сказал отец. – Мой недогляд, я бы сказал, в том, что не держался молодежи. Представить только, что-то настолько простое, вроде манеры говорить…

Эван не отнял раскинутой пятерни от спины Годолфина. Ни тот ни другой мгновенье не двигались.

– На барже, – сказал Эван, – там мы сможем поговорить.

Старик наконец обернулся.

– Пора уже нам этим заняться.

– И займемся, – сказал Эван, стараясь улыбнуться. – В конце-то концов, столько лет уж бились на противоположных краях света.

Старик не ответил, но зарылся лицом в плечо Эвану. Обоим было как-то неловко. Виктория краткий миг за ними понаблюдала, после чего отвернулась – уставилась, безмятежно, на беспорядки. Зазвучали выстрелы. Мостовые заляпала кровь, пение «Figli di Machiavelli» пронзили крики. Она увидела бунтовщика в пестрой рубашке – тот распластался на ветке дерева, а два солдата вновь и вновь тыкали в него штыками. Она стояла так же неподвижно, как и на перекрестке, поджидая Эвана; лицо ее никаких чувств не выдавало. Как будто видела, что в ней воплощен некий женский принцип, она словно дополняет собой всю эту бурную, взрывную мужскую энергию. Неоскверненная и спокойная, наблюдала она спазмы раненых тел, ярмарку насильственной смерти, обрамленную и разыгрываемую, казалось, для нее одной на этой крохотной площади. Головы пяти распятых из волос ее тоже смотрели, не выразительней ее самой.

Волоча дерево, синьор Мантисса и Чезаре шатко миновали «Ritratti diversi», а Гаучо замыкал ряды. Ему уже пришлось стрелять в двух охранников.

– Скорей, – говорил он. – Надо выбраться отсюда побыстрее. Их отвлечет ненадолго.

В «Sala di Lorenzo Monaco» Чезаре извлек из ножен кинжал с бритвенно отточенным лезвием и приготовился вырезать Боттичелли из рамы. Синьор Мантисса пялился на нее, на асимметричные глаза, наклон хрупкой головы, струящиеся золотые волосы. Он не мог сдвинуться с места; словно был каким-нибудь нежным распутником пред дамой, коею много лет мучительно желал овладеть, а теперь, когда мечта вот-вот сбудется, он вдруг оказался бессилен. Чезаре вонзил нож в холст, принялся пилить вниз. Свет, сиявший с улицы, отражался от лезвия, мигавшего в луче фонаря, который они прихватили, танцевал по роскошной поверхности картины. Синьор Мантисса наблюдал за его движеньем, в нем нарастал медленный ужас. В тот миг он вдруг вспомнил коату Хью Годолфина, по-прежнему мерцавшую сквозь хрустальный лед на самом дне мира. Вся поверхность картины теперь, казалось, шевелилась, ее затапливали краски и движение. Он подумал, впервые за годы, о светловолосой швее из Лиона. По вечерам она пила абсент, а днем себя за это корила. Господь ее ненавидит, говорила она. В то же время ей все труднее становилось поверить в него. Хотела уехать в Париж, у нее приятный голос, разве нет? Вышла бы на сцену, она мечтала об этом с детства. Бессчетными утрами, в те часы, когда инерция движения страсти влекла их вперед быстрее, чем одолевал сон, она изливала на него замыслы, отчаянья, все крохотные, важные любови.

Так что за любовницей стала бы Венера? Какие дальние миры покорил бы он в их вылазках очертя голову в три часа утра подальше от городов сна? А бог ее, а голос, а грезы? Она ведь уже богиня. У нее нет голоса, какой он сможет когда-нибудь услышать. А сама она (быть может, даже ее родное поместье?) – всего лишь…

Безвкусная греза, греза об уничтожении. Именно это имел в виду Годолфин? Однакож Рафаэль Мантисса не стал любить ее меньше.

– Aspetti, – крикнул он, скакнув вперед схватить Чезаре за руку.

– Sei pazzo?[125] – рявкнул Чезаре.

– Сюда идет охрана, – объявил Гаучо от входа в галерею. – Целая армия. Ради бога, давайте быстрей.

– Ты дошел аж досюда, – возмутился Чезаре, – и хочешь ее бросить?

– Да.

Гаучо вскинул голову, вдруг насторожившись. До него донесся треск ружейной стрельбы, слабо. Злым рывком он метнул гранату в коридор; подбегавшие охранники рассеялись, и она с ревом взорвалась в «Ritratti diversi». Синьор Мантисса и Чезаре, с пустыми руками, были уже у него за спиной.

– Надо бежать, спасаться, – сказал Гаучо. – Даму свою прихватили?

– Нет, – с отвращением промолвил Чезаре. – Даже чертово дерево не взяли.

Они метнулись по коридору, где воняло сгоревшим кордитом. Синьор Мантисса заметил, что все портреты в «Ritratti diversi» сняты на переоформление. Граната не повредила ничего, кроме стен и нескольких охранников. То был безумный рывок, из последних сил, Гаучо палил наугад в охрану, Чезаре размахивал ножом, синьор Мантисса дико хлопал крыльями. Чудом они достигли входа и полусбежали, полускатились кубарем по 126 ступенькам на Пьяцца делла Синьориа. Эван и Годолфин примкнули к ним.

– Я должен вернуться в бой, – сказал Гаучо, переводя дыхание. Мгновенье он постоял, разглядывая побоище. – Но как же похожи они на обезьян, а, что дерутся ради самки? Даже если фемину звать Свобода. – Он вытащил длинный пистолет, проверил, как действует. – Есть такие ночи, – задумчиво произнес он, – ночи одинокие, когда я думаю, что все мы – обезьяны в цирке, передразниваем манеры людей. Быть может, это все – пародия и человечеству мы способны принести лишь одно – пародию свободы, достоинства. Но такого не может быть. Или же я жил…

Синьор Мантисса стиснул ему руку.

– Благодарю вас, – сказал он.

Гаучо покачал головой.

– Per niente[126], – пробормотал он, затем резко отвернулся и зашагал в гущу бунта на площади. Синьор Мантисса недолго посмотрел ему вслед.

– Пойдемте, – наконец сказал он.

Эван глянул туда, где, зачарованная, стояла Виктория. Казалось, он уже готов шевельнуться – или окликнуть ее. Затем пожал плечами и отвернулся, нацелился за остальными. Быть может, не хотел ее беспокоить.

Моффит, сбитый наземь не-слишком-гнилой репой, видел их.

– Они убегают, – произнес он. Поднялся на ноги и принялся продираться сквозь бунтовщиков, ожидая, что его в любую минуту подстрелят. – Во имя Королевы, – крикнул он. – Стойте. – В него кто-то врезался. – Ну и ну, – сказал Моффит, – это же Сидни.

– Я вас повсюду искал, – проговорил Шаблон.

– И в самый раз успели. Они убегают.

– Ну их.

– В тот переулок. Скорей. – Он потянул Шаблона за рукав.

– Оставьте, Моффит. Отменилось. Весь балаган.

– Почему?

– Не спрашивайте. Кончено.

– Но.

– Только что поступило коммюнике из Лондона. От Шефа. Ему известно больше, чем мне. Он все отменил. Откуда мне знать? Мне никто никогда ничего не сообщает.

– О боже мой.

Они втиснулись в какую-то парадную. Шаблон вытащил трубку и разжег. Пальба росла крещендо, и, казалось, оно никогда не смолкнет.

– Моффит, – немного погодя произнес Шаблон, раздумчиво пыхая, – если когда-нибудь соберется заговор покуситься на жизнь министра иностранных дел, молю только об одном: чтобы меня не назначили его предотвращать. Конфликт интересов, знаете ли.

Они опрометью проскочили по узенькой улочке к Лунгарно. Там, после того, как Чезаре избавился от двух дам средних лет и извозчика, вступили во владение фиакром и загрохотали во всю прыть к Понте-Сан-Тринита. Их ждала баржа, тусклая в тенях реки. Капитан выпрыгнул на набережную.

– Вас трое, – взревел он. – Уговор был только на одного.

Синьор Мантисса впал в ярость, выпрыгнул из экипажа, схватил капитана за грудки и, не успел никто даже изумиться, швырнул его в Арно.

– На борт! – крикнул он. Эван и Годолфин прыгнули на груз – бутыли с кьянти в ящиках. Чезаре застонал, представляя, как пойдет все путешествие. – Кто-нибудь умеет рулить баржей, – поинтересовался синьор Мантисса.

– Это как военный корабль, – улыбнулся Годолфин, – только меньше и без парусов. Сын, ты не отдашь швартовы?

– Слушаюсь, сэр. – Мгновенье спустя они освободились от набережной. Вскоре баржа плыла по течению, сильному и не убывающему до самой Пизы и моря.

– Чезаре, – крикнули они, голосами уже призраков, – addio. A rivederla[127].

Чезаре помахал:

– A rivederci. – Вскоре они исчезли, растворились во тьме. Чезаре сунул руки в карманы и зашагал прочь. На улице ему попался камешек, и он принялся бесцельно пинать его по Лунгарно. Скоро, подумал он, пойду и куплю литровую фьяску кьянти. Минуя Палаццо Корсини, что высился над ним туманно и светло, он подумал: до чего же это по-прежнему забавный мир, в котором людей и вещи можно найти там, где им не место. Вот сейчас на реке, к примеру, с тысячей литров вина – человек, влюбленный в Венеру, морской капитан и его толстый сынок. А в Уффици… Он громко зареготал. В зале Лоренцо Монако, вспомнил он с изумлением, перед «Рождением Венеры» Боттичелли, по-прежнему в лиловом и веселом цвету стоит полое иудино дерево.

Глава восьмая,

в которой Рахиль возвращает свой йо-йо, Руйни поет песенку, а Шаблон наносит визит Драному Зубцику

I

Профан, потея на апрельской жаре, сидел на лавке в маленьком парке за Публичной библиотекой и бил мух свернутыми страницами раздела частных объявлений «Таймз». Из своего ментального перекрестного графопостроения он заключил, что сидит как раз в географическом центре пояса контор по трудоустройству в средней части города.

Чудной это был район. Уже неделю Профан терпеливо посиживал в дюжине кабинетов, заполняя бланки, подвергаясь собеседованиям и разглядывая других людей, особенно девушек. У него набрала обороты интересная греза наяву, а именно: Ты безработная, я безработный, вот у нас тут обоих нет работы, давай перепихнемся. У него стоял стоймя. То немногое, что он заработал в канализации, уже почти истощилось, а он тут сидит и прикидывает соблазнение. Время от этого шло ходко.

Покуда ни одно бюро, в котором он побывал, не отправило его никуда на собеседование по найму. Волей-неволей он с ними соглашался. Развлечения ради заглянул в раздел «Требуется» на букву Ш. Шлемиль не требовался никому. Разнорабочие нанимались за город; Профану же хотелось остаться в Манхэттене, хватит ему уже скитаться по предместьям. Ему необходим точечный ориентир, операционная база, такое место, где можно перепихиваться в уединении. Это затруднительно, если приводишь девушку в ночлежку. Несколько ночей назад там, где жил Профан, совсем молодой парнишка с бородкой и в старом саржевом комбезе так попробовал. Публика, алкашня и бродяги, после нескольких минут вприглядку решили спеть им серенаду. «Стань моей милашкой», – затянули они, все как-то в лад. У нескольких голоса были ничего, некоторые согласно подпевали. Чем-то смахивало на того бармена с верхнего Бродуэя, который хорошо относился к девушкам и их клиентам. Рядом с молодыми, возбужденными друг другом, мы ведем себя неким образом, даже если самим не обламывается уже некоторое время да и не светит еще сколько-то. Тут немного цинизма, немного жалости к себе, немного замкнутости; но в то же время – подлинное желание, чтобы молодые люди сошлись. Хоть и возникает из себялюбия, но часто для такой молодежи, как Профан, это и есть тот предел, до которого они высовываются из себя и интересуются чужими людьми. Что лучше, как легко предположить, чем вообще ничего.

Профан вздохнул. Глаза ньюйоркчанок не видят скитающихся бродяг или мальчишек, которым некуда податься. Материальное благополучие и возможность с кем-нибудь спариться в уме Профана гуляли рука об руку. Относись он к тому типу, кто разрабатывает для собственного развлечения исторические теории, он бы сказал, что все политические события: войны, правительства и восстания – в корне своем имеют желание спариться; ибо история развертывается согласно экономическим силам, и единственная причина, по какой кому-то охота разбогатеть, – возможность спариваться постоянно с теми, кого сам выбираешь. В данный миг, на лавочке за Публичкой, он верил в одно: кто б ни работал за неодушевленные деньги, чтобы покупать больше неодушевленных предметов, – он безмозгл. Неодушевленные деньги – для получения одушевленного тепла, мертвых ногтей, вонзенных в живые лопатки, быстрых вскриков в подушку, спутанных волос, полуприкрытых глаз, сплетающихся чресл…

Так он додумался до эрекции. Прикрыл ее разделом объявлений «Таймз» и подождал, когда спадет. За ним наблюдали несколько голубей, любопытные. Дело происходило вскоре после полудня, и солнце жарило. Надо искать дальше, подумал он, день еще не кончен. Что ему делать? У него, как ему сообщили, нет специализации. Все прочие в ладу с той или иной машиной. А Профану даже кирка с лопатой небезопасны.

Ему случилось глянуть вниз. Эрекция его вызвала в газете поперечную складку, которая строка за строкой ползла вниз по странице – опухоль постепенно спадала. То был список бюро по трудоустройству. Ладно, подумал Профан, просто смеху ради закрою-ка я глаза, досчитаю до трех и открою, а до какого бюро доползет складка, к ним и пойду. Это как монетку подбросить: неодушевленный шмак, неодушевленная бумага, чистый случай.

Глаза он открыл на бюро по трудоустройству «Пространство/Время», где-то на нижнем Бродуэе, возле Фултон-стрит. Плохой выбор, подумал он. Это значит 15 центов на подземку. Но уговор дороже денег. На Лексингтон-авеню в центре он увидел бродягу, лежащего за проходом напротив, по диагонали на сиденье. С ним рядом никто не садился. Он был царем подземки. Должно быть, провел здесь всю ночь, как йо-йо, телепался в Бруклин и обратно, над головой у него кружили тонны воды, а ему, наверное, снилась собственная подводная страна, населенная русалками и глубоководными тварями, всем покойно среди скал и затонувших галеонов; должно быть, проспал весь час пик, а всякие носители костюмов и каблукастые куколки зыркали на него, потому что занимал три сидячих места, но никто не решался его разбудить. Если под улицей и под морем одно и то же, он царь того и другого. Профан вспомнил себя на челноке еще в феврале, интересно, как он выглядел для Чучки, для Фины. Явно не царем, прикинул он: скорее шлемилем, из свиты.

Погрузившись в жалость к себе, он чуть не проехал остановку Фултон-стрит. Нижний край его замшевой куртки попал в двери, когда те закрывались; так его чуть не протащило до Бруклина. Бюро «Пространство/Время» он нашел дальше по улице и десятью этажами выше. Когда вошел, приемная была переполнена. Быстрый осмотр не выявил никаких девушек, на которых стоит смотреть, вообще на самом деле никого, кроме семейства, кое могло б выйти из-за висящей шпалеры времени прямиком из Великой депрессии; доехали до этого города в старом пикапе «плимут» из своей пыльной земли: муж, жена и одна пожилая свойственница, все орут друг на друга, одна старуха, вообще-то, переживает за работу, а поэтому стоит, прочно упершись ногами, посреди приемной, рассказывает обоим, как заполнить бланки заявлений, сигарета изо рта болтается, вот-вот подпалит ей помаду.

Профан заполнил бланк, бросил его на стол секретарши и сел ждать. Вскоре в коридоре снаружи торопливо и томно застучали каблучки. Будто намагниченная, голова его крутнулась, и он увидел, как входит крохотная девушка, каблуками поднятая до своей высоты в 5ʹ1ʹʹ. Оёй, оёй, подумал он: годный кадр. Она тем не менее соискателем не была: место ее – по другую сторону барьера. Улыбаясь и приветливо помахивая всем в ее стране, она изящно прощелкала к своему столу. Профан расслышал тихий шорох ее ляжек, поцеловавшихся в нейлоне. Ой, ой, подумал он, поглядите-ка, что́ у меня, похоже, опять начинается. А ну лежать, сволочь.

Упрямец, тот не подчинился. Загривок у Профана стал разогреваться и розоветь. Секретарша, стройная девушка, на вид вся тугая – тугие белье, чулки, связки, сухожилия, рот, истинно заводная женщина, – точно двигалась между столов, распределяя заявления, как автоматический крупье. Шесть опросчиков, подсчитал Профан. Шансы шесть к одну, что она вытянет меня. Как в русской рулетке. Почему все так? Уничтожит ли она его, такая хрупкая с виду, с такими нежными, породистыми ногами? Она не поднимала головы, читая заявление в руках. Оторвалась от него, он увидел ее глаза, оба одинаково скошены.

– Профан, – вызвала она. Поглядев на него и слегка нахмурясь.

О боже, подумал он, патрон в патроннике. Везука шлемиля, который по всему здравому смыслу должен проигрывать в игре. Русская рулетка – лишь одно ее название, простонал он про себя, и глядите-ка: я с этим стояком. Она вновь вызвала его по имени. Он спотыкливо поднялся со стула и проследовал с «Временами» у паха, изогнулся на 120º за барьером и внутрь, к ее столу. Табличка гласила «РАХИЛЬ ФИЛИНЗЕР».

Он быстро сел. Она закурила и осмотрела верхнюю часть его туловища.

– Самое время, – сказала она.

Профан порылся, тоже ища сигарету, нервно. Она подогнала ему коробок спичек щелчком ногтя, который он уже чувствовал на своей спине: скользит, намерен вонзиться возбужденно, когда ей придет пора кончить.

А как же она кончит. Они уже были с нею в постели; он не видел ничего, кроме этой новой импровизированной грезы наяву, в которой ни одно больше лицо, кроме этого, печального, с влажным вжик-вжик глазами, не натягивалось медленно в его собственной тени, все бледное под ним. Боже, она его охомутала.

Странное дело, но тут опухоль начала спадать, плоть на загривке – бледнеть. Любому суверенному или сломанному йо-йо должно быть так после краткого лежания в бездеятельности, катания, падания: вдруг его собственная пуповина бечевки воссоединяется, и ты знаешь, что другой ее конец – в руках, коих не избежать. Коих избегать не хочется. Знаешь, что простому часовому механизму себя больше не нужны симптомы бесполезности, одиночества, бесцельности, ибо теперь ему размечена тропа, над которой он не властен. Таким было б это чувство, существуй одушевленные йо-йо. В ожидании же любого подобного изгиба мироздания Профан себя ощущал как нельзя ближе к нему и поверх взгляда ее начал сомневаться в собственной одушевленности.

– Что скажешь о ночном стороже, – наконец произнесла она. Тебя? прикинул он.

– Где, – сказал он. Она выдала адрес поблизости, в Девичьем переулке.

– «Антроизыскания и партнеры». – Он знал, что не сможет это выговорить с такой же скоростью. На обороте карточки она набросала адрес и имя – Олей Бергомаск. – Нанимает он. – Протянула ему, быстро коснувшись ногтями. – Возвращайся, как только все выяснишь. Бергомаск тебе сразу скажет; он зря времени не тратит. Если не выйдет, посмотрим, что мы еще можем сделать.

От дверей он обернулся. Она ему воздушный поцелуй послала или зевнула?

II

Обаяш ушел с работы рано. Вернувшись в квартиру, обнаружил супругу свою Мафию на полу, где она сидела со Свином Будином. Они пили пиво и обсуждали ее Теорию. Мафия сидела, скрестив ноги и в очень тесных бермудах. Свин зачарованно пялился ей в промежность. Этот парняга меня раздражает, подумал Обаяш. Взял пиво и подсел к ним. Лениво прикинул, не перепадает ли и Свину от его супруги. Но нипочем не скажешь, кому что от Мафии перепадает.

От самого Свина Будина Обаяш слышал любопытную морскую байку о Свине. Обаяш был в курсе, что Свину хочется когда-нибудь сделать карьеру ведущего актера в порнографических кинолентах. У него на лице возникала эдакая недобрая улыбка, словно бы он озирал или, вероятно, сам совершал непотребства, ролик за роликом. Трюма радиорубки на эсминце «Эшафот» – судне Свина – прямо-таки ломились от Свиновой библиотеки с абонементом, собранной, когда корабль плавал по Средиземноморью, и ссужаемой экипажу по 10 центов за книжку. Коллекция была достаточно мерзкой, чтобы имя Свина Будина стало притчей во языцех как синоним декадентства во всей эскадре. Но никто не подозревал, что у Свина окажутся не только хранительские, но и творческие таланты.

Однажды ночью Оперативная группа 60 в составе двух авианосцев, каких-то еще тяжеловесов и заграждения из двенадцати эсминцев, включая «Эшафот», шла под парами в нескольких сотнях миль к востоку от Гибралтара. Времени часа два, видимость неограниченная, над смоляным Средиземноморьем звезды цвели жирно и знойно. На радарах никаких сближающихся объектов, все свободные от рулевой вахты спят, впередсмотрящие друг другу морские байки травят, чтоб не заснуть. Такая вот ночь. Как вдруг все телетайпы опергруппы как залязгают, динь, динь, динь, динь, динь. Пять склянок, сиречь МОЛНИЯ, первый контакт с силами неприятеля. А год у нас 55-й и время боле-мене мирное, капитанов сдергивают с коек, объявляют боевую тревогу, приводятся в исполнение планы рассредоточения. Никто не понимает, что происходит. Когда телетайпы завелись снова, боевой порядок рассыпался по нескольким сотням квадратных миль океана, и большинство радиорубок оказались забиты до предела. Машины принялись печатать.

«Сообщение следует». Операторы буквопечатающего телеграфа, офицеры связи напряженно подались вперед, думая о русских торпедах, злонамеренных и похожих на барракуд.

«Молния». Да, да, подумали они: пять склянок, Молния. Давай уже.

Пауза. Наконец литеры вновь залязгали.

«ЗЕЛЕНАЯ ДВЕРЬ. Однажды вечером Долорес, Вероника, Жюстин, Шерон, Синди Лу, Джералдин и Ирвинг решили устроить оргию…» Последовали, на четырех с половиной футах телетайпной бумаги, функциональные последствия этого их решения, изложенные с точки зрения Ирвинга.

Свина почему-то так и не ущучили. Вероятно, из-за того, что половина радистов «Эшафота» с начальником связи заодно – выпускником Аннаполиса по фамилии Кнуп – участвовали в проделке и заперли дверь в радиорубку, как только объявили тревогу.

Причуда как-то ушла в народ. На следующую ночь, с категорией срочности «Оперативная», поступила «ИСТОРИЯ СОБАКИ», с участием сенбернара по имени Фидо и двух ВОЛНушек. Свин стоял на вахте, когда она поступила, и признался своему поборнику Кнупу, что она не лишена была определенного стиля. За ней последовали и другие высокоприоритетные попытки: «МОЙ ПЕРВЫЙ ПЕРЕПИХ», «ПОЧЕМУ НАШ СТАРПОМ СОДОМИТ», «СЧАСТЛИВЧИК ПЬЕР НЕ ВЛАДЕЕТ СОБОЙ». Когда «Эшафот» дошел до Неаполя, своего первого порта захода, их накопилась ровно дюжина, и все аккуратно подшиты Свином под литерой М.

Но первоначальный грех рано или поздно влечет за собой воздаяние. Впоследствии, где-то между Барселоной и Каннами, на Свина обрушились скверные дни. Однажды ночью, трассируя сообщения с доски оперативной информации, он уснул прямо в дверях каюты старпома. Корабль в тот миг не нашел ничего лучше, как дать десятиградусный крен на левый борт. Свин рухнул на ужаснувшегося лейтенанта-коммандера, как труп.

– Будин, – заорал ошеломленный старпом. – Вы что, заснули? – Свин себе храпел среди разбросанных заявок установленной формы. Его отправили в наряд на камбуз. В первый же день он уснул на раздаче, отчего полная канонерка пюре стала несъедобна. Поэтому при следующем приеме пищи его поставили перед супом, сваренным коком Потамосом, который все равно никто не ел. Очевидно, в коленях Свина развилось эдакое странное запирание, от коего, если «Эшафот» шел на ровном киле, он мог спать стоя. Свин превратился в медицинский курьез. Когда корабль вернулся в Штаты, Свина откомандировали в палубную команду некоего Папика Года, боцманмата. За два дня Папик впервые за много дальнейших случаев вынул из него всю душу.

В данный же момент по радио играла песня о Дейви Крокетте, которая расстраивала Обаяша до невозможности. Год стоял 56-й, самый разгар безумия енотовых шапок. Куда ни глянь, повсюду миллионы деток бегали в этих мохнатых фрейдистских символах гермафродитов на головах. Множились бессмысленные легенды о Крокетте, все – в прямом противоречии тому, что мальчиком слышал Обаяш за горами от Теннесси. Человек этот, завшивленный похабник и пьянчуга, подкупленный законодатель и равнодушный первопроходец, ставился национальной молодежи в пример как могучий и стройный образчик англосаксонского превосходства. Он разбух до героя, какого могла бы сотворить Мафия, проснувшись после особенно полоумного и эротического сновиденья. Песня напрашивалась на пародию. Обаяш даже залудил автобиографию в рифму аааа и эту простодушную комбинацию из трех – считайте сами – аккордов:

Родился в Дареме в 23-м

От папы, которого не заметил,

Стал линчевать первым делом на свете,

А негра вздернул – балу́ются дети.

[Припев:]

Руйни, Обаяш Руйни, царь деко-танца он.

Вскорости он стал подрастать,

Все знали – в нем есть сердцеедская стать,

Ходил за железку лучшей доли искать,

По доллару зараз кости кидать.

Примчав в Уинстон-Сейлем, как мятежный кот,

С красоткою южной прекрасно живет,

Да вот разорался папаша-урод,

Когда увидал – у ней пухнет живот.

А тут война как раз, все ему постыло,

Он кинулся в армию прямо из тыла,

Да патриотизму ненадолго хватило –

Его сунули в окоп, где ему худо было.

Но он сыграл с командиром в лото,

И его перевели в пропаганду за то,

Войну пересидел в шикарном шато –

Лишь войска подгонял он к Токио.

Но войне конец, ход боев был прерван,

Он забыл про винтовку Гэранда, консервы,

Поехал в Ну-Як успокоить нервы,

Но работу нашел себе лишь в 51-м.

Сначала рекламил на Эм-си-эй –

Веселья на грош, зато платы – хоть пей.

Удрав с работы как-то, в толпе людей

Познакомился с куколкой Мафи-ей.

Мафия все ждала, что он горы свернет,

И, похоже, в постели мог водить хоровод,

В общем, шло как по маслу, развлекался народ,

А он взял и женился на ней, идиот.

У него теперь фирма грамзаписей,

Зарплата и треть от всех прибылей,

Красавица-жена, но неймется ей

Заниматься своею Теорией.

[Припев:]

Руйни, Обаяш Руйни, царь деко-танца он.

Свин Будин уснул. Мафия была в соседней комнате – смотрела в зеркало, как раздевается. А Паола, подумал Руйни, где же ты? Она повадилась исчезать, иногда дня на два-три, и никто никогда не знал, куда она отправлялась.

Может, Рахиль замолвит за него словечко перед Паолой. У него, как он знал, имеются некоторые представления девятнадцатого века о приличиях. Сама эта девушка была загадкой. Она почти не разговаривала, в «Ржавую ложку» теперь ходила очень редко, лишь если точно знала, что Свин где-нибудь в другом месте. Свин ее вожделел. Скрываясь за кодексом, что марал только офицеров (и директоров? спрашивал себя Обаяш), Свин, он был уверен, наверняка представлял себе Паолу с собой вместе во всех до единого кадрах своих жеребцово-киношных фантазий. Это естественно, полагал он; у девушки пассивный вид объекта садизма, какой надо облачать в различные неодушевленные костюмы и фетиши, мучить, подвергать зловещим униженьям из Свинова реестра, брать ее гладкие и, конечно, девственные с виду члены и выгибать их в такие позы, чтобы распалялся декадентский вкус. Рахиль была права, Свин – и, быть может, даже Паола – могли быть лишь продуктами деко-танца. Обаяшу, самопровозглашенному его царю, было лишь жалко, что так вышло. Как это случилось, как все, его включая, внесли сюда свою лепту, он не знал.

Он вошел в комнату, когда Мафия, нагнувшись, скатывала с ноги гольф. Наряд студентки колледжа, подумал он. Сильно шлепнул ее по ближайшей ягодице; она выпрямилась, повернулась, и он дал ей пощечину.

– Чё, – сказала она.

– Кое-что новенькое, – сказал Обаяш. – Для разнообразия. – Одной рукой за промежность, другой вцепившись ей в волосы, он поднял ее, как жертву, коей она не была, полуперенес-полушвырнул на кровать, где она распласталась белой своей кожей, черными волосами на лобке и гольфами, вся в смятеньи. Он расстегнул молнию ширинки.

– Ты ничего не забыл, – сказала она, кокетливо и полуиспуганно, мотнув волосами на ящик комода.

– Нет, – сказал Обаяш, – да вроде бы нет.

III

Профан вернулся в бюро «Пространство/Время» убежденный: Рахиль уж что-что, а сама удача. Бергомаск дал ему работу.

– Чудесно, – сказала она. – Гонорар платит он, ты нам ничего не должен.

Приближался конец работы. Она принялась наводить порядок у себя на столе.

– Проводи меня домой, – тихо сказала она. – Подожди у лифта.

Но он вспомнил, опираясь на стену в коридоре: с Финой тоже так было. Она отвела его к себе домой, точно принесла четки, найденные на улице, и убедила себя, что это волшебство. Фина была набожная Р. К.[128], как и его отец. Рахиль – еврейка, припомнил он, как его мать. Может, она его всего лишь накормить хочет, побыть еврейской мамочкой.

Они спустились в лифте, притиснутые друг к дружке и тихие, она безмятежно закутана в серый плащ. У турникета в подземке сунула два жетона за обоих.

– Эгей, – сказал Профан.

– Ты банкрот, – сообщила ему она.

– Чувствую себя жиголо. – Чувствовал. Всегда отыщется каких-нибудь 15 центов, может, половина салями в холодильнике – чем бы она его ни накормила.

Рахиль решила поселить Профана дома у Обаяша, а кормить самостоятельно. Фатера Обаяша была известна Шайке как уэст-сайдская ночлежка. На полу места хватало им всем, вместе взятым, а Обаяшу было плевать, кто там у него спит.

На следующий вечер во время ужина к Рахили заявился Свин Будин, искал Паолу, которая умелась бог знает куда.

– Эй, – обратился Свин к Профану.

– Дружбан, – сказал Профан. Они откупорили пиво.

Вскоре Свин уже тащил их в «V-Ноту» послушать Макклинтика Сфера. Рахиль сидела и сосредоточивалась на музыке, а Свин с Профаном припоминали друг другу морские байки. В один из перерывов она подплыла к столику Сфера и выяснила, что он нарыл себе договор с Обаяшем на две ДИ[129] для «Запредельных».

Поговорили немного. Перерыв закончился. Квартет отчалил обратно на эстраду, покопался с настройкой, начал с композиции Сфера под названием «Фугани своего дружбана». Рахиль вернулась к Свину и Профану. Те обсуждали Папика Года и Паолу. Черт, черт, сама себе, во что ж я его втянула? К чему его вернула?

Наутро, в воскресенье, она проснулась с легким похмельем. Снаружи был Обаяш, колотил в дверь.

– Это день отдыха, – проворчала она. – Какого черта.

– Дорогой отец-исповедник, – сказал он, а сам с таким видом, точно не спал всю ночь, – не сердись.

– Поди расскажи Собствознатчу. – Она протопала в кухню, поставила кофе. – Ну, – сказала она. – Что у тебя стряслось?

Что ж еще: Мафия. Теперь все было намеренно. В то утро он надел позавчерашнюю рубашку и пренебрег причесыванием, чтобы создать у Рахили нужное настроение. Если хочешь, чтобы девушка сосватала клиента своей сожительнице, прям сразу не выступаешь и так не говоришь. Сперва нужно соблюсти тонкости. Желание поговорить о Мафии было лишь предлогом.

Рахиль вполне естественно пожелала узнать, беседовал ли он со стоматологом, и Обаяш ответил, что нет. Собствознатч последнее время занят – у него сессии трепа с Шаблоном. Руйни хотелось выяснить женскую точку зрения. Она разлила кофе и сообщила ему, что две ее соседки по квартире пропали. Он закрыл глаза и кинулся вперед:

– Думаю, она с кем попала, Рахиль.

– Ну и. Выясни и разведись.

Они опустошили кофейник дважды. Руйни опустошил себя сам. В три пришла Паола, кратко им улыбнулась, скрылась у себя. Он, что ли, чуточку покраснел? Пульс у Руйни участился. Черти корявые, он же ведет себя как пылкий юнец. Руйни поднялся.

– Можно, мы и дальше об этом будем? – сказал он. – Хотя бы болтать.

– Если поможет, – улыбнулась та, сама не веря в это ни на минуту. – А что это с договором Макклинтика? Только не говори мне, что «Запредельные» теперь выпускают нормальные пластинки. Ты что это, обрел веру?

– Если и да, – сказал ей Руйни, – то мне больше ничего не перепало.

Он вернулся пешком к себе через Риверсайд-парк, спрашивая себя, правильно ли поступил. А вдруг, пришло ему в голову, Рахиль могла решить, что он хочет ее, а не ее соседку по квартире.

В квартире он обнаружил Профана, беседующего с Мафией. Боже миленький, подумал он, мне б одного – поспать. Он вошел к своей кровати, принял зародышевую позу и вскоре, странное дело, и впрямь забылся.

– Вы мне говорите, что вы наполовину еврей и наполовину итальянец, – говорила Мафия в соседней комнате. – Какая до ужаса забавная роль. Как Шейлок, non è vero, ха ха. В «Ржавой ложке» есть один молодой актер, так он уверяет, что он ирландо-армянский еврей. Вам бы с ним познакомиться.

Профан решил не спорить. Поэтому сказал лишь:

– Вероятно, приятное местечко, эта «Ржавая ложка». Но мне там не по чину.

– Ересь, – вымолвила она, – чин. Аристократия – она в душе. Вы можете быть потомком королей. Кто знает.

Я, подумал Профан. Я потомок шлемилей, моя родословная восходит к Иову. На Мафии было вязаное платье из некоей ткани, сквозь которую видно. Она сидела, упершись подбородком в колени так, что юбка ее частью отпала. Профан перекатился на живот. Вот теперь станет интересно, подумал он. Вчера Рахиль привела его за ручку, и они обнаружили здесь Харизму, Фу и Мафию – те боролись австралийскими парными командами минус один на полу в гостиной.

Мафия доерзала до лежачего положения, параллельного Профану. Очевидно, у нее возник некий замысел соприкоснуться носами. Ух, могу спорить, она считает, что это пикантно, подумал он. Но со всего маху ворвался кот Клык и прыгнул меж ними. Мафия легла на спину и принялась чесать и качать кота. Профан дошлепал до ле́дника за добавкой пива. Вошли Свин Будин и Харизма, распевая песню питухов:

В каждом городке Америки есть тошнильный бар,

Где больным невредно время коротать.

Чтоб разжечь любви костер, поезжай-ка в Балтимор,

Фрейда разыграть, коль пьян, – тебе в Новый Орлеан,

И в Киэкак – про Бекетта и дзэн поболтать.

В Терре-Хоуте, Индиана, есть кофейные машины,

А культурный вакуум совсем без дна,

Но от Бостона до Тихого до моря-океана

Я таскался, каждый день кляня,

И знал, что в «Ржавой ложке» приютят меня,

«Ржавая» – вот место для меня.

Это как привнести толику того места сборища в пристойные фасады Риверсайд-драйва. Вскоре началась вечеринка, хоть этого никто и не понял толком. Забрел Фу, сел на телефон и принялся обзванивать народ. Чудом возникли девушки у парадной двери, которую оставили открытой. Кто-то включил че-эмку, кто-то еще вышел за пивом. Густыми слоями с низкого потолка свис сигаретный дым. Два или три члена загнали Профана в угол и принялись внушать ему, как у них все в Шайке принято. Тот не возражал против нотации и пил пиво. Вскоре напился, и уже была ночь. Он не забыл завести будильник, нашел незанятый угол комнаты и уснул.

IV

В ту ночь, 15 апреля, Давид Бен-Гурион в речи на День независимости предупредил свою страну, что Египет планирует изничтожить Израиль. Ближневосточный кризис нарастал с зимы. 19 апреля вступило в действие перемирие между двумя странами. В тот же день Грейс Келли вышла замуж за князя Монако Ренье III. Таким манером весна помаленьку изнашивалась, крупные течения и мелкие завихрения равно выплескивались в газетные заголовки. Люди читали те новости, которые хотели читать, и каждый, соответственно, строил собственное крысиное гнездо из тряпья и соломы истории. В одном лишь городе Нью-Йорке таких крысиных гнезд имелось, по грубым прикидкам, пять миллионов разных. Бог знает, что творилось в мозгах министров кабинета, глав государств и слуг народа в мировых столицах. Несомненно, их личные версии истории проявлялись в действии. Если верх одерживало нормальное распределение типов, они так и делали.

Шаблон выпадал из модели. Госслужащий без ранга, архитектор интриг и коллективного дыханья по необходимости, он, как и отец его, вроде должен был склоняться к действию. Но вместо этого все свои дни проводил в определенном прозябании – беседовал с Собствознатчем, дожидался Паолу, дабы явить, как она укладывается в эту грандиозную готическую кучу умозаключений, которую он так прилежно возводил. Конечно, тут были и его «следы», которые он выискивал теперь нерадиво и лишь полузаинтересованно, как будто в конце концов должен заниматься чем-то поважнее. В чем же заключается его миссия, однако, ему становилось не яснее окончательной формы его V-структуры – не яснее, вообще-то, нежели вопрос, чего ради он с самого начала пустился на поиски V. Шаблон лишь чувствовал (он утверждал – «инстинктивно»), когда информация полезна, когда нет: когда след нужно бросить, а когда неуклонно идти по нему до неизбежно петляющей тропы. Естественно, в порывах настолько интеллектуализированных, как у Шаблона, вопрос об инстинкте вставать не может: одержимость была приобретенной, это да, но где́ по пути, ка́к на свете? Если только он не был, как сам утверждал, чисто человеком века, а такого в природе не существует. На жаргоне «Ржавой ложки» его просто было назвать современным человеком в поисках самоопределения. Многие там уже решили, что в этом и есть его Незадача. Беда лишь в том, что все личности Шаблона, с какими он мог не без удобства совладать, уже располагались у него под рукой: он был вполне исключительно Тот, Кто Ищет V. (и каких бы перевоплощений это дело ни потребовало), а она – не больше его личность, нежели Собствознатч, стоматолог души, либо же любой другой член Шайки.

Тем не менее тут возникала интересная нота половой двусмысленности. Вот шуточка выйдет, если в конце охоты он встретится лицом к лицу с самим собой, пораженным неким душевным трансвестизмом. Вот Шайка будет смеяться, не заткнешь. Если по правде, он не знал, какого пола может оказаться V., даже какого рода и вида. Продолжать, подразумевая, что девушка-туристка Виктория и канализационная крыса Вероника суть одна и та же V., – не значит вдаваться в метемпсихоз; сие лишь подтверждение, что добыча его укладывается в Большую Штуку, главную интригу века, точно так же, как Виктория – в заговор Вайссу, а Вероника – в новый крысиный порядок. Если она есть исторический факт, то продолжает действовать и сегодня, и в данный миг, поскольку предельный Заговор, у Которого Нет Названья, покамест не реализован, хоть V. может быть и «она» не более, чем судно либо нация.

В начале мая Собствознатч познакомил Шаблона с Драным Зубциком, президентом корпорации «Йойодин» – компании, чьи фабрики беспорядочно разбросаны по всей стране, а правительственных заказов столько, что она не знает, куда их девать. В конце 1940-х «Йойодин» ни шатко ни валко бытовала себе под названием «Компания игрушек Зубцика» – с одной независимой мастерской на окраине Натли, Нью-Джерзи. По некоторой причине в детях Америки примерно в это время зародилась одновременная и психопатическая страсть к простым гироскопам – того типа, что приводится в действие бечевкой, намотанной на вращающийся шпиндель, нечто вроде волчка. Зубцик, распознав в этом рыночный потенциал, решил расширяться. Он уже сильно углубился в отвоевывание рынка игрушечных гироскопов, когда на экскурсию заявилась группа школьников и обратила внимание, что игрушки эти работают по тому же принципу, что и гирокомпас.

– Что и чё, – сказал Зубцик. Школьники объяснили ему про гирокомпасы, а заодно про гиротахометры и свободные гироскопы. Зубцик смутно припомнил, что читал в отраслевом журнале, дескать правительство такие всегда готово покупать. Их приспосабливают на корабли, самолеты, в последнее время – на ракеты. – Ну чего, – прикинул Зубцик, – почему б и нет. – Возможностей для малого предпринимательства в этой области в то время было, как сообщали, завались. Зубцик начал производить гирокомпасы для правительства. А не успел опомниться, как оказался в телеметрическом приборостроении, изготовлении деталей для испытательных установок, всякой мелочи для связи. Он все расширялся, покупал, сливался. Теперь, не прошло и десяти лет, выстроил себе взаимозамкнутое царство, отвечающее за системное управление, корпуса летательных аппаратов, силовые установки, командные системы, оборудование наземного обеспечения. Дина, как сообщил ему один недавно нанятый инженер, это единица силы. Поэтому, чтобы как-то символизировать скромные начала империи Зубцика, а также сообщить представление о силе, предприимчивости, инженерном мастерстве и крепком индивидуализме, Зубцик окрестил компанию «Йойодин».

Шаблон осмотрел один завод на Лонг-Айленде. Среди инструментария войны, рассудил он, может проявиться и какой-нибудь ключ к интриге. Он забрел в область кабинетов, кульманов, папок с синьками. Вскоре Шаблон обнаружил лысоватого и похожего на поросенка господина в костюме европейского покроя – тот сидел, полускрытый дебрями картотечных шкафов, и время от времени прихлебывал кофе из картонного стаканчика, что для инженера сегодняшних дней практически часть повседневного обмундирования. Инженера звали Курт Монтауген, работал он, да, в Пенемюнде, разрабатывал Vergeltungswaffe Eins und Zwei[130]. Магический инициал! Вскоре день уже клонился к вечеру, и Шаблон договорился о встрече, дабы продолжить беседу.

Неделю или около того спустя в одной из уединенных боковых комнаток «Ржавой ложки» Монтауген трепался за одиозной имитацией мюнхенского пива о своей молодости в Юго-Западной Африке.

Шаблон слушал внимательно. Сам рассказ и расспросы заняли не более тридцати минут. Однако в следующую среду, в кабинете Собствознатча, когда Шаблон пересказывал байку, она претерпела значительные изменения: как выразился Собствознатч, шаблонизировалась.

Глава девятая

История Монтаугена

I

Однажды майским утром 1922 года (что здесь, в районе Вармбада, означает почти зиму) молодой студент-машиностроитель по имени Курт Монтауген, только что из Мюнхенского политеха, прибыл на аванпост белых в деревне Калькфонтейн-Южная. Скорее пышный, нежели толстый, со светлыми волосами, длинными ресницами и робкой улыбкой, чарующей женщин постарше, Монтауген сидел в пожилой капской таратайке, праздно ковыряя в носу, дожидаясь, когда взойдет солнце, и рассматривая понток, сиречь травяную хижину, Виллема ван Вейка, мелкой конечности администрации в Виндхуке. Лошадь его дремала и собирала росу, а сам Монтауген ерзал на сиденье, стараясь не поддаваться гневу, смятению, раздраженности; а под самым дальним краем Калахари, этой обширной смерти, медлительное солнце насмехалось над ним.

Уроженец Лейпцига, Монтауген являл по меньшей мере две аберрации, свойственные этой области. Одна (мелкая): у него имелась саксонская привычка прибавлять уменьшительные окончания к существительным, одушевленным либо неодушевленным, явно наобум. Вторая (крупная): со своим соотечественником Карлом Бедекером он делил глубокое недоверие к Югу, сколь относительным бы ни был этот регион. Вообразите, стало быть, иронию, с коей он рассматривал нынешнее свое состояние, и ту чудовищную извращенность, которая, воображал он, сперва прогнала его в Мюнхен для углубленного изучения наук, затем (словно бы, подобно меланхолии, эта южная хворь прогрессировала и была неизлечима) наконец заставила покинуть Мюнхен, погруженный в депрессию, совершить путешествие в это иное полушарие и оказаться в зеркальном времени Юго-Западного Протектората.

Монтауген участвовал тут в программе, имевшей отношение к атмосферным радиовозмущениям: короче, сферикам. Во время Великой войны некто Г. Баркгаузен, прослушивая телефонные сообщения союзных войск, уловил серию нисходящих тонов, наподобие цуг-флейты, с понижением высоты. Каждый такой «свистун» (как их назвал Баркгаузен) играл лишь около секунды – и, казалось, в низко- или звукочастотном диапазоне. Как выяснилось, свистун оказался лишь первым из семейства сфериков, чья таксономия впоследствии включила в себя щелчки, крючки, подъемы, гнусавые свистки и один похожий на трели птиц, который назвали «утренним хором». Никто не знал толком, что́ их вызывает. Некоторые говорили – пятна на солнце, другие – вспышки молний; но все сходились в том, что где-то тут замешано магнитное поле Земли, поэтому выработали план: фиксировать сферики, получаемые на разных широтах. Монтаугену, оказавшемуся ближе к концу списка, выпала Юго-Западная Африка, и он получил распоряжение установить свое оборудование настолько ближе к 28º ю. ш., насколько ему будет удобно.

Поначалу его беспокоило, что придется жить в некогда германской колонии. Как большинство неистовых молодых людей – и немало напыщенных пожилых, – он терпеть не мог сам факт поражения. Но вскоре обнаружил, что множество немцев, владевших землей до войны, просто-напросто живут себе дальше – Капское правительство разрешило им сохранить гражданство, собственность и туземных работников. На ферме некоего Фоппля, в северной части этой области, между хребтом Карас и окраинами Калахари, в дне пути от пункта сбора данных Монтаугена, развилось даже нечто вроде светской жизни в изгнании. Шумны там были пирушки, бодра музыка, веселы девушки, коими полнилось барочное имение плантатора Фоппля почти каждый вечер после приезда Монтаугена, – казалось, там никогда не кончается Фашинг. Но теперь все благополучие, что он обрел в этих богом забытых краях, похоже, вот-вот испарится.

Солнце встало, и в дверях двумерной фигурой, вдруг выдернутой на сцену скрытыми шкивами, возник ван Вейк. Перед хижиной опустился стервятник, уставился на ван Вейка. Монтауген и сам пришел в движение; соскочил с таратайки, направился к хижине.

Ван Вейк махнул ему бутылкой домашнего пива.

– Я знаю, – крикнул он через иссохшую пустошь между ними, – знаю. Сам всю ночь из-за этого глаз не сомкнул. Думаете, у меня других забот нет?

– У меня антенны, – вскричал Монтауген.

– У вас антенны, а у меня весь Вармбад и окрестности, – сказал бур. Он был полупьян. – Знаете, что вчера случилось? Можете волноваться. Абрахам Моррис перешел Оранжевую.

Что, как и задумывалось, Монтаугена потрясло. Удалось выдавить:

– Один Моррис?

– Шестеро мужчин, несколько женщин с детьми, винтовки, скот. Дело в не в этом. Моррис – не человек. Он мессия.

Раздражение Монтаугена тут же уступило место страху; страх пускал ростки из стенок кишечника.

– Они грозили снести ваши антенны, верно.

Но он же ничего не сделал…

Ван Вейк фыркнул.

– Вы содействовали. Мне вы говорили, что будете слушать помехи и записывать определенные данные. Вы не говорили, что они у вас станут орать по всему моему бушу и вы сами окажетесь помехой. Бондельсварты верят в призраков, сферики их пугают. А испуганные они опасны.

Монтауген признал, что включал усилитель и динамик.

– Я засыпаю, – объяснил он. – Разные типы поступают в разное время суток. Я сам себе исследовательская группа, мне нужно иногда спать. В головах моей койки стоит маленький громкоговоритель, я приучился просыпаться моментально, поэтому теряются лишь самые первые сигналы из любой группы…

– Когда вернетесь к себе на станцию, – перебил ван Вейк, – эти антенны будут повалены, а ваше оборудование разгромлено. Секундочку… – едва молодой человек отвернулся, весь покраснев и засопев… – прежде чем вы рванете, вопя о возмездии, одно слово. Всего одно. Неприятное слово: мятеж.

– У вас мятеж всякий раз, когда бондель с вами пререкается. – Похоже, Монтауген был готов расплакаться.

– Абрахам Моррис уже стакнулся с силами Якобуса Кристиана и Тима Бёкеса. Они идут походом на север. Сами видели, о них у вас по соседству уже слышали. Меня ничуть не удивит, если все до единого бондельсварты в округе встанут под ружье в ближайшую неделю. Не говоря уж о зверски настроенных фельдсхундрахерах и витбоях с севера. Витбоям только дай подраться. – В хижине зазвонил телефон. Ван Вейк заметил, какое лицо у Монтаугена. – Да, – сказал он. – Подождите тут, могут быть интересные новости. – Он скрылся внутри. Из хижины поблизости раздалась бондельсвартская свистулька, звук бестелесный, как ветер, монотонный, как солнечный свет в засушливую пору. Монтауген вслушивался, будто ей было что ему сообщить. Не сообщила.

В дверях появился ван Вейк.

– Теперь послушайте меня, вьюноша, на вашем месте я б отправлялся в Вармбад и сидел там, пока тут все не утихнет.

– Что случилось.

– Звонил старший инспектор локации из Гуручаса. Судя по всему, Морриса они догнали, и какой-то сержант ван Никерк час назад попробовал заставить его пойти в Вармбад мирно. Моррис отказался, и Никерк положил руку на плечо Морриса в знак того, что он арестован. По версии бонделей – а она, будьте покойны, уже разнеслась до самой португальской границы, – сержант после этого объявил: «Die lood van die Goevernement sal nou op julle smelt». Теперь на тебя расплавится свинец Правительства. Поэтично, как считаете?.. Бондели, что были с Моррисом, сочли, что это объявление войны. Поэтому шарик тю-тю, Монтауген. Езжайте в Вармбад, а еще лучше – не останавливайтесь и переправляйтесь через Оранжевую, целее будете. Вот мой вам лучший совет.

– Нет, нет, – сказал Монтауген. – Я трусоват, сами знаете. Но дайте мне и не лучший свой совет, поскольку сами видите – у меня там антенны.

– Вы так с этими антеннами носитесь, точно они у вас на лбу выросли. Валяйте возвращайтесь – если достанет храбрости, какой мне точно не хватит, – езжайте снова в свою глухомань, у Фоппля расскажете, что́ вы тут услышали. Забейтесь в эту его крепость. Если хотите моего личного мнения – будет кровавая баня. Вас тут не было в 1904-м. Но спросите Фоппля. Он помнит. Скажите ему, что вновь настали дни фон Троты.

– Вы могли бы это предотвратить, – вскричал Монтауген. – Вы же здесь для этого – чтоб они были довольны? Чтоб не возникала нужда в мятеже?

Ван Вейк взорвался горьким хохотом.

– Вы, похоже, – наконец протянул он, – пребываете в некоторых заблуждениях о государственной службе. История, как в поговорке, делается по ночам. А европейский госслужащий по ночам обычно спит. То, что дожидается его в девять утра в корзине ВХОДЯЩИЕ, – история. Он не борется с ней, он старается с нею сосуществовать… И впрямь «Die lood van die Goevernement». Быть может, мы – свинцовые гири фантастических часов, чтоб они не останавливались, чтоб упорядоченное ощущение истории и времени преобладало над хаосом. Очень хорошо! Пускай некоторые расплавятся. Пускай часы недолго показывают ложное время. Но затем гири перельют заново, подвесят вновь, и если одна вдруг окажется не в форме Виллема ван Вейка или без его имени, чтоб они вновь пошли верно, – тем хуже для меня.

На этот любопытный монолог Курт Монтауген отчаянно и прощально отсалютовал, влез в свою капскую таратайку и направился обратно вглубь страны. Поездка выдалась без событий. Испоредка кустарники материализовали воловью упряжь; либо в небе повисал черный как смоль коршун, присматриваясь к чему-то маленькому и проворному среди кактусов и терновых деревьев. Солнце было жарким. У Монтаугена текло из всех отверстий; он задремал, проснулся от толчка; однажды ему пригрезились ружейные выстрелы и крики людей. На станцию он прибыл после полудня, обнаружил, что в ближайшей деревне бонделей тихо, а оборудование его не потревожено. Как можно быстрее демонтировал антенны и сложил их вместе с приемником в таратайку. С полдюжины бондельсвартов стояли вокруг, смотрели. Когда он был готов ехать, солнце уже село. Время от времени краем глаза Монтауген замечал вдали шустрые шайки бонделей – казалось, они почти растворяются в сумерках, разбегаясь из поселения во все стороны и сбегаясь к нему отовсюду. Где-то к западу завязалась собачья драка. Когда он затягивал последний узел внахлест, поблизости заиграла свистулька, и всего миг спустя он осознал, что свистун подражает сферикам. Наблюдавшие бондели захихикали. Смех ширился, пока не зазвучал, как джунгли, полные мелкого экзотического зверья, бегущего от некой первородной опасности. Но Монтауген отлично знал, кто от чего бежит. Солнце село, он влез в таратайку. Никто ничего не сказал ему на прощанье: за спиной он слышал только свист и смешки.

До Фоппля еще несколько часов. Единственным происшествием по пути была вдруг вспыхнувшая стрельба – на сей раз настоящая – где-то левее, за горкой. Наконец, в несусветную рань из абсолютной черноты кустарника его врасплох застали вспыхнувшие огни Фоппля. Он перебрался через овражек по дощатому мостику и подъехал поближе к дверям.

Как обычно, происходила пирушка, ярко пылала сотня окон, горгульи, арабески, фигурная штукатурка и лепнина «виллы» Фоппля вибрировали в африканской ночи. Кучка девушек и сам Фоппль стояли у дверей, пока бондели с фермы разгружали капскую таратайку, а Монтауген докладывал ситуацию.

Вести встревожили кое-кого из соседей Фоппля, у которых поблизости имелись фермы и скот.

– Но лучше всего будет, – объявил гулякам Фоппль, – если все мы останемся тут. Коли будут жечь и рушить, оно случится вне зависимости от того, останетесь вы там свое защищать или нет. Если мы рассредоточим силы, они с таким же успехом могут уничтожить не только наши фермы, но и нас. Этот дом – лучшая крепость в окру́ге: прочная, ее легко оборонять. Дом и участок со всех сторон защищены глубокими оврагами. Провианта больше чем достаточно, хорошее вино, музыка и… – похотливо подмигнув… – красивые женщины… Ну их там всех к черту. Пусть себе воюют. А мы тут устроим Фашинг. Двери на засовы, окна запечатать, обрушить дощатые мосты и раздать оружие. С сегодняшней ночи мы на осадном положении.

II

Так началась Осадная Гулянка Фоппля. Монтауген уехал через два с половиной месяца. За все это время никто не высовывался наружу и не получал никаких известий с окрестных территорий. Когда Монтауген отбыл, дюжина затянутых паутиной бутылок вина еще лежала в подвале, дюжину голов скота еще не пустили на мясо. Огород за домом покамест изобиловал помидорами, бататом, мангольдом, травами. Вот до чего зажиточен был фермер Фоппль.

Назавтра после приезда Монтаугена дом и участок изолировали от окружающего мира. Воздвигся внутренний частокол из крепких заостренных бревен, рухнули мосты. Составили список караулов, назначили Генеральный Штаб – все в духе нового развлечения.

Так вместе свело причудливую шайку-лейку. Большинство, конечно, составляли немцы: богатые соседи, гости из Виндхука и Свакопмунда. Но были и голландцы с англичанами из Союза; итальянцы, австрийцы, бельгийцы с алмазных копей у побережья; французы, русские, испанцы и один поляк из разных уголков земли; от них создавалось впечатление крохотного Европейского Конклава или же Лиги Наций, собравшейся здесь, пока снаружи воет политический хаос.

Спозаранку сразу после приезда Монтауген был уже на крыше – натягивал свои антенны по причудливой ковке, венчавшей высочайший щипец виллы. Ему открывался не вдохновляющий вид на овраги, траву, пересохшие озерца, пыль, низкий кустарник; все повторялось волнами к востоку до пустошей в конце концов Калахари; к северу – до отдаленного желтого выдоха, подымавшегося вдали из-за горизонта и висевшего, казалось, вечно над Тропиком Козерога.

А тут Монтаугену открылось еще и нечто вроде внутреннего двора. Солнечный свет, процеженный сквозь песчаную бурю далеко в пустыне, отскакивал от открытого эркерного окна и падал, слишком яркий, словно бы усиленный, во двор, высвечивая клочок или лужицу темно-красного. Щупальца-близнецы его тянулись к ближайшему дверному проему. Монтауген поежился и вперился. Отраженный свет солнца пропадал выше на стене и в небе. Монтауген тоже перевел взгляд выше, увидел, как окно напротив закончило распахиваться, а женщина неопределенного возраста в сине-зеленом павлиньем неглиже сощурилась на солнце. Левая рука ее поднялась к левому глазу, повозилась там, словно бы размещая монокль. Монтауген пригнулся за коваными завитушками, поразившись не столько чему-то в ее внешности, сколько собственному латентному желанию видеть и при этом оставаться невидимым. Он ждал, чтобы солнце или ее случайное движение показали ему соски, пупок, лобковые волосы.

Но она его увидела.

– Выходите, выходите, горгулья, – игриво крикнула она. Монтауген шатнулся вверх, потерял равновесие, чуть не рухнул с крыши, схватился за громоотвод, скользнул под углом 45º и расхохотался.

– Мои маленькие антенны, – пробулькал он.

– Приходите в садик на крыше, – пригласила она, после чего снова скрылась в белой комнате, превращенной солнцем, наконец освободившимся от своей Калахари, в ослепительную загадку.

Он покончил с установкой антенн, затем пробрался среди куполов и дымовых труб, вниз и вверх по скатам и шиферу, пока наконец не перемахнул неуклюже через низкий парапет и, похоже, также некий тропик, ибо жизнь там, как он обнаружил, оказалась слишком обильна, нереальна, а то и плотоядна; вкус не соблюден.

– Какой симпатичный. – Женщина, одетая теперь в джодпуры и армейскую гимнастерку, опиралась на стенку, куря сигарету. Тут же, как он почти и ожидал, утреннюю тишь, прежде знавшую лишь ястребов у себя в гостях да ветер, да сухой шелест вельда снаружи, пронзили крики боли. Монтауген понял, даже не подбегая к краю посмотреть, что крики несутся из того двора, где он видел алое пятно. Ни он, ни женщина не шевельнулись. Как-то вписалось в их взаимную сдержанность то, что никто не проявил любопытства. Voilà[131]: уже сговор, а они и десятком слов не обменялись.

Оказалось, имя ее Вера Меровинг, ее сотоварищ – некто лейтенант Вайссманн, ее город – Мюнхен.

– Быть может, мы даже встречались на каком-нибудь Фашинге, – сказала она, – под масками и случайно.

Монтауген сомневался, но встреться они: будь там хоть малейшее основание для такого «сговора» мгновенье назад: наверняка случилось бы это где-нибудь вроде Мюнхена, города, умирающего от несдержанности, продажности, марки, разбухшей от фискального рака.

Дистанция меж ними постепенно сокращалась, и Монтауген обратил внимание, что левый глаз у нее искусственный: она же, заметив его любопытство, любезно вынула тот и протянула ему в чаше ладони. Пузырь, вздутый почти до прозрачности, «белок» его в глазнице смотрелся как полуподсвеченная морская прозелень. Поверхность вся в тонкой сеточке почти микроскопических трещин. Внутри располагались изысканно сработанные шестеренки, пружины, часовые храповики, заводившиеся золотым ключиком – фройляйн Меровинг носила его на тоненькой цепочке на шее. Зелень потемнее и золотые крапины были вплавлены в двенадцать смутно зодиакальных очертаний, которые располагались кольцом на поверхности пузыря, представляя собой радужку, а также – циферблат часов.

– Как было снаружи?

Он рассказал ей, что знал, немногое. Руки у нее задрожали: он это заметил, когда она отошла вставить глаз. Он едва расслышал, как она сказала:

– Может снова случиться 1904-й.

Занятно: ван Вейк говорил то же самое. Что для этих людей 1904 год? Монтауген уже собирался спросить у нее, но тут из-за нездоровой на вид пальмы возник лейтенант Вайссманн в партикулярном и увлек ее за руку обратно в глубины дома.

У Фоппля проводить исследования сфериков было удобно по двум причинам. Во-первых, фермер выделил Монтаугену отдельную комнату в башенке на одном углу дома; крохотный анклав научных изысканий, буферированный некоторым количеством пустых кладовых и с выходом на крышу через витражное окно, где изображался раннехристианский мученик, пожираемый диким зверьем.

Во-вторых, хоть запросы его приемников и были скромны, тут имелся дополнительный источник электричества – маленький генератор, который Фоппль держал для питания гигантской люстры в обеденной зале. Нежели полагаться, как он делал это раньше, на несколько громоздких аккумуляторов, Монтауген был уверен, что не очень трудно будет просто подсоединиться и разработать электросхему, чтобы модифицировать то питание, что ему требовалось, либо подавая его к оборудованию напрямую, либо для зарядки аккумуляторов. Соответственно, в тот день, разложив пожитки, оборудование и сопутствующие ему бумаги в некоторое подобие профессионального беспорядка, Монтауген выступил в глубины дома, вниз, в поисках этого генератора.

Вскоре в узком наклонном коридоре его остановило зеркало, висевшее футах в двадцати впереди под таким углом, что в нем отражалась внутренность комнаты за следующим поворотом. В раме Монтаугену предстала Вера Меровинг и ее лейтенант в профиль – она била его в грудь, судя по виду, небольшим стеком, а он рукою в перчатке вцепился ей в волосы, не переставая что-то ей говорить, да так четко, что подгляда Монтауген сумел прочесть по губам все непристойности. Геометрия коридора как-то глушила все звуки: Монтауген, с чудны́м возбуждением, охватившим его, когда он смотрел на нее в окне тем утром, вполне рассчитывал, что на зеркале сейчас вспыхнут подписи и все ему объяснят. Но она в итоге отпустила Вайссманна; тот протянул причудливо обтянутую перчаткой руку и закрыл дверь, и все стало так, словно Монтаугену они приснились.

Немного погодя он услышал музыку – та тем громче становилась, чем глубже в дом он спускался. Аккордеон, скрипка и гитара играли танго, полное минорных аккордов и зловещего понижения некоторых нот на полутон, что для немецкого уха еще должно было звучать естественно. Девичий голос сладко пел:

Счастье – кнут,

Трутся языки под пыткой страсти,

Ласки лгут,

Язвы раздирают они на части.

Либхен[132], тут

Стань мне готтентотом на этот вечер.

В сцепке пут

Поцелуй шамбока будет вечен.

Любовь, мой юный раб,

Не разбирает цвет –

У черного и белого

На глаз различий нет.

И ты к моим ногам

Разденься и пади.

Хоть слезы осушил,

Но вся боль – впереди.

Завороженный, Монтауген выглянул из-за косяка и обнаружил, что певица – дитя не старше лет шестнадцати, с бело-золотыми волосами по бедра и грудями, наверное, крупноватыми для такой стройной фигурки.

– Я Хедвиг Фогельзанг, – сообщила ему она, – и моя задача на земле – дразнить и сводить с ума мужскую расу. – При этих словах музыканты, скрытые в алькове за гобеленом, заиграли нечто вроде шоттиша; Монтауген, оборенный мускусным ароматом, вдунутым ему прямо в ноздри внутренними ветрами, что поднялись вряд ли случайно, ухватил ее вокруг талии и закружился с нею по всей комнате, и прочь из нее, и через спальню, отделанную зеркалами, вокруг кровати под балдахином на столбиках и в длинную галерею, через каждые десять ярдов по всей длине истыканную желтыми кинжалами африканского солнца, увешанную ностальгическими пейзажами некой Рейнской долины, которой никогда не существовало, портретами прусских офицеров, скончавшихся задолго до Каприви (а некоторые – и задолго до Бисмарка)[133], и их светловласых неласковых дам, кому ныне оставалось цвести лишь во прахе; мимо ритмичных порывов светловласого солнца, от которого глазные яблоки бешено трескались отпечатками кровеносных сосудов; из галереи и в крохотную комнатку без мебели, всю занавешенную черным бархатом, высотою с весь дом, сужавшуюся до печной трубы и сверху открытую, чтобы можно было видеть звезды даже днем; наконец, на три-четыре ступени вниз в собственный планетарий Фоппля, круглую комнату с огромным деревянным солнцем, покрытым сусальным золотом, оно холодно горело в самом центре, а вокруг него девять планет и их луны, свисавшие с рельсов на потолке и приводимые в движение грубой паутиной цепей, шкивов, ремней, зубчатых реек, шестеренок и шнеков, все это получало начальный толчок от топчака в углу, который для увеселения гостей обыкновенно приводил в движение бондельсварт, ныне праздного. Давно избегнув всех остатков музыки, Монтауген выпустил тут девушку, подскочил к топчаку и побежал по нему трусцой, отчего вся солнечная система пришла в действие, скрипя и постанывая так, что ломило зубы. Грохоча, сотрясаясь, деревянные планеты завращались и закружили, кольца Сатурна завертелись, луны вступили в свои прецессии, а наша Земля – в нутационное качание, и все набирало скорость; девушка меж тем продолжала танцевать, избрав себе в партнеры планету Венеру; а Монтауген несся вперед по собственной геодезической линии, следуя по стопам поколения рабов.

Когда же он наконец устал, сбавил ход и остановился, она пропала в деревянных пределах того, что оставалось, в конце концов, лишь пародией пространства. Монтауген, тяжело дыша, качко соступил с топчака, дабы продолжить спуск и поиск генератора.

Вскоре он наткнулся на подвальное помещение, где хранился садовый инвентарь. Будто весь день осуществился лишь для того, чтобы его к этому приуготовить, он здесь обнаружил бонделя мужского пола, лежащего ничком и голого, на спине и ягодицах – рубцы от старых порок шамбоком, да и раны посвежее, раскрытые в плоти, как множество беззубых улыбок. Закалившись духом, слабак Монтауген приблизился и склонился послушать, дышит ли тот, бьется ли сердце, стараясь не видеть белых позвонков, что подмигивали ему из одной длинной раны.

– Не трогайте его. – Фоппль стоял с шамбоком, сиречь хлыстом для скота из жирафьей шкуры, постукивая его рукоятью по ноге монотонной синкопированной фразой. – Он не хочет от вас помощи. Даже сочувствия. Он хочет только шамбок. – Возвысив голос, пока тот не дорос до уровня истерической сучки, на котором Фоппль всегда разговаривал с бонделями: – Тебе нравится шамбок, правда, Андреас.

Тот слабо двинул головой и прошептал:

– Baas…[134]

– Твой народ бросил вызов Правительству, – продолжал Фоппль, – они взбунтовались, они согрешили. Генералу фон Трота придется вернуться и всех вас наказать. Он возьмет с собой солдат, у них бороды и яркие глаза, а еще артиллерия, которая очень громко разговаривает. Как тебе это понравится, Андреас. Как Иисус, который вернется на землю, фон Трота придет тебя освободить. Радуйся; пой гимны благодарности. А до тех пор люби меня как своего родителя, ибо я длань фон Троты, доверенный исполнитель воли его.

Как призвал его ван Вейк, Монтауген не забыл спросить Фоппля про 1904 год и «дни фон Троты». Если ответ Фоппля и был отвратен, то не только от обычного энтузиазма; мало того что Фоппль пустился в байки о прошлом – сначала в том же подвале, пока оба стояли и смотрели, как бондельсварт, чье лицо Монтаугену так и не суждено было увидеть, продолжает умирать; затем на буйной трапезе, в карауле или дозоре, под рэгтаймовый аккомпанемент в большой бальной зале; даже в башенке, что намеренно мешало эксперименту, – он к тому же, казалось, неким манером алчет воссоздавать Deutsch-Südwestafrika[135] почти двадцатилетней давности, и словом, и, быть может, делом. «Быть может» – потому что чем дольше длилась осадная гулянка, тем труднее становилось отличать одно от другого.

Однажды в полночь Монтауген стоял на балкончике под самыми свесами крыши, официально – в карауле, хотя при неопределенном освещении разглядеть можно было мало что. Над домом взошла луна, вернее, половинка ее; антенны Монтаугена, мертво-черные, резали ее лик, как такелаж. Он лениво покачивал винтовку на плечевом ремне, не вперяясь ни во что особенное за оврагом, и тут на балкон к нему кто-то шагнул: старый англичанин по фамилии Годолфин, крохотный в лунном свете. Снаружи и снизу до них время от времени доносилась мелкая возня в кустарнике.

– Надеюсь, я вас не обеспокою, – сказал Годолфин; Монтауген пожал плечами, не прекращая шарить взглядом по, как он надеялся, горизонту. – Мне нравится в карауле, – продолжал англичанин, – только там и покойно среди этого вечного празднества. – Он был морским капитаном в отставке; лет за семьдесят, прикинул бы Монтауген. – Я был в Кейптауне, пытался собрать команду идти к Полюсу.

Брови Монтаугена поднялись. Смятенно он принялся ковырять в носу.

– К Южному?

– Конечно. Довольно неловко отсюда идти к другому, хо-хо… И я слыхал, в Свакопмунде есть крепкое судно. Но, разумеется, оно оказалось слишком мало. Не годится для паковых льдов. В городе случился Фоппль, пригласил меня к себе на выходные. Отдых мне бы точно не повредил.

– Вы, похоже, не унываете. Вопреки, должно быть, частым разочарованиям.

– Они уже не жалят. Сочувствуют старому маразматику. Живет-де прошлым. Конечно, я живу прошлым. Я там был.

– На Полюсе.

– Безусловно. А теперь мне надо туда вернуться, вот так-то все просто. Начинаю думать, что, если переживу нашу осадную гулянку, – буду готов ко всему, что бы мне Антарктика ни уготовила.

Монтауген был склонен согласиться.

– Хоть я себе никакой маленькой Антарктики не планирую.

Старый морской волк хмыкнул.

– А она случится. Только погодите. У всех своя Антарктика.

Дальше чего, как сообразил Монтауген, на Юге никому не добраться. Поначалу он рьяно кинулся в светскую жизнь, что дрыгалась по всему обширному особняку на плантации, а научные свои обязанности оставлял на вторую половину дня, когда все, кроме караула, спали. Он даже начал преданно домогаться Хедвиг Фогельзанг, но отчего-то все время сталкивался с Верой Меровинг. Южная болезнь в третьей стадии, нашептывал этот аденоидальный саксонский юноша, что был дубльгангером Монтаугена: берегись, берегись.

Женщина, вдвое старше его, внушала чувственную притягательность, которую он был не в силах объяснить. Он встречался с нею лицом к лицу в коридорах, или огибая какой-нибудь выступ работы краснодеревщика, или на крыше, или просто в ночи, всегда непредвиденно. Он не заговаривал, она не отвечала; но несмотря на все старания держать заговор под контролем, тот разрастался.

Как будто у них завязался настоящий роман, лейтенант Вайссманн загнал его в угол бильярдной. Монтауген затрепетал и приготовился спасаться бегством: но дело оказалось совершенно в ином.

– Вы из Мюнхена, – постановил он. – бывали когда-нибудь в квартале Швабинг? – (Временами.) – В кабаре «Бреннессель»? – (Никогда.) – Когда-нибудь слышали про д’Аннунцио? – Затем: Муссолини? Фиуме? «Italia irredenta»?[136] Fascisti? Национал-социалистическую немецкую рабочую партию? Адольфа Гитлера? Независимых Каутского?

– Столько заглавных букв, – возмутился Монтауген.

– Из Мюнхена – и никогда не слышали о Гитлере, – сказал Вайссманн, как будто «Гитлер» было названием авангардной пьесы. – Да что с вами такое, к черту, с молодежью. – Свет от зеленой лампы над головой превратил его очки в сдвоенные нежные листочки, и вид у него сделался кроткий.

– Я инженер, понимаете. Политика – не мое.

– Когда-нибудь вы нам понадобитесь, – сказал ему Вайссманн, – не для одного, так для другого, я уверен. Хоть вы специализированы и ограниченны, ребята, вы будете ценны. Я не хотел злиться.

– Политика – она вроде техники, нет. А люди – ваше сырье.

– Не знаю, – ответил Вайссманн. – Скажите мне, сколько вы еще пробудете в этих краях.

– Не дольше необходимого. Полгода? все неопределенно.

– Если б я мог приспособить вас к чему-то, ну, с небольшими полномочиями, а времени у вас это много не займет…

– Организовывать, как вы это называете?

– Да, вы догадливы. С самого начала знали, не так ли. Да. Вы мне по нраву. Молодежь особенно, Монтауген, потому что, видите ли, – я знаю, повторять вы никому не станете, – мы можем себе все вернуть.

– Протекторат? Но он под Лигой Наций.

Вайссманн откинул голову и захохотал, и не сказал больше ничего. Монтауген пожал плечами, выбрал кий, вывалил из бархатного мешочка три шара и отрабатывал оттяжки чуть ли не до самого утра.

Из бильярдной он вынырнул под жаркий джаз откуда-то сверху. Моргая, поднялся по мраморной лестнице в бальную залу и увидел, что там никто не танцует. Повсюду валялась одежда обоих полов; музыка, звучавшая из граммофона в углу, ревела весело и гулко под электрической люстрой. Но никого не было – вообще никого. Монтауген добрел до своей комнатки в башне с ее нелепой круглой кроватью и обнаружил, что землю бомбардирует тайфун сфериков. Он уснул, и снился ему, впервые после отъезда, Мюнхен.

Во сне происходил Фашинг, безумный Германский Карнавал, сиречь Марди-Гра, который заканчивается за день до начала Великого поста. Сезон в Мюнхене, под Веймарской республикой и с инфляцией, с войны неуклонно набирал кривую, ординатой держа человеческую распущенность. Основной причиной здесь было то, что никто в городе не знал, будет ли к следующему Фашингу жив или здрав. Любая нежданная падалица – пища, дрова, уголь – употреблялась как можно быстрее. Зачем копить, к чему нормировать? Депрессия висела в серых слоях туч, смотрела лицами из очередей за хлебом, лишенных всего человеческого пронизывающим холодом. Депрессия бродила по Либихштрассе, где у Монтаугена была чердачная комнатка в мансарде: фигура со старушечьим лицом, согбенная против ветра с Изара, туго укутанная в драное черное пальто; она могла бы, как некий ангел смерти, метить розовыми харчками ступеньки к дверям тех, кто завтра будет голодать.

Было темно. На нем старый матерчатый пиджак, на уши натянута вязаная шапочка, руками сцепился с какими-то молодыми людьми – он их не знал, но подозревал, что студенты, все пели поминальную песню и покачивались цепью из стороны в сторону, бортом к осевой линии. Слышались компании других гуляк, пьяных и с вожделеньем певших на других улицах. Под деревом у одного редкого уличного фонаря он наткнулся на мальчика и девочку, спаренных, одна девочкина толстая и увядающая ляжка оголена ветру, зимнему по-прежнему. Он нагнулся и укрыл их своим старым пиджаком, а слезы падали и замерзали в полете, и стучали ледяной крупой по этой паре, окаменевшей.

Он был в пивном зале. Молодые, старые, студенты, работяги, деды, девочки-подростки пили, пели, плакали, слепо тискали кого-то как своего пола, так и другого. Кто-то развел в очаге пламя и жарил над ним кошку, найденную на улице. Черные дубовые часы над камином тикали до ужаса громко в странных волнах тишины, что регулярно накатывали на сборище. Из смятения движущихся лиц возникали девушки, садились к нему на колени, а он щупал груди и бедра, дергал за носы; на дальнем конце стола разлили пиво, и оно омыло всю его длину огромным каскадом пены. Огонь, жаривший кошку, перекинулся на некоторые столы, и его пришлось заливать тоже пивом; саму жирную и дочерна обуглившуюся кошку выхватили из рук бессчастного повара и пошли кидать через весь зал, как футбольный мяч, обжигать руки, когда до кого-то долетала, пока не распалась она под взрывы хохота. Дым в пивзале висел зимним туманом, видоизменяя сплетенье тел скорее в корчи, быть может, про́клятых в какой-нибудь преисподней. На всех лицах проступала та же причудливая белизна: впалые щеки, подчеркнутые виски, под этой кожей – кости истощенного трупа.

Появилась Вера Меровинг (почему Вера? черная маска покрывала ей всю голову) в черном свитере и черном трико танцовщицы.

– Пойдем, – прошептала она; провела его за руку по узким улочкам, едва освещенным, но кишащим празднующими, поющими и орущими туберкулезными голосами. Белые лица, как нездоровые цветы, покачивались в темноте, словно бы иные силы толкали их к какому-то погосту, поклоняться важному погребению.

На заре она вошла через витражное окно сообщить, что казнили еще одного бонделя, на сей раз – повесили.

– Пойдемте посмотрите, – понуждала его она. – В саду.

– Нет, нет. – То был популярный вид убийства во время Великого Восстания 1904–07 годов, когда гереро и готтентоты, обычно воевавшие друг с другом, устроили одновременный, однако нескоординированный бунт против неумелой немецкой администрации. Разбираться с гереро привлекли генерала Лотара фон Троту, показавшего Берлину в Китайской и Восточноафриканской кампаниях некие навыки подавления пигментированных популяций. В августе 1904-го фон Трота издал свой «Vernichtungs Befehl»[137], согласно коему германским войскам приказывалось систематически уничтожать всех до единого мужчин, женщин и детей гереро, каких сумеют отыскать. Процентов на 80 ему все удалось. Из 80 000 гереро, живших, по оценкам, на этой территории в 1904 году, официальная немецкая перепись населения, проведенная несколько лет спустя, установила численность гереро лишь в 15 130 человек, тем самым сокращение составило 64 870. Сходным же образом численность готтентотов за тот же период сократилась где-то на 10 000, берг-дамара – на 17 000. Допуская естественные причины убыли в эти неестественные годы, считается, что фон Трота, пробывший здесь лишь один такой год, расправился с 60 000 людей. Это лишь 1 процент от шести миллионов, но все равно неплохо.

Фоппль приехал в Südwestafrika молодым новобранцем. Совсем немного погодя он понял, до чего ему все тут нравится. Тем августом, весной навыворот, он выезжал вместе с фон Тротой.

– Их находили раненых или больных прямо на обочине дороги, – рассказывал он Монтаугену, – но патроны тратить не хотелось. Тыловое обеспечение в то время было медленное. Некоторых добивали штыком, других вешали. Процедура простая: один ведет парня или бабу к ближайшему дереву, ставит на ящик от патронов, мастрячит петлю из веревки (а если нет, то из телеграфного провода или проволоки с забора), накидывает на шею, веревку пропускает в развилку ветвей и привязывает к стволу, ящик пинает. Удушение медленное, но то ж были трибуналы упрощенного производства. Приходилось выкручиваться в полевых условиях, эшафот-то всякий раз не будешь строить.

– Конечно нет, – педантично, как полагается инженеру, кивнул Монтауген, – но раз у вас было столько телеграфного провода и везде валялось столько патронных ящиков, тыл, видать, не так уж и ленился.

– О, – произнес Фоппль. – Ну. Вы заняты, я вижу.

Занят он, вообще-то, и был. Хотя дело могло оказаться в телесной его изможденности от обилия пирушек, он начал замечать в сигналах сфериков кое-что необычное. Ловко разжившись мотором от одного из фонографов Фоппля, авторучкой, валиками и несколькими длинными листами бумаги, находчивый Монтауген соорудил грубое подобие осциллографа – записывать сигналы в свое отсутствие. Проект не счел нужным его таким снабжать, а на прежней станции ходить ему было некуда, вот до сих пор и не требовался. Глядя теперь на загадочные каракули пера, он подмечал некоторую регулярность либо тенденцию, которая могла оказаться чуть ли не шифром. Но не одна неделя ушла у него даже на то, чтобы решить: единственный способ понять, код это или нет, – попробовать его вскрыть. Комната замусорилась таблицами, уравнениями, схемами; он, похоже, трудился не покладая рук под аккомпанемент щебета, шипа, щелчков и колядок, но на самом деле он застрял. Что-то его не подпускало. События повергали его в робость: однажды ночью во время очередного «тайфуна» осциллограф сломался – безумно застрекотал и зачиркал. Поломка была незначительная, и Монтауген сумел все исправить. Не понял он одного: случайна ли неисправность.

Он повадился бродить по дому в неурочное время, неприкаянно. Будто «глаз» в его сне о Фашинге, он теперь обнаружил в себе дар наития: ощущение момента, извращенную уверенность не в том, сто́ит ли, а в том, когда подглядывать. Вероятно, укрощенный изначальный жар, с которым он смотрел на Веру Меровинг в первые дни осадной гулянки. К примеру, опираясь в унылом зимнем свете на коринфскую колонну, Монтауген слышал невдалеке ее голос.

– Нет. Пусть и невоенная, но это не ложная осада.

Монтауген закурил и выглянул из-за колонны. Она сидела в альпинарии со стариком Годолфином, у пруда с золотыми рыбками.

– А вы помните, – начала она. Но тут же заметила, быть может, что боль возвращения домой душит его сильней любой петли памяти, которую она бы могла свить, потому как дала ему себя перебить:

– Я перестал верить в осаду – это всего лишь военная тактика. С этим было покончено больше двадцати лет назад, еще до вашего любимого 1904-го.

Снисходительно она объяснила, что в 1904-м она была в другой стране, а год и место не обязательно должны включать в себя персону физически, чтобы возникало некое присвоение.

Годолфин такого не понимал.

– Я консультировал русский флот в 1904-м, – вспоминал он. – Моему совету не последовали, японцы, как вы помните, закупорили нас в Порт-Артуре. Боже праведный. То была осада в великой традиции, она длилась год. Помню замерзшие сопки и жуткое нытье этих полевых мортир – они кашляли дни напролет. И белые прожектора обшаривали позиции по ночам. Ослепляли. Набожный субалтерн без руки – рукав его был пришпилен к груди наподобие перевязи – говорил, они похожи на пальцы бога – ищут, чье бы мягкое горло сдавить.

– Мне 1904-й подарили лейтенант Вайссманн и херр Фоппль, – сообщила ему она, как школьница, перечисляющая подарки на день рождения. – Как и вам подарили вашу Вайссу.

Едва ли вообще миновало какое-то время, прежде чем он воскликнул:

– Нет! Нет, я там бывал. – Затем голова его с трудом повернулась лицом к ней: – Я не рассказывал вам о Вайссу. Или рассказывал?

– Рассказывали, конечно.

– Сам я Вайссу едва помню.

– Ее помню я. Запомнила за нас обоих.

– Запомнила, – вдруг с проницательным креном на один глаз. Но тот выправился, и он забормотал: – Если что мне и подарило Вайссу, то лишь время, Полюс, служба… Но все уже отняли, то есть – досуг и сочувствие. Сейчас модно говорить, что это сделала Война. По вашему выбору. Но Вайссу больше нет, и ее невозможно вернуть, вместе со столькими старыми шутками, песнями, «писками моды». И той красотой, что виделась в Клео де Мерод, в Элеоноре Дузе. Как те глаза приопускались в уголках; невероятный простор века над ними, как старая велень… Но вы слишком молоды, вам этого не вспомнить.

– Мне за сорок, – улыбнулась Вера Меровинг, – и я, конечно, все помню. Дузе мне тоже подарили – подарил тот же человек, вообще-то, кто подарил ее Европе, больше двадцати лет назад, в «Il Fuoco»[138]. Мы были в Фиуме. Другая осада. Предпоследнее Рождество, он назвал его Рождеством в крови. Он подарил мне ее как воспоминания, у себя во дворце, а «Андреа Дориа» забрасывал нас снарядами.

– Они отправлялись на Адриатику отдыхать, – с глупой улыбкой произнес Годолфин, словно воспоминание принадлежало ему; – он, голый, загонял свою гнедую кобылку в море, а она ждала на променаде…

– Нет, – внезапно и лишь на миг зло, – ни драгоценности ее никто не продавал, чтоб романа о ней не было, ни черепа девственницы никто не брал как братину, все это неправда. Ей было за сорок, и она любила, а он сделал ей больно. Очень старался сделать больно. Вот, собственно, и всё… Мы разве не оба тогда были во Флоренции? Пока он писал роман об их романе; как могли мы их избегнуть! Однако мне казалось, что я вечно его упускаю. Сначала во Флоренции, затем в Париже перед самой войной, точно обречена ждать, покуда он не достигнет своего высочайшего мига, своего пика virtú: Фиуме!

– Во Флоренции… мы… – недоуменно, слабо.

Она подалась к нему, словно бы намекая, что ей бы хотелось поцелуя.

– Разве не видите? Эта осада. Это Вайссу. Произошло наконец.

Тут вдруг случилась одна из тех иронических перемен, когда слабак ненадолго одерживает верх, а нападающий вынужден в лучшем случае прибегнуть к сдерживанию. Монтауген, наблюдая, приписал это менее какой-либо внутренней логике их дискуссии, скорее – дремлющей жизненной силе старика, таящейся на подобные крайние случаи, от жадной хватки возраста.

Годолфин засмеялся над нею.

– Шла война, фройляйн. Вайссу была роскошью, потаканьем. Мы не можем больше позволять себе подобного Вайссу.

– Но ведь нужда, – возразила она, – ее пустота. Что может ее заполнить?

Он склонил набок голову и ухмыльнулся ей.

– То, что ее уже наполняет. Настоящее. К сожалению. Взять вашего друга д’Аннунцио. Нравится нам это или нет, та война уничтожила что-то частное, вероятно – личное право на мечту. Обрекла нас, как его, на разбирательства с трехчасовыми страхами, на невоздержанность натуры, на политические галлюцинации на живой массе, настоящем человеческом населении. Прозорливость, ощущение комедии от дела Вайссу больше не с нами, наши Вайссу нам больше не принадлежат, они даже не ограничены кругом друзей; они – общественное достояние. Бог знает, сколько их мир еще увидит или до каких пределов ему придется дойти. Жаль; а я только рад, что мне в нем жить не очень долго.

– Вы замечательны, – только и сказала она; и, вышибив камнем мозги любопытной золотой рыбке, оставила Годолфина.

В одиночестве он сказал:

– Мы просто взрослеем. Во Флоренции, в пятьдесят четыре года я был нахальным юнцом. Знай я, что Дузе там, этот ее дружок-поэт обрел бы опасного соперника, ха-ха. Беда лишь в том, что нынче, к восьмидесяти, я продолжаю обнаруживать, что эта проклятая война состарила мир больше меня. Нынче мир супится на молодежь в вакууме, считает, что ее нужно обращать, использовать, эксплуатировать. Нет времени на розыгрыши. Никаких больше Вайссу. Ах, ну что ж. – И на заразительный, довольно-таки синкопированный мотивчик фокстрота он запел:

Как же крутили любовь

У летнего моря мы,

А тетя Ифигенья не считала грешком,

Что мы на Променаде целовались тайком, ох –

Ей нет семнадцати лет,

С парасолькой милей ее нет.

Ах, мне бы вернуться к тому свету и к ней,

Щенячьей любовью парит летний змей,

И думать невмочь нам про осень и ночь –

У летнего моря мы.

(Здесь Собствознатч перебил единственный раз:

– Они говорили по-немецки? По-английски? Монтауген знал тогда английский? – Предваряя нервический всплеск Шаблона: – Мне лишь кажется странным, что он запомнил незначительный разговор, не говоря уж о стольких подробностях, тридцать четыре года спустя. Разговор, не имеющий никакого значения для Монтаугена, а для Шаблона – всё.

Шаблон, утихомиренный, пыхал трубкой и рассматривал психодонта, время от времени в одном углу его рта проявлялся изгиб, загадочный, сквозь белые клубы. Наконец:

– Шаблон называл это наитием, не так ли. Понимаете? Еще б не понимали. Но вам хочется, чтобы он это произнес.

– Я лишь понимаю, – протянул Собствознатч, – что ваше отношение к V. наверняка должно иметь больше сторон, чем вы готовы признать. Такое психоаналитики раньше именовали двойственностью переживания, а мы просто зовем гетеродонтной конфигурацией.

Шаблон ничего не ответил; Собствознатч пожал плечами и позволил ему продолжать.)

Вечером на длинный стол в обеденной зале выставили жареную телятину. Гости навалились на нее пьяно, отдирали руками самые сочные куски плоти, пачкали то, в чем были, подливкой и жиром. Монтаугену, как обычно, к работе возвращаться не хотелось. Он топотал по переходам, застеленным кармазинными коврами, озеркаленным, ненаселенным, скверно освещенным, лишенным отзвуков. Он был, сегодня вечером, немного расстроен и уныл, а из-за чего в точности – сказать не мог. Быть может, из-за того, что в осадной гулянке Фоппля начал подмечать то же отчаянье, что чувствовалось и в Мюнхене во время Фашинга; но без ясной причины, ибо здесь в конечном итоге было изобилие, а не упадок, роскошь, а не каждодневная борьба за выживание; превыше прочего, вероятно, груди и ягодицы, за которые можно щипать.

Как-то он забрел к комнате Хедвиг. Дверь у нее была открыта. Девушка сидела перед зеркалом на туалетном столике, подводила глаза.

– Заходите, – позвала она, – не стойте там, не пяльтесь с таким вожделением.

– У вас глазки очень несовременные.

– Херр Фоппль распорядился, чтобы все дамы оделись и накрасились как в 1904-м. – Она хихикнула. – Меня в 1904-м и на свете-то не было, поэтому на самом деле я не должна ничего на себя надевать. – Она вздохнула. – Но столько трудов положено на выщипывание бровей, чтоб стало похоже на Дитрих. Теперь их надо снова нарисовать, как большие темные крылья, и с обоих концов заострить; и столько туши уйдет! – Она надулась: – Молитесь, чтобы никто не разбил мне сердце, Курт, потому что слезы погубят эти старомодные глазки.

– О, значит, у вас есть сердце.

– Курт, прошу вас, я же сказала не доводить меня до слез. Заходите: поможете мне уложить волосы, если хотите.

Приподняв тяжелые бледные локоны с ее загривка, он увидел, что по ее шее бегут два параллельных кольца недавно стертой кожи, дюймах в двух друг от друга. Если его удивление как-то передалось Хедвиг через волосы от любого движения его рук, она не подала виду. Вместе они свернули ее волосы в причудливый кудрявый узел, закрепили черной атласной лентой. На шею, чтобы скрыть ссадины, девушка навернула тонкую нить ониксовых бус и три оборота, каждый привольнее предыдущего, спустила между грудей.

Он склонился поцеловать ей плечико.

– Нет, – простонала она и тут же ополоумела; схватила флакон кёльнской воды, вылила ему на голову, вскочила от трюмо, двинув Монтаугена в челюсть тем плечом, которое он старался поцеловать. Он, сваленный наземь, на миг лишился чувств, а придя в себя, увидел, как она кекуоком вытанцовывает за дверь, напевая «Auf dem Zippel-Zappel-Zeppelin»[139] – песенку, популярную на рубеже веков.

Монтауген вывалился в коридор: она пропала с глаз. Чувствуя себя довольно-таки половым неудачником, он отправился к себе в башню к осциллографу, к утешениям Наукой, студеным и нечастым.

Дошел он до декоративного грота, располагавшегося в самом нутре дома. Там из-за сталагмита на него кинулся Вайссманн, при полном параде.

– Апингтон! – возопил он.

– А? – поинтересовался Монтауген, моргнув.

– Вы не промах. Профессиональные предатели всегда не промах. – Не закрывая рот, Вайссманн принюхался. – Ох батюшки. Как же приятственно мы пахнем. – Очки его сверкали.

Монтаугену, по-прежнему ошалелому и смердящему одеколоном, хотелось одного – лечь спать. Он попробовал протиснуться мимо уязвленного лейтенанта, который загораживал ему проход рукоятью шамбока.

– С кем вы сношались в Апингтоне?

– Апингтон.

– Иначе быть не могло, это ближайший крупный город Союза. Не стоит рассчитывать, что английские оперативники станут отказываться от благ цивилизации.

– Я не знаю никого из Союза.

– Тщательней с ответами, Монтауген.

Наконец до него дошло, что Вайссманн говорит о его сферическом эксперименте.

– Оно не умеет передавать, – заорал он. – Если б вы хоть что-нибудь соображали, увидели бы сразу. Оно работает только на прием, глупец.

Вайссманн одарил его улыбкой.

– Вы только что подписали себе приговор. Они отправляют вам инструкции. В электронике, быть может, я и не смыслю, но каракули плохого дешифровальщика распознать могу.

– Если у вас выйдет лучше, на здоровье, – вздохнул Монтауген. И рассказал Вайссманну об этой своей причуди – «коде».

– Вы серьезно? – вдруг как-то совсем по-детски. – Дадите мне посмотреть, что получаете?

– Вы, очевидно, и так все уже посмотрели. Но это хоть на столько приблизит нас к решению.

Вскоре Вайссманн уже робко похохатывал.

– О. О, понимаю. Вы изобретательны. Поразительно. Ja. Глупо с моей стороны, признаю. Приношу свои извинения.

В приступе вдохновения Монтауген прошептал:

– Я отслеживаю их маленькие передачи.

Вайссманн нахмурился.

– Я о том же.

Монтауген пожал плечами. Лейтенант зажег лампу с ворванью, и они двинулись к башенке. Пока шли наверх покатым коридором, огромная вилла наполнилась единым оглушительным биеньем хохота. Монтауген весь онемел, лампа у него за спиной с хрустом разбилась. Он обернулся: Вайссманн стоял среди синих язычков пламени и сверкающих осколков.

– Полосатая гиена, – только и вымолвил он.

В комнате у Монтаугена был бренди, но лицо у Вайссманна оставалось оттенка сигарного дыма. Разговаривать он не захотел. Напился и тут же уснул в кресле.

До раннего утра Монтауген трудился над шифром – и не добился, по обыкновению, ничего. Он то и дело задремывал, а хмыканье динамика будило его. Хмычки эти, на слух Монтаугена, в полусне, походили на тот другой смех, от которого мороз шел по коже, и засыпать как-то уже не хотелось. Но он засыпал, урывками.

Где-то в доме (хотя и это могло ему присниться) хор затянул «Dies Irae»[140] григорианским хоралом. До того громко, что Монтауген проснулся окончательно. В раздражении кинулся к двери и выскочил наружу – потребовать, чтобы потише.

Миновав кладовки, он обнаружил, что прилегающие коридоры залиты светом. По беленому полу тянулись кровавые кляксы, еще влажные. Заинтригованный, он пошел по следу. Кровь провела его ярдов пятьдесят – за портьеры, за углы, к, вероятно, человеческой фигуре, лежавшей под куском старой парусины, загораживая дальнейший проход. За нею пол коридора сверкал бело и бескровно.

Монтауген бросился вперед рысью, аккуратно перепрыгнул фигуру, чем бы она ни была, и дальше бежал трусцой. В итоге оказался в начале портретной галереи, по которой они когда-то танцевали с Хедвиг Фогельзанг. От головы его по-прежнему несло одеколоном. На полпути, при свете ближайшего рожка, он увидел Фоппля – тот, в своей давней форме рядового, стоял на цыпочках и целовал какой-то портрет. Когда он ушел, Монтауген присмотрелся к латунной табличке на раме – проверить свои подозрения. То был и впрямь фон Трота.

– Я его любил, – рассказывал ему, бывало, Фоппль. – Он научил нас не бояться. Невозможно описать это внезапное освобождение; уют его, роскошь; когда знаешь, что можно безопасно забыть все из-под палки вызубренное про ценность и достоинство человеческой жизни. У меня в Realgymnasium[141] как-то раз было такое чувство, когда нам сказали, что исторические даты, которые мы зубрили не одну неделю, на экзамене спрашивать не будут… Пока мы этого не сделали, нас учили, что это зло. А совершили – вот это была борьба: признать самому себе, что это вовсе не зло. Что, как запретное совокупленье, это – наслаждение.

За спиной шарканье ног. Монтауген обернулся; там стоял Годолфин.

– Эван, – прошептал старик.

– Прошу прощения.

– Это я, сын. Капитан Хью.

Монтауген шагнул ближе, полагая, что Годолфина могло подвести зрение. Но подводило его кое-что похуже, и в глазах его ничего примечательного, кроме слез, не было.

– Доброе утро, капитан.

– Не нужно больше прятаться, сын. Она мне сообщила; я знаю; все хорошо. Можешь опять быть Эваном. Отец рядом. – Старик схватил его за руку повыше локтя и доблестно улыбнулся. – Сын. Нам пора домой. Боже, как давно нас там не было. Пойдем.

Стараясь понежнее, Монтауген позволил морскому капитану, как лоцману, вести себя про коридору.

– Кто вам сообщил? Вы сказали «она».

Годолфин стал невнятен и уклончив.

– Девушка. Твоя. Как ее бишь.

Прошла целая минута, прежде чем Монтауген припомнил о Годолфине достаточно, чтобы спросить – с некоторой потрясенностью:

– Что она с вами сделала.

Головка старика поникла, скользнула по руке Монтаугена.

– Я так устал.

Монтауген наклонился и поднял Годолфина – весившего, казалось, меньше ребенка, – и понес его по белым пандусам, меж зеркал и прошлых гобеленов, средь множества отдельных жизней, дозревших лишь в эту осаду, каждая скрыта за своей тяжелой дверью; через весь гигантский дом к своей собственной башенке. Вайссманн по-прежнему храпел в кресле. Монтауген положил старика на свою круглую кровать, накрыл ватным стеганым одеялом из черного атласа. Потом встал над ним и запел:

Снится пусть больше павлиньих хвостов,

Алмазные копи, фонтаны китов.

Счастья в обрез, ну а бед через край –

Сном укрывайся, баюшки-бай.

Жуткий вампир скрипнет черным крылом,

Звезды погаснут, сраженные сном;

Пусть воют банши, трупокрады урчат –

Сны тебе силы дадут по ночам.

Пусть и скелеты с гнилыми зубами

Наверх выползают из мира под нами,

Тролль, людоед и вервольфов орава;

Точь-в-точь как ты, призрак лезет кровавый,

Тени на ставнях ползут там и тут,

Гарпий полки на охоту идут,

Гоблины ищут жертв сочных всю ночь –

Спи-засыпай, нечисть сны сгонят прочь.

Они – как плащи, незаметные глазу:

Вяжет их добрый народец из сказок.

Сны покрывают с макушки до пят,

От ветра спасают, от горя хранят.

А если же Ангел вдруг спустится где-то

Душу твою вознести прочь от света –

Перекрестись и к стене отвернись:

Снам нипочем не спасти твою жизнь.

Снаружи вновь завопила полосатая гиена. Монтауген взбил кулаком мешок с грязным бельем, смастерив из него подушку, погасил свет и улегся, весь дрожа, спать на коврик.

III

Но в его собственное музыкальное пояснение к снам не входило очевидное и для него, быть может, обязательное: если сны – лишь ощущение при пробуждении, если они сперва закладываются на хранение, а потом подвергаются каким-то действиям, то сны подгляды никогда не могут ему принадлежать. Вскоре это проявилось, не весьма удивительно, во всевозрастающей неспособности отличить Годолфина от Фоппля: способствовала такому – или же нет – Вера Меровинг, но что-то могло и присниться. Вот здесь-то в аккурат и была зарыта собака. Он понятия не имел, к примеру, откуда что бралось:

…столько гили говорится насчет их низшей kultur-position[142] и нашего herrenschaft[143] – но это для Кайзера и предпринимателей на родине; никто, даже наш беспечный Лотарио (как мы называли генерала), в это здесь не верил. Может, они и были тут цивилизованны так же, как мы, я ж не антрополог, да и все равно сравнения неуместны – они народ сельскохозяйственный, пасторальный. Любили скот свой, как мы, должно быть, любим свои детские игрушки. В правление Лойтвайна скот отбирали и отдавали белым поселенцам. Само собой, гереро взбунтовались, хотя на самом деле первыми начали готтентоты-бондельсварты, потому что в Вармбаде застрелили их вождя Абрахама Кристиана. Толком никто не знал, кто стрелял первым. Это старый спор: кто знает, кому какое дело? По кремню чиркнули, мы понадобились, и мы пришли.

Фоппль. Быть может.

Вот только очертания «сговора» Монтаугена с Верой Меровинг наконец стали для него проясняться. Очевидно, она хотела Годолфина, о причинах он мог только догадываться, хотя желанье ее, похоже, произрастало из ностальгической чувственности, чьим аппетитам совершенно неведомы были нервы или пыл – они, напротив, целиком и полностью принадлежали бесплодной неприкасаемости памяти. Монтауген ей явно требовался лишь для того, чтобы звать его (как жестоко он может предположить) давно потерянным сыном, чтоб жертва ослабла.

Вполне разумно тогда, что и Фопплем она пользовалась, наверное, как заменой отца, ибо считала, что сына уже заменила, Фопплем – бесом осадной гулянки, который, вообще-то, все больше определял собой всех собравшихся гостей, предписывал их общее сновидение. Вероятно, один Монтауген этого избегал – из-за его особенных привычек наблюдения. Поэтому по ходу (воспоминания, кошмара, байки, бессвязного бормотанья, чего угодно) якобы хозяйского Монтауген мог по меньшей мере отметить, что хотя события и Фопплевы, человечность легко могла оказаться Годолфиновой.

И вновь однажды ночью услышал он, как «Dies Irae» либо некий организованный иностранный напев приближается к его буферной зоне пустых комнат. Чувствуя себя невидимкой, он выскользнул посмотреть и остаться незамеченным. Его соседа, пожилого купца из Милана, в последние дни вроде бы хватил сердечный приступ, он немного потянул, умер. Остальные, кутилы, устроили ему поминки. С большой церемонностью обернули его тело шелковыми простынями, снятыми с его кровати; но не успели еще укрыть последний просверк мертвого мяса, Монтауген шустрым ловким взглядом успел заметить его награды – борозды и бедную юную рубцовую ткань, срезанную в самом расцвете лет. Шамбок, макосс, ослиный хлыст… что-то длинное, чем можно резать.

Труп они отнесли к оврагу, сбросить. Один не пошел.

– Он, значит, сидит у вас в комнате, – начала она.

– По собственному выбору.

– У него нет выбора. Заставьте его уйти.

– Вы его заставьте, фройляйн.

– Тогда меня к нему приведите? – чуть ли не докучливо. Глазам ее, обведенным черным в честь Фопплева 1904-го, для оправы требовалось нечто менее герметическое, нежели этот пустой коридор: фасад палаццо, провинциальная площадь, эспланада зимой – однакож почеловечней, а то и просто анекдотичнее, чем, скажем, Калахари. Дело было в ее неспособности упокоиться где-то в пределах достоверных крайностей, в ее нервическом, нескончаемом движении, словно контртреск шарика по спицам рулетки, в поисках случайного отсека, но в итоге обретая, обретя, смысл лишь именно в той динамической неопределенности, коей и была, вот что расстраивало Монтаугена до того, что он тихо хмурился и с некоторым достоинством говорил: нет, отвернись, оставь ее там и возвращайся к сферикам. Они оба знали, ничего решительного он не делал.

Обретя печальное подобие блудного сына, Годолфин и думать не желал о возвращении к себе в комнату. Один из них принял другого. Старый офицер спал, дремал, разговаривал. Из-за того, что он «обрел» Монтаугена лишь после того, как она уже хорошенько продвинулась в некоей программе его идеологической обработки, о которой Монтаугену лучше было и не гадать, никак не сказать определенно, позднее, не сам ли Фоппль приходил и излагал байки о том, как был солдатом, восемнадцать лет назад.

Восемнадцать лет назад у всех было состояние получше. Тебе показывали, как плечи и ляжки у него одрябли; и валик жира посередине. У него начали выпадать волосы. У него отросли груди; они даже напоминали о том, как он только прибыл в Африку. По пути всем сделали прививки: от бубонной чумы судовой врач тыкал тебе в мышцу у левой груди огромной иглой, и неделю или около того там держалась опухоль. Как обычно, когда войскам нечем заняться, они развлекались, расстегивая верх своих гимнастерок и жеманно засвечивая эти женские новообретения.

Затем, когда зима углубилась, солнце высветлило им волосы добела, а кожа выдубилась до бурой. Расхожей шуточкой была такая: «Не подкрадывайся ко мне без формы, не то приму тебя за негритоса». «Ошибку» эту делали не раз. Особенно вокруг Ватерберга, вспоминал он, когда они загоняли гереро в буш и пустыню, было там несколько непопулярных солдат – уклонистов? гуманистов. Ныли так, что волей-неволей надеялся… Насколько «ошибкой» это было, вопрос оставался открытым, он больше ничего не хочет сказать. Для него-то эдакие сердобольные мало чем лучше туземцев.

По большей же части, слава богу, вокруг были свои: товарищи, ко всему относившиеся так же, никакой ерунды от них не дождешься, что б ни сделал. Когда человек желает выглядеть политически нравственным, он говорит о братстве людей. На поле боя ты его обретаешь по-настоящему. Тебе не стыдно. Впервые за двадцать лет непрерывного воспитания совести, чьи муки никогда не имели особого значения, – Церковь и мир, окопавшись вместе, кроили его из одной ткани; после двадцати лет – просто не стыдиться. Прежде чем выпотрошить, или что ты еще там собирался сделать с ней, можешь взять герерскую девушку на глазах у старшего по званию – и стояк никуда не денется. И беседуешь с ними, прежде чем убить, не глядя на них влюбленно, не переминаясь с ноги на ногу, без колкого жара замешательства…

Попытки его взломать шифр, какие уж ни были, никак не сдерживали сумерек двусмысленности, что заполняли его комнату тем больше, чем дальше шло время, каким бы уж ни было. Когда пришел Вайссманн и спросил, чем помочь, Монтауген насупился.

– Вон, – рявкнул он.

– Но мы должны были сотрудничать.

– Мне известны ваши интересы, – загадочно ответил Монтауген. – Я знаю, что за «шифр» вам нужен.

– Это же моя работа. – Натянув физиономию незамутненного крестьянского парнишки, сняв очки и протирая их, якобы рассеянно, галстуком.

– Скажите ей, что не пойдет, не вышло, – сказал Монтауген.

Лейтенант педантично скрипнул зубами.

– Я дольше не могу потакать вашим капризам, – попробовал объяснить он; – Берлину не терпится, не стану же я вечно изобретать отговорки.

– Я что, работаю на вас? – завопил Монтауген. – Scheisse. – Но от крика проснулся Годолфин и тут же разразился щепками сентиментальных баллад, а когда не пел – звал своего Эвана. Вайссманн пялился на старика, широко раскрыв глаза, и виднелись только два его передних зуба.

– Боже мой, – наконец невыразительно проговорил он; повернулся кругом и ушел.

Но когда Монтауген обнаружил, что пропал первый рулон с осциллографа, ему хватило благородства поинтересоваться:

– Потерялся или забрали? – вслух у своего инертного оборудования и отсутствующего старого шкипера, а уж потом возложить вину на Вайссманна. – Должно быть, он заходил, когда я спал. – Сам Монтауген не знал, когда это случилось. И только ли этот рулон пропал? Растрясши Годолфина: – Вам известно, кто я, где мы, – и прочие элементарные вопросы, которые нам и задавать-то не стоит, они доказывают гипотетическому кому-то, лишь до чего мы боимся.

А он боялся – и, как выяснилось, небеспричинно. Ибо, полчаса спустя, старик по-прежнему сидел на краешке кровати, знакомясь с Монтаугеном, которого видел впервые в жизни. С той горькой породой юмора, что вывелась в Веймарской республике (но ему самому была не свойственна), Монтауген стоял у своего витражного окна и спрашивал у вечернего вельда: удалось ли мне быть подглядой? По мере того как дни его в этой осадной гулянке становились все менее текущими и все более сочтенными (хоть и не им самим), ему доводилось интересоваться с экспоненциальной частотой, кто, фактически, его видел. Хоть кто-нибудь вообще? Будучи трусоват и через это – гурманом страха, Монтауген готовился к беспрецедентному, изощренному угощению. Этот ранее не виданный пункт в его меню тревог принял вид очень германского вопроса: если никто меня не видел, действительно ли я вообще здесь; а в виде острой закуски – если я не здесь, откуда тогда все эти сны, если это вообще сны.

Ему дали симпатичную кобылку по имени Огненная Лилия: как же обожал он это животное! Никак не удержишь ее – все гарцует и красуется; ни дать ни взять типичная женщина. Как глубоко вспыхивали на солнце ее гнедые ляжки и круп! Он тщательно следил, чтобы его слуга-бастер держал ее в чистоте и холе. Кажется, и Генерал впервые непосредственно к нему обратился, чтобы похвалить Огненную Лилию.

На ней он проскакал по всей территории. От прибрежной пустыни до Калахари, от Вармбада до португальской границы, они с Огненной Лилией да его добрые товарищи Швах и Фляйше – носились они сломя голову по пескам, камням, кустарникам; переходили вброд ручьи, которые за полчаса из струйки становились потопом в милю шириной. И всегда, в какую бы местность ни заезжали, – эти неуклонно тающие стада черных. За чем гнались они? За какой юношеской мечтой?

Ибо трудно было избежать ощущения непрактичности во всем их приключении. Идеализма, предрешенности. Будто бы поначалу миссионеры, затем купцы и горняки, а за ними буржуазия – у всех был шанс чего-то достичь, а не удалось, и теперь настал черед армии. Вторгнуться и гоняться по всему этому дурацкому клину германской земли в двух тропиках от родины явно ни за чем – лишь бы дать касте воинов равное время с Богом, Маммоной, Фрейром. Конечно же, не из обычных солдатских соображений – они, хоть и молоды, это понимали. Грабить почти нечего; что ж до славы, в чем она, если вешать, бить дубинками, колоть штыками то, что не сопротивляется? Расклад ужасно неравный с самого начала: гереро попросту были не тем противником, на которого рассчитывает молодой воин. Он себя чувствовал обманутым – недодали той армейской жизни, которую сулили плакаты. Лишь жалкое меньшинство негритосов вообще было вооружено, и лишь у доли их винтовки действительно стреляли – или к ним имелись патроны. У Армии были пулеметы Максима и полевые орудия Круппа, а также маленькие гаубицы. Часто они даже не видели туземцев перед тем, как их убить; просто стояли на kopje[144] и обстреливали селенье, а потом входили и приканчивали все, мимо чего промахнулись.

Десны у него болели, усталость не отступала, и спал он, вероятно, больше нормы, какой бы эта норма ни была. Но это в какой-то миг перешло в другую тональность: желтая кожа, сильная жажда, плоские пурпурные пятна на ногах; и от собственного дыхания его тошнило. Годолфин во мгновение ясности поставил диагноз – цинга, а причина попросту в плохой (фактически вообще никакой) диете; он сбросил двадцать фунтов с начала осады.

– Вам нужны свежие овощи, – проинформировал его морской пес, ворчливо. – В кладовой должно же что-то быть.

– Нет. Бога ради, – взревел Монтауген, – не выходите из комнаты. По этому коридорчику разгуливают гиены и шакалы.

– Постарайтесь полежать спокойно, – сказал ему Годолфин. – Я и сам управлюсь. Я ненадолго.

Монтауген метнулся с кровати, но дряблые мышцы его предали. Проворный Годолфин скрылся, дверь захлопнулась. Впервые с тех пор, как услышал подробности Версальского договора, Монтауген поймал себя на том, что плачет.

Все соки высосут, думал он; будут ласкать ему кости подушечками своих лап, давиться его мягкими белыми волосами.

Собственный отец Монтаугена умер не так уж и давно, как-то ввязался в Кильское восстание. То, что сын о нем сейчас думал, указывало, должно быть, что Годолфин в этой комнате – не единственный, кого «навещали». Покуда на их якобы уединенную башню налетала пирушка и кружила вокруг нее фантасмагорией, смазываясь, на стене по ночам все более отчетливо прорисовалась одна стойкая проекция: Эван Годолфин, которого Монтауген никогда не видел, разве что в сомнительной флюоресценции ностальгии, для него нежеланной, ностальгии, навязанной ему тем, что он уже начал рассматривать как коалицию.

Но вот через внешние пределы его Versuchsstelle[145] приблизились тяжелые шаги. Слишком тяжкая поступь, решил он, для возвращающегося Годолфина; поэтому Монтауген еще раз искусно вытер десны о постельное белье и дал себе сверзиться с кровати и закатиться под шпалеру атласного одеяла, в этот прохладный пыльный мирок старых фарсовых шуток и такого количества беззаботно-подверженных-тридцати-трем-несчастьям любовников в реальной жизни. Проделав дырочку в покрывале, он выглянул: взор его уперся прямо в высокое зеркало, отражавшее, скажем, треть круглой комнаты. Дверная ручка повернулась, дверь отворилась, и в комнату на цыпочках вошел Вайссманн, облаченный в белое платье по щиколотку, с оборками у ворота, корсажем и рукавами, года 1904-го, пересек границы зеркала и снова скрылся где-то возле сферического оборудования. Ни с того ни с сего из динамика грянул утренний хор, поначалу хаотично, но со временем – преобразуясь в мадригал из глубокого космоса на три-четыре голоса. К ним интервент Вайссманн, за пределами видимости, добавил еще один, фальцетом, – чарльстон в минорной тональности:

Вот сумерки начнут спускаться,

Мир, брось

Вращаться;

В часах осипла вдруг кукушка –

Не скажет, что за полночь, душка.

Никто сейчас на всей планете

Нам не

Ответит, здесь

Только ты, я, ночь

Да черный малыш-шамбок…

Вернувшись в зеркало, Вайссманн держал в руках еще один рулон осциллографа. Монтауген лежал среди комьев пыли, не чувствуя в себе никаких сил заорать держи-вора. Волосы лейтенант-травести разделил себе на прямой пробор и смазал ресницы жирной тушью; они, хлопая за стеклами очков, оставляли темные параллельные мазки, поэтому каждый глаз будто выглядывал из собственного тюремного окошка. Проходя мимо отпечатка на покрывале – недавно это место занимало цинготное тело, – Вайссманн (как помстилось Монтаугену) оделил его жеманной кривой улыбочкой. После чего исчез. Вскоре после сетчатки Монтаугена удалились, на время, от света. Или же предполагается, что они так поступили; либо это, либо Под-Кроватью – страна гораздо страньше, нежели о ней грезят дети-неврастеники.

С таким же успехом и каменщиком можно было стать. В голове это прояснялось медленно, однако заключение неопровержимо: ты ни в каком смысле не убивал. Сладостное ощущение безопасности, восхитительная утомленность, с которыми шел уничтожать, рано или поздно сменялись весьма любопытной – не эмоцией, ибо отчасти она, очевидно, состояла из отсутствия того, что мы обычно зовем «чувством», – «функциональной договоренностью» было бы ближе по смыслу; оперативным сочувствием.

Первый явный случай, что он припоминал, произошел однажды на марше из Вармбада в Китмансхуп. Его подразделение зачем-то перемещало партии готтентотских пленников – вне сомнений, для верхних эшелонов это имело смысл. Переход был на 140 миль, обычно занимал неделю – дней десять, и задание это никому особо не нравилось. Многие пленники по дороге умирали, а это означало, что нужно остановить весь караван, найти сержанта с ключами – он, казалось, вечно отстает на несколько миль и валяется под деревом kameeldoorn[146] мертвецки либо еще полумертво пьяный, – затем возвращаться, размыкать ошейник на помершем; как-то перетасовывать шеренгу, чтобы вес освободившейся цепи распределялся равномернее. Не вполне чтоб черным легче стало, просто утомлять их больше совсем уж необходимого никому особой охоты не было.

Славный стоял денек, декабрьский и жаркий, где-то птица ополоумела от времени года. Огненная Лилия под ним, казалось, охвачена половым возбуждением – она выделывала курбеты и резвилась вдоль всей колонны так, что, пока пленники преодолевали одну милю, она покрывала пять. Со стороны вид всегда открывался какой-то средневековый – как цепь провисала шлагами между их ошейниками, как тяжесть ее все время пригибала их к земле: сила эта преодолевалась, только если им удавалось переставлять ноги. За ними тащились армейские повозки, запряженные волами, их погоняли верные рехоботские бастеры. Сколькие понимали это сходство, которое видел он? В его деревенской церкви в Пфальцграфстве была фреска – Пляска Смерти, которую вела за собой довольно изгибистая, женоподобная Смерть в черном плаще, с косой, а за нею цепочкой все сословия общества, от князя до крестьянина. Их же африканский марш едва ли был столь элегантен: они могли похвалиться лишь однородной чередой страдающих негров да пьяным сержантом в широкополой фетровой шляпе, с «маузером». Однако связи этой, разделяемой многими, хватало, чтобы непопулярное задание обретало некий церемонный дух.

И часа не прошло, как начался их переход, а один черный уже начал жаловаться на ноги. Кровь идет, говорил он. Его надсмотрщик направил Огненную Лилию поближе и убедился: точно. Едва кровь впитывалась в песок, пленник, шедший следом, затирал ее до полной невидимости. Вскоре после тот же пленник стал жаловаться, что в раны на ногах забивается песок и ему поэтому трудно идти. Несомненно, и это было правдой. Ему велели замолчать, не то не получит свою порцию воды, когда их распрягут на привал в полдень. На предыдущих маршах солдаты научились: дашь жаловаться одному туземцу, вскоре подхватят и другие, а от этого вся колонна почему-то идет медленнее. Они не пели и не скандировали; это, вероятно, еще можно было бы стерпеть. Но вой, капризный лепет, что подымался в таких случаях, – господи, это был ужас. С практической точки зрения правилом было молчание, и за его соблюдением следили.

Но этот готтентот никак не умолкал. Он лишь немного прихрамывал, даже не спотыкался. Но ныл больше самых недовольных пехотинцев. Молодой солдат направил к нему Огненную Лилию, та чувственно и важно приблизилась, и он разок-другой огрел пленника шамбоком. С высоты верхового хороший шамбок из носорожьей шкуры при верном применении способен утихомирить негритоса быстрее, чем его пристрелить, и это не так хлопотно. Но на того действия не возымело. Фляйше увидел, что происходит, и подогнал с другой стороны своего черного мерина. Вместе солдаты отхлестали готтентота шамбоками по бедрам и ягодицам, заставив сплясать небольшой причудливый танец. Тут требовался некий талант – чтобы пленник от ударов эдак плясал, а вся колонна при этом не сбавляла ход, ибо все они были скованы вместе. У них неплохо получалось, пока из-за какого-то глупого просчета шамбок Фляйше не запутался в цепи, и его самого не сдернуло с седла под ноги пленников.

Рефлексы у них хороши, они же как звери. Не успел второй солдат и сообразить, что случилось, тот, кого они лупили шамбоком, прыгнул на Фляйше, стараясь накинуть свой шлаг цепи ему на шею. Остальная шеренга, каким-то шестым чувством почуяв, что произошло, – предвкушая убийство, – замерла.

Фляйше удалось откатиться. Они вдвоем добыли у сержанта ключ, разомкнули и изъяли своего готтентота из колонны и отвели в сторону. После того как Фляйше кончиком своего шамбока в обязательном порядке позабавился с гениталиями черного, его забили прикладами насмерть, а то, что осталось, швырнули за камень стервятникам и мухам.

Но пока они всем этим занимались – и Фляйше потом утверждал, что и он нечто подобное ощутил, – на него впервые снизошел некий странноватый мир, вероятно – сродни тому, что чувствовал черный, расставаясь со своим духом. Обычно же ощущаешь только досаду; так раздражает тебя насекомое, что слишком долго жужжит вокруг. Нужно изгладить его из жизни, и физическое усилие, очевидность этого действия, знание, что оно – всего одна единица в, по всей видимости, нескончаемой череде, – что, убив его, ты ни с чем не покончишь, это не избавит тебя от необходимости снова убивать завтра, и послезавтра, и потом, и дальше… тщета всего этого раздражает тебя, и всякому индивидуальному деянью уделяешь некую свирепость военной скуки, а она, как это известно любому солдату, премного могуча.

На сей раз так не было. Все, кажется, вдруг сложилось в узор: огромный космический трепет в пустом ярком небе и все до единой песчинки, все кактусовые иголки, все до единого перышки стервятника, кружащего над ними, и все невидимые молекулы разогретого воздуха, похоже, неощутимо сдвинулись так, что этот черный и он, а также он и все остальные черные, кого отныне ему придется убивать, выстроились ровно, обрели установленную симметрию, чуть ли не танцевальную позу. Наконец-то это значило что-то иное: не похожее на вербовочный плакат, на фреску в церкви и туземцев, уже уничтоженных, на спящих и хромых, сожженных в своих понтоках, на младенцев, подброшенных и пойманных на штыки, на девочек, к которым подходишь с органом уже наготове, а глаза им заволакивает предвкушенье наслаждения – либо, вероятно, лишь предвкушенье пяти лишних минут жизни, но ей сначала стреляют в голову, а потом уже наслаждаются, сперва, конечно, известив в последний миг, что с ними это произойдет, – не похожее на официальный язык приказов и директив фон Троты, не похожее на ощущение функции и восхитительное бессильное томленье, и то и другое – свойства исполнения военного приказа, что просочился весенним дождиком сквозь бессчетные уровни и лишь после достиг тебя; не похоже на колониальную политику, международное жульничество, надежду на продвижение по армейской службе или обогащение на оной.

Тут все сводилось к уничтожителю и уничтожаемому, и к акту, что их объединял, а прежде так никогда не бывало. Возвращаясь от Ватерберга с фон Тротой и его штабом, они наткнулись на старуху – та копала дикий лук на обочине дороги. Солдат по фамилии Кониг спрыгнул с лошади и застрелил ее: но прежде, чем нажать на спуск, он прижал дуло к ее лбу и сказал:

– Сейчас я тебя убью. – Она взглянула на него снизу вверх и ответила:

– Благодарю тебя. – Потом, ближе к сумеркам, была одна девчонка гереро, лет шестнадцати или семнадцати, одна на весь взвод; и всадник Огненной Лилии оказался последним. Поимев ее, он, должно быть, помедлил немного, выбирая между револьвером и штыком. Она ему тогда и впрямь улыбнулась; показала на оба и принялась лениво ерзать бедрами в пыли. Оба он и употребил.

Когда посредством некоей левитации он вновь очутился на кровати, в комнате как раз объявилась Хедвиг Фогельзанг – верхом на бонделе, ползшем на четвереньках. На ней было только черное трико, а длинные волосы распущены.

– Добрый вечер, бедный Курт. – Она доехала на бонделе до самой кровати и спешилась. – Можешь идти, Огненная Лилия. Я зову его Огненной Лилией, – улыбнулась она Монтаугену, – потому что у него шкура гнедая.

Монтауген совершил попытку поздороваться с ней, понял, что для разговоров слишком слаб. Хедвиг выскальзывала из трико.

– Я только глаза себе подвела, – сообщила она ему декадентским шепотом: – а мои губы покраснеют от вашей крови, когда мы поцелуемся. – Она принялась его любить. Он пытался отвечать, но цинга его обессилила. Сколько это продолжалось, он не знал. Похоже, не один день. Свет в комнате менялся все время, Хедвиг казалась повсюду сразу в этом черном атласном круге, до которого съежился весь мир: либо она была неутомима, либо Монтауген утратил все представления о длительности. Казалось, они закуклились в кокон светлых волос и вездесущих сухих поцелуев; раз или два она вроде бы приводила помогать бондельскую девушку.

– Где Годолфин, – вскричал он.

– У нее.

– О боже…

Иногда бессильный, иногда возбужденный несмотря на истому, Монтауген оставался безучастен, ни наслаждаясь знаками ее внимания, ни беспокоясь о ее мнении касательно своей мужской силы. Наконец ей надоело. Он знал, чего она ищет.

– Вы ненавидите меня, – губа ее неестественно задрожала натужным вибрато.

– Но мне нужно выздороветь.

В окно вошел Вайссманн – волосы уложены локонами, в белой шелковой пижаме отдыхающего, в бальных туфлях со стразами и начерненными глазницами и губами, украсть еще один рулон осциллографа. Громкоговоритель залопотал на него, словно бы в гневе.

Позже в дверях возникли Фоппль с Верой Меровинг – взяв ее за руку, он запел на мотив прыгучего вальса:

Чего ты хочешь, знаю,

Принцесса всех кокеток, –

Извращений, странности и тайных амулеток.

А свой заход за грань

Попробуй повторить,

Только если хочешь не дожить и до зари.

Семнадцать – это жестко,

Но и в сорок два

Огни чистилища горят тусклей тебя едва.

Так брось скорей его –

Рука пусть руку тронет,

Дохлятина пусть наконец сама себя хоронит;

Скорее в тайный ход, камрад,

Году четвертому – виват, я

Deutschesüdwestafrikaner и влюблен…

Уволившись в запас, те, кто здесь оставался, либо откочевывали на запад работать в рудниках Кхана, либо разбивали усадьбы на собственной земле, где возделывать ее было хорошо. Он же успокоиться не мог. После того, чем три года занимался он, человек просто так не оседает, по крайней мере – не так быстро. Поэтому он отправился на побережье.

Точно так же, как вольные песчинки с побережья слизывал холодный язык течения с юга Атлантики, побережье это принималось поглощать время, едва на него приезжал. Жизни оно не предлагало ничего: почва аридна; ветра, остужаемые великой Бенгелой, несли с собой соль, налетали с моря, дабы губить все, что пыталось здесь вырасти. Шла нескончаемая битва между туманом, желавшим проморозить тебя до мозга костей, и солнцем; а оно, выжегши туман, принималось за тебя. Над Свакопмундом солнце, часто казалось, заполняет собою все небо – так преломлял его свет морской туман. Сияющая серость с уклоном в желтизну, от которой болели глаза. Вскоре научался носить затемненные очки – от неба. Если тут задерживался, начинал ощущать, что людям вообще жить здесь – едва ль не оскорбление. Небо слишком огромно, береговые поселки под ним слишком убоги. Гавань в Свакопмунде медленно, непрестанно заполнялась песком, людей таинственно валило полуденное солнце, лошади бесились и терялись в клейкой жиже на пляжах. Зверское то было побережье, и выживание как белых, так и черных на нем – менее вопрос выбора, нежели где-либо еще на Территории.

Его обманули, вот какова была первая мысль: как в армии уже не будет. Что-то изменилось. Черные значили еще меньше. Их присутствие рядом уже не признавалось так, как раньше. Цели стали иные, может, в этом попросту все и дело. Надо было драгировать гавань; строить железные дороги вглубь суши от морских портов, которые сами по себе процветали бы не больше, чем внутренние районы бы выжили без них. Легитимизировав себя на Территории, колонисты теперь обязаны были улучшать то, что забрали себе.

Свои вознаграждения имелись, но никакого сравнения с излишествами, которые предлагала армейская жизнь. Если ты Schachtmeister[147], тебе полагается свой дом и ты можешь первым выбирать девушек, выходящих из буша сдаваться. Линдеквист, сменивший фон Троту, аннулировал приказ об уничтожении и попросил всех сбежавших туземцев возвращаться, пообещав, что никому не сделают плохо. Это было дешевле, чем отряжать поисковые экспедиции и собирать их. В буше они голодали, поэтому в обещания милосердия включались обещания еды. Их кормили, а после брали под стражу и отправляли в рудники, или на побережье, или в Камеруны. Их laagers[148], под военной охраной, прибывали из глубины континента почти ежедневно. По утрам он ходил к их стоянке и помогал с сортировкой. Готтентоты в большинстве были женщины. У немногих гереро, что им доставались, пропорция, конечно, была почти равна.

После трех лет зрелого южного потворства своим желаньям оказаться на этой пепельной равнине, оплодотворяемой морем-убийцей, вероятно, требовало силы, в природе, вообще-то, не находимой: ее обязана была поддерживать иллюзия. Даже китам не удавалось огибать этот берег безнаказанно: гуляя по тому, что здесь служило эспланадой, можно было видеть какое-нибудь гниющее существо, выброшенное на сушу, покрытое кормящимися чайками, которых с приходом ночи сменит у гигантской этой падали стая полосатых гиен. И всего за считаные дни останутся тут лишь порталы гигантских челюстей да обглоданная архитектурная паутина костей, со временем сглаживаемая солнцем и туманом до ложной слоновой кости.

Бесплодные островки у Lüderitzbucht[149] были естественными концентрационными лагерями. Бродя между съежившимися комками по вечерам, раздавая одеяла, еду и, по временам, поцелуи шамбока, ты чувствовал себя тем отцом, которым тебя хотела сделать колониальная политика, когда говорила о Väterliche Züchtingung; отцовском наказании, неотъемлемом праве. Их тела, такие до ужаса худые и скользкие от хмари, лежали, сбившись вместе, чтобы единым на всех было хоть то минимальное тепло, что им оставалось. Там и сям в тумане храбро шипели факелы из связанного тростника, пропитанного ворванью. Спеленатая тишина обычно висела над островом – в такие ночи: если кто-то жаловался или не мог сдержать крика от какой-нибудь раны или судороги, звук гасился густыми туманами, и слышался только прибой, шлепавший вечно боком вдоль берега, тягучий, раскатистый; затем сельтерски шипел обратно в море, неистово соленое, оставляя на песке не взятую с собой белую шкурку. И лишь по временам, перекрывая этот безмысленный ритм, из-за узкого пролива, где-то над самим огромным Африканским континентом взмывал звук, от которого туман становился холоднее, ночь темней, Атлантика грозней: будь он человечьим, его можно было б назвать хохотом, но человечьим он не был. То был продукт чужих секреций, перекипавший в кровь, уже забодяженную и пьянящую; от него подергивались ганглии, поле ночного зрения серело силуэтами, и они угрожали, от него чесалось каждое волокно, пропадало равновесие, возникало общее ощущение ошибки, которую можно притупить лишь теми отвратительными пароксизмами, теми жирными, веретенообразными взрывами воздуха из глотки, ревульсирующими от нёба в ротовой полости, наполняющими собой ноздри, облегчающими зуд под челюстью и вдоль средней линии черепа: то был крик бурой гиены, называемой также береговою, которая рыскала по пляжу в одиночку либо с компаньонами в поисках моллюсков, дохлых чаек, чего угодно плотского и неподвижного.

И вот, перемещаясь меж ними, волей-неволей приходилось смотреть на них как на совокупность: из статистики зная, что в день их умирает от двенадцати до пятнадцати, но в итоге даже не умея задать себе вопрос, какие именно двенадцать – пятнадцать: в темноте они отличались только габаритами, и от этого легче было не задумываться, как некогда. Но всякий раз, когда из-за воды выла береговая гиена, именно в тот миг, когда ты, быть может, нагибался присмотреться к возможной наложнице, пропущенной при первом отсеве, лишь подавляя воспоминания о трех прошедших годах, тебе удавалось не спросить себя, не этой ли конкретно девушки дожидается тварь.

Став гражданским шахтмайстером на государственной зарплате, вот от этой роскоши, одной из многих, он вынужден был отказаться: от роскоши уметь рассматривать их как личности. Распространялось это даже на наложниц; их бывало несколько, одни чисто для работы по дому, другие для удовольствия, раз и семейная жизнь стала делом массовым. Исключительно они не принадлежали никому, кроме высших офицеров. Субалтерны, рядовые и сержанты, а также десятники вроде него пользовались ими из общего котла – их держали на участке за колючей проволокой, возле К. Н. О[150].

Это еще вопрос, кому из женских особей тут больше везло в смысле животного комфорта; куртизанкам, обитавшим за колючкой, или рабочим, размещенным в большом загоне из терновника поближе к пляжу. Полагаться приходилось в основном на женский труд, ибо, говоря попросту, по очевидным причинам мужчин остро не хватало. Женский контингент считался полезным в нескольких функциях. Их можно было впрягать в тяжелые повозки, чтобы тянули груз ила, вычерпанного со дна гавани; либо возили рельсы для железной дороги, которую гнали через Намиб к Китмансхупу. Тот пункт назначения естественно напоминал ему о прежних днях, когда он помогал там перегонять черных. Частенько под задымленным солнцем он грезил наяву; вспоминая ямы-водопои, до краев набитые черными трупами, их уши, ноздри и рты обрамлены драгоценными зеленым, белым, черным, переливчаты от мух и их потомства; человеческие погребальные костры, чьи языки пламени, казалось, допрыгивали до Южного Креста; ломкость человечьей кости, разрывы телесных полостей, внезапную тяжесть даже самого хрупкого ребенка. Но здесь такого бы не потерпели: их организовывали, заставляли трудиться en masse[151] – нужно было присматривать не за колонной в цепях, а за длинной двойной вереницей женщин, несущих рельсы с прикрепленными железными шпалами; если одна упадет, это значит лишь дробное возрастание силы, требуемой от каждого переносчика, а не смятение и паралич, происходившие от единственного сбоя в каком-нибудь старом караване. Лишь раз, припоминал он, случилось нечто подобное, да и то, быть может, из-за тумана и холода, всю неделю накануне они были хуже обычного, поэтому у них, видать, связки и суставы воспалились – у него самого в тот день шею тянуло, и он с трудом смог повернуться и поглядеть, что случилось, – но вдруг поднялся вой, и он успел заметить, как одна споткнулась и упала, а вся череда женщин – за ней. Сердце у него скакнуло, ветер с океана подул целительно; вот перед ним осколок прежнего прошлого, явлен ему словно бы растянутым туманом. Он вернулся к ней, удостоверился, что рухнувшим рельсом ей сломало ногу; выволок ее, не потрудившись поднять железину, скатил с насыпи и бросил подыхать. Оказалось пользительно, решил он; на время отвлекло от ностальгии, коя на этом побережье была сродни унынию.

Но если физический труд изматывал тех, кто жил среди колючек, половой точно так же мог утомлять живших среди стали. Некоторые военные привозили с собой диковинные воззрения. Один сержант, по субординации стоявший слишком уж низко для привилегии пользования молоденьким мальчиком (молоденькие мальчики были редки), как мог обходился безгрудыми девочками, даже еще не подростками, – брил им головы и держал голыми, если не считать севших от стирок армейских гамаш. Другой заставлял партнерш лежать неподвижно, как трупы; любая половая реакция, внезапные вздохи или непроизвольные подергивания наказывались элегантным шамбоком, отделанным каменьями, его специально для него изготовили в Берлине. Поэтому если женщины вообще об этом задумывались, выбирать между терновником и сталью особо не приходилось.

Сам он вполне мог быть счастлив в этой новой совместной жизни; сделал бы карьеру в строительстве – если б не одна из его наложниц, дитя гереро по имени Сара. Она свела неудовлетворенность его в одну фокусную точку; вероятно, даже послужила причиной в конце концов, от которой он все бросил и отправился обратно вглубь континента – попробовать вернуть себе хоть немного тех изобилия и роскоши, что исчезли (боялся он) вместе с фон Тротой.

Сначала он нашел ее в Атлантике, в миле от берега, на волноломе, который строили из гладких черных камней – женщины носили их вручную, сбрасывали в воду и медленно, мучительно складывали в щупальце, ползущее по морю. В тот день к небу прикололи серые полотна, а на западном горизонте, не трогаясь с места, висела черная туча. Первыми он заметил ее глаза, в белках отражалось что-то от медленной бурности моря; затем – ее спину, всю в бисере старых шрамов от шамбока. Он предполагал, что просто из похоти подошел к ней и показал, чтобы бросила камень, который она уже начала поднимать; накарябал и дал ей записку для надзирателя ее лагеря.

– Отдай ему, – предупредил он, – а не то… – и его шамбок свистнул на соленом ветру. Поначалу-то их и предупреждать не требовалось: отчего-то, из-за этого «оперативного сочувствия», что ли, они записки доставляли всегда, и даже если знали, что в них может оказаться их смертный приговор.

Она посмотрела на клок бумаги, затем на него. По этим глазам бежали облака; отраженные или посланные, он так и не узнал. У ног их шлепал рассол, в небе кружили падальщики. За ними обратно к земле и безопасности тянулся волнолом; но тут могло понадобиться лишь слово; любое, самое незначительное, чтобы привить и ей, и ему извращенное понятие – их отдельная тропа пролегает в другой стороне, по незримому молу, что еще не построен; будто бы море было им мостовой, как для нашего Искупителя.

Вот еще, как женщина, прижатая рельсом, один кусок тех солдатских дней. Он знал, что делиться этой девочкой ему ни с кем не захочется; он вновь ощущал удовольствие от выбора, чьими последствиями, даже самыми ужасными, мог пренебречь.

Он спросил ее имя, она ответила Сара, глаза ни на миг от него не отрывались. Шквал, холодный, как Антарктика, налетел по воде, промочил их, помчался дальше к северу, хоть и умрет, не повидав ни устья Конго, ни залива Бенин. Она дрожала, его рука, очевидно, рефлекторно потянулась коснуться ее, но она уклонилась и нагнулась опять за камнем. Он легонько пристукнул ей по заду шамбоком, и мгновенье, что бы ни значило, – закончилось.

Той ночью она не пришла. Наутро он поймал ее на волноломе, заставил встать на колени, уперся сапогом ей в загривок и сунул ее головой в море – пока внутренний хронометр не подсказал, что ей надо дать подышать. Тогда он и заметил, до чего длинны и змеисты у нее бедра; как ясно выделяется мускулатура ее бедер под кожей, а кожа несколько даже светится, но вся в тонких прожилках – из-за ее долгого поста в буше. В тот день он бил ее шамбоком по малейшему поводу. В сумерках написал еще одну записку и вручил ей.

– У тебя есть час. – Она смотрела на него, в ней – вообще ничего от животного, в отличие от других черномазых женщин. Только глаза возвращали красное солнце да белые стебли тумана, которые уже начали подниматься от воды.

Он не поужинал. Ждал один, в своем доме возле участка за колючей проволокой, прислушиваясь к пьяным, отбиравшим себе подружек на ночь. Еле держался на ногах и, вероятно, простудился. Прошел час; она не пришла. Он вышел без куртки в низкие тучи и добрел до ее лагеря за терновником. Стояла непроглядная темень. Влажные порывы хлестали его по щекам, он спотыкался. Дойдя до загородки, взял факел и пошел ее искать. Быть может, его сочли полоумным, быть может, он и ополоумел. Он не знал, как долго искал ее. Найти никак не мог. Все они походили друг на дружку.

Наутро она появилась, как обычно. Он выбрал двух женщин покрепче, загнул ее спиной на валун и, пока они ее держали, сначала избил шамбоком, потом овладел. Она лежала в холодном окоченении; а когда все закончилось, он поразился, осознав, что в какой-то момент женщины, как добродушные дуэньи, отпустили ее и ушли по своим утренним делам.

И в ту ночь, когда он уже давно улегся, она пришла к нему в дом и скользнула в постель с ним рядом. Женская извращенность! Она была его.

Однако надолго ли он мог ее себе оставить? Днем он приковывал ее наручниками к кровати, а по вечерам продолжал пользоваться женским общаком, чтобы не вызывать подозрений. Сара, наверное, могла бы готовить, убирать, утешать, ничего ближе к жене у него никогда и не было. Но на этом туманном, потном, стерильном побережье не было никаких владельцев, никаких владений. Против такого притязания Неодушевленного могло быть всего одно возможное решение – общность. Довольно скоро Сару обнаружил его сосед-педераст – и очаровался. Затребовал ее себе; на это было отвечено ложью – она-де поступила из общака, поэтому пускай педераст ждет своей очереди. Но это им могло дать лишь отсрочку. Сосед зашел к нему днем, нашел ее в наручниках, беспомощную, взял ее по-своему, а затем, как заботливый сержант, решил поделиться удачей со всем своим взводом. Между полуднем и ужином, пока в небе ворочалось сиянье тумана, они вывалили неестественную долю своих половых предпочтений на нее, бедную Сару, «его» Сару лишь в том смысле, какого никогда бы не мог принять этот ядовитый берег.

Он вернулся домой и увидел, что у нее текут слюни, а из глаз навсегда сцедилась любая погода. Не думая, вероятно, не разобравшись во всем толком, он разомкнул на ней оковы, и тут показалось, что она, как пружина, копила в себе ту добавочную силу, которую компанейский взвод израсходовал на свои увеселения; ибо с невероятной мощью она вырвалась из его объятий и сбежала, и вот так он видел ее, живую, в последний раз.

Назавтра ее тело вымыло на пляж. Она сгинула в море, которое, вероятно, им никогда не удастся ни в какой части утишить. Груди ей съели шакалы. Тогда показалось, будто с тех самых пор, как много столетий назад он прибыл на транспорте «Habicht»[152], что-то наконец доведено до разрешенья, в коем общего с предпочтением сержанта-педераста, как с женщинами или той прививкой от бубонной чумы, были только очевидность и непосредственность. Если это и притча (в чем он сомневался), то, вероятно, призвана она проиллюстрировать развитие аппетита либо эволюцию потворства себе, и то и другое – в направлении, рассматривать кое было ему неприятно. Если к нему когда и вернется время, похожее на Великое Восстание, опасался он, случится это отнюдь не с той личной, случайной совокупностью плутовских деяний, какие суждено было ему припоминать и праздновать в последующие годы, в лучшем случае – яростных и ностальгичных; скорее все же с той логикой, что выхолаживала уютную извращенность сердца, подменяла характер способностью, намеренную интригу – политическим прозрением (столь несравненно африканским); для Сары же, шамбока, плясок смерти между Вармбадом и Китмансхупом, упругих ляжек его Огненной Лилии, черного трупа, насаженного на терновое дерево в реке, разбухшей от нежданного дождя, ибо таковы драгоценнейшие холсты в галерее его души, оно неизбежно заменит тусклое, абстрагированное и для него довольно бессмысленное цепляние, к которому он уже повернулся спиной, но оно все равно останется фоном для его ретирады, покуда не достигнет он Другой Стены, конструкторским расчетом того мира, который, с онемелой лукавинкой понимал он, ничто уже не удержит от превращения в реальность, мира, чьему полному отчаянию он, с высоты восемнадцати прошедших лет, даже не мог подобрать соответствующего иносказанья, но первые неуклюжие наброски к этому расчету, полагал он, должно быть, делались год спустя после смерти Якоба Маренго[153], на этом ужасном побережье, где пляж между Людерицбухт и кладбищем был каждое утро буквально замусорен десятком одинаковых женских трупов, скопленьем не вещественней водорослей на нездоровом желтом песке; где путь души скорее был массовой миграцией через неспокойную зыбь этого нагона волн Атлантики, которую ветер никогда не оставлял в покое, от острова низкой облачности, вроде плавучей тюрьмы на якоре, до простого единенья с невообразимой массой их континента; где единственная нитка рельсов все так же тащилась к такому Китмансхупу, который ни в какой представимой иконологии не мог бы оказаться никакой областью Царства Смерти; где, наконец, человечество доведено, из необходимости, которую в своих приступах большего полоумия он почти что полагал лишь дёйч-зюдвестафриканской (хотя, вообще-то, знал, что это не так), от конфронтации, на кою молодым современникам, боже помоги им, еще только предстояло пойти, человечество низведено до нервного, смятенного, вечно неадекватного, но нерасторжимого Народного Фронта против обманчиво неполитичных и явно мелких врагов – врагов, что останутся с ним до могилы: солнца без формы, пляжа чуждого, как антарктика луны, непоседливых наложниц за колючей проволокой, соленых туманов, щелочной земли, Бенгельского течения, что никогда не прекратит нести с собой песок и поднимать дно гавани, инертности скалы, тленности плоти, структурной ненадежности тернов; неуслышанного скулежа умирающей женщины; пугающего, но такого необходимого вопля береговой гиены в тумане.

IV

– Курт, почему ты меня больше не целуешь?

– Сколько я спал, – хотелось знать ему. Окно в какой-то момент затянули тяжелыми синими портьерами.

– Теперь ночь.

Он осознал в комнате отсутствие: со временем локализовал его как отсутствие фонового шума от динамика и тут же слез с кровати и заковылял к своим приемникам, лишь тогда сообразив, что оправился достаточно и вообще способен ходить. Во рту на вкус было мерзко, но суставы уже не болели, десны больше не чувствовались ни стертыми, ни губчатыми. Пурпурные пятна на ногах пропали.

Хедвиг хихикнула.

– Ты от них на гиену похож был.

Зеркалу нечего воодушевляющего было ему показать. Он похлопал себе глазами, и ресницы на левом тут же склеились.

– Не щурься, дорогой. – Большим пальцем левой ноги она целила в потолок, поправляя на ней чулок. Монтауген криво покосился на нее и принялся искать неполадки в оборудовании. За спиной у него кто-то вошел в комнату, и Хедвиг застонала. В тяжком воздухе больничной палаты звякнули цепи, что-то просвистело и с тяжким хлопком ударилось в то, что могло оказаться телом. Затрещал атлас, зашипел шелк, французские каблучки выбили дробь по паркету. Цинга что – из подгляды сделала его подслухой, или же все глубже и тут тоже проявляется общая смена точки зрения? Неприятность приключилась от перегоревшей лампы в усилителе мощности. Он ее заменил на запасную, а когда повернулся, Хедвиг уже пропала.

Монтауген просидел в башне один несколько десятков явлений сфериков – они оставались единственным связующим звеном с тем временем, что продолжало течь снаружи имения Фоппля. От легкого сна его разбудили взрывы с востока. Когда он наконец решил выбраться в витражное окно узнать, в чем дело, оказалось, что все уже выбежали на крышу. За оврагом шел бой, настоящий. Высота у них была такова, что расстилалась вся панорама, словно бы для их увеселения. Среди каких-то камней забилась кучка бонделей: мужчины, женщины, дети и несколько истощенных с виду коз. Хедвиг придвинулась по пологому скату к Монтаугену и взяла его за руку.

– Как волнительно, – прошептала она, таких огромных глаз у нее он раньше не видел, а на запястьях и лодыжках запеклась кровь. Закатывающийся свет солнца выморил тела бонделей до некоего оранжевого оттенка. В предвечернем небе бесплотно парили тонкие клочки перистых облаков. Но вскоре солнце обратило их в ослепительно-белые.

Осажденных бонделей рваной петлей окружали белые, смыкались, в большинстве добровольцы, кроме командиров – офицеров и сержантов. Временами обменивались выстрелами с туземцами, у которых на всех, казалось, было с полдюжины ружей. Несомненно, раздавались там и человечьи голоса – выкрикивали команды, орали от торжества и боли; но с такого расстояния слышались только мелкие чпок-чпок выстрелов. С одной стороны тянулась гарь, усеянная серятиной дробленой скалы и замусоренная телами и частями тел, некогда принадлежавшими бонделям.

– Бомбы, – заметил Фоппль. – Вот что нас разбудило. – Кто-то поднялся снизу с вином и бокалами, с сигарами. Аккордеонист принес свой инструмент, но после нескольких тактов его утишили: никому на крыше не хотелось пропускать ни единого звука смерти, что до них долетит. Все подались к бою: связки на шеях натянулись, глаза припухли от сна, волосы нечесаны и усеяны перхотью, пальцы с грязными ногтями стискивали, как птичьи когти, покрасневшие от солнца ножки винных бокалов; губы почернелые от вчерашнего вина, никотина, крови, и под ними оскаленные зубы с налетом – таким, что первоначальный их цвет виден лишь в трещинах. Стареющие женщины часто переминались с ноги на ногу, макияж, ими не стертый, кляксами лип к изъязвленной порами коже.

Из-за горизонта, со стороны Союза, прилетели два биплана, низко и лениво, как птицы, отбившиеся от стаи.

– Вот откуда бомбы, – объявил Фоппль своему обществу. Так возбужденно, что расплескал вино на крышу. Монтауген смотрел, как оно течет ручейками-близнецами до самых свесов. Ему оно отчего-то напомнило первое утро у Фоппля, и две струйки крови (когда он стал называть ее кровью?) во дворе. На крышу опустился коршун, поклевал вино. Вскоре опять вспорхнул. Когда он начал называть ее кровью?

Аэропланы, похоже, ближе подлетать не собирались, только вечно висели в воздухе. Солнце садилось. Облака раздуло до ужасной тонкости, они запылали красным и, похоже охватывали лентами небо по всей его длине, пленчатые и великолепные, словно бы не давали всему ему распасться. Один бондель, судя по всему, вдруг впал в амок: выпрямился во весь рост, потрясая копьем, и побежал к ближайшей группе наступающего оцепления. Белые там сбились в кучку и выпустили по нему шквал чпоков, отдавшийся эхом чпоканья пробок на крыше у Фоппля. Он почти до них добежал, когда наконец упал.

Теперь аэропланы было слышно: рычаньем, прерывистым звуком. Нырком они пошли неуклюже в атаку на позиции бондельсвартов: солнце неожиданно поймало по три канистры, сброшенные с каждого, превратив их в шесть капель оранжевого пламени. Падали они, казалось, целое столетие. Но вскоре два, взяв в скобки камни, два среди бонделей и два на том участке, где лежали трупы, – расцвели наконец шесть взрывов, а земля, камни и плоть от них рванулись каскадами вверх, к почти черному небу с его алой аппликацией облаков. Секундами спустя громкие, кашляющие взрывы, перекрываясь, достигли крыши. Как же ликовали наблюдатели. Тогда оцепление двинулось быстро, сквозь теперь уже пелену жидкого дыма, убивая еще активных и раненых, посылая пули в трупы, в женщин и детей, даже в одну выжившую козу. Затем вдруг крещендо чпоканья пробок резко оборвалось и упала ночь. А через несколько минут на поле боя кто-то развел костер. Наблюдатели с крыши удалились в дом – им предстояла ночь более бурного, чем обычно, празднования.

Началась ли новая фаза осадной гулянки с этого сумеречного вторженья нынешнего, 1922-го, года, или перемена была внутренней и Монтаугеновой: сдвиг в конфигурации видов и звуков, которые он ныне отфильтровывал, предпочитая не замечать? Никак не скажешь; никто и не скажет. Из чего б ни проросло – возвращающегося здоровья или простого нетерпения от герметической замкнутости, – он начинал уже ощущать то первое робкое давление на железы, что однажды разовьется в нравственное негодование. По крайней малости, ему доведется пережить редкий для него Achphenomenon[154]: открытие, что вуайеризм его определялся только виденными событиями, а не сознательным выбором либо предустановленным комплектом личных психических нужд.

Никто больше никаких боев не видел. Время от времени в отдалении мог наблюдаться отряд конных солдат, они отчаянно неслись через все нагорье, вздымая немного пыли; доносились взрывы, из-за многих миль, со стороны гор Карас. И однажды ночью они слышали, как бондель, заблудившийся в темноте, вопил имя Абрахама Морриса, спотыкаясь и падая в овраг. В последние недели пребывания Монтаугена никто не выходил из дому, в сутки все спали всего по нескольку часов. Бесспорно, треть из их числа была прикована к постелям; несколько, помимо бонделей Фоппля, умерло. Это стало развлечением – каждую ночь навещать инвалида, поить его вином и возбуждать его половое чувство.

Монтауген оставался наверху, у себя в башне, прилежно взламывал свой шифр, время от времени делая перерывы – постоять в одиночестве на крыше и подумать, удастся ли когда-нибудь сбросить заклятье, похоже, наложенное на него в один из Фашингов: оказываться в окружении декаданса, в какие бы экзотические места севера ли, юга он ни забредал. Вряд ли дело только в Мюнхене, решил он в некий миг: и даже не в самом факте экономической депрессии. Всю Европу наверняка заразила депрессия души, как заразила она этот дом.

Однажды ночью его разбудил взъерошенный Вайссманн – от возбуждения он едва мог стоять спокойно.

– Смотрите, смотрите, – кричал он, размахивая листком бумаги перед самым носом у медленно моргавшего Монтаугена. Тот прочел:

DIGEWOELTTITSTUALMLENSWAASNDEURFEALRLIKST

– Так? – зевнул он.

– Это ваш шифр. Я его вскрыл. Смотрите: убираю каждую третью букву и получаю: GOTTUMNANUERK. Если переставить их местами, выйдет «Курт Монтауген».

– Ну так и что, – рявкнул Монтауген. – А кто, к дьяволу, разрешил вам читать мою почту.

– Остаток сообщения, – продолжал Вайссманн, – теперь читается так: DIEWELTISTALLESWASDERFALLIST.

– Мир – это все, что есть случай[155], – сказал Монтауген. – Где-то я это уже слышал. – По лицу поползла улыбка. – Вайссманн, ну как не стыдно. Подавайте в отставку, вы не тем заняты. Из вас бы вышел прекрасный инженер: а вы валяете дурака.

– Слово чести, – возмутился Вайссманн, задетый.

Впоследствии, сочтя, что башня его угнетает, Монтауген вышел в окно и побродил по щипцам, коридорам и лестницам виллы, пока не села луна. С утра пораньше, когда над Калахари только завиднелись перламутровые начатки зари, он обогнул кирпичную стену и вышел в небольшой хмельник. Над рядами, запястьями привязанный к разным растяжкам, ноги болтаются над молодым хмелем, уже больным от пушка ложномучнистой росы, висел еще один бондель, вероятно – последний у Фоппля. Под ним, танцуя вокруг тела и стегая по его ягодицам шамбоком, располагался старик Годолфин. Рядом стояла Вера Меровинг, и они, похоже, обменялись одеждой. Годолфин, в такт шамбоку, дрожащим голосом исполнял репризу «У летнего моря».

Монтауген на сей раз отступил, наконец предпочтя ни смотреть, ни слушать. Вместо этого вернулся в башню и собрал все свои журналы наблюдений, осциллограммы и небольшой вещмешок с одеждой и туалетными принадлежностями. Прокрался вниз и вышел через остекленную дверь; отыскал за домом длинную доску и подтащил ее к оврагу. Фоппль и гости как-то узнали о его отбытии. Столпились у окон; некоторые расселись по балконам и крыше; кто-то вышел посмотреть на веранду. Последний раз крякнув, Монтауген перекинул доску через самую узкую часть оврага. Осторожно пробираясь на другую сторону, стараясь не смотреть вниз на крохотный ручеек в двухстах футах внизу, он услышал, как аккордеон завел медленное печальное танго, словно бы играя ему сход на берег. Это вскоре смодулировалось в жаркое прощанье, которое все запели хором:

Почему ты бросаешь пирушку так рано –

Ведь у нас только все началось?

Гости слишком послушны и смех слишком тих?

А девчонка не хочет быть в играх твоих?

Скажи мне,

Где еще веселее музы́ка, скажи мне,

Где лучше снабжают дамами и вином?

Коль есть в Протекторате вечеринка получше,

Скажи – мы туда завернем

(После этой),

Скажи – мы туда завернем.

Он достиг другой стороны, поправил вещмешок и потрюхал к дальней купе деревьев. Через несколько сот ярдов решил в конце концов оглянуться. Они по-прежнему за ним наблюдали, и тишь их теперь влилась в ту, что висела над всем кустарником в окру́ге. Утреннее солнце выбелило им лица тем оттенком Фашинга, который он, кажется, видел в другом месте. Они взирали из-за оврага обесчеловеченные и отчужденные, словно были последними богами на земле.

Еще через две мили на развилке он встретил бонделя на осле. У бонделя не было правой руки.

– Всему конец, – сказал он. – Много бонделей умерло, baases умерло, ван Вейк умер. Женщина моя, малолетки умерли. – Он подсадил Монтаугена к себе назад. Тот еще не знал, куда они направляются. Солнце взбиралось все выше, а он задремывал и просыпался, прижимаясь щекой к исшрамленной спине бонделя. Казалось, они – единственные три одушевленные объекта на желтой дороге, которая приведет, рано или поздно, он знал, к Атлантике. Свет солнца был громаден, нагорная страна широка, и Монтауген себя чувствовал маленьким и затерянным в этой пустоши мышиного цвета. Они себе рысили, и бондель вскоре запел – тоненьким голоском, который терялся, не достигнув и ближайшего куста солянки. Пел он на диалекте готтентотов, и Монтауген ничего не понимал.

Глава десятая,

в которой разные комбинации молодежи собираются воедино

I

Макклинтик Сфер, у которого солировал рог, стоял у безлюдного фортепиано, не глядя ни на что в особенности. Он полуприслушивался к музыке (трогая клапаны своего альта время от времени, словно стараясь некой симпатической магией заставить этот натуральный рог развивать идею иначе, так, как, Сферу казалось, будет лучше) и полуприсматривался к публике за столиками.

То было последнее отделение, а неделя Сферу выпала трудная. Некоторые колледжи распустили, и тут было битком этих субъектов, которым нравится много разговаривать друг с другом. Они то и дело приглашали его к ним подсесть между отделениями и спрашивали, как он относится к другим альтам. Некоторые пускались в этот старый номер либералов с Севера: глядите все на меня, я с кем угодно рядом сяду. Либо так, либо говорили:

– Эй, приятель, как насчет «Ночного поезда»?[156] – Есть, бвана[157]. Бузделано, босс. Черномазый этот, стар-добрый Дядь Макклинтик, он те сыгранет такой шыкарный «Ночной поезд», что ты и не слыхал никада. А опосля концерта возьмет свой стар-добрый альток да и запихнет те в лигоплющовую твою задницу.

Рог уже хотел кончать: за всю неделю он устал так же, как и Сфер. Они с барабанщиком взяли по четыре, обозначили в унисон главную тему и сошли с эстрады.

Ханыги стояли снаружи, как почетный караул. Весна ударила по Нью-Йорку теплом и афродизиаком. Сфер отыскал свой «триумф» на стоянке, влез и двинул прочь из центра. Ему требовалось расслабиться.

Через полчаса он был в Харлеме, в дружественных меблированных комнатах (и отчасти доме терпимости), заправляемых некоей Матильдой Уинтроп, коя была невелика, усохша и выглядела в точности как любая пожилая дамочка на улице, что меленькими шажочками продвигается на склоне дня к рынку за потрошками да корешками.

– Наверху она, – произнесла Матильда, улыбаясь, как всем, даже музыкантам с праведным мхом белого человека на голове, которые зашибают деньгу и гоняют на спортивных тачках. Несколько минут Сфер побоксировал с нею издали. Реакция у нее была получше, чем у него.

Девушка сидела на кровати, курила и читала вестерн. Сфер швырнул пидж на стул. Она подвинулась, чтоб он поместился, загнула страницу, книжку положила на пол. Вскоре он уже рассказывал, как у него прошла неделя, про пацанов при деньгах, что используют его как фоновую музыку, и музыкантов из оркестров поболе, также при деньгах, которые осторожны, относятся не пойми как, а также про тех немногих, кому, вообще-то, и пиво за доллар в «V-Ноте» не по карману, но они понимают или желают понимать, вот только пространство, которое они бы заняли, уже все забито богатыми пацанами и музыкантами. Все это он излагал в подушку, а она растирала ему спину поразительно нежными руками. Звали ее, как она сообщила, Рубин, но он этому не поверил. Вскоре:

– Ты вообще когда-нибудь врубаешься, что я говорю, – поинтересовался он.

– Про дудки нет, – ответила она, вполне себе честно, – девушке такого не понять. Она же только чувствует. Я чувствую, что ты играешь, как чувствую, что тебе нужно, когда ты во мне. Может, это одно и то же. Макклинтик, я не знаю. Ты со мной добрый, чего же ты хочешь?

– Прости, – сказал он. Немного погодя: – Эдак неплохо расслабляться.

– Сегодня останешься на ночь?

– Щё б.

Сляб и Эсфирь, стесняясь друг дружки, стояли перед мольбертом у него дома, глядя на «Ватрушку с творогом № 35». Манией ватрушки с творогом у Сляба стали недавно. Он пристрастился, некоторое время назад, лихорадочно писать эту утреннюю выпечку во всех мыслимых стилях, освещениях и декоре. Всю комнату уже замусоривали кубистские, фовистские и сюрреалистские ватрушки с творогом.

– Моне свои последние годы провел дома в Живерни, писал кувшинки в садовом пруду, – рассуждал Сляб. – Всякие кувшинки писал. Ему нравились кувшинки. А это – мои последние годы. Мне нравятся ватрушки с творогом, они поддерживали во мне жизнь дольше, чем я упомню. Почему нет.

Собственно предмет «Ватрушки с творогом № 35» занимал очень незначительную площадь, внизу слева от центра, где и был изображен насаженным на одну из металлических ступенек телефонного столба. Пейзаж представлял собой безлюдную улицу, решительно укороченную в перспективе, единственное живое существо на ней – дерево на среднем плане, где примостилась изукрашенная птица, энергично текстурированная обилием завитков, росчерков и лоскутов яркой краски.

– Это, – пояснил Сляб, отвечая на ее вопрос, – мой бунт против кататонического экспрессионизма: универсальный символ, который, как я решил, заменит Крест в западной цивилизации. Это Куропатка на Груше. Ты помнишь старую рождественскую песенку, она же – лингвистическая шутка. Perdix, Pyrus. Красота в том, что работает, как машина, но одушевлена. Куропатка кушает груши с дерева, а помет ее, в свою очередь, подкармливает дерево, которое растет все выше и выше, с каждым днем возносит куропатку и в то же время обеспечивает ей нескончаемый запас провианта. Это вечное движение, одно только мешает. – Он показал на горгулью с острыми когтями у верхнего края картины. Острие самого крупного когтя лежало на воображаемой линии, спроецированной параллельно оси дерева и проведенной через голову птицы. – Это запросто мог бы оказаться низколетящий самолет или проволока высокого натяжения, – сказал Сляб. – Но однажды эта птица окажется насаженной на зубы горгульи точно так же, как несчастная ватрушка с творогом – уже на телефонном столбе.

– А почему она не улетит? – спросила Эсфирь.

– Дура потому что. Когда-то умела летать, но забыла.

– Во всем этом я подмечаю аллегорию, – сказала она.

– Нет, – ответил Сляб. – Интеллектуальный уровень здесь тот же, что в воскресном кроссворде «Таймз». Липа. Тебя недостойно.

Она добрела до кровати.

– Нет, – едва не завопил он.

– Сляб, мне так плохо. Прямо физическая боль, вот тут. – Она провела пальцами по низу живота.

– Мне тоже не перепадает, – сказал Сляб. – Что я поделаю, если Шёнмахер тебя окоротил.

– Разве я тебе не друг?

– Нет, – ответил Сляб.

– Что мне сделать, чтоб ты убедился…

– Уйди, – сказал Сляб, – вот что можно. И дай мне поспать. На моей целомудренной полевой кроватке. Одному. – Он залез в постель и улегся ниц. Вскоре Эсфирь ушла, позабыв закрыть за собой дверь. Не из тех она, кто хлопает дверью, если ее отвергают.

Руйни и Рахиль сидели у стойки бара в соседской таверне на Второй авеню. В углу за кеглями друг на друга орали ирландец и венгр.

– Куда она ходит ночами, – поинтересовался Руйни.

– Паола девушка странная, – сказала Рахиль. – Немного погодя научаешься не задавать ей вопросы, на которые она не желает отвечать.

– Может, со Свином видится.

– Нет. Свин Будин живет в «V-Ноте» и «Ржавой ложке». У него на Паолу стояк в милю высотой, но он ей слишком напоминает, я думаю, Папика Года. У военного флота своя манера внушать любовь. Она держится от него подальше, а это его убивает, и я, к примеру, видеть такое рада.

Меня это убивает, хотел сказать Обаяш. Не сказал. В последнее время за утешением он бегал к Рахили. В некотором роде даже стал от нее зависим. Его притягивали ее здравомыслие и отчужденность от Шайки, ее собственная самодостаточность. Но к обустройству какого бы то ни было тайного свидания с Паолой он так и не приблизился. Вероятно, боялся, как Рахиль на это отреагирует. Он начинал подозревать, что она – не того сорта девушка, что служат своднями своим сожительницам. Он заказал себе еще ерша.

– Руйни, ты слишком много пьешь, – сказала она. – Я о тебе тревожусь.

– Ворчи-ворчи. – Он улыбнулся.

II

Следующим вечером Профан сидел в караулке «Антроизысканий и партнеров», закинув ноги на газовую печку, и читал авангардный вестерн под названием «Шериф-экзистенциалист», который ему рекомендовал Свин Будин. По другую сторону одного из лабораторных просторов, с чертами, чудище-Франкенштейново освещенными ночником, лицом к Профану сидел САВАН: синтетический антропоид, выход альфа-излучения нормирован.

Кожа его была из ацетобутирата целлюлозы – пластика, прозрачного не только для света, но и рентгеновского и гамма-излучений, а также нейтронов. Скелет некогда принадлежал живому человеку; ныне же кости обеззаразили, а трубчатые и позвоночник изнутри выдолбили, чтобы установить дозиметры излучения. Росту в САВАНе было пять футов девять дюймов – таков был пятидесятый процентиль для стандарта Военно-воздушных сил. Легкие, половые органы, почки, щитовидка, печень, селезенка и прочая требуха были полы и сделаны из того же прозрачного пластика, что и кожух тела. Их можно было наполнять водными растворами, поглощавшими радиацию в тех же количествах, что и ткани, которые они представляли.

«Антроизыскания и партнеры» были дочерней компанией корпорации «Йойодин». Они по заказу правительства исследовали, как воздействуют на тело высотные и космические полеты; по заказу Национального совета безопасности – автомобильные аварии; а для Гражданской обороны – поглощение радиации, вот тут-то и пригождался САВАН. В восемнадцатом веке часто удобно было воспринимать человека автоматоном с часовым механизмом. В девятнадцатом, когда Ньютонова физика вполне ассимилировалась и вовсю шли работы по термодинамике, на человека уже смотрели скорее как на тепловой двигатель с КПД около 40 процентов. Теперь же, в двадцатом, когда в моду вошла ядерная и субатомная физика, человек превратился в то, что поглощает рентгеновское излучение, гамма-лучи и нейтроны. Так, по крайней мере, себе представлял прогресс Олей Бергомаск. Это и стало темой приветственной лекции, которую он прочел Профану в его первый день на работе, в пять часов дня, когда Профан только пришел, а Бергомаск уходил. У них было две ночные смены по восемь часов, ранняя и поздняя (хотя Профан, чьи весы времени кренились к прошлому, предпочитал их называть поздней и ранней), и Профану покамест выпало поработать в обеих.

Трижды за ночь нужно было обходить лаборатории, проверяя окна и тяжелое оборудование. Если ставили штатный эксперимент и он шел всю ночь, требовалось снимать показания, а если те выходили за пределы допусков – будить дежурного лаборанта, который обычно спал на раскладушке в каком-нибудь кабинете. Поначалу даже как-то интересно было заходить в зону исследования аварий, которую в шутку называли «комнатой ужасов». Там сбрасывали грузы на старые машины, в которых обычно сидел манекен. Нынешнее исследование относилось к тренировке оказания первой помощи, и на водительском, гибельном или задних местах испытательных автомобилей выпадало сидеть различным модификациям ТЫЧКа – травмостойкого искусственного человеческого объекта, кинематического. Профан по-прежнему ощущал какое-то сродство с ТЫЧКом – первым неодушевленным шлемилем, с которым познакомился. Но присутствовала тут и определенная настороженность, ибо манекен этот все же был просто-напросто «человеческим объектом»; плюс некоторое презрение, будто ТЫЧОК решил продаться человеческой расе; поэтому теперь все, что было в нем неодушевленным своим, ему мстило.

ТЫЧОК был манекеном изумительным. Того же сложения, что и САВАН, но плоть его вылепили из пеновинила, кожа – виниловый пластизоль, волосы – парик, глаза – косметически-пластиковые, зубы (которые, вообще-то, подрядили изготовлять Собствознатча) – те же протезы, какие сегодня носит 19 процентов американского народонаселения, в большинстве своем люди респектабельные. Внутри размещались резервуар для крови в грудной клетке, насос для крови по миделю, и никель-кадмиевый аккумулятор в брюшной полости. Контрольная панель на груди сбоку располагала тумблерами и реостатами для регулирования венозного и артериального кровотечения, частоты пульса и даже частоты дыхания, когда случалось проникающее ранение грудной клетки. В таком случае пластиковые легкие обеспечивали необходимые всасывание и пузырение. Ими управлял воздушный насос в животе, а клапан охлаждения находился в промежности. Травма органов воспроизводства все равно могла симулироваться приставным муляжом, но он тогда блокировал вентиляционную решетку. ТЫЧОК, следовательно, не мог страдать от проникающего ранения грудной клетки и увечья органов воспроизводства одновременно. Однако в новой модификации трудность эта – полагали, таков недостаток базовой конструкции – преодолевалась.

ТЫЧОК тем самым был совершенно жизнеподобен во всем. Профана в первый раз он напугал чуть не до смерти – лежал, наполовину высунувшись в разбитое ветровое стекло старого «плимута», оборудованный муляжами пробитого черепа и челюстно-лицевых травм, а также открытых переломов руки и ноги. Но теперь Профан привык. В «Антроизысканиях» его до сих пор немного тревожил только САВАН, чье лицо представляло собой человеческий череп, смотревший на тебя сквозь более-менее абстрактную бутиратовую голову.

Пришла пора совершать следующий обход. В здании никого, кроме Профана. Сегодня вечером никаких экспериментов. На обратном пути в караулку он остановился перед САВАНом.

– Как оно, – сказал он.

Лучше, чем тебе.

– Чё.

Сам чё. Мы с ТЫЧКом – то, чем когда-нибудь станешь ты и все остальные. (Похоже, череп щерился Профану.)

– Есть и другие способы, кроме радиоактивных осадков и дорожных аварий.

Но эти – вероятнее всего. Если с вами этого не сделает кто-то, вы сами с собой это сделаете.

– У тебя и души-то нет. Как ты можешь разговаривать.

А у тебя она с каких пор? Ты это чего – в религию ударился? Я-то всего-навсего пробный прогон. Они снимают данные моих дозиметров. Кто тут скажет, я для того, чтоб люди читали датчики, или радиация во мне потому, что им надо что-то измерять. В какую оно сторону?

– В одну, – сказал Профан. – Все в одну сторону.

Мазел тов[158]. (Может, намек на улыбку?)

Профану отчего-то было трудно вернуться к сюжету «Шерифа-экзистенциалиста». Немного погодя он встал и подошел к САВАНу.

– Это в каком же смысле мы когда-нибудь станем, как ты и ТЫЧОК? В смысле – мертвые?

Я разве мертвый? Если да, то в этом.

– А если нет, ты тогда – что?

Почти то же, что и ты. Вам всем уже недолго осталось.

– Не понимаю.

Это я вижу. Но ты не один. Хоть как-то утешает, а?

Ну его к черту. Профан вернулся в караулку и занялся приготовлением кофе.

III

В следующие выходные у Рауля, Сляба и Мелвина устроили вечеринку. Собралась Цельная Больная Шайка.

В час ночи Руйни и Свин затеяли драку.

– Сукин сын, – орал Руйни. – Не лезь к ней своими лапами.

– К его супруге, – проинформировала Эсфирь Сляба. Шайка подтянулась к стенам, оставив Свину и Руйни почти весь пол. Оба напились и потели. Они поборолись, спотыкуче и неумело, стараясь драться, как на экране в вестернах. Невероятно, сколько драчунов-любителей верит, будто киношная потасовка в салуне – единственная приемлемая модель для подражания. Наконец Свин свалил Руйни ударом кулака в живот. Руйни так и лег, закрыв глаза, стараясь сдержать дыхание, потому что больно. Свин выбрел на кухню. Драка случилась из-за девушки, но оба они знали, что зовут ее Паола, не Мафия.

– Я отнюдь не людей еврейских ненавижу, – объясняла Мафия, – а то, что они делают. – Они с Профаном остались одни у нее в квартире. Руйни где-то пил. Может, с Собствознатчем встречался. То было назавтра после драки. Ей, казалось, безразлично, где ее супруг.

У Профана вдруг сразу родилась великолепная мысль. Ей не хочется евреев впускать? Может, хоть пол-еврея пролезет.

Она его опередила: рука ее потянулась к пряжке его ремня и принялась ее расцеплять.

– Нет, – сказал он, передумав. Потребовалось расстегнуть молнию, и руки ускользнули прочь, вокруг ее бедер к тылу юбки. – Постой-ка.

– Мне нужен мужчина, – уже наполовину вне юбки, – сработанный для Героической Любви. Тебя я хотела с тех пор, как мы встретились.

– Кой там Героическая Любовь, – сказал Профан. – Ты же замужем.

У Харизмы в соседней комнате начались кошмары. Он принялся топотать всюду под зеленым одеялом, отбиваясь от ускользающей тени собственного Гонителя.

– Сюда, – сказала она, обнажившись всей нижней половиной, – здесь, на ковре.

Профан встал и пошарил в леднике, нет ли пива. Мафия лежала на полу и орала на него.

– Сама сюда. – Он поставил банку пива ей на мягкий живот. Она взвизгнула, опрокинув тару. От пива на ковре между ними осталось сырое пятно, как обвязочная доска или меч Тристана. – Пей давай и расскажи-ка мне о Героической Любви. – Она даже не попыталась одеться.

– Женщина хочет себя чувствовать женщиной, – тяжело сопя, – вот и все. Ей хочется, чтоб ее брали, проникали в нее, овладевали силком. Но более того она желает окутать мужчину собой.

Посредством паутины, сплетенной из нитки йо-йо: сети или силка. Профан мог думать лишь о Рахили.

– В шлемиле никакого героизма, – сообщил ей Профан. Что есть герой? Рэндолф Скотт, который управлялся с шестизарядником, конской уздой, лассо. Хозяин неодушевленного. Но шлемиль – это ж вообще едва ли человек: такой, кто валяется и терпит от вещей, как любая пассивная женщина. – Отчего, – поинтересовался он, – сношения непременно – такая штука, где все так сложно. Мафия, почему тебе обязательно нужно его как-то называть. – Вот он опять спорит. Как с Финой тогда в ванне.

– Ты что, – рыкнула она, – латентный содомит? Женщин боишься?

– Нет, я не педик. – Поди пойми: иногда женщины ему напоминали неодушевленные предметы. Даже молодая Рахиль: половина «МГ».

Вошел Харизма, два глаза-бусины выглядывают из прожженных дырочек в одеяле. Засек Мафию, двинулся к ней. Зеленый шерстяной курган запел:

Это не по-райски совсем –

Слышать Тезис 1.7,

Когда лезу за словом в карман;

Если мир есть все, что есть случай,

То нет философии худшей,

На которой взрастить

Мы сумеем роман.

У меня предложенье к тебе –

Логично, позитивно и кратко,

И может сойти за комическую разрядку:

[Припев]

Пусть Я буду я

С сердцем на поводке,

Пусть Ю будешь ты

С «Трактатом» в руке,

А Э станет жизнью, полной любви

Под музыку ласк и общенья.

Обозначим любовь как любое твое заключенье.

Прямо справа будет бравый

Наш гипотетический случай;

Слева криво, но без разрыва –

Моя парентеза страсти кипучей.

А это седло посредине –

Удача, ну что нам терять,

Если в скобках мы станем

Приличий азы

Соблюдать.

Если Я [спела в ответ Мафия] про меня

Думает: трудная дева, –

То как Ю желаю

Тебе нырнуть мамочке в чрево.

Ибо Э не имеет значенья

Потому что в нем нет наслажденья:

Мне роднее такие предметы, с каких можно снять измеренья.

Молодцом пред лицом

Неисполнимых судеб

Ты смирись – ведь я из

Касты норовистых дев.

Брось уже городить огороды –

Туфли сброшу я чуть погодя,

Птички-пчелки живут, как в раю,

И плевать им на Ю

И на Я.

Когда Профан допил пиво, одеяло укрывало их обоих.

За двадцать дней до того, как Песья Звезда вступила в нижнее соединение с Солнцем, дни пошли псу под хвост. Мир все больше вступал в конфликт с неодушевленным. Пятнадцать человек погибло в крушении поезда под Оахакой, Мексика, 1 июля. На следующий день пятнадцать погибло, когда в Мадриде рухнул жилой дом. 4 июля под Карачи в реку свалился автобус, и тридцать один пассажир утонул. Еще тридцать девять человек утонуло два дня спустя при тропическом урагане на центральных Филиппинах. 9 июля Эгейские острова накрыло землетрясением и приливными волнами, отчего погибло сорок три человека. 14 июля самолет ВАТС[159] разбился на взлете с базы ВВС Макгуэйн в Нью-Джерзи, погибло сорок пять. Землетрясение в Анджаре, Индия, 21 июля прикончило 117 человек. С 22 по 24 июля в центральных и южных районах Ирана свирепствовали наводнения, триста человек погибло. 28 июля в Куопио, Финляндия, с парома съехал автобус, погибло пятнадцать человек. Возле Думиса, Техас, 29 июля взорвалось четыре цистерны с бензином, убило девятнадцать человек. 1 августа семнадцать человек погибло в железнодорожной катастрофе под Рио-де-Жанейро. Еще пятнадцать – 4-го и 5-го, в наводнениях на юго-западе Пенсильвании. 2161 человек погиб на той же неделе, когда на провинции Чжэзцян, Хэнань и Хэбэй обрушился тайфун. 7 августа взорвалось шесть грузовиков с динамитом в Кали, Колумбия, погубив около 1100 человек. В тот же день сошел с рельсов поезд в Пршерове, Чехословакия, погибло девятеро. На следующий день в угольной шахте под Марсинеллем, Бельгия, погибли 262 шахтера, отрезанных пожаром. Ледовые лавины, сходившие с Монблана между 12 и 18 августа, унесли в царство смерти пятнадцать альпинистов. На той же неделе взрыв газа в Монтиселло, Юта, убил пятнадцать человек, а тайфун, пронесшийся по Японии и Окинаве, – еще тридцать. Еще двадцать девять горняков насмерть отравилось газом в шахте Верхней Силезии 27 августа. Также 27-го среди жилых домов Сэнфорда, Флорида, разбился бомбардировщик ВМФ, четверо погибло. На следующий день взрыв газа в Монреале прикончил семерых, а ливневый паводок в Турции – 138.

То были массовые смерти. Кроме того, имелись сопутствующие увечные, неисправные, потерянные, осиротелые. Это происходит каждый месяц – чередой встреч между группами живых и конгруэнтным миром, которому попросту нет до них дела. Загляните в любой Ежегодник, раздел «Бедствия», – оттуда и взяты приведенные выше цифры. Дела ведутся месяц за месяцем и далее.

IV

Макклинтик Сфер весь день читал самопальные песенники.

– Если когда-нибудь захочешь впасть в уныние, – сказал он Рубин, – почитай песенник. Я не про музыку, я про слова.

Девушка не ответила. Последние пару недель ее потряхивало.

– Что не так, малышка, – говорил, бывало, он; но она пожимала плечами, отмахивалась. Однажды ночью сказала, что ей не дает покоя ее отец. Она по нему скучает. Может, заболел. – Ты с ним виделась? Маленьким девочкам стоит. Сама не знаешь, до чего тебе повезло, что у тебя есть отец.

– Он живет в другом городе, – и больше от нее ни слова.

Сегодня вечером он сказал:

– Слушай, тебе на дорогу надо? Съезди повидайся с ним. Вот что тебе нужно сделать.

– Макклинтик, – ответила она, – ну как блядь может куда-нибудь ездить? Блядь не человек.

– Он ты. Ты со мной, Рубин. Сама же знаешь; мы тут с тобой больше ни в какие игрушки не играемся, – похлопав по кровати.

– Блядь живет в одном месте и сидит там же. Как девица какая-нибудь в сказке. И никаких у нее путешествий, если не надо на улице работать.

– Ты об этом не думала.

– Наверное. – Она отводила взгляд.

– Матильде ты нравишься. С ума сошла?

– А что здесь еще? Либо улица, либо сиди взаперти. Если я к нему поеду – уже не вернусь.

– Где он живет. В Южной Африке?

– Быть может.

– Ох, Иисусе.

Так, отчитал себя Макклинтик Сфер, никто в проститутку не влюбляется. Если только ему не четырнадцать лет, а она – не первая юбка, из-под которой ему перепало. Но эта вот Рубин, какова б ни была в постели, и вне ее была надежным другом. Он переживал за нее. И это (для разнообразия) были хорошие переживания; не такие, скажем, как у Руйни Обаяша, – те, казалось, треплют мужику нервы все больше, когда б Макклинтик с ним ни встретился.

Такое длилось уже пару недель как минимум. Макклинтик, который до конца никогда не разделял «незапаренных» воззрений, распространившихся в послевоенные годы, в отличие от некоторых других музыкантов, не сильно-то возражал, если Руйни надирался и пускался излагать свои личные беды. Несколько раз с ним притаскивалась Рахиль, а Макклинтик знал, что Рахиль – прямая, как оглобля, поэтому с ней особо не позажигаешь, поэтому у Руйни, должно быть, и впрямь неприятности с этой бабой Мафией.

В Нуэва-Йорке дело шло к лету, худшему времени года. Пора разборок в парках, где гибнет много пацанов; пора нервам трепаться, бракам распадаться, пора всем смертоубийственным и хаотическим порывам, замерзавшим на зиму внутри, оттаивать и всплывать на поверхность, и поблескивать из пор у тебя на лице. Макклинтик двигал в Ленокс, Масс., на этот джазовый фестиваль. Он понимал, что здесь не вытерпит. Но как же Руйни? Дома ему доставалось (вероятнее всего) такое, что его к чему-то подталкивало. Макклинтик заметил это вчера вечером, между отделениями в «V-Ноте». Взгляд такой он видел и раньше: у знакомого басиста из Форт-Уорта, чье лицо никогда не менялось, он вечно говорил тебе: «У меня тут беда с наркотиками», – и однажды вечером его прихлопнуло, и его увезли в больничку в Лексингтон или еще куда. Почем Макклинтику знать. Но у Руйни вид был точно такой же: слишком уж не парился. Слишком невозмутим, когда сказал: «У меня тут с бабой беда». Что там у него внутри, что растопится глубоким летом в Нуэва-Йорке? И что случится, когда оно оттает?

Слово «хлоп» дикое какое-то. На каждой своей записи Макклинтик заимел привычку разговаривать со звукачами и студийными техниками об электричестве. Было время, когда Макклинтику это электричество как шло, так и ехало, а вот теперь, похоже, раз оно ему помогает выходить на аудиторию побольше, кто-то врубается, кто-то не врубится никогда, но платят все, и от авторских этих отчислений в «триумфе» не кончается горючка, а у Макклинтика – костюмы от Дж. Пресса, так он должен сказать электричеству спасибо, а то и научиться про него уже хоть чему-нибудь. Вот он и нахватывался по чуть-чуть то тут, то там, а однажды прошлым летом разговорился с одним технарем о стохастической музыке и цифровых компьютерах. Из беседы родилась «Вброс/Сброс», композиция, которая для его оркестрика станет прямо-таки позывными. У того звуковика он выяснил, что есть такие двухтриодные триггерные схемы, еще называются бистабильными – такую включишь, и она может быть только так или эдак, смотря какая лампа проводит, а какая отсечена: вброс или сброс, шлеп или хлоп.

– И там, – сказал чувак, – может быть только да или нет, либо один или нуль. И вот это можно назвать одной из основных единиц, они же – специализированные «клетки» в большом «электронном мозге».

– С ума сойти, – сказал Макклинтик, в каком-то месте совершенно утративший нить. Но ему пришло в голову, что если мозг компьютера может шлепать и хлопать, то музыканту так заказано, что ли. Покуда у тебя шлепает, ты не паришься. Но откуда поступает пусковой импульс, чтоб у тебя в голове хлопнуло?

Макклинтик, тот еще текстовик, сочинил к «Вбросу/Сбросу» бессмысленные слова. Он их иногда напевал себе под нос на эстраде, пока охотничий рог солировал:

Перейду за Иордан

Я в духовном смысле:

Шлеп, хлоп – когда-то я греб,

Хлоп, шлеп – мне теперь в лоб,

Вброс-Сброс, что за ДВАброс

И как не сбеситься, если в той же частице.

– О чем ты думаешь, – сказала девушка Рубин.

– О прихлопах, – ответил Макклинтик.

– Тебя никогда не прихлопывает.

– Не меня, – сказал Макклинтик, – кучу другого народа.

Чуть погодя он сказал, не вполне ей:

– Рубин, что случилось после войны? Той, когда весь мир прихлопнуло. Но только 45-й настал – и все шлепнулись. Тут в Харлеме и шлепнулись. Все перестало парить – ни любовь, ни ненависть, ни тревоги, ни волнения. Но время от времени кого-нибудь прихлопывает снова. И он снова умеет любить…

– Может, в этом-то и дело, – сказала девушка немного погодя. – Может, чтобы кого-то полюбить, надо сбеситься.

– Но если кучу народа прихлопнет одновременно, война получится. А война – это ж не любовь, нет?

– Хлоп, шлеп, – сказала она, – готовь себе гроб.

– Ты как маленькая.

– Макклинтик, – сказала она. – Я она и есть. Я беспокоюсь за тебя. За отца своего беспокоюсь. Может, его прихлопнуло.

– Съезди-ка ты к нему. – Снова тот же спор. Сегодня вечером спорить им предстояло долгонько.

– Ты красивая, – говорил Шёнмахер.

– Шелх, да ну.

– Быть может, не сама по себе. Но какой я тебя вижу.

Она села.

– Это не может продолжаться, как раньше.

– Вернись.

– Нет, Шелх, нервы мои не выдержат…

– Вернись.

– Я уже просто не могу глядеть ни на Рахиль, ни на Сляба…

– Вернись. – Наконец она снова легла рядом. – Кости таза, – произнес он, касаясь их, – должны выступать сильнее. Это будет очень эротично. Я мог бы тебе это сделать.

– Ой ладно.

– Эсфирь, я хочу отдавать. Хочу для тебя что-то делать. Если мне удастся извлечь из тебя красивую девушку, идею Эсфири, как я это уже сделал с твоим лицом…

Она вдруг осознала, как на столе с ними рядом тикают часы. Лежала она, окаменев, готовая бежать на улицу, голая, если понадобится.

– Пойдем, – сказал он, – полчаса в соседней комнате. Так просто, что я и один могу сделать. Только местный наркоз.

Она заплакала.

– А дальше что? – произнесла она несколько мгновений спустя. – Грудей побольше захочешь. Потом уши у меня могут оказаться тебе великоваты: Шелх, почему я не могу быть просто мной?

Он перекатился, в раздражении.

– Ну как сказать женщине, – спросил он у пола. – Что такое любовь, если не…

– Ты же не любишь меня. – Она встала, неуклюже втискиваясь в бюстгальтер. – Ты никогда этого не говорил, а если б и сказал, то не всерьез.

– Ты вернешься, – произнес он, по-прежнему наблюдая за полом.

– Не вернусь, – сквозь легкую шерсть свитерка. Но, разумеется, вернется.

После ее ухода осталось лишь тиканье часов, пока Шёнмахер не зевнул, внезапно и взрывно; перекатился лицом к лицу с потолком и принялся тихонько его материть.

А в «Антроизысканиях» Профан вполуха слушал, как фильтруется кофе; и вел еще одну воображаемую беседу с САВАНом. Это у них уже вошло в традицию.

Помнишь, Профан, как оно на Трассе 14, на юге, под Элмирой, в штате Нью-Йорк? Идешь по эстакадному обходу и смотришь на запад – и видишь, как над свалкой садится солнце. Старые машины акрами, громоздятся по десять в высоту ржавеющими ярусами. Кладбище автомобилей. Если б я мог умереть, так выглядело б мое кладбище.

– Так и умер бы. Погляди на себя, вырядился человеком, как на маскарад. На свалку тебя надо. Не сжечь, не кремировать.

Конечно. Как человека. А теперь вспомни-ка, сразу после войны, нюрнбергские трибуналы? Помнишь фотографии из Аушвица? Тысячи еврейских трупов, сложенные штабелями, как те несчастные автомобильные тела. Шлемиль: Все уже началось.

– Это Гитлер сделал. Он сбесился.

Гитлер, Эйхман, Менгеле. Пятнадцать лет назад. Тебе не приходило в голову, что стандартов и для того, чтоб сбеситься, и для того, чтоб сохранить рассудок, может больше и не быть, раз оно все началось?

– Да что же, Христа ради?

Меж тем Сляб дотошно валандался у своего холста – «Ватрушка с творогом № 41», – кратко тыча в его поверхность тонкой старой колонковой кисточкой. Два бурых слизня – улитки без ракушек – лежали крестообразно, совокупляясь на многоугольном блоке мрамора, и между ними вырастал полупрозрачный белый пузырь. Тут никакого импасто: краска «долгая», все, туда помещенное, реальнее, чем могло быть на самом деле. Зловещее освещение, все тени какие-то не такие, мраморные поверхности, слизни и недоеденная ватрушка с творогом в правом верхнем, текстуры старательно выписаны. До того, что их склизкие следы, сходящиеся прямо и неизбежно снизу и сбоку к Х их союза, и впрямь сияли лунным светом.

А Харизма, Фу и Свин Будин, весело гомоня, вывалились из бакалеи на Западной стороне, воплями подавая футбольные сигналы и перекидывая друг другу чахлый баклажан под огнями Бродуэя.

А Рахиль и Руйни сидели на скамье на Шеридан-скуэр, беседовали о Мафии и Паоле. Времени час ночи, поднялся ветер, да и что-то причудливое произошло; словно бы всем в городе, одновременно, опротивели какие бы то ни было новости; ибо сквозь скверик продувало тысячами газетные страницы на их маршруте через весь город, и они слепыми летучими мышами тыкались в деревья, путались в ногах у Руйни и Рахили, а также бродяги, спавшего через дорожку. На Шеридан-скуэр вроде как ожили миллионы непрочтенных и ненужных слов; а двое на скамейке плели собственные словеса, ничего не замечая, между собой.

А Шаблон сидел суровый и непьяный в «Ржавой ложке», пока друг Сляба, еще один кататонический экспрессионист, разглагольствовал перед ним о Великом Предательстве, рассказывал о Пляске Смерти. Между тем вокруг них и впрямь происходило нечто похожее: ибо собралась же Цельная Больная Шайка, не так ли, объединенная, вероятно, призрачно цепью, и гулеванила она если не по одному торфянику, так по другому. Шаблон вспоминал историю Монтаугена, о Шайке у Фоппля, видел здесь тот же лепрозный пуантилизм фиалкового корня, вялые подбородки и налитые кровью глаза, языки и зубы сзади испятнаны пурпуром от домашнего вина, принятого сегодня с утра, помаду, которую, похоже, можно счистить, не нарушив слоя, швырнуть наземь, пусть тоже вольется в кильватер подобного сброса с борта – бестелесные улыбки либо надутые гримаски, что послужат, быть может, тем следом, по которому пойдет Шайка следующего поколения… Господи.

– Чё, – сказал экспрессионист-кататоник.

– Меланхолично, – сказал Шаблон.

А Мафия Обаяш, без партнера, стояла раздетая перед зеркалом, созерцая себя и мало что еще. А во дворе выл кот.

А кто знал, где была Паола?

В последние несколько дней Шёнмахеру ладить с Эсфирью становилось все невозможней. Он уж начал подумывать, не порвать ли с нею снова, только теперь – насовсем.

– Ты не меня любишь, – все время говорила она. – Ты хочешь изменить меня в то, что не я.

В ответ он мог выдвигать контраргументом лишь какой-то платонизм. Неужто она желает его мелким до того, чтоб он любил лишь ее тело? Он любит ее душу. Что это с ней такое, разве не всем до единой девушкам хочется, чтобы мужчина любил душу, истинных их? Еще как хочется. Ну а что есть душа. Это идея тела, абстракция, стоящая за реальностью: то, что поистине есть Эсфирь, явленное чувствам с некими несовершенствами кости и ткани. Шёнмахер же может извлечь истинную, идеальную Эсфирь, населяющую эту несовершенную. Душа ее окажется снаружи, сияющая, невыразимо прекрасная.

– Ты кто такой, – орала она в ответ, – чтоб знать, на что моя душа похожа. Знаешь, во что ты влюблен? В себя. В собственное мастерство пластического хирурга, вот во что.

В ответ на это Шёнмахер перекатился и вперился в пол; и вслух поинтересовался, сумеет ли он когда-нибудь понимать женщин.

Шёнмахера даже консультировал Собствознатч, душевный стоматолог. Коллегой Шёнмахер не был, но слухи-то ходят, никуда не денешься, будто понятие Шаблона о внутреннем круге все ж оказалось верным.

– Дадли, дружочек, – сказал он себе, – не стоит тебе связываться со всеми этими людьми.

Но, опять же, связался. Членам Шайки он предоставлял скидки на чистку, сверлеж и лечение корневого канала. Почему? Если все они побродяжники, но все же обеспечивают общество ценным искусством и мыслью – что ж, это будет ничего. Если дело обстоит так, настанет, возможно, день в какой-нибудь следующий восходящий период истории, когда весь этот Декаданс отойдет в прошлое, колонизуют планеты, в мире воцарится мир, и историк стоматологии упомянет Собствознатча в сноске как Покровителя Искусств, скромного терапевта неояковианской школы.

Они же не производят ничего – один треп, да и тот не весьма хорош. Некоторые, вроде Сляба, и впрямь занимаются тем, что проповедуют; выдают на-гора ощутимый продукт. Но, опять же, какой? «Ватрушки с творогом». Или этот их метод ради метода – кататонический экспрессионизм. Или пародии на то, что уже сотворил кто-то другой.

Ну его, это Искусство. А что у нас с Мыслью? Шайка разработала для себя некую стенографию, посредством коей они могли выражать любые представления, им попадавшиеся. Разговоры в «Ложке» теперь сводились едва ли к чему-то больше имен собственных, литературных аллюзий, терминов критики или философии, определенным образом взаимосвязанных. В зависимости от того, как расставлял строительные кубики в твоем распоряжении, ты и считался умным либо дураком. В зависимости от того, как реагировали остальные, ты был В Теме или Вне. Количество кубиков, однако, было конечно.

– Математически, мальчик мой, – говорил он себе, – если не явится кто-нибудь оригинальный со стороны, у них неизбежно закончатся сочетания. И тогда что? – И впрямь – что. Такое вот сочетание и пересочетание – Декаданс, но истощение всех возможных перестановок и комбинаций – смерть.

Собствознатча это пугало, иногда. Он вновь заходил к себе в задние комнаты и смотрел на комплекты зубных протезов. Зубы и металл живут долго.

V

Макклинтик, вернувшись на выходные из Ленокса, обнаружил, что август в Нуэва-Йорке противен так же, как он и рассчитывал. Жужжа перед закатом по Центральному парку в «триумфе», он наблюдал всевозможные симптомы: девушки на травке, все потеют в тоненьких (беззащитных) летних платьицах; на горизонте рыщут стайки парней, не дергаются, уверены в себе, ждут ночи; легавые и солидные граждане, все нервничают (может, лишь из-за своих дел; однако дела легавых касались этих парней и прихода ночи).

Вернулся он повидаться с Рубин. Храня верность, раз в неделю слал ей открытки с разными видами Тэнглвуда и Беркширов; ответа на открытки никакого не было. Но раз-другой он звонил по межгороду, и она по-прежнему была там, задевала за живое.

Как-то ночью он почему-то кинулся повдоль через весь штат (крохотный, с учетом скорости «триумфа»), Макклинтик да басист; чуть не промахнулись мимо Трескового мыса и не съехали в море. Но чистая инерция протащила их по всему этому круассану суши и вынесла к поселению под названием Френч-таун, курорту.

Перед рыбным ресторанчиком на главной и единственной топталовке они обнаружили еще двоих музыкантов, игравших в бабки-дедки ножами для моллюсков. Они направлялись на вечеринку.

– О да, – в унисон вскричали они. Один залез в багажник «триумфа», второй, тот, что с бутылкой – рома, 150-й крепости – и ананасом, сел на капот. На 80 миль/ч по дорогам, скверно освещенным и почти неиспользуемым к концу Сезона, эта счастливая горгулья на капоте умудрилась вскрыть ананас ракушечным ножом и стряпать ромово-ананасные соки в картонных стаканчиках, которые басист Макклинтика передавал ему над ветровым стеклом.

На вечеринке глаз Макклинтика привлекла маленькая девочка в дангери – она сидела на кухне и развлекала вереницу летних субъектов.

– Верни мне глаз, – сказал Макклинтик.

– Я не брала ваш глаз.

– Потом. – Он относился к тем, кого заражает опьянение других. Нализался он уже через пять минут после того, как они влезли на вечеринку через окно.

Басист был снаружи, на дереве, с девчонкой.

– На кухне твои глаза, – крикнул он сверху, шаловливо. Макклинтик вышел и уселся под деревом. Парочка над ним пела:

Ты слыхала, детка, знала ли –

В Леноксе нам шмали не срастить…

Макклинтика окружали светлячки, любопытные. Откуда-то несся шум прибоя. Вечеринка внутри притихла, хотя в доме было битком. В кухонном окне возникла девочка. Макклинтик закрыл глаза, перевернулся и уткнулся лицом в траву.

Подошел Харви Фаццо, пианист.

– Юнис желает знать, – сообщил он Макклинтику, – нет ли возможности ей с тобой повидаться наедине. – Юнис была девочкой из кухни.

– Нет, – ответил Макклинтик; в дереве над ним шевельнулись.

– У тебя жена в Нью-Йорке? – сочувственно спросил Харви.

– Вроде того.

Вскоре после подошла Юнис.

– У меня есть бутылка джина, – подольстилась она.

– Придется что-нибудь получше придумать, – сказал Макклинтик.

Дудку свою он не брал. Пусть их устраивают внутри неизбежную спевку: его спевкам тут не место, не такие неистовые, а на самом деле – чуть ли не единственный хороший результат послевоенной незапаренности: с обоих концов инструмента это легкое знание того, что там есть в точности, это спокойное со-чувствование. Как девушку в ухо целовать: рот одного, ухо другой, но оба знают. Он так и остался снаружи, под деревом. Когда басист с его девушкой спустились, Макклинтик получил по копчику мягкой ногой в чулке, это его и разбудило. А Юнис осталась (скоро рассвет), совсем в дымину, жутко ему хмуриться, одними губами его проклиная.

Было время, когда Макклинтик и задумываться б не стал. Жена в Нью-Йорке? Ха, хо.

Она была у Матильды, когда он доехал туда; но едва. Паковала здоровенный чемодан; четверть часа не в ту сторону, и они б разминулись.

Рубин заревела, едва он нарисовался в дверях. Швырнула в него комбинацией, которая на полпути через комнату сдалась и спорхнула на голый пол, персиковая и печальная. Скользнула она сквозь косые лучи солнца, почти закатившегося. Оба смотрели, как она оседает.

– Не волнуйся, – наконец сказала она. – Я сама с собой поспорила.

Потом начала разбирать чемодан, а слезы еще падали без разбору на ее шелк, вискозу, хлопок; льняные простыни.

– Дура, – заорал Макклинтик. – Господи, как это глупо. – Надо было на что-нибудь поорать. Не то чтоб он не верил во вспышки телепатии.

– О чем тут говорить, – сказала она немного погодя, чемодан, как бомба с часовым механизмом, задвинут, пустой, под кровать.

Когда все свелось к тому, иметь ее или потерять ее?

Харизма и Фу вломились в комнату, пьяные, распевая песенки из английских водевилей. С ними был сенбернар, которого они нашли на улице, слюнявый и больной. Вечерами было жарко, такой август.

– О боже, – сказал Профан в телефон: – бурные парни вернулись.

За открытой дверью на кровати потел и храпел бродячий гонщик Мёрри Собль. Девушка, с ним бывшая, откатилась прочь. На спине завела половину сновидческого диалога. На Проезде внизу кто-то, сидя на капоте «линкольна» 56-го года, пел сам себе:

Ой, чел,

Мне нужна молодая кровь –

Пить, полоскать, рот промывать.

Эй, молодая кровь, что у нас сегодня происходит…

Сезон оборотней: август.

Рахиль поцеловала микрофон на своем конце провода. Как можно целовать предмет?

Пес убрел от них в кухню и с грохотом рухнул среди двух или около того сотен пустых пивных бутылок Харизмы. Харизма пел себе дальше.

– Нашел, – заорал из кухни Фу. – Одна бадья, а.

– Налей туда пиваса, – от Харизмы, кокни, как и встарь.

– Какой-то совсем больной.

– Пиво ему лучше всего. Собаке – собачий клин клином и заполировать. – Харизма захохотал. Секунду спустя и Фу забулькал, заклокотал истерически, как сотня гейш, наставленных грянуть разом.

– Жарко, – сказала Рахиль.

– Парить перестанет. Рахиль… – Но синхрон у них сбился: его «Я хочу…» и ее «Прошу тебя…» столкнулись где-то под землей на полулинии, наружу вышел по большей части шум. Никто не заговорил. В комнате было темно: в окне за Хадсоном зарница тишком бродила над Джерзи.

Вскоре Мёрри Собль перестал храпеть, девушка умолкла; все вдруг стихло на миг, кроме собачьего пива, наливаемого в бадью, да почти неслышного ши́па. У надувного матраса, на котором спал Профан, была медленная течь. Раз в неделю он его перенадувал велосипедным насосом, который Обаяш держал в чулане.

– Ты говорила, что… – сказал он.

– Нет…

– Ладно. Но что творится под землей. Мы, интересно, с другого конца выходим теми же или нет?

– Под городом есть всякое, – признала она.

Аллигаторы, полоумные священники, бродяги в подземке. Он вспомнил ту ночь, когда она позвонила ему на автостанцию в Норфолке. Кто следил тогда? Ей и впрямь тогда хотелось, чтобы он вернулся, или это, может, тролль так развлекается?

– Мне надо поспать. У меня вторая смена. Позвонишь мне в полночь?

– Конечно.

– В смысле, я тут электрический будильник сломал.

– Шлемиль. Они тебя ненавидят.

– Они мне объявили войну, – сказал Профан.

Войны и начинаются в августе. Есть у нас такая традиция в зоне умеренного климата и в двадцатом веке. В августе не только по времени года; войны не только публичные.

Повешенная сейчас трубка, казалось, замышляет зло, словно тайно плетет какой-то сговор. Профан плюхнулся на воздушный матрас. В кухне сенбернар принялся лакать пиво.

– Эй, он блевать не будет?

Пес сблевнул, громко и ужасно. Из дальней комнаты налетел Обаяш.

– Я твой будильник сломал, – сказал Профан в матрас.

– Что, что, – говорил Обаяш. Рядом с Мёрри Соблем девушкин голос сонно бормотал на языке, неведомом миру наяву. – Где вы были, парни. – Обаяш подбежал прямиком к эспрессо-машине; в последний миг сбился с шага, вскочил на нее сверху и уселся крутить краники пальцами ног. Вид в кухню открывался ему непосредственно. – О, ха, хо, – сказал он, будто в него вонзили нож. – О, mi casa, su casa[160], парни. Вы где это были.

Харизма, повесив голову, пошаркал вокруг в зеленоватой лужице рвоты. Сенбернар спал среди пивных бутылок.

– Где ж еще, – сказал он.

– Гулеванили, – сказал Фу. Пес заорал на сырые силуэты кошмаров.

Тогда, в августе 1956-го, гулеванить было любимым времяпрепровождением Цельной Больной Шайки, как дома, так и вне оного. Зачастую это принимало форму йо-йойства. Вероятно, вдохновил их на это все ж не Профан своими скитаньями вдоль восточного побережья, а Шайка предпринимала нечто подобное в масштабах города. Правило: нужно быть поистине пьяным. Фантастические результаты некоторых представителей театральной кодлы, населявших «Ложку», были признаны недействительными, ибо впоследствии открылось, что они всю дорогу были трезвы: «Шканцевые пьяницы», презрительно назвал их Свин. Правило: нужно хотя бы раз прийти в себя на каждом транзите. Иначе у тебя лишь получится временной зазор, а его ты мог бы провести на лавке где-нибудь на станции подземки. Правило: линия подземки должна идти в центр города и из него, потому что так перемещается йо-йо. В первые дни йо-йойства некие ложные «чемпионы» стыдливо признавались в наборе очков на челноке 42-й улицы – теперь же такое несколько скандализировало йо-йойские круги.

Королем тут был Сляб; после памятной вечеринки у Рауля, него и Мелвина той ночью, когда расстался с Эсфирью, он все выходные провел в экспрессе до Уэст-сайда, совершив на нем шестьдесят девять полных оборотов. В конце, изголодавшись, вывалился возле Фултон-стрит по пути снова из центра и сожрал дюжину ватрушек с творогом; ему стало худо, и его привлекли за бродяжничество и блев на улице.

Шаблон полагал, что все это чушь.

– А сами туда зайдите в час пик, – сказал Сляб. – В этом городе девять миллионов йо-йо.

Однажды вечером после пяти Шаблон последовал его совету, выбрался со сломанным ребром зонтика и клятвой никогда больше такого не повторять. Вертикальные трупы, глаза без жизни в них, стиснутые чресла, ягодицы к бедрам. Звучит мало что, за исключением грохота подземки, эха в тоннелях. Насилие (в поисках выхода): некоторых выносило за две остановки до срока, и вверх по течению они уже не пробивались, вернуться не могли. Все бессловно. Это модернизированная Пляска Смерти или как?

Травма: вероятно, лишь припомнив свое последнее потрясение под землей, он направился к Рахили, обнаружил, что она ужинает с Профаном (Профаном?), зато Паола, которой он прежде пытался избегать, загнала его в угол между черным очагом и эстампом улицы ди Кирико.

– Вам надо это увидеть. – Вручая ему небольшую пачку листов, отпечатанных на машинке.

Исповеди, заголовок. Исповеди Фаусто Майистрала.

– Мне надо вернуться, – сказала она.

– Шаблон не суется на Мальту. – Словно она его просила ехать.

– Прочтите, – сказала она, – и увидите.

– Его отец умер в Валлетте.

– И все?

Что все? Она и впрямь намерена ехать? О господи. А он?

Зазвонил телефон, к счастью. То был Сляб, который на выходных устраивал вечеринку.

– Конечно, – сказала она; и Шаблон отозвался, конечно безмолвно.

Глава одиннадцатая

Исповеди Фаусто Майистрала

Нужен, к несчастью, всего-то письменный стол да письменный прибор, чтобы любая комната стала исповедальней. Деянья, совершенные нами, могут оказаться здесь и ни при чем – или расположения духа, в какие мы порой впадаем. Дело может быть лишь в том, что комната – куб – не обладает собственными силами убеждения. Комната просто есть. Занять ее и найти в ней метафору памяти – наша вина.

Позволь мне описать комнату. Размеры ее 17 на 11^1/2 на 7 футов. Стены – дранка и штукатурка, и выкрашены в тот же оттенок серого, что и палубы корветов Его Величества в войну. Комната расположена так, что ее диагонали ориентированы с ССВ на ЮЮЗ и с СЗ на ЮВ. Тем самым любой наблюдатель может обозревать из окна и с балкона по ССЗ (короткой) стороне город Валлетта.

Входят сюда с ЗЮЗ, через дверь в середине длинной стены комнаты. Только войдя и поворачиваясь по часовой стрелке, человек видит в ССВ-углу переносную дровяную печку, окруженную ящиками, лоханками, мешками, содержащими провизию; матрас, расположенный на полпути вдоль длинной ВСВ-стены; помойное ведро в ЮВ-углу; умывальник в ЮЮЗ-углу; окно, выходящее на Верфь; дверь, в которую только что вошел; и наконец в СЗ-углу – письменный столик и стул. Стул обращен к ЗЮЗ-стене; поэтому голова должна быть обернута на 135º назад, чтобы образовалась линия прямой видимости с городом. Стены ничем не украшены, пол без ковра. На потолке непосредственно над печкой расположено темное серое пятно.

Такова комната. Сказать, что матрас был выпрошен с КНО ВМФ тут же в Валлетте вскоре после войны, печку и провизию предоставила «ОПеКА»[161] или что стол – из дома, ставшего кучей щебня и уже присыпанного землей; какое отношение это имеет к комнате? Факты – история, а истории бывают только у людей. Факты вызывают эмоциональную реакцию, а ее нам никогда не являла ни одна инертная комната.

Комната находится в доме, где до войны было девять подобных комнат. Теперь осталось три. Здание стоит на эскарпе над Верфью. Комната – на штабеле из двух других комнат, остальные две трети здания удалены бомбардировкой, где-то зимой 1942–43 года.

Самого Фаусто можно определить лишь тремя способами. Как отношение: твой отец. Как имя. Самое главное: как обитателя. Почти сразу же, с тех пор, как ты уехала, – как обитателя комнаты.

Почему? Зачем брать комнату введением к апологии? Потому что комната, хоть она безоконна и холодна по ночам, – теплица. Потому что комната – прошлое, хоть у нее и нет своей истории. Потому что, как физическое бытие-в-ней кровати или горизонтальной плоскости определяет то, что мы зовем любовью; как возвышенье должно существовать прежде, чем слово Божье дойдет до паствы и начнется какая ни возьми религия; так же должна быть и комната, запечатанная против настоящего, и только потом можно пытаться как-то разбираться с прошлым.

В Университете до войны, еще не женившись на твоей несчастной матери, я, как и многие молодые люди, чуял, что плечи мне овевает, словно незримая накидка, верный ветер Величья. Маратт, Днубитна и я должны были стать кадровым составом благородной Школы англо-мальтийской поэзии – Поколением 37-го. Эта студенческая уверенность в успехе влечет за собой тревоги, и первейшая из них – автобиография либо apologia pro vita sua[162], кою поэту когда-нибудь предстоит написать. Как, рассуждается: как человеку записать свою жизнь, если он не уверен поистине в часе собственной кончины? Горестный вопрос. Кому ведомо, какие Геракловы подвиги поэтики написаны ему на роду, быть может, за те два десятка лет между преждевременной апологией и кончиной? Достижения столь великие, что отменят воздействие и самой апологии. А если, напротив, ничто не свершено за двадцать или тридцать лет застоя – до чего отвратительна молодому человеку разрядка напряжения!

Время, разумеется, проявило сей вопрос во всей его юношеской нелогичности. Мы можем оправдать любую апологию, просто называя жизнь последовательным отвержением личностей. Всякая апология – не более чем роман, полувыдумка, в коей все последовательные индивидуальности, принятые и отвергнутые автором как функции линейного времени, выводятся как отдельные персонажи. Даже само письмо составляет еще одно отвержение, еще один «персонаж» добавляется к прошлому. Поэтому мы и впрямь продаем свои души: расплачиваемся ими с историей мелкой рассрочкой. Не так уж много за взор ясный до того, чтобы пронзать им выдумку непрерывности, выдумку причины и следствия, выдумку очеловеченной истории, наделенной «разумностью».

До 1938 года, стало быть, существовал Фаусто Майистрал Первый. Юный суверен, колеблющийся между Кесарем и Господом Богом. Маратт увлекался политикой; Днубитна собирался быть инженером; мне суждено было стать священником. Так меж нами все основные области человеческой борьбы и попали бы под пристальный взор Поколения 37-го.

Майистрал Второй явился с тобой, дитя, и с войной. Ты не планировалась и некоторым образом не желалась. Хотя если у Фаусто I было бы некое серьезное призвание, Элена Шемши, твоя мать, – и ты – никогда бы вообще не появилась в его жизни. Планы нашего Движения нарушились. Мы по-прежнему писали – но требовалось выполнять и другую работу. Наша поэтическая «судьба» сменилась открытием аристократии глубже и старше. Мы были строителями.

Фаусто Майистрал III родился в День 13 Налетов. Сформирован: смертью Элены, жуткой встречей с тем, кого мы знали только как Дурного Пастыря. Встречу эту я только сейчас пытаюсь изложить на английском. В дневник потом не одну неделю заносилась только белиберда, которая могла описать эту «родовую травму». Фаусто III ближе всех прочих персонажей к не-человеческому. Не к «бесчеловечному», что означает зверство; звери все равно одушевлены. Фаусто III принял в себя из руин, дробленого камня, битого кирпича, уничтоженных церквей и обержей[163] города много не-человеческого.

Преемник его, Фаусто IV, унаследовал физически и духовно сломанный мир. Его не произвело на свет никакое одно событие. Фаусто III просто миновал некий уровень в своем медленном возвращении к сознанию либо человечности. Кривая эта до сих пор поднимается. Как-то накопилось несколько стихотворений (по крайней мере – один венок сонетов, которым нынешний Фаусто по-прежнему доволен); монографии о религии, языке, истории; критические статьи (Хопкинс, Т. С. Элиот, роман ди Кирико «Гебдомерос»). Фаусто IV был «литератором» и единственный пережил Поколение 37-го, ибо Днубитна строит дороги в Америке, а Маратт – где-то южнее горы Рувензори, организует бунты среди наших лингвистических собратьев-банту.

Ныне мы достигли междуцарствия. Застой; единственный трон – деревянный стул в СЗ-углу этой комнаты. Герметика: ибо кто услышит гудок с Верфи, клепальные молотки, машины на улице, если он занят прошлым?

Память нынче – предатель: подзлащивает, перекраивает. Слово – таков прискорбный факт – обессмыслилось, ибо и без того основано на ложном допущении, будто личность едина, душа непрерывна. У человека не больше права выдвигать какое бы то ни было самовоспоминание как истину, нежели утверждать «Маратт – унылый университетский циник» или «Днубитна – либерал и псих».

Уже видишь: это «–» – нас бессознательно снесло в прошлое. Нынче тебя должно подвергнуть, дорогая Паола, залпу студенческих сантиментов. Дневникам, я имею в виду, Фаусто I и II. Какой может быть иной способ вернуть его, как полагается? Вот, к примеру:

До чего удивительна эта Ярмарка Святого Эгидия, называемая историей! Ритмы ее пульсируют ровно и синусоидно – парад уродов, странствующий караваном по тысячам пригорков. Змея гипнотичная и волнообразная, на спине своей несет она, как бесконечно малых блох, таких горбунов, карликов, кудесников, кентавров, полтергейстов! Двуглавых, трехглазых, безнадежно влюбленных; сатиров в шкурах оборотней, оборотней с глазами юных дев и, быть может, даже старика с пупком из стекла, сквозь который видно, как золотая рыбка тычется носом в коралловую вотчину его кишок.

Датировано, разумеется, 3 сентября 1939 года: смесь метафор, скученность деталей, риторика-ради-риторики – лишь способ сказать, что шарик взмыл в воздух, проиллюстрировать снова и, само собой, не в последний раз колоритную капризность истории.

Могли мы настолько быть в самом средоточии жизни? С таким ощущением великолепного приключения от всего? «О, Бог здесь, знаете, каждую весну в кармазинных коврах копеечника, в рощах кровавых апельсинов, в сладких цареградских стручках моего рожкового дерева, на этом милом острове – хлебного дерева Иоанна. Пальцы Его выскребали овраги; Его дыханье не подпускает к нам дождевые тучи в вышине, голос Его некогда привел св. Павла после крушенья благословить нашу Мальту». А Маратт писал:

Венец Британии, вольемся в твою рать,

Изгоним недруга, вернем брегам покой.

За Господа Его врагов бессчастных нам карать –

Зажжет Он светоч мира доброю рукой…

«Господа Его»; поневоле улыбнешься. Шекспир. Шекспир и Т. С. Элиот нас всех погубили. В Пепельную среду 42-го, к примеру, Днубитна сочинил «сатиру» на поэму Элиота:

Ибо я

Ибо я не надеюсь

Ибо я не надеюсь пережить

Неправосудье из Дворца, смерть с воздуха.

Ибо я,

Лишь я

И продолжаю…[164]

Больше всего, полагаю, нам нравились «Полые люди». И мы по правде любили вворачивать елизаветинские фразы даже в свою речь. Есть описание, относящееся где-то к 1937 году, церемонии прощания с Мараттом накануне его свадьбы. Все мы пьяны, спорим о политике: дело происходило в кафе у Королевского проезда – scusi, Strada Reale[165] в то время. До того, как итальянцы принялись нас бомбить. Днубитна назвал нашу Конституцию «ханжеским камуфляжем рабовладельческого государства». Маратт возразил. Днубитна вскочил на стол, переворачивая стаканы, сшибив на пол бутылку, с воплем: «Вали, боягуз!» Это стало арго для нашей «клики»: вали. Запись сделана, полагаю, наутро: но даже в мученьях головной боли обезвоженный Фаусто I все равно способен был говорить о хорошеньких девушках, об оркестрике жаркого джаза, о галантной беседе. Предвоенные годы Университета, вероятно, были счастливыми, как и описано, а беседа – «доброй». Должно быть, это и доказывало все под солнцем, а солнца на Мальте в то время было хоть отбавляй.

Но Фаусто I испорчен был, как и прочие. Посреди бомбежки в 42-м преемник его отмечал:

Наши поэты пишут теперь ни о чем ином, кроме ливня бомб с того, что раньше было Небесами. Мы, строители, как нам и должно, применяем терпение и силу, но – ибо прокляты знанием английского и его эмоциональных оттенков – с ними – и отчаянно-нервическую ненависть к войне, такоже нетерпенье: скорее бы она закончилась.

Сдается мне, наше образование в английских школе и университете сплавило в нас то, что было чисто. Будучи моложе, мы беседовали о любви, страхе, материнстве; говорили на мальтийском, как посейчас мы разговариваем с Эленой. Но что это за язык! Его вам или же сегодняшних Строителей, продвинувшихся вообще после полулюдей, строивших капища Хаджар-Им? Мы говорим, как говорили бы животные.

Могу ль я изъяснить «любовь»? Скажете ей, что любовь моя все та же и часть моей любви к расчетам «бофорсов», экипажам «спитфайров», нашему Губернатору? Что это любовь, объемлющая сей остров, любовь ко всему на нем, что движется! В мальтийском нет слов для такого. Да и оттенков тоньше; да и слов для интеллектуальных состояний ума. Она не может прочесть моих стихов, я не могу их ей перевести.

Стало быть, лишь звери мы тогда. По-прежнему одно с троглодитами, жившими здесь за 400 веков до рождения милого нашего Христа. Ведь живем мы, как они, в кишках Земли. Совокупляемся, плодимся, умираем, не произнеся ни единого слова, кроме похабнейших. Понимает ли кто-либо из нас вообще слова Бога, ученья Церкви Его? Быть может Майистрал, мальтиец, единый со своим народом, предназначен был лишь к жизни на пороге сознания, к существованию в виде едва одушевленного комка плоти, автоматона.

Но мы в раздоре, наше величественное «Поколение 37-го». Быть просто мальтийцем: претерпевать чуть ли не безмыслие, не ощущая времени? Или же мыслить – непрерывно – на английском, слишком уж осознавать войну, время, все, что есть, серые оттенки и тени любви?

Быть может, британский колониализм породил на свет новое существо, человека дуального, нацеленного сразу в две стороны: к миру и простоте с одной, к изнуренному интеллектуальному поиску с другой. Может статься, Маратт, Днубитна и Майистрал – первые люди новой расы. Что за чудовища подымутся следом…

Мысли эти – с той стороны моего разума, что темнее – mohh, мозга. Для ума нет даже слова. Мы вынуждены пользоваться ненавистным итальянским, menti.

Что за чудовища. Вот ты, дитя, – что ты за чудовище? Быть может, и вовсе не то, разумеется, кое имел в виду Фаусто: возможно, он говорил о духовном наследии. Как знать – о Фаусто III и IV, et seq.[166] Но отрывок ясно показывает чарующее свойство юности: начать во здравие; а едва неадекватность оптимизма перед лицом неизбежно враждебного мира становится ему понятна – откатиться к абстракциям. Даже посреди бомбежки они абстракции. Полтора года Мальта в среднем терпела десять налетов в день. Как ему удавалось поддерживать это герметическое убежище, лишь Богу известно. В дневниках указаний не содержится. Вероятно, и оно породилось англизированной половиной Фаусто II: ибо он писал стихи. Даже в дневниках нам перепадают внезапные сдвиги от реальности к чему-то меньшему:

Пишу это при ночном налете, в заброшенной канализации. Снаружи дождь. Единственный свет – от фосфорных осветительных ракет над городом, нескольких свечей тут, бомб. Элена рядом, держит дитя, которое спит, пуская слюни ей на плечо. Вокруг битком других мальтийцев, английских госслужащих, несколько индийских купцов. Говорят мало. Дети слушают, сплошь широко распахнутые глаза, как над головой на улицах рвутся бомбы. Для них это всего лишь развлечение. Поначалу они плакали, когда их будили среди ночи. А теперь привыкли. Некоторые даже становятся близко к выходу из нашего укрытия, смотрят на ракеты и бомбы, болтают, пихаются, показывают пальцами. Странное это будет поколение. А как же наше? Она спит.

И тут же, без всякой видимой причины, вот:

О Мальта Рыцарей Святого Иоанна! Змея истории едина; какая разница, где на ее теле мы приляжем. Здесь, в этом жалком тоннеле, мы – и Рыцари, и Гяуры; мы – Лиль-Адан и его горностаевая рука, и его манипула на поле синего моря и золотого солнца, мы – м. Паризо, одинокий в своей продутой неотступными ветрами могиле в вышине над Гаванью; в битве на бастионах при Великой Осаде – оба! Мой Великий магистр, оба: смерть и жизнь, горностай и старая ткань, благородные и обыкновенные, и на пиру, и в бою, и в скорби мы – Мальта, одна, чистая и мешанина рас одновременно; никакого времени не прошло с тех пор, как мы жили в пещерах, хватали рыбу на тростниковом берегу, хоронили своих мертвых с песней, с красной охрой и возводили свои дольмены, храмы и менгиры, стоячие камни во славу какого-то неопределимого бога или богов, возносились к свету в andanti распевов, проживали свои жизни сквозь вековые круги насилия, мародерства, вторжения, по-прежнему едины; едины в темных оврагах, едины на этом Богоизлюбленном клочке сладкой средиземноморской земли, едины во всем, какой бы храм, или сточная труба, или катакомба теперь ни были нашими, судьбой или историческими корчами, или все же волею Божьей.

Последнюю часть он, должно быть, написал уже дома, после налета; но «сдвиг» все равно есть. Фаусто II был молодой человек, удалившийся от всех. Видно это не только по его зачарованности концептуальным – даже посреди идущего, обширного – но отчего-то скучноватого – разрушения острова; но и по его отношениям с твоей матерью.

Первое упоминание Элены Шемши поступило от Фаусто I, вскоре после женитьбы Маратта. Вероятно, поскольку в холостячестве Поколения 37-го проделали брешь – хотя по всем симптомам движение было отнюдь не безбрачным, – Фаусто теперь было достаточно безопасно последовать примеру. И разумеется, в то же время предпринимал эти суетливые и неубедительные шаги к Церковному целибату.

О, «влюблен» он был: несомненно. Но его собственные представления об этом вечно текучи, никогда, мне кажется, до конца не соответствовали они мальтийскому изводу: одобренное Церковью совокупление с целью, и ради прославления, материнства. Мы уже знаем, к примеру, как Фаусто в худший период Осады 40–43-го годов пришел к пониманию и практике любви широкой, высокой и глубокой, как сама Мальта.

Песьи дни закончились, перестал дуть майистрал. Вскоре другой ветер под названием грегале принесет нежные дожди – торжественно отметить жатву нашей красной пшеницы.

Я сам: что я такое, если не ветер, само имя мое – посвист чудны́х зефиров в рожковых деревьях? Я стою во времени между двумя ветрами, воля моя – не больше дуновенья воздуха. Но воздух – и умные, циничные доводы Днубитны. Его взгляды на брак – даже на женитьбу Маратта – пролетают мимо моих бедных хлопающих ушей незамеченными.

Ибо Элена – вечером! О Элена Шемши: маленькая, как козочка, сладки твое млеко и любовный вскрик твой. Темноокая, как пространство меж звезд над Аудешем, где так часто глазели мы нашими детскими летами. Сегодня приду я в твой домик в Витториозе и пред черными очами твоими разломаю этот мелкий стручок сердца и в причастии протяну тебе хлеб святого Иоанна, что сберегал, как евхаристию, все эти девятнадцать лет.

Он не предложение сделал; но признался в своей любви. Была там еще, видишь ли, смутная «программа» – призвание к священству, в коем он никогда не был слишком уж уверен. Элена колебалась. Когда юный Фаусто нажал с вопросами, она завиляла. Он тут же начал являть симптомы интенсивной ревности:

Неужто утратила она веру? Я слыхал, она вышла к Днубитне – с Днубитной! Под руками его. Господь наш, неужто нет пристанища? Обязательно ли мне идти и отыскивать их вдвоем: следовать старому фарсу вызова, боя, убийства… Как он, должно быть, злорадствует: Все это было спланировано. Наверняка так и было. Наши дискуссии о браке. Он даже сказал мне как-то раз вечером – гипотетически, разумеется, о да! – как именно он найдет однажды девственницу и «образует» ее в грехе. Сказал мне, отлично зная, что когда-нибудь это будет Элена Шемши. Мой друг. Товарищ по оружию. Треть нашего Поколения. Я никогда б не смог принять ее снова. Одно его касанье, и восемнадцать лет чистоты – пропадом!

И т. д. и т. п. Днубитна, как Фаусто не мог не знать даже в тягчайших глубинах подозрения, вообще не имел никакого отношения к ее неохоте. Подозрение смягчилось до ностальгических дум:

В воскресенье здесь шел дождь, оставил мне воспоминанья. От дождя они, кажется, разбухают, как докучливые цветы, чей аромат горько-сладок. Вспомненная ночь: мы были детьми, обнимались в саду над Гаванью. Шелестели азалии, пахло апельсинами, черное платьице на ней поглощало все звезды и луну; от него не отражалось ничего. Как и сама она отобрала у меня, весь мой свет. У нее рожковая мягкость моего сердца.

В итоге ссора их втянула третью сторону. Типично по-мальтийски священник, некто отец Лавин, вмешался как посредник. Он нечасто возникает в этих дневниках, неизменно безликий, больше служит контрастом своему антагонисту – Дурному Пастырю. Но он в конце концов убедил Элену вернуться к Фаусто.

Она пришла ко мне сегодня, из дыма, дождя, безмолвия. В черном, почти невидима. Всхлипывая вполне достоверно в моих слишком уж гостеприимных объятьях.

У нее будет ребенок. Днубитны, пришла мне в голову первая мысль (разумеется, пришла – на целые полсекунды – дурак). Отец сказал – мой. Она ходила к Л. на исповедь. Бог знает, что там произошло. Этот добрый пастор не может нарушить тайну исповеди. Лишь обмолвился о том, что знаем мы втроем, – ребенок этот мой, – дабы наши две души объединились пред Богом.

Вот и все с нашим планом. Маратт и Днубитна будут разочарованы.

Вот и все с их планом. К этому вопросу призвания мы еще вернемся.

От расстроенной Элены тогда Фаусто узнал о своем «сопернике»: Дурном Пастыре.

Никому не ведомо ни имя его, ни приход. Ходит лишь суеверный слух; отлучен от церкви, с Чортом путается. Живет в старой вилле за Слимой, у моря. Однажды вечером застал Э. одну на улице. Вероятно, рыскал в поисках душ. Зловещая фигура, сказала она, но рот – как у Христа. Глаза – под сенью широкополой шляпы; она разглядела только мягкие щеки, ровные зубы.

И вот никакого тебе таинственного «совращения». Священники тут в смысле престижа уступают лишь матерям. Юная девушка, само собой, почтительна и благоговеет пред одним только очерком трепещущей сутаны на улице. В последовавших расспросах выяснилось вот что:

«Было это возле церкви – нашей церкви. У длинной стены на улице, после заката, но еще светло. Он спросил, не в церковь ли я иду. Я туда не собиралась. Исповеди закончились. Не знаю, чего ради я согласилась пойти туда с ним. То не был приказ – хотя я б ему повиновалась, если б он его отдал, – но мы поднялись на горку и вошли в церковь, по боковому проходу к исповедальне.

„Ты исповедовалась?“ – спросил он.

Я заглянула снизу ему в глаза. Поначалу думала, он пьяный или marid b’mohhu[167]. Испугалась.

„Ну пойдем“. Мы зашли в исповедальню. Я тогда подумала: разве у священников нет такого права? Но рассказала ему такое, в чем бы никогда не призналась отцу Лавину. Я тогда же не знала, что это за священник, понимаешь».

А грешить для Элены Шемши доселе было функцией такой же естественной, как дышать, есть или сплетничать. По расторопном наставленьи Дурного Пастыря, однако, грех быстро принял облик злого духа: чуждый паразит, он черным слизнем присосался к ее душе.

Как может она выйти за кого-то замуж? Она годится, сказал Дурной Пастырь, не для мира, а лишь для монастыря. Христос – вот кто ей должный муж. Ни единый человек мужского пола не может сосуществовать с грехом, который кормится ее девической душой. Лишь Христос столь могуч, столь любящ, столь прощающ. Не излечил ли Он прокаженных и не изгнал из них злотворные лихорадки? Только Он способен принять недуг, прижать его к груди Своей, потереться об него, его целовать. Его миссия на земле, как нынче, мужа духовного на небесах, – знать болезнь близко, любить ее, исцелять. Такова притча, сказал ей Дурной Пастырь, метафора рака души. Однако мальтийский ум, обусловленный языком, не восприемлет подобных разговоров. Моя Элена видела только одно – болезнь, буквальную хворь. Боялась, я или дети наши пожнут ее разор.

Она чуралась и меня, и исповедальни отца Л. Не выходила из дому, каждое утро обыскивала все свое тело и каждый вечер допрашивала совесть – нет ли прогрессирующих симптомов тех метастаз, каких боялась в себе. Еще одно призвание: чьи слова смешались и стали отчего зловещи, как прежде и у самого Фаусто.

Таковы, бедное дитя, печальные события, окружившие твое имя. Теперь оно иное, раз тебя унес Военный флот США. Но под этим несчастным случаем ты по-прежнему Майистрал-Шемши – жуткий мезальянс. Только б ты его пережила. Я боюсь не столько возобновления в тебе Элениной мифической «болезни», сколько дробления личности, подобного тому, кое испытал на себе твой отец. Пусть ты будешь просто Паолой, одной девочкой: единым данным сердцем, целым рассудком в мире и покое. Это молитва, если угодно.

Позднее, уже после женитьбы, после твоего рождения, в самый расцвет правления Фаусто II, когда падали бомбы, отношения с Эленой, должно быть, вступили в некоторого рода мораторий. Ибо там было, возможно, чем еще заняться. Фаусто пошел в гражданскую оборону; Элена пристрастилась к сестринству: кормить и укрывать разбомбленных, утешать раненых, перевязывать, хоронить. В то время – допуская, что его теория «дуального человека» такова, – Фаусто II становился более мальтийцем и менее британцем.

Сегодня налетали германские бомбардировщики: «МЕ-109» – е. Больше не нужно смотреть. Мы привыкли к звуку. Пять раз. Сосредоточившись, как нарочно, на Та’Кали. Что за великолепные ребята в «харри» и «спитфайрах»! чего бы мы для них не сделали!

Перемещался все дальше к этой всеостровной общности. И в то же время – к нижайшей форме сознания. Его работа на летном поле Та’Кали была саперской пахотой; поддерживать взлетные полосы в надлежащем для британских истребителей состоянии; ремонтировать казармы, столовую и ангары. Поначалу он мог поглядывать на все это через плечо, так сказать: в удалении.

Ни единой ночи с тех пор, как Италия объявила войну, мы не оставались без налетов. Как оно было в годы мира? Где-то – какие века назад? – можно было спать всю ночь напролет. Теперь уже нет. Сирены вышвыривают в три часа ночи – к 3:30 на летное поле мимо огневых позиций «бофорсов», уполномоченных по ПВО, пожарных расчетов. Со смертью – ее вонью, медленным запоздалым струеньем искрошенной в пыль штукатурки, с упрямым дымом и пламенем, что еще свежи в воздухе. Королевские ВВС великолепны, великолепны все: наземная артиллерия, несколько торговых моряков, кому удалось пробиться, мои же товарищи по оружию. Я о них так говорю: наша гражданская оборона, хоть и состоит почти вся из обычных тружеников, военна в высочайшем смысле. Наверняка если в войне и есть некое благородство, оно – в восстановлении, не уничтожении. Несколько переносных прожекторов (они в большом почете) позволяют нам видеть, что делаем. И так вот, кайлом, лопатой и граблями мы переделываем нашу мальтийскую землю под бравые маленькие «спитфайры».

Но не настал ли день прославлять сегодня Бога? Тяжкий труд – ну да. Но будто где-то некогда, не ведая, мы оказались приговорены к тюремному сроку. Со следующим налетом все наши закапывания и выравниванья разбомбят так, что останутся одни воронки и кучи щебня, которые потом придется вновь засыпать и выравнивать – лишь для того, чтобы все снова уничтожили. И день, и ночь оно не прекращается. Не раз приходилось мне пропускать свои еженощные молитвы. Теперь я молюсь на ногах, на работе, часто в ритме бросков лопатой. Становиться на колени ныне роскошь.

Без сна, еды мало; но никто не жалуется. Не едины ль мы, мальтийцы, англичане и несколько американцев? На небесах существует, как нас учат, сообщество святых. Так, быть может, и на земле, в этом вот Чистилище, – тоже сообщество: не богов или героев, просто людей, искупающих грехи, им неведомые, как-то попавшихся вдруг непреодолимому морю и охраняемых орудьями смерти. Тут, на нашем милом крохотном тюремном дворе, на нашей Мальте.

Удаление, стало быть, – в религиозную абстракцию. К тому ж удаление в поэзию, которую ему как-то удавалось, оказывается, записывать. Фаусто IV в иных местах говорил что-то о стихах, родившихся при второй Великой Осаде Мальты. Фаусто II подчинился той же закономерности. Вновь и вновь всплывали определенные образы, средь них главный – Валлетта Рыцарская. Фаусто IV подмывало приписать это простому «бегству от реальности», и на этом всё. Конечно, то было воображаемое исполнение желаний. Маратту было виденье Ла-Валлетта – он дозором ходил по улицам при светомаскировке; Днубитна сочинил сонет о воздушном бое («спитфайр» против «мессера-109»), в котором развивал образ рыцарского поединка. Удаление в то время, когда рукопашная схватка шла больше на равных, когда войну, по меньшей мере, еще можно было позолотить иллюзией чести. Но помимо этого; не могло ли оно быть подлинным отсутствием времени? Фаусто II даже заметил это:

Здесь, ближе к полуночи, в затишье между налетами, глядя, как спят Элена и Паола, я, кажется, вновь вхожу во время. Полночь и впрямь размечает волосом эту линию между днями, как и задумывал сие наш Господь. Но когда падают бомбы или на работе, время как бы подвешивается. Будто б мы трудились и укрывались в безвременном Чистилище. Вероятно, это лишь оттого, что живем мы на острове. Будь у кого иные нервы, он, возможно, располагал бы направленьем, вектором, строго указующим на тот или иной край света, на кончик полуострова. Но тут, где некуда податься в пространстве, кроме как в море, остается лишь шип-да-ствол собственной надменности, упорствующей в том, что и во времени есть куда деваться.

Либо же в ключе попронзительней:

Пришла весна. Вероятно, в деревне зацвел денежник. Здесь же, в городе, – солнце, а дождей больше, чем, вообще-то, необходимо. Но это не может быть важно, ведь правда? Даже я подозреваю, что рост нашего ребенка не имеет никакого отношения ко времени. Ее именной ветер вернется к нам опять; успокоить ей личико, что вечно замарано. В такой ли мир стоило приводить ребенка?

Ни у кого из нас больше нет права это спрашивать, Паола. Только у тебя.

Другой великий образ – того, что я могу назвать лишь медленным апокалипсисом. Даже радикал Днубитна, чьи вкусы несомненно во весь опор мчали к апокалиптическому, со временем создал мир, в котором истина возобладала над его инженерской политикой. Он был, вероятно, лучшим нашим поэтом. Первым хотя бы остановился, развернулся кругом и принялся за труд вдоль собственного пути отступления; обратно к реальному миру, который нам оставляли бомбы. Стихотворением о Пепельной среде отмечен его надир: после он отказался от абстракции и политического неистовства – как он позже признал, «сплошь позы» – и все больше занимался тем, что есть, а не должно было б быть или могло быть при правильной форме правления.

Со временем мы все вернулись. Маратт – так, что в любом другом контексте было б сочтено до нелепости театральным. Он работал механиком в Та’Кали, и ему полюбилось несколько летчиков. Одного за другим их посбивали. Той ночью, когда погиб последний, он спокойно вошел в офицерский клуб, украл там бутылку вина – в то время редкость, как и все остальное, потому что ни один караван пробиться к нам не мог, – и до изумления напился. Никто не успел и сообразить, как он оказался на окраине города на одной позиции «бофорсов» – ему показывали, как управлять зениткой. Научили его как раз к очередному налету. После он делил свое время между летным полем и артиллерией – спал, полагаю, всего по два-три часа в сутки. У него была отличная результативность поражения. А в стихах начало проявляться то же «удаление от удаления».

Возвращение Фаусто II было самым насильственным. От отвалился от абстракции – прямо в Фаусто III: в не-человечность, самое реальное положение дел. Вероятно. Лучше так не думать.

Но у всех осталась эта восприимчивость к декадансу, медленного падения, словно остров дюйм за дюймом вбивают в море. «Помню», – писал этот другой Фаусто, –

Помню

Грустное танго в последний вечер старого мира

Девушка выглядывала из-за пальм

В отеле «Финикия»

Мария, alma de mi corazón[168],

Перед горнилом

И кучей шлака,

Перед внезапными кратерами

И раковым цветеньем вывороченной земли.

Перед тем, как с неба налетели стервятники;

Перед этой цикадой,

Этой саранчой,

Этой пустой улицей.

О, у нас полно было лирических строк вроде «В отеле „Финикия“». Свободный стих, кто запретит? Просто же не время отливать их в рифмы или размеры, возиться с созвучиями или неясностями. Поэзии полагалось быть столь же торопливой и грубой, как еда, сон или совокупленье. Из подручных средств и не так изящна, как могла бы. Но действенна; фиксировала истину.

«Истина», хочу сказать, в смысле достижимой точности. Никакой метафизики. Поэзия – не связь с ангелами или «подсознательным». Это связь с кишками, гениталиями и пятью вратами чувств. Не более того.

И вот твоя бабушка, дитя, которая тоже кратко здесь возникает. Карла Майистрал: умерла она, как ты знаешь, прошлым мартом, пережив моего отца на три года. Событие, которого хватило бы породить следующего Фаусто, случись оно в «царство» пораньше. Фаусто II, к примеру, был эдаким смятенным мальтийским юношей, который не считает возможным отделять любовь к острову от любви к матери. Будь Фаусто IV больше националистом, когда умерла Карла, у нас бы теперь оказался Фаусто V.

Еще в начале войны мы получаем вот такие пассажи:

Мальта – существительное, женского рода и имя собственное. Итальянцы и впрямь пытались лишить ее девственности с 8 июня. Она лежит навзничь в море, угрюмая; незапамятная женщина. Раскинулась навстречу взрывным оргазмам Муссолиниевых бомб. Но душу ее не тронули; нельзя ее тронуть. Душа ее – мальтийский народ, он ждет – всего лишь ждет, – затаившись в ее расщелинах и катакомбах, живой и с онемелой силой, наполненной верой в Бога Церковь Его. Какая разница, что с ее плотью? Она уязвима, она жертва. Но чем Ковчег был Ною, то же своим детям нерушимая утроба нашей мальтийской скалы. Данное нам взамен за сыновнюю верность и постоянство, детям тоже Божьим.

Утроба скалы. В какие подземные исповеди мы не забредали! Должно быть, Карла в какой-то момент изложила ему обстоятельства его рожденья. Случилось это где-то вокруг Июньских Беспорядков, в которых был замешан старый Майистрал. Как именно, осталось навсегда неясным. Но достаточно глубоко, чтобы Карлу отвратило и от него, и от себя самой. Так, что однажды ночью мы оба чуть не отправились путем обреченного акробата вниз по ступеням Str.[169] Сан-Джованни, где она спускается к Гавани; я в лимб, она в преисподнюю самоубийц. Что ее удержало? Мальчик Фаусто мог догадываться, лишь слушая ее вечерние молитвы, что был там какой-то англичанин; загадочное существо по фамилии Шаблон.

Ощущал ли он себя в ловушке? Удачно сбежав из одной утробы, ныне вынужденно загнан в oubliette другой, только звезды не так счастливо встали?

Вновь классическая реакция: отход. Вновь в его проклятущую «общность». Когда мать Элены погибла от шальной бомбы, упавшей на Витториозу:

О, мы к такому уже привыкли. Моя-то мать жива и здорова. Даст Бог, и дальше так же. Но если ее у меня, так случится, заберут (или меня от нее), ikun li trid Int: Да свершится воля Твоя. Я отказываюсь подробно задерживаться на смерти, ибо неплохо знаю, что молодой человек, даже тут, души не чает в иллюзии бессмертия.

Но, быть может, гораздо больше на этом острове, ибо мы стали в конечном счете друг другом. Частями единства. Кто-то гибнет, другие продолжают. Если упадет волос или сорвется ноготь, меньше ли я жив и стоек?

Сегодня семь налетов; пока. Одна «засечка» из почти сотни «мессершмиттов». Они сровняли с землей церкви, обержи Рыцарей, старые памятники. Оставили нам Содом. Вчера девять налетов. Работа трудней, чем мне выпадало раньше. Тело мое хочет расти, но еды никогда не хватает. Немногие суда прорываются; караваны топят. Кое-кто из моих товарищей отпал. Ослабли от голода. Чудо, что я не рухнул первым. Только представить. Майистрал, тщедушный Университетский поэт, трудяга, строитель! И тот, кто выживет. Обязан.

Возвращаются они к скале. Фаусто II умудрился доработаться до суеверия:

Не трогать их, эти стены. Они разносят взрывы на мили. Скала слышит все, и передает в кость, по пальцам и в руку, через клетку костяка и палки костей, и вновь наружу, сквозь костные паутины. Такой маленький проход по тебе – случайность, это просто в природе скалы и кости: но тебе будто бы напомнили.

О вибрации невозможно говорить. Чувствуемый звук. Жужжанье. Жужжат зубы: Боль, онемелое покалыванье в челюсти, удушливое сотрясенье у барабанных перепонок. Снова и снова. Удары молота, долгие, как налет, налеты длиною в день. К этому никогда не привыкнуть. Можно подумать, мы уже тут спятили. Что удерживает меня на ногах и не подпускает к стенам? И в безмолвии. Грубое цеплянье за осознание, ничего больше. Чисто по-мальтийски. Вероятно, этому предназначено длиться вечно. Если «вечно» еще имеет какой-то смысл.

Стой сам, Майистрал…

Пассаж, приведенный выше, возникает ближе к концу Осады. В обороте «утроба скалы» ныне ударение для Днубитны, Маратта и Фаусто стоит в конце, не в начале. В этом тоже хиромантия времени – чтобы сократить эти дни до простого прохождения грамматической последовательности. Днубитна писал:

Соринки скальной пыли

Застряли средь трупов рожковых деревьев;

Атомы железа

Вихрятся над мертвым горнилом

На той прожорливой стороне луны.

Маратт писал:

Мы знали – они просто куклы

И музыка из граммофона:

Знали, собранный шелк выцветет,

Бальный кант обтреплется,

Плис подцепит чесотку;

Знали – или подозревали, – что дети и впрямь вырастают;

Заерзали б после первых ста лет

Спектакля; после обеда б начали зевать,

Замечать, что краска на щеке Джуди облупилась,

Засекать недостоверность немощной палки

И самообман в негодяйском хохоте.

Но милый Боженька, чья это худенькая рука в кольцах

Промелькнула из-за кулис так внезапно,

Держа зажженную тонкую восковую свечку,

Дабы отправить весь наш несчастный, но драгоценный трут

В пламя ужасных расцветок?

Кто она – та, кто нежно смеялся: «Спокойной ночи», –

Среди хриплых воплей постаревших детей?

От быстрого к неодушевленному. Великое «движение» Осадной поэзии. Куда направилась и уже дуальная душа Фаусто II. Все время лишь выучивая единственный жизненный урок: что в жизни этой больше случайности, нежели человек может за всю жизнь признать и не сойти с ума.

При виде своей матери после нескольких месяцев разлуки:

Время ее коснулось. Я поймал себя на вопросе: знала ли она, что в этом младенце, которого она вы́носила, кому дала имя на счастье (иронически?), таится душа, коей суждено стать разодранной и несчастной? Предвидит ли будущее любая мать; признает ли, когда приходит время, что сын ее теперь мужчина и должен ее оставить, дабы упрочить мир, уж какой бы тот ни был, один на предательской земле. Нет, это все та же мальтийская безвременность. Они не чувствуют, как пальцы лет втрепывают возраст, погрешимость, слепоту в лицо, сердце и глаза. Сын есть сын, вечно отпечатан тем красным и сморщенным образом, каким они его увидели впервые. Всегда есть слоны, которых можно напоить допьяна.

Это последнее – из старой народной сказки. Царь хочет себе дворец, сложенный из слоновьих бивней. Мальчик унаследовал физическую силу от своего отца, героя войны. Но учить сына хитрости выпало матери. Подружись с ними, напои их вином, убей их, укради их слоновую кость. Мальчику, разумеется, все удается. Но морское путешествие не упоминается.

«Должен был существовать, – поясняет Фаусто, – много тысяч лет назад перешеек. Африку они звали Землей Топора. Слоны водились к югу от горы Рувензори. С тех пор море неуклонно наползало. Германские бомбы могут довести дело до конца».

Декаданс, декаданс. Что же это? Лишь явное движение к смерти – или же, предпочтительно, к не-человечности. По мере того как Фаусто II и III, подобно их острову, становились все неодушевленней, они сближались с таким временем, когда, как на любой мертвый листок или осколок металла, на них наконец подействуют законы физики. Все это время делая вид, будто между законами человеческими и законами Божьими идет великая борьба.

Только лишь потому, что Мальта – остров матриархата, Фаусто так крепко ощущал узы между материнским правлением и декадансом?

«Матери ближе кого угодно к случайности. Они наиболее болезненно осознают оплодотворенное яйцо; Мария же признала миг зачатия. Но души у зиготы нет. Она материя». Далее по этим дорожкам он идти не желал. Но;

Их младенцы вроде бы всегда появляются как нежданная удача; по случайному совпадению событий. Матери смыкают ряды и творят вымышленную тайну касаемо материнства. Это лишь способ компенсировать за неспособность жить с истиной. А истина – они не понимают, что творится у них внутри; что это – механическая и чуждая опухоль, которая в некий момент обретает душу. Они одержимы. Либо: те же силы, что диктуют траекторию бомбы, кончины звезд, ветер и водяной смерч, сосредоточились где-то внутри тазовых границ без их согласия, дабы сотворить еще один могучий несчастный случай. Это пугает их до смерти. Тут кто хочешь испугается.

Итак, это подводит нас к вопросу «понимания» Фаусто и Господа Бога. Очевидно, что беда его никогда не сводилась к простому Бог v.[170] Кесарь, особенно – Кесарь неодушевленный, тот, кого видим на старых медалях и статуях, та «сила», о которой читаем в учебниках истории. Кесарь, во-первых, некогда был одушевлен, и у него имелись свои трудности с миром вещей, а заодно и выродившейся шайкой богов. Легче было бы, раз уж драма проистекает из конфликта, назвать беду просто-напросто «человечий закон v. Божественный», вся она в пределах арены на карантине, бывшей родным домом Фаусто. Я о его душе, а кроме того – об острове. Но сие не драма. Лишь апология Дня 13 Налетов. Даже произошедшее тогда не имеет четко очерченных контуров.

Я знаю о машинах, которые сложнее людей. Если это отступничество, hekk ikun[171]. Чтоб быть человечными, мы сперва должны быть убеждены в собственной человечности. Чем глубже в декаданс, тем оно труднее.

Все больше и больше отчуждаясь от себя, Фаусто II стал замечать в мире вокруг признаки прелестной неодушевленности.

Ныне зимний грегале несет с собой бомбардировщики с севера; как эвроклидон принес св. Павла. Благословенья, проклятья. Но часть ли нас, хоть какая-нибудь – ветер? Имеет ли он к нам вообще какое-то отношение?

Где-то, быть может, за холмом – в каком-то укрытии – крестьяне сеют пшеницу к июньскому урожаю. Бомбежки сосредоточены вокруг Валлетты, Трех Городов, Гавани. Пасторальная жизнь стала невероятно привлекательна. Но есть и шальные: одной убило мать Элены. Мы можем ожидать от бомб не большего, чем от ветра. Ожидать вообще не следует. Если не стану marid b’mohhu, могу лишь продолжать как сапер, как могильщик, я должен отказаться от мыслей о любом другом состоянии, прошедшем или же будущем. Лучше сказать: «Так было всегда. Мы всегда жили в Чистилище, и наш срок тут в лучшем случае неопределен».

Очевидно, как раз в это время он взялся таскаться по улицам, при налетах. До Та’Кали еще не один час, ему бы лучше спать. Не из храбрости, ни по чему, связанному с работой. Да и, поначалу, не слишком подолгу.

Груда кирпичей, как могильная насыпь. Поблизости валяется зеленый берет. Королевские коммандос? Осветительные снаряды от «бофорсов» над Марсамускетто. Красный свет, длинные тени из-за лавки на углу движутся в неверном сиянии вокруг скрытой точки вращения. Невозможно понять, чего это тени.

Раннее солнце все еще низко над морем. Ослепительно. Долгий слепящий след, белая дорога ведет от солнца к точке зрения. Рев «мессершмиттов». Невидимых. Звук, он все громче. «Спитфайры» карабкаются по воздуху, крутой угол подъема. Маленькие, черные на таком ярком солнце. Курсом к солнцу. В небе возникают грязные кляксы. Оранжево-буро-желтые. Цвета экскрементов. Черные. Солнце золотит края. И края тянутся, как медузы, к горизонту. Отметины расползаются, из центров старых расцветают новые. Воздух там часто так недвижим. А бывает, что ветер, в вышине, должен размазать их в ничто за секунды. Ветер, машины, грязный дым. Иногда солнце. Если дождь, ничего не видно. Но ветер налетает и слетает сверху, и слышно все.

Не один месяц – «впечатления», едва ли больше. И не Валлетта ль то была? При налетах все гражданское и с душой было под землей. Остальным некогда «наблюдать». Город предоставлен сам себе; если не считать отбившихся вроде Фаусто, кто не чувствовал ничего, лишь невысказанное родство, и достаточно походил на город, чтобы не менять истинности «впечатлений» самим их получением. Ненаселенный город не таков. Отличается от того, что увидел бы «нормальный» наблюдатель, блуждающий во тьме – тьме время от времени. У ложноодушевленных или же лишенных воображения таков вселенский грех – упорно не оставлять в покое. Их тяга сбиваться вместе, их патологический страх одиночества простирается далеко за порог сна; поэтому стоит им свернуть за угол, как приходится всем нам, как все мы и сворачивали, и сворачиваем – некоторые чаще, чем прочие, – и оказываемся на улице… Ты знаешь, о какой улице я говорю, дитя. Это улица ХХ века, на чьем дальнем конце или повороте – надеемся мы – будет какое-то ощущение дома или надежности. Но никаких гарантий. Улица, на которую нас высадили не с того конца, а зачем, известно лишь тем агентам, которые это сделали. Но по этой улице мы должны идти.

Это кислотный тест. Населять или не населять. Призраки, чудовища, преступники, девианты представляют собой мелодраму и слабость. Ужасны они лишь собственным ужасом сновидца пред обособленностью. Но пустыня, или ряд фальшивых лавочных фасадов; куча шлака, горнило, в котором прикрыто пламя, вот это и улица, и сновидец, сам собой лишь несущественная тень в пейзаже, разделяющий бездушность этих других масс и теней; вот кошмар ХХ века.

Не из враждебности, Паола, ты и Элена оставлялись одни при налетах. Не из обычной эгоистической безответственности юности. Его юность, Маратта, Днубитны, юность «поколения» (как в литературном, так и в буквальном смысле) внезапно пропала с первой бомбой 8 июня 1940-го. Древние китайские умельцы и их преемники Шульце и Нобель измыслили зелье гораздо мощней, чем сами понимали. Одна доза – и «Поколение» неуязвимо на всю жизнь; иммунитет к страху смерти, голоду, тяжкому труду, неуязвимость для банальных соблазнов, что отвлекают мужчину от жены и ребенка, от нужды заботиться. Иммунитет ко всему, кроме того, что случилось с Фаусто однажды днем во время седьмого налета из тринадцати. В миг ясности среди его диссоциативной фуги Фаусто записал:

Как прекрасна светомаскировка в Валлетте. Пока вечерняя «засечка» не налетела с севера. Ночь наполняет улицы, как черная жидкость; течет по канавам, поток ее дергает тебя за лодыжки. Будто весь город под водой; какая-то Атлантида, под ночным морем.

Только ли ночь обернула Валлетту? Или это человечья эмоция; «разлитое ожиданье»? Не ожидание снов, где то, чего мы ждем, неясно и неназываемо. Валлетта же достаточно хорошо знает, чего ждет. В этом молчанье нет ни напряжения, ни какого-то недомогания; оно прохладно, надежно; молчание скуки или давно привычного ритуала. Банда артиллеристов на соседней улице торопится к своей позиции. Но их вульгарная песня тает вдали, оставляя один смущенный голос, который на полуслове наконец выдыхается.

Слава богу, что ты в безопасности, Элена, в нашем другом, подземном, доме. Ты и дитя. Если старый Сатурно Атина и его жена уже переехали в заброшенную канализацию насовсем, Паола будет под присмотром, когда тебе пора на работу. Сколько других семей о ней заботилось? У всех наших младенцев лишь один отец – война; одна мать – Мальта, женщины ее. Скверный взгляд на Семью, да и на материнское владычество. Кланы и матриархат несовместимы с этой Общностью, кою на Мальту принесла война.

Я ухожу от тебя, любимая, не потому, что должен. Мы, мужчины, не раса флибустьеров или гяуров; уж точно, когда наши торговые суда – добыча и пища для злобной рыбы-из-металла, чье логово германская подлодка. Мира больше нет, только остров; и лишь день до любого края моря. Тебя не покинуть, Элена; поистине – нет.

Но во сне есть два мира: улица и под улицей. Один – царство смерти, а один – жизни. И как поэту жить, не исследуя другого царства, пусть и каким-нибудь туристом? Поэт грезой кормится. Если не придут никакие караваны, чем же кормиться еще?

Бедный Фаусто. «Вульгарная песня» исполнялась на мотив марша под названием «Полковник Боги»:

Гитлер

С одним яйцом живет,

Геринг

С двумя, но толст живот,

Гиммлер

Своим смешит людей,

А Геббельс

Вовсе без

Мудей…

Вероятно, доказывая, что вирильность на Мальте не зависит от мобильности. Все они, как первым признавал Фаусто, были трудяги, не авантюристы. Мальта, вместе со своими обитателями, стояла неколебимой скалой в реке Фортуне, разлившейся ныне половодьем войны. Те же мотивы, что нас вынуждают населять улицу сна, также заставляют нас прибегать к скальным человечьим свойствам вроде «неуязвимости», «упорства», «выдержки» и т. д. Не только метафора – это обольщение. Но силой этого заблуждения Мальта и выжила.

Мужественность на Мальте тем самым все больше определялась понятиями скальности. Фаусто это грозило опасностями. Живя, как он живет почти всегда, в мире метафоры, поэт неизменно остро сознает, что у метафоры нет ценности за пределами ее функции; она – прием, уловка. Поэтому пока другие могут считать законы физики законодательством, а Бога – разновидностью человека с бородой, измеряемой световыми годами, обутого в сандалии туманностей, порода Фаусто остается наедине с задачей жить во вселенной вещей, которые просто есть, и обертывать эту внутренне присущую бессмысленность уютной и благочестивой метафорой, дабы «практичная» половина человечества и дальше существовала в Великой Лжи, уверенная, что их машины, обиталища, улицы и климат разделяют те же человеческие мотивы, личные черты и припадки своеволия, что и они сами.

Поэты занимаются таким веками. Это единственная польза, какую они приносят обществу: и если все до единого поэты исчезнут в одночасье, общество проживет не дольше мгновенных воспоминаний и мертвых книг с их стихами.

Такова «роль» поэта, этот ХХ Век. Лгать. Днубитна писал:

Скажи я правду,

Вы б не поверили мне.

Скажи я: ни одна братская душа

Не сбрасывает с неба смерть, никакой намеренный заговор

Не загонял нас под землю, – вы рассмеетесь,

Как будто я скривил восковые губы

Своей трагической маски в улыбку –

Улыбку вам; для меня истина за

Цепной линией: геометрическое место точек трансцендентного:

y = a/2 (ex/a + e–x/a).

Однажды ближе к вечеру Фаусто столкнулся с инженером-поэтом на улице. Днубитна пил, а теперь, когда одолело похмелье, возвращался на место своего кутежа. У беспринципного торговца по имени Тифкира был припрятан запас вина. Стояло воскресенье и шел дождь. Погода мерзкая, налеты реже. Молодые люди встретились у развалин церквушки. Единственную в ней исповедальню располовинило, но какая часть осталась, священника или прихожанина, Фаусто сказать не мог. Солнце за дождевыми тучами выглядело клочком сияюще серого, в десяток раз меньше, чем положено, на полпути от зенита. Сверкало почти ярко, едва тени не отбрасывало. Но светило из-за Днубитны, поэтому черты инженера не различались. На нем были хаки, измазанные тавотом, и синяя рабочая кепка; на двоих падали крупные дождевые капли.

Днубитна мотнул головой на церковь. «Ходил, поп?»

«К Мессе: нет». Они не виделись месяц. Но никакой нужды излагать друг другу последние известия.

«Пошли. Напьемся. Как Элена и ребенок?»

«Ничего».

«У Маратта опять на сносях. Не скучаешь по холостяцкой жизни?» Они шли по узкой булыжной улочке, скользкой от дождя. По обе стороны высились кучи бута, немногие стоящие стены или ступени крылец. Узор мостовой наобум прерывался мазками каменной пыли, матовыми на блестящих булыжниках. Солнце почти достигло реальности. Их изнуренные тени тянулись позади. Дождь еще падал. «Или раз ты женился, когда женился, – продолжал Днубитна, – быть может, ты приравниваешь одинокость к миру».

«Мир, – произнес Фаусто. – Затейливое и старомодное слово». Они огибали и переваливали отбившиеся глыбы каменной кладки.

«Сильвана, – запел Днубитна, – в своей красной юбке / Вернись, вернись / Оставь себе мое сердце / Но деньги мне верни…»

«Жениться тебе надо, – сказал Фаусто, угрюмо: – А то нечестно».

«Поэзия и техника с домашней жизнью несовместимы».

«Мы с тобой, – вспомнил Фаусто, – не спорили хорошенько уже много месяцев».

«Сюда». Они спустились по ступенькам, ведшим под здание, по-прежнему в разумных пределах не пострадавшее. Пока спускались, подымались клубы штукатурной пыли. Взвыли сирены. Внутри Тифкира лежал на столе, спал. В углу две девушки вяло перекидывались в картишки. Днубитна на миг исчез за барной стойкой, вынырнул со шкаликом вина. На соседней улице упала бомба, потолочные балки дрогнули, испугав подвешенную к ним масляную лампу так, что закачалась.

«Мне бы поспать, – сказал Фаусто. – Ночью работаю».

«Угрызения подкаблучника», – проворчал Днубитна, разливая вино. Девушки подняли головы. «Сила мундира», – по секрету сказал он, что прозвучало до того смехотворно, что Фаусто не выдержал и рассмеялся. Вскоре они переместились за столик девушек. Беседа не клеилась, чуть ли не у них над головами располагалась артиллерийская огневая позиция. Девушки были профессионалки и некоторое время пытались приболтать Фаусто и Днубитну.

«Без толку, – сказал Днубитна. – Я за свое никогда не платил, а этот женат и священник». Троица расхохоталась: Фаусто же напивался, и его не развлекло.

«Это давно прошло», – тихо сказал он.

«Раз поп – всегда поп, – парировал Днубитна. – Давай. Благослови это вино. Освяти его. Сегодня воскресенье, а ты к Мессе не ходил».

Сверху неумолчно и оглушительно закашляли «бофорсы»: каждую секунду по два взрыва. Четверка сосредоточилась на винопитии. Упала еще одна бомба. «Вилка», – заорал Днубитна, перекрывая шквал ПВО. Слово, которое в Валлетте уже ничего не значило. Проснулся Тифкира.

«Вино мое крадете, – завопил хозяин. Доковылял до стены и уперся в нее лбом. Принялся тщательно чесать волосатый живот и спину под нижней фуфайкой. – Мне б хоть налили».

«Оно неосвященное. Из-за Майистрала-отступника».

«Ну, у нас с Богом сейчас уговор, – начал Фаусто, словно бы исправляя неверное представление. – Он забудет, что я не ответил на Его зов, если я прекращу сомневаться. Просто выживу, видите».

Когда это пришло ему в голову? На какой улице: в какой миг этих месяцев впечатлений? Быть может, выдумал, не сходя с места. Он был пьян. Так устал, что понадобилось лишь четыре стаканчика вина.

«Как, – серьезно спросила одна девушка, – как же может быть вера, если не задаешь вопросов? Пастырь говорил, мы вправе их задавать».

Днубитна посмотрел на лицо друга, не увидел никакого грядущего ответа: поэтому отвернулся и похлопал девушку про плечу.

«В этом, милочка, и есть ад. Пей вино давай».

«Нет, – завопил Тифкира, подпирая другую стену, следя за ними глазами. – С вами его только убудет впустую». Зенитка загромыхала опять.

«Убыль, – Днубитна захохотал, перекрывая грохот. – Не надо про убыль, идиот». В неистовстве он кинулся через всю комнату. Фаусто опустил голову на стол, немного отдохнуть. Девушки вернулись к своим картам, шлепая ему по спине, как по столу. Днубитна схватил хозяина за плечи. Он принялся развернуто порицать Тифкиру, подчеркивая то или иное сотрясеньями, от которых жирный торс циклично содрогался.

Наверху прозвучал отбой тревоги. Вскоре от двери донесся какой-то шум. Днубитна открыл, и внутрь ввалился артиллерийский расчет, грязный, изможденный и в поисках вина. Фаусто проснулся и вскочил на ноги, отдавая честь, а карты разлетелись ливнем червей и пик.

«Прочь, прочь!» – завопил Днубитна. Тифкира, распрощавшись с мечтами накопить себе побольше вина, съехал по стене на пол и закрыл глаза. «Майистрала надо на работу доставить!»

«Вали, боягуз», – вскричал Фаусто, вновь отдал честь и рухнул навзничь. С великим хихиканьем и шаткостью Днубитна и одна девушка помогли ему подняться. Очевидно, в намерения Днубитны входило привести Фаусто в Та’Кали ногами (обычный метод был – поймать грузовик-попутку), чтобы протрезвел. Когда они вышли на темнеющую улицу, сирены завелись снова. Расчет «бофорса», каждый со стаканом вина в руке, задребезжал вверх по лестнице, столкнулся с ними. Днубитна, в раздражении, вдруг вынырнул из-под руки Фаусто и выкинул кулак, метя в живот ближайшего артиллериста. Завязалась потасовка. Бомбы падали у Великой гавани. Взрывы подбирались медленно и неуклонно, словно шаги людоеда из детства. Фаусто лежал на земле, не чувствуя особого желанья идти на выручку другу, над коим, с численным преобладаньем, хорошенько трудились. Наконец Днубитну бросили и направились к «бофорсам». Не слишком высоко «МЕ-109», прижатый прожекторами, вдруг вырвался из-под облачного покрова и спикировал. За ним потянулись оранжевые трассирующие. «Бей педрилу», – крикнул кто-то с зенитной позиции. «Бофорс» открыл огонь. Фаусто с умеренным интересом поднял голову. В ночи мигали тени орудийного расчета, подсвеченные сверху разрывами снарядов и «разбросом» прожекторов, то есть, то нет. В одной вспышке Фаусто заметил красное сиянье Тифкириного вина в стакане у губ подносчика боеприпасов – оно медленно гасло. Где-то над Гаванью зенитные снаряды нагнали «мессер»; его топливные баки вспыхнули громадным желтым цветеньем, и он пошел вниз, медленно, как шарик, а черный дым его нисхождения клубился в лучах прожекторов, которые задерживались на миг в точке перехвата, прежде чем обратиться к другим делам.

Над ним нависал Днубитна, потрепанный, один глаз начал заплывать. «Прочь, прочь», – прохрипел он. Фаусто неохотно поднялся, и они пустились в путь. В дневнике нет указаний на то, как им это удалось, но парочка достигла Та’Кали, как раз когда прозвучал отбой воздушной тревоги. Пешком они прошли где-то с милю. Предположительно, ныряли в укрытие, когда бомбежка слишком приближалась. Наконец забрались сзади в кузов проходившего грузовика.

«Едва ли это было геройством, – писал Фаусто. – Мы оба были пьяны. Но я так и не сумел выкинуть из головы, что в ту ночь нам выпало попущенье. Что Бог приостановил действие законов вероятности, по которым нас по праву должно было убить. Почему-то улица – царство смерти – обернулась дружелюбной. Быть может, из-за того, что я выполнил наш уговор и не благословил вино».

Post hoc[172]. И лишь часть общих «отношений». Вот что я имел в виду, говоря о простоте Фаусто. Он не делал ничего слишком уж сложного – не отлагался от Бога, не отрицал его церковь. Утрата веры – дело непростое и требует времени. Нет никаких прозрений, никаких «моментов истины». Требуется много думать и сосредоточиваться на последних стадиях, а они наступают с накоплением мелких происшествий: примеров общей несправедливости, несчастья, валящегося на благочестивых, собственных молитв, на которые нет ответа. У Фаусто и его «Поколения» просто не было времени на все это лениво интеллектуальное мошенство. Они утратили привычку, растеряли некое ощущение себя, ушли дальше от Университета-в-мире и подошли к осажденному городу ближе, чем любой готов был признаться, стали больше мальтийцами, т. е. нежели англичанами.

Раз все прочее у него в жизни ушло под землю; раз он вышел на траекторию, при которой сирены фигурировали лишь как один параметр, Фаусто осознал, что старым заветам, прежним соглашениям с Богом тоже придется поменяться. Ради хотя бы рабочей значимости для Бога, стало быть, Фаусто сделал в точности то же самое, что делал ради дома, пропитания, супружеской любви: прибегнул к подручным средствам – «обошелся тем, что было». Но английскость в нем никуда не девалась, она вела дневник.

Дитя – ты – здоровело, становилось активнее. К 42-му ты влилась в буйную шайку детворы, чьим главным развлечением была игра под названием «В. В. С.». Между налетами с десяток вас вываливали на улицы, раскидывали руки, как аэропланы, и бегали, вопя и жужжа, среди развалин стен, куч щебня и городских воронок. Мальчишки покрепче и повыше, конечно, были «спитфайрами». Прочие – непопулярные мальчишки, девчонки и малышня – изображали вражеские самолеты. Ты обычно бывала, по-моему, итальянским дирижаблем. Самая летучая девочка-шарик на всем отрезке канализации, которую мы в тот сезон занимали. Травимая, загнанная, уворачиваясь от камней и палок, которые в тебя швыряли, ты всякий раз, с «итальянским» проворством, коего требовала твоя роль, умудрялась избегать покорения. Но неизменно, перехитрив противника, ты в итоге исполняла свой патриотический долг тем, что сдавалась. И лишь когда сама была готова.

Твоя мать и Фаусто почти все время были не с тобой: медсестра и сапер. Ты оставалась с двумя крайностями нашего подземного общества: со стариками, для кого едва ли существовала разница между внезапным и постепенным несчастьем, и молодежью – твоим подлинным народцем, – кто бессознательно создавал отдельный мир, прототип того, какой унаследует Фаусто III – уже устаревший. Нейтрализовались ли эти две силы и бросили тебя на одиноком мысу между двумя мирами? По-прежнему ль ты способна смотреть в обе стороны, дитя? Если да, ты находишься в завидном выгодном положении: все та же драчливая четырехлетка с историей, прячущейся в естественном укрытии. Нынешний Фаусто смотреть может лишь назад, на отдельные фазы собственной истории. Никакой непрерывности. Никакой логики. «История, – писал Днубитна, – есть ступенчатая функция».

Слишком ли верил Фаусто: была ли Общность подложной, компенсацией за какой-то провал как отца и супруга? По меркам мирного времени он определенно провалился. Нормальным довоенным курсом было бы медленно врастать в любовь к Элене и Паоле по мере того, как молодой человек, до времени вброшенный в женитьбу и отцовство, учился бы брать на себя ту ношу, какая во взрослом мире выпадает на долю каждого мужчины.

Но Осада создала различные ноши, и невозможно было сказать, чей мир реальнее: детей или родителей. Несмотря на всю свою грязь, гвалт и грубость, детишки Мальты выполняли функцию поэтическую. Игра в «В. В. С.» была лишь одной метафорой, которую они измыслили, дабы завуалировать имеющийся мир. К чьей выгоде? Взрослые были на работе, старикам все равно, сами детишки все «посвящены» в тайну. Должно быть, за неимением лучшего: пока их мышцы и мозги не развились до того, чтобы смогли они взять на себя часть работы в той руине, коей становился их остров. То было выжидание: поэзия в вакууме.

Паола: дитя мое, дитя Элены, но превыше прочего – всей Мальты, ты была одной из них. Эти дети знали, что́ происходит: знали, что бомбы убивают. Но что есть человек, в конце-то концов? Ничем он не отличается от церкви, обелиска, статуи. Важно только одно: всегда выигрывает бомба. Их взгляд на смерть был не-человеческим. Непонятно, лучше ли получается с нашими взрослыми отношениями, и без того безнадежно запутавшимися в любви, общественных формах и метафизике. Явно в детском способе было поболе здравого смысла.

Дети перемещались по Валлетте собственными маршрутами, в основном – под землей. Фаусто II регистрирует их отдельный мир, наложенный на разбомбленный город: драные племена, разбросанные по Шаръит-Меууия, то и дело устраивают междоусобные схватки. По краям поля зрения – разведотряды и команды фуражиров, вечно шныряют.

Должно быть, прилив меняется. Сегодня только один налет, тот, что был рано утром. Прошлую ночь мы спали в сточной трубе, возле Атины и его жены. Малютка Паола вскоре после отбоя тревоги отправилась исследовать окрестность Верфей с мальчишкой Маратта и еще какими-то детьми. Даже погода как бы подает звонок к какому-то антракту. Вчерашний ночной дождь прибил штукатурную и каменную пыль, вымыл древесную листву, а в наши апартаменты хлынул веселый водопад – и десяти шагов не будет до матраса с чистым бельем. Соответственно, утренние омовения свои мы проводили в этой удобно расположенной речушке, после чего вскоре возвратились в место проживания г-жи Атины, где разговелись обильною овсянкой, кою эта добрая женщина совсем недавно измыслила как раз на такой вот непредвиденный случай. До чего изобильны милость и достоинство, что выпадают нам в удел с самого начала Осады!

Сверху, на улице, сияло солнце. Мы поднялись туда, Элена взяла меня за руку и, едва оказавшись на ровной земле, больше не отпускала. Мы пошли. Лицо ее, свежее после сна, было так чисто на этом солнце. Старое солнце Мальты, юное лицо Элены. Казалось, я вот только что встретил ее впервые; или же мы, снова став детьми, забрели в ту же апельсиновую рощу, попали, сами того не ведая, в дыхание азалий. Она заговорила, как девочка-подросток, по-мальтийски: какие бравые солдаты и матросы («Хочешь сказать, какие трезвые», – заметил я: она рассмеялась, притворно досадуя); до чего забавен одинокий ватерклозет, расположенный в верхней правой комнате английского клуба, чью боковую стену разбомбили: ощущая в себе юность, я рассердился на этот туалет, политически. «До чего прекрасно демократична война, – взъярился я. – Прежде они не впускали нас в свои роскошные клубы. Англо-мальтийские взаимоотношения были фарсом. Pro bono[173]; ха-ха. Пускай туземцы знают свое место. А теперь даже святая святых этого храма открыта взорам общества». Поэтому мы чуть не предались бесчинству посреди залитой солнцем улицы, ибо дождь принес с собой нечто вроде весны. В такие дни, чувствовали мы, Валлетта припоминала свою пасторальную историю. Словно виноградники вдруг зацвели у береговых бастионов, из бледных ран Королевского проезда вдруг выросли оливы и гранаты. Гавань искрилась: мы махали, обращались к каждому прохожему или улыбались им; волосы Элены ловили солнце в свою вязкую сеть, солнечные веснушки танцевали по ее щекам.

Как мы пришли в тот сад или парк, сказать не смогу. Все утро мы брели вдоль моря. Рыбацкие лодки вышли на промысел. Несколько хозяек судачили средь водорослей и обломков желтого бастиона, которые бомбы раскидали по прибрежной полосе. Они штопали сети, смотрели за морем, орали на детей. Сегодня в Валлетте дети были всюду, качались на ветках деревьях, прыгали с разрушенных пирсов в море: их было слышно, но не видно в пустых скорлупах выбомбленных домов. Они пели: говорили нараспев, дразнились или просто визжали. Не наши ли собственные голоса они на самом деле – на много лет попались в ловушки домов, какой ни возьми, а теперь вышли смущать нас, когда проходим мимо?

Мы нашли кафе, там было вино с последнего каравана – редкого урожая! – вино и несчастная курица, которую, слышали мы, хозяин зарезал в соседней комнате. Мы сели, выпили вина, посмотрели на Гавань. В Средиземноморье летели птицы. Давление высокое. Быть может, у них есть врата смысла и для немцев. Ей в глаза лезли волосы. Впервые за год мы могли разговаривать. Я преподал ей несколько уроков английской беседы еще до 39-го. Сегодня ей захотелось их продолжить: кто знает, сказала она, когда выпадет еще случай? Серьезное дитя. Как я ее любил.

В середине дня к нам вышел посидеть хозяин: одна рука еще липкая от крови, и к ней приклеилось несколько перышек. «Я рада знакомству с вами, сэр», – приветствовала его Элена. Ликуя. Старик хмыкнул.

«Англичане, – сказал он. – Да, я понял, как только вас увидел. Английские туристы». Это стало нашей с ней шуткой. Она трогала меня под столом, проказливая Элена, а хозяин меж тем продолжал свои глупые рассуждения об англичанах. Ветер с Гавани был прохладен, а вода, которую я отчего-то помнил только желто-зеленой или бурой, теперь была синя – карнавально синя и прочерчена пунктирами барашков. Славная такая Гавань.

Из-за угла выбежало с полдюжины детей: мальчишки в майках, смуглые руки, две маленькие девочки в длинных сорочках тащились за ними, но нашей среди них не было. Они промелькнули, нас не видя, помчались вниз по склону к Гавани. Откуда-то возникла тучка, плотный на вид клуб завис, не шелохнувшись, между незримыми троллейбусными проводами солнца. То двигалось встречным курсом. Мы с Эленой наконец встали и побрели по улице. Вскоре из переулка брызнул еще один залп детворы, ярдах в двадцати перед нами: перерезав нам путь, наискось пересекли улицу и гуськом скрылись в подвале какого-то бывшего дома. Солнечный свет падал на нас изломанными стенами, оконными рамами, стропилами: скелетно. Улицу нашу усеивали тысячи ямок, будто Гавань на неразбитом полуденном солнце. Мы спотыкались, небодро, то и дело цепляясь друг за дружку для равновесия.

Перед полуднем море, после – город. Бедный город вдребезги. Накрененный к Марсамускетто; ни одна каменная скорлупа – без крыш, без стен, без окон – не сможет спрятать от солнца, что швыряет все их тени вверх по склону и в море. Дети, похоже, шли по нашим следам. Мы слышали их за разломанной стеной: или же лишь шепот босых ног и ветерок перемещенья. Еще они окликали, время от времени, где-то на соседней улице. Имена неразборчивы из-за ветра с Гавани. Солнце шажками сползало ближе к тучке, преграждавшей ему путь.

Фаусто, звали они? Элена? И наше дитя – из них ли или где-то бегает по чьим-то следам само по себе? Мы-то по своим прошли по всей городской сетке, бесцельно, в фуге: фуге любви, или памяти, или какого-то абстрактного сантимента, что неизменно является после факта и на исходе того дня не имел ничего общего с качеством света или давлением пяти пальцев мне на плечо, отчего пробудились мои пять чувств и даже больше…

«Грустно» – дурацкое слово. Свет не грустит: или ему не следует. Боясь даже оглянуться на свои тени – вдруг движутся иначе, соскользнут в канаву или какую-нибудь трещину земли, – мы прочесывали Валлетту почти до вечера, как будто искали чего-то конечного.

Пока наконец – совсем под вечер – не пришли в крохотный сквер в сердцевине города. В одном его конце на ветру поскрипывала оркестровая ракушка, крыша чудом держалась на нескольких не упавших столбах. Конструкция проседала, а птицы побросали свои гнезда по всему ее краю: все, кроме одной, что высовывала голову, Бог знает на что глядя, не пугаясь нашего прихода. Как чучело.

Там-то мы и проснулись, там дети взяли нас в кольцо. Весь день в зайца и собак играли? Исчезла ли вся остаточная музыка вместе с проворными птицами – или там вальс, который нам приснился только что? Мы стояли в опилках и щепках бессчастного дерева. Напротив павильона нас поджидали кусты азалии, но ветер дул не туда: из будущего, весь запах сдувал обратно в прошлое. Сверху высокие пальмы клонились над нами, фальшиво-заботливые, кидая тени-клинки.

Холодно. И тогда солнце встретило свою тучку, и другие тучи, которых мы вообще не замечали, принялись, как показалось, сдвигаться радиально к солнечной тучке. Словно ветры дули сегодня с тридцати двух румбов розы все сразу, чтобы встретиться в центре огромным смерчем и взметнуть огненный шарик, как подношенье, – поджечь опоры Небес. Тени-клинки исчезли, все свет и тень миновали в огромную кислотную зелень. Огневой шарик полз все дальше вниз. Листва всех деревьев в сквере затерлась о себя, словно лапки саранчи. Музыки довольно.

Она задрожала, прижалась ко мне на мгновенье, затем резко уселась на замусоренную траву. Я сел с нею рядом. Должно быть, чудно́й парой мы смотрелись: плечи ссутулены от ветра, лицом к ракушке безмолвно, сложно ждем, когда начнется представленье. Среди деревьев, на краях глаз мы видели детей. Белые вспышки, которые могли быть лицами, а не то лишь другими сторонами листвы, предвещавшими бурю. Небо затягивало: зеленый свет густел, топя остров Мальту и остров Фаусто и Элены безнадежно все глубже в сновидческом ознобе.

О Господи, снова придется пройти сквозь ту же глупость: внезапное падение в барометре, которого мы не ждали; дурную веру снов, что высылает неожиданные ударные отряды через границу, а она должна быть стабильна; ужас незнакомой лестничной ступеньки в темноте там, где мы думали, что ровная улица. В этот день мы и впрямь прошли по ностальгическим следам. Куда они нас привели?

В сквер, которого мы больше не найдем.

Казалось, мы только Валлеттой и засы́пали полости себя. Камень и металл не питают. Мы сидели с голодными глазами, слушали нервную листву. Чем там можно кормиться? Лишь друг дружкой.

«Я замерзла». По-мальтийски: и ближе она не придвинулась. Об английском сегодня вопрос больше не стоял. Мне хотелось спросить: Элена, чего мы ждем – чтобы погода поменялась, чтобы с нами заговорили деревья или мертвые здания? Я спросил: «Что не так?» Она покачала головой. Пустила взгляд бродить между землей и скрипучей ракушкой.

Чем больше я всматривался ей в лицо – раздувает темные волосы, глаза в перспективе, веснушки сливаются с общей зеленью того конца дня, – тем больше тревожился. Хотелось возмущаться, но возмущаться было некому. Вероятно, хотелось заплакать, но соленую Гавань мы оставили чайкам и рыбачьим лодкам; не взяли себе, как взяли город.

Были ли где-то в ней те же воспоминания об азалиях или какое-то ощущение того, что город этот – насмешка, обещание, вечно неисполненное? Было ли у нас что-то общим? Чем глубже мы все погружались в сумерки, тем меньше я понимал. Я по правде – так я аргументировал – любил эту женщину всем, чем во мне можно ускорить или закрепить любую любовь: но здесь любовь была в растущей тьме: сякла, отдавая и ясно не зная, сколько всего теряется, сколько когда-нибудь вернется. Видела она ту же ракушку вообще, слышала тех же детей на границах нашего сквера: фактически была ли здесь – или же, как Паола – милый Боже, даже не наше дитя, а Валлетты, – где-то одна, колышется, как тень на какой-то улице, где свет слишком ясен, горизонт слишком остер, а потому улица эта не иначе сотворена из немочи по прошлому, по той Мальте, что была, но никогда больше не сможет быть!

Пальмовые листья истирались, кромсая себя до зеленых волокон света; древесные ветви скреблись, листья рожкового дерева, сухие, как кожа, бились и тряслись. Как будто за деревьями сборище, сборище в небе. Трепетки вокруг нас, нарастая, в панике, становились громче детей или призраков детей. Боясь взглянуть, мы могли пялиться лишь на ракушку, хотя Бог знает, что могло там появиться.

Ногти ее, обломанные в похоронах мертвых, вонзались в голую часть моей руки, где я закатал рубашку. Давление и боль нарастали, головы наши медленно клонились, будто у кукол, к встрече взглядами. В сумраке ее глаза стали огромны и подернулись пеленой. Я пытался смотреть на белки, как мы глядим на поля страницы, стараясь избегать написанного радужкой-черным. Только ли ночь «собиралась» снаружи? Нечто ночеподобное нашло сюда лазейку, дистиллированное и уже сгустившееся в глазах, которые не далее чем сегодня утром отражали солнце, барашки, настоящих детишек.

И мои ногти в ответ вцепились, и стали мы спарены, симметричны, одна боль на двоих, вероятно – единственное, что когда-либо и быть могло нашим общим: ее лицо начало кривиться, половина – от той силы, какая требовалась, дабы сделать мне больно, другая – от того, что́ я делал ей. Боль приливала, пальмы и рожковые деревья обезумели, ее радужки закатились к небу.

«Missierna li-inti fis-smewwiet, jitqaddes ismek…»[174] Она молилась. В удалении. Достигши порога, соскользнув обратно к тому, что было надежнее всего. Налеты, смерть родителя, каждый день с трупами – всему этому доконать ее не удалось. Потребовались сквер, осада детьми, деревья в возбужденье, приход ночи.

«Элена».

Глаза ее возвратились ко мне. «Я тебя люблю, – подвинувшись по траве, – люблю тебя, Фаусто». Боль, томленье, нужда смешались в ее взгляде: так оно казалось. Но почем мне было знать: с тем же позитивным утешеньем от знания, что солнце остывает, что руины Хаджар-Им движутся к праху, как и мы сами, как моя маленькая «хиллмен-шалунья», которую отправили в гараж по старости в 1939-м, и ныне она спокойно себе разлагается под тоннами гаражных обломков. Как мог я умозаключить: единственный призрак оправданья – рассудить по аналогии, что нервы, истрепанные и пронзенные моими ногтями, – те же, что и у меня, что боль ее – моя и, стало быть, – дрожкой листвы вокруг нас.

Глядя мимо ее глаз, я видел все белые листья. Они оборотились своими бледными изнанками наружу, а облака были все-таки грозовыми тучами. «Дети, – услышал я ее. – Мы их потеряли».

Потеряли их. Или они потеряли нас.

«О, – выдохнула она, – ох, посмотри», – отпуская меня, как я отпустил ее, и мы оба встали и принялись смотреть, как половину всего видимого неба заполонили чайки – чайки, все бывшие у нас на острове, теперь ловили солнечный свет. Слетаясь все вместе, из-за шторма где-то на море – до ужаса безмолвные, – паря медленно, вверх и вниз, и непреклонно к суше, тысяча капель пламени.

Ничего там не было. Реальны дети, обезумевшая листва или метеорология снов или же нет, но никаких богоявлений на Мальте в этом сезоне не предвидится, никаких мгновений истины. Своими мертвыми ногтями мы лишь обжали быструю плоть; выдолбили, а то и уничтожили, но никак не прощупали выемки ключей одной души и другой.

Ограничу неизбежное аннотирование сей просьбой. Заметь преобладание человеческих свойств, применяемых к неодушевленному. Весь «день» – если то был один день, а не проекция настроения, длившегося, быть может, дольше, – прочитывается как возрождение человечности в автоматоне, здоровья в упадочном.

Отрывок важен не столько из-за этого очевидного противоречия, сколько из-за детей – вполне реальных, какова б ни была их роль в иконологии Фаусто. Казалось, они одни в такое время сознают, что история отнюдь не замерла. Что войска перебрасывают, «спитфайры» долетают, караваны лежат в дрейфе у Святого Эльма. Это, несомненно, 1943 год, при «смене прилива», когда бомбардировщики, что здесь базировались, начали возвращать часть войны в Италию, и качество противолодочных военных действий в Средиземном море развилось до того, что мы можем заглядывать дальше, чем на «три трапезы вперед» д-ра Джонсона. Но раньше – после того, как детвора оправилась после первого потрясения, – мы, «взрослые», смотрели на них с некоторой суеверной подозрительностью, словно бы они – ангелы-архиварии, что ведут свитки торопыг, мертвецов, симулянтов; отмечают, как одет губернатор Добби, какие церкви уничтожены, какова пропускная способность госпиталей.

И о Дурном Пастыре они знали. Всем детям свойственна определенная тяга к манихейскому общему. Тут сочетание осады, римско-католического воспитания и бессознательного отождествления собственной матери с Девой все вместе разложило простой дуализм в поистине странные узоры. Если проповедовать, у них, может, и возникнет какое-то представление об абстрактной борьбе добра и зла; но даже воздушные свары происходили слишком высоко над ними и реальными не считались. «Спитфайры» и «мессеры» они подтаскивали к земле своей игрой в «В. В. С.», но то была всего лишь простая метафора, как отмечалось. Немцы бесспорно были чистым злом, а Союзники – чистым добром. Дети не были одиноки в таких чувствах. Но если б их представление о борьбе можно было описать графически, оно б не стало двумя равновеликими векторами вершина к вершине – чтобы вершины образовывали Х с неведомой величиной; скорее – точкой, бесконечно малой – доброй, – окруженной произвольным числом радиальных стрелок – векторами зла, – направленными внутрь. Добро т. е. в тупике. Дева осаждена. Подбитая мать-защитница. Пассивная женщина. Мальта в осаде.

Колесо – это диаграмма: колесо Фортуны. Как ни вращайся оно, основной расклад постоянен. Стробоскопические эффекты могут менять количество спиц; может меняться направление; но ступица по-прежнему удерживает спицы на месте, а место встречи всех спиц по-прежнему определяет ступицу. Старое циклическое представление об истории научило лишь обод, к коему равно привязаны и князья, и крепостные; то колесо располагалось вертикально; человек на нем подымался и падал. Но колесо детей было насмерть ровно, его обод – лишь морской горизонт, больше ничего, – вот какая чувственная, какая «визуальная» раса мы, мальтийцы.

Стало быть, Дурному Пастырю не назначили противоположного аналога: ни Добби, ни архиепископ Гонци, ни отец Лавин. Дурной Пастырь был вездесущ, как ночь, и дети, дабы не прекращать наблюдений, должны были перемещаться, по крайней мере, так же проворно. Организованно это не происходило. Эти ангелы-архиварии никогда ничего не записывали. Там была скорее, если угодно, «групповая осознанность». Они просто наблюдали, пассивные: настанет закат – и их видно на любой куче щебня, как часовых; или выглядывают из-за угла на улице, на корточках сидят на ступеньках, стремительно шагают парами, закинув руки на плечи друг дружке, по пустырю, совершенно явно – никуда в особенности. Но всегда где-нибудь в секторе обзора у них будет мелькать сутана либо тень темнее остальных.

Что же в пастыре этом такого, из-за чего он поместился Снаружи; на том же радиусе, что и кожекрылый Люцифер, Гитлер, Муссолини? Лишь отчасти, я думаю, то, что заставляет нас подозревать в собаке волка, предателя в союзнике. Выдавать желаемое за действительное детвора эта, считай, не стремилась. Священников, как и матерей, полагается чтить: но глянь на Италию, в небо глянь. Тут предательство и ханжество: а священники чем лучше? Некогда небо нам было самым верным и надежным другом: средой или плазмой для солнца. Солнца, которое нынче правительство пытается эксплуатировать в целях туризма: но прежде – во дни Фаусто I – бдительное око Божье, а небо – Его чистая щека. С 3 сентября 1939 года на ней возникли гнойники, бородавки и признаки пагубы: «мессершмитты». Лик Божий заболел, а взор Его начал блуждать, глаз закрываться (мигать, как убежден воинствующий атеист Днубитна). Но такова набожность людей и уверенная сила Церкви, что Божьим предательство не считается; скорей небесным – мошенством кожи, которая может таить в себе такую заразу и этим обращаться против своего божественного владельца.

Дети, будучи поэтами в вакууме, знатоками метафоры, без хлопот переносили подобную инфекцию на любого представителя Бога, священников. Не на всех; но на этого, без прихода, чужака – Слима была словно другой страной – и уже со скверной репутацией, а потому уместную мишень их скепсиса.

Сообщения о нем были путаны. Фаусто, бывало, слыхал – от детей или отца Лавина, – что Дурной Пастырь «обращает у берегов Марсамускетто» или «действовал на Шаръит-Меууия». Священника обволакивала зловещая неопределенность. Элена озабоченности не проявляла: не ощущала, будто сама она повстречалась с каким-то злом тогда на улице, не беспокоилась, что Паола попадет под чье-нибудь скверное влияние, хотя было известно, что Дурной Пастырь собирает вокруг себя кучки детей на улицах и читает им проповеди. Он не проповедовал никакой последовательной философии – ничего такого нельзя было восстановить по клочкам, которые нам приносили дети. Девочкам он советовал идти в монахини, избегать чувственных крайностей – удовольствий совокупленья, боли или деторождения. Мальчикам велел искать силу в скале их острова – и быть как она. Возвращался он, примечательно, как и Поколение 37-го, часто к скале: проповедовал, что целью мужского существования должно быть уподобление кристаллу: прекрасному и бездушному. «Бог – бездушен? – рассуждал отец Лавин. – Сотворив души, Сам Он душой не располагал? Потому, дабы стать как Бог, мы должны допустить в себе эрозию души. Взыскать минеральной симметрии, ибо вот жизнь вечная: бессмертие скалы. Убедительно. Однако отступничество».

Дети, разумеется, на все это не велись. Прекрасно отдавая себе отчет, что, если все девочки уйдут в монахини, мальтийцев больше не станет: а скала, каким бы прекрасным предметом созерцания ни была, работы никакой не делает: не трудится и тем неугодна Богу, который к трудам человеческим весьма благосклонен. Потому и сохраняли они безучастность, пусть себе болтает, а сами тенями цеплялись за его следы, настороженно присматривали. Наблюдение в тех или иных видах длилось три года. А когда Осада стала явно сходить на нет – что началось, вероятно, в день прогулки Фаусто и Элены, – преследование их лишь усилилось, потому что на него оставалось больше времени.

Но усилились и – начавшись, есть подозрения, в тот же день – трения между Фаусто и Эленой – те же нескончаемые, утомительные трения листвы в сквере на исходе того дня. Споры помельче вращались, к несчастью, вокруг тебя, Паола. Пара будто бы заново открыла для себя родительский долг. Свободного времени у обоих теперь было больше, они запоздало принялись за нравственные наставленья своего чада, материнскую любовь, утешенье в минуты страха. Оба в этом были неумелы, и всякий раз усилия их неизбежно отвращались от ребенка и направлялись на них самих. В таких случаях дитя чаще тихонько ускользало следить за Дурным Пастырем.

Пока однажды вечером Элена не рассказала о продолжении своей тогдашней встречи с ним. Сама ссора в подробностях не записана; только:

Слова наши становились все возбужденней, визгливей, озлобленней, пока наконец она не крикнула: «Ох, ребенок. Надо было сделать то, что он мне велел…» Затем, осознав, что́ сказала, молчание. Она отодвинулась прочь, я ее перехватил.

«Велел тебе». Я ее тряс, покуда не заговорит. Я б и убил ее, наверное.

«Дурной Пастырь, – в конце концов, – мне велел не заводить ребенка. Сказал, что знает способ. Я б и не стала. Но потом встретила отца Лавина. Случайно».

И когда она принялась молиться в тот раз в сквере, очевидно, старые привычки в ней вновь упрочились. Случайно.

Я б тебе нипочем не стал всего этого рассказывать, вырасти ты хоть в какой-нибудь иллюзии, что была «желанна». Но раз так рано тебя бросили на произвол обычной преисподней, вопросы желанья или владенья перед тобой никогда не вставали. Так я, по крайней мере, предполагаю; не, надеюсь, ложно.

Назавтра после откровения Элены «люфтваффе» прилетали тринадцать раз. Элену убило рано утром, неотложку, в которой она ехала, очевидно, накрыло прямым попаданием.

До меня в Та’Кали весть дошла днем, в затишье. Не помню лица вестника. Но помню, как сунул лопату в кучу земли и пошел прочь. Затем – пробел.

Пришел в себя я посреди улицы, в незнакомом городском районе. Отбой воздушной тревоги уже прозвучал, поэтому я, видимо, шел весь налет. Я стоял на гребне обломков. Слышал крики: враждебные вопли. Дети. В сотне ярдов от меня они роились в руинах, смыкаясь вокруг изломанной конструкции, в которой я признал погреб дома. Из любопытства я, шатаясь, сполз по склону за ними следом. Почему-то чувствовал себя шпионом. Обходя развалины кругом, взобрался еще по одному откосу на крышу. Там были дыры: можно заглянуть внутрь. Дети внутри сгрудились вокруг фигуры в черном. Дурной Пастырь. Застрял под рухнувшей балкой. Лицо – насколько видно – бесстрастное.

«Умер», – спросил один. Остальные уже шарили в черном тряпье.

«Поговори с нами, Отец, – кричали они, с издевкой. – Что у тебя сегодня за проповедь?»

«Шапочка смешная», – хихикнула маленькая девочка. Протянула руку и сдернула головной убор. Расплелся длинный виток седых волос, упал в пыль штукатурки. Один луч солнца прорезал это пространство, и пыль выбелила его.

«Это тетка», – сказала девочка.

«Тетки не могут быть священниками», – презрительно ответил мальчишка. Он принялся рассматривать волосы. Вскоре вытянул гребень слоновой кости и отдал маленькой девочке. Она улыбнулась. Вокруг нее собрались другие девчонки рассмотреть трофей. «Это не настоящие волосы, – объявил мальчишка. – Смотрите». Он снял с головы священника длинный белый парик.

«Это Иисус», – воскликнул высокий мальчишка. На лысом черепе в два цвета было вытатуировано Распятие. Сюрприз окажется далеко не последним.

Двое ребятишек деловито занимались ногами жертвы, расшнуровывая ботинки. Обувь в то время на Мальте была нежданным паданцем судьбы.

«Прошу вас», – сказал вдруг священник.

«Живой».

«Живая, дурила».

«Что просите, Отец».

«Сестра. А сестры могут священниками одеваться, сестра?»

«Поднимите, пожалуйста, балку», – сказало сестра/священник.

«Глядите, глядите», – раздались крики от ног женщины. Они подняли один черный башмак повыше. Тот был высок, носить такие невозможно. Изнутри башмак представлял собой точный слепок женской туфли на высоком каблуке. Одну такую, тускло-золотую, я теперь заметил – она высовывалась из-под черного одеянья. Девчонки возбужденно зашептались, какие туфли красивые. Одна принялась расстегивать пряжку.

«Если не можете поднять балку, – сказала женщина (вероятно, с намеком на панику в голосе), – позовите, пожалуйста, на помощь».

«А». С другого конца. Вознеслась одна туфля вместе со стопой – искусственной ногой, – они выскользнули вместе единым целым, кулак-и-паз.

«Она разбирается».

Женщина, похоже, не заметила. Быть может, уже ничего не чувствовала. Но они поднесли ноги ей к лицу, показать, и я увидел как из наружных углов ее глаз выкатились две слезинки. Она хранила спокойствие, пока дети снимали с нее одеянье и сорочку; и золотые запонки в форме когтя, и черные брюки, туго прилегавшие к ее коже. Один мальчишка украл где-то штык коммандо. На нем были пятна ржи. Его им пришлось пускать в ход дважды, чтобы стянуть с нее брюки.

Нагое тело оказалось на удивление молодым. Кожа на вид здоровая. Мы все с чего-то взяли, что Дурной Пастырь должен быть постарше. В пупке у нее был звездчатый сапфир. Мальчишка с ножиком колупнул камень. Тот не вынимался. Тогда он воткнул кончик штыка, несколько минут поковырял, и только потом вынул камень. Его место стало наполняться кровью.

Другие дети обступили ее голову. Один раздвинул ей челюсти, а другой вынул зубной протез. Она не сопротивлялась: лишь закрыла глаза и ждала.

Но даже держать их закрытыми не сумела. Ибо дети отвернули ей одно веко, и под ним обнаружился стеклянный глаз с радужкой в виде часов. Его они тоже вынули.

Я подумал, не затянется ли демонтаж Дурного Пастыря все дальше и дальше, до вечера. Наверняка же руки и груди у нее тоже отделяются; кожу на ногах можно счистить, и обнажится причудливая опорная конструкция из ажурного серебра. Быть может, и в само́м туловище содержатся другие чудеса: кишки из многоцветного шелка, яркие воздушные шарики легких, сердце рококо. Но тут вновь взвыли сирены. Дети бросились врассыпную, унося новообретенные сокровища, а рана в животе, нанесенная штыком, меж тем делала свое дело. Лежа ничком под враждебным небом, я еще миг-другой смотрел на то, что оставили по себе дети; страдающий Христос в перспективе на голом черепе, один глаз и одна глазница, глядели снизу на меня: темная дыра вместо рта, культяпки внизу ног. И кровь, растекшаяся черной перевязью по талии, струясь из пупка в обе стороны.

Я спустился в погреб и встал подле нее на колени.

«Вы живы».

При первых разрывах бомб она застонала.

«Я буду молиться за вас». Надвигалась ночь.

Она заплакала. Бесслезно, как-то в нос; скорее эдакая любопытная череда затяжных воев, что начинались глубоко в ротовой полости. Плакала она весь налет.

Я оделил ее тем, что помнил от таинства Соборования. Исповедовать не мог: зубов у нее не было, да и к речи, должно быть, она уже неспособна. Но в тех ее криках – так непохожих на человечьи или даже животные звуки, что они могли оказаться и ветром, дующим мимо какого-то мертвого тростника, – я уловил искреннюю ненависть ко всем ее грехам, коим наверняка несть числа; глубочайшее раскаяние оттого, что навредила Богу, греша; страх потерять Его, что хуже страха смерти. Тьма внутри освещалась световыми снарядами над Валлеттой, зажигательными бомбами на Верфях. Часто оба наши голоса тонули во взрывах или грохоте наземной артиллерии.

Я не слышал в этих звуках, непрестанно испускавшихся бедной женщиной, лишь то, что мне хотелось услышать. Я уже преодолел это, Паола, и не раз. С тех пор я нападал на себя яростней, чем к тому способны любые твои сомнения. Ты скажешь, я позабыл свое соглашение с Богом, свершив таинство, право на которое имеет только священник. Что, потеряв Элену, я «регрессировал» к тому пастырству, в кое бы влился, не женись на ней.

В то время я знал лишь, что умирающий человек должен быть подготовлен. У меня не было мира помазать ее органы чувств – ныне столь изувеченные, – и потому я взял ее же кровь, обмакивая пальцы в ее пупок, как в потир. Губы ее были холодны. Хотя видел я в нашей осаде много трупов и руками ворочал их, по сей день я не могу жить с тем холодом. Часто засыпаю за своим письменным столом – и приток крови в руку у меня прекращается. Я просыпаюсь и трогаю ее – и я не дальше от кошмара, ибо то холод ночи, холод предмета, ничего человеческого, ничего от меня в ней нет.

И вот коснувшись уст ее, персты мои отвратились, и я вернулся оттуда, где б ни был. Прозвучал отбой воздушной тревоги. Она вскрикнула еще раз или два и смолкла. Стоя подле нее на коленях, я взялся молиться за себя. Ей я сделал все, что смог. Сколько я молился? Почем знать.

Но вскоре холод ветра – ныне делимый с тем, что было телом торопыги, – начал меня пронизывать. На коленях стало неудобно. Лишь святые и полоумные способны оставаться «преданными» надолго. Я, правда, поискал пульс или биенье сердца. Ничего. Я поднялся, зачем-то похромал немного по этому погребу и наконец вынырнул в Валлетту, не оглянувшись.

Вернулся в Та’Кали, пешком. Моя лопата по-прежнему торчала там, куда я ее воткнул.

О возвращении к жизни Фаусто III сказать можно мало. Оно произошло. Что за внутренние источники питали его, нынешнему Фаусто неизвестно по сию пору. Это исповедь, а в том возвращении от скалы исповедоваться нечем. От Фаусто III не осталось ничего, кроме не поддающихся расшифровке записей.

И набросков цветка азалии, рожкового дерева.

Без ответов осталось два вопроса. Если он действительно нарушил свой уговор с Богом, свершив таинство, – почему пережил тот налет?

И почему не остановил детей: или не поднял балку?

В ответ на первый можно лишь предположить, что теперь он был Фаусто III, и Бог ему без надобности.

Второй же вынудил его преемника написать эту исповедь. Фаусто Майистрал виновен в убийстве: в грехе упущения, если угодно. Никакому трибуналу он не подсуден, только Божьему. А Бог в данный момент очень далеко.

Да будет Он к тебе поближе.

Валлетта: 27 августа 1956 года

Шаблон выпустил последний исписанный лист, и тот спорхнул на голый линолеум. И впрямь ли это совпаденье, несчастный случай, от которого раздробилась поверхность этого стоячего пруда, и все комары надежды зазвенели оттуда во внешнюю ночь; и впрямь ли это случилось?

«Какой-то англичанин; загадочное существо по фамилии Шаблон».

Валлетта. Словно бы молчание Паолы уже – боже, восемь месяцев. Неужто она, отказываясь рассказывать ему что бы то ни было, все это время вынуждала его подступить ближе к тому дню, когда ему придется признать за Валлеттой возможность? Почему?

Шаблон хотел бы и дальше верить, что смерть и V. для его отца были раздельны. Это он по-прежнему мог выбрать (разве нет?) и продолжить, когда погода успокоится. Мог отправиться на Мальту и, вероятно, со всем покончить. Он держался от Мальты подальше. Он боялся заканчивать; но, черт бы все побрал, если остаться здесь, оно так или иначе закончится. Сдриснуть; отыскать V.; он не знал, чего боится сильней, V. или сна. Или это две версии одного и того же.

Неужто остается только Валетта?

Глава двенадцатая,

в которой все нетак забавно

I

Вечеринка запоздала с началом, вокруг ядра всего из дюжины Больных. Вечер стоял жаркий и вряд ли остыл бы. Все потели. Помещение располагалось на хорах старого склада и по закону даже не могло считаться жильем; здания в этом районе города обрекли на снос много лет назад. Настанет день, и сюда придут краны, самосвалы, экскаваторы, бульдозеры и сровняют квартал с землей; пока же никто – ни город, ни домовладельцы – ничуть не возражали против извлечения мелкой выгоды.

Посему в притоне Рауля, Сляба и Мелвина висел дух мимолетности, словно песчаные скульптуры, неоконченные полотна, тысячи книжек в бумажных обложках, подвешенных на ярусах цементных блоков и прогнувшихся досок, даже здоровенный мраморный стульчак, украденный из особняка на восточных 70-х (впоследствии уже замененного на здание из стекла и алюминия), – все составляли собой декорацию к экспериментальной пьесе, которую ее клака безликих ангелов могла в любой момент освистать, даже без особой на то причины.

Народ подтянется, когда станет попозже. Холодильник Рауля, Сляба и Мелвина уже полунаполнился рубиновой конструкцией из винных бутылок; галлон «пейзанского» чуть выше центра, левее, не уравновешивая две бутылки розового «Галло Гренаш» по 25 центов и одну чилийского рислинга, ниже справа, и так далее. Дверь ле́дника оставалась открытой, чтобы люди могли любоваться, чтобы врубались. А что? Случайное искусство в тот год было в большой моде.

Когда вечеринка началась, Обаяша на ней не было, и он той ночью вообще не объявился. Да и никакой ночью после. Днем он еще раз поругался с Мафией – из-за того, что крутил пленки ансамбля Макклинтика Сфера в гостиной, пока она пыталась творить в спальне.

– Если б ты сам пытался когда-нибудь творить, – завопила она, – а не паразитировать на том, что создают другие, ты бы понял.

– Это кто тут творит, – сказал Обаяш. – Твой редактор, издатель? Без них, девочка, тебя б нигде не было.

– Где бы ты ни был, милый старикашка, там и есть нигде. – Обаяш махнул рукой и оставил ее орать на Клыка. Выходя из квартиры, вынужден был переступить три спящих тела. Которое из них Свин Будин? Все были укрыты одеялами. Как в старой игре в наперстки. А какая разница? Общество ей обеспечено.

Он направился в центр и через некоторое время забрел в окрестности «V-Ноты». Внутри столы были в штабеле, а бармен смотрел бейсбол по телевизору. На пианино играли два толстых сиамских котенка, один снаружи бегал взад-вперед по клавишам, другой внутри, драл когтями струны. Звучало не очень.

– Руйн.

– Мужик, мне надо удачу поменять, ничего расистского.

– Разведись. – У Макклинтика, похоже, паршивое настроение. – Руйн, поехали в Ленокс. Выходные я не протяну. Не рассказывай мне про беды с бабами. У меня их на нас обоих хватит.

– Чё б не. В дальние свояси. Зеленые холмы. Успешные люди.

– Ладно тебе. Есть одна девчоночка, я ее хочу вывезти из этого города, пока ее не прихлопнуло от жары. Или чем там еще.

Удалось не сразу. До заката они пили пиво, а затем отправились к Обаяшу, где махнули «триумф» на черный «бьюик».

– Похож на штатную машину Мафии, – сказал Макклинтик. – Ой-ёй.

– Ха, ха, – ответил Обаяш. Дальше они поехали из центра вдоль ночного Хадсона и наконец отклонились вправо, в Харлем. И уже там взялись пробираться к Матильде Уинтроп, от бара к бару.

Вскоре после они уже, как студенты, спорили, кто из них больше нализался, собирая враждебные взгляды, относившиеся не столько к цвету кожи, сколько к внутреннему свойству консерватизма, коим местные бары обладают, а бары, где количество выпитого – проверка на мужество, – нет.

К Матильде они приехали хорошо за полночь. Старушка, заслышав повстанческий выговор Обаяша, обращалась к одному Макклинтику. Спустилась Рубин, и Макклинтик их познакомил.

Хрясь, визги, утробный хохот сверху. Матильда с воплем выбежала из комнаты.

– Подруга Рубин, Сильвия, сегодня ночью занята, – сказал Макклинтик.

Обаяш чаровал.

– Вы, молодежь, давайте полегче, – сказал он. – Старый Дядя Руйни отвезет вас, куда захотите, в заднее зеркальце смотреть не станет, а будет лишь старым добрым шофером, то есть собой.

От чего Макклинтик приободрился. Рубин держалась за его руку с определенной вежливой натяжкой. Обаяш видел, до чего ополоумел Макклинтик, раз хочет уехать в деревню.

Опять шум сверху, на сей раз громче.

– Макклинтик, – заорала Матильда.

– Надо сыграть вышибалу, – сообщил он Руйни. – Пять сек.

Отчего в гостиной остались только Руйни и Рубин.

– Я знаю девушку, которую можно с собой взять, – сказал он, – по-моему, ее зовут Рахиль Филинзер, живет на 112-й.

Рубин повозилась с застежками дорожной сумки.

– Вашей жене это не очень понравится. Чего б нам с Макклинтиком не поехать в «триумфе». Не стоит вам так хлопотать.

– Моя жена, – сразу рассердившись, – блядский фашист, по-моему, тебе это должно быть известно.

– Но если вы возьмете с собой…

– Я хочу одного – уехать куда-нибудь из города, подальше от Нью-Йорка, туда, где на самом деле происходит то, чего ожидаешь. Раньше разве не так было? Ты еще достаточно молодая. У детворы все по-прежнему, нет?

– Не так уж я и молода, – прошептала она. – Прошу вас, Руйни, полегче.

– Девочка моя, если не в Ленокс, значит куда-то еще. Дальше на восток, на Уолденский пруд, ха ха. Не, там теперь общественный пляж, где жлобы из Бостона, которые иначе поехали б на пляж Ревир, да только там слишком много других таких же жлобов, и те их выпихивают, так вот, эти жлобы сидят на камушках вокруг пруда Уолден, рыгают, пьют пиво, которое так умно пронесли мимо охраны, к молоднячку присматриваются, жен своих ненавидят, своих вонючих деток, что украдкой писают в воду… Куда? Куда еще в Массачусетсе. Куда еще в стране.

– Сидите дома.

– Нет. Так хоть посмотреть, насколько гадко в Леноксе.

– Детка, детка, – пропела она тихо, рассеянно: – Ты слыхала, / Знала ли, / В Леноксе нам шмали не срастить.

– Как тебе это удалось.

– Жженая пробка, – сказала ему она. – Как у менестрелей.

– Нет, – пошел он по комнате от нее подальше. – Ты ничем не пользовалась. Тебе и не надо. Никакого грима. Мафия, знаешь, считает тебя немкой. Я думал, ты из Пуэрто-Рико, а потом мне Рахиль сказала. Ты же такая, да, – чтоб мы на тебя смотрели и видели то, что нам хочется? Защитная окраска?

– Я читала книжки, – сказала Паола, – и послушайте, Руйни, никто не знает, что такое мальтиец. Сами мальтийцы считают себя чистой расой, а европейцы думают, они семиты, хамиты, скрестившиеся с североафриканцами, турками и бог знает еще с кем. Но для Макклинтика, для всех остальных тут вокруг я негритянская девушка по имени Рубин… – он фыркнул… – и не говорите им, ему, пожалуйста, дядя.

– Ни за что не скажу, Паола. – (Тут вернулся Макклинтик.) – Вы меня подождите, пока не найду подругу.

– Рах, – просиял Макклинтик. – Хороший результат.

Паола вроде расстроилась.

– Мне кажется, мы вчетвером, выехав в деревню… – слова его обращены были к Паоле, он напился, он все портил… – всё сможем, свежее дело будет, чистое, такое начало.

– Может, за руль лучше мне, – сказал Макклинтик. Ему будет на чем сосредоточиться, пока все не полегчает, за городом-то. А Руйни по виду напился. Может, даже больше.

– Веди ты, – согласился Обаяш, устало. Господи, пусть она будет дома. Всю дорогу до 112-й (а Макклинтик жал на газ) он спрашивал себя, что станет делать, если ее дома не окажется.

Ее не оказалось. Дверь нараспашку, записки нет. Обычно она хоть слово оставляла. Обаяш зашел. Горели две-три лампы. И никого.

Только ее комбинашка брошена на кровать наискось. Он поднял ее, черную и скользкую. Скользкая кожица, подумал он и поцеловал ее у левой груди. Зазвонил телефон. Пускай трезвонит. Наконец:

– Где Эсфирь? – Похоже, она запыхалась.

– Ты носишь приятное белье, – сказал Обаяш.

– Спасибо. Она еще не пришла?

– Осторожней с девушками в черном белье.

– Руйни, не сейчас. Она действительно куда-то делась и приключений на свою задницу огребла. Не посмотришь, нет ли там записки.

– Поедем со мной в Ленокс, Массачусетс.

Терпеливый вздох.

– Нет записки. Ничего нет.

– Ну все равно посмотри. Я в подземке.

Поезжай со мною в Ленокс [запел Руйни],

Август пришел в Нуэва-Йорк-Сьюдад[175];

Ты с мужчин снимала столько пенок;

Не огорчай меня своим: «Все это суета».

Припев [в темпе бегина]:

Поедем в колонии, там ветер не парит, а улицы тонут в кустах.

Хотя призраки всех пуритан до сих пор скачут в липовых наших мозгах,

У меня встает, лишь заслышу гавот сквозняков «Бостонских Пап»,

Брось-ка свою богему, там жизнь по ноге вдалеке от юристов и баб.

Ленокс роскошен, Рахиль, ты врубись-ка –

Акать и мекать с акцентом до визга

Мы только будем рады…

Олден и Уолден нам будут соседи,

Тут хорошо вспоминать и лысеть, и

Лишь бы ты была рядом.

Чем этот план не такой?

Эй, Рахиль [щелк, щелк – на раз и три]: поедем со мной…

Она повесила трубку на середине. Обаяш остался сидеть у телефона, с комбинашкой в руке. Просто сидеть.

II

Эсфирь и впрямь огребла приключений на задницу. На свою эмоциональную задницу, во всяком случае. Рахиль нашла ее чуть раньше днем – она плакала в прачечной комнате.

– Чё, – сказала Рахиль. Эсфирь лишь заревела громче. – Девочка, – мягко. – Расскажи Рах.

– Не лезь ко мне. – Так они гонялись друг за дружкой среди стиральных машин и центрифуг, в плещущих простынях, лоскутных ковриках и лифчиках в сушильной и вне их.

– Постой, я же просто помочь тебе хочу и все. – Эсфирь запуталась в простыне. Рахиль беспомощно стояла в темной сушильне, оря на нее. Стиралка в соседней комнате вдруг совершенно взбесилась; из дверцы хлынула каскадом мыльная вода, устремилась к ним. Рахиль с мерзким лицом скинула свои «капецио», поддернула юбку и двинулась за шваброй.

И пяти минут не прошло, как в дверь головой сунулся Свин Будин.

– Неправильно трешь. Ты где вообще училась шваброй орудовать?

– На, – сказала она. – Хочешь себе швабру? Для тебя найдется. – Она кинулась к нему, крутя тряпкой. Свин отступил.

– Что такое с Эсфирью. Я столкнулся с ней, когда спускался. – Вот бы Рахиль знала. Когда она вытерла весь пол и взбежала по пожарной лестнице и через окно к ним в квартиру, Эсфири, конечно, уже не было.

– Сляб, – угадала Рахиль. Сляб снял трубку с полузвонка.

– Дам тебе знать, если появится.

– Но Сляб…

– Чё, – сказал Сляб.

Чё. Ох, ну что ж. Она повесила трубку.

Свин сидел во фрамуге. Машинально она включила ему радио. Малыш Уилли Джон запел «Горячку».

– Что такое с Эсфирью, – сказала она, чтобы сказать что-нибудь.

– Я ж у тебя спрашивал, – произнес Свин. – Спорим, залетела.

– Ты поспоришь. – У Рахили разболелась голова. Она отправилась в ванную медитировать.

Горячка затронула всех.

Свин, зломысленный Свин, в кои-то веки угадал верно. Эсфирь появилась у Сляба с видом как у любой традиционной ткачихи, белошвейки или продавщицы, Пошедшей По Кривой Дорожке: волосы висят, лицо распухло, уже смотрится тяжелее в грудях и животе.

Пять минут – и Сляб от нее завелся. Он стоял перед «Ватрушкой с творогом № 56», косоглазым образчиком, закрывавшим стену целиком, от которого в своем теневом одеянье смотрелся карликом, и размахивал руками, тряся чубчиком.

– Даже не рассказывай. Шёнмахер не даст тебе ни дайма. Я уже это знаю. Хочешь небольшое пари? Я утверждаю, что выйдет большой нос крючком.

От такого она заткнулась. Добрый Сляб принадлежал к школе шоковой терапии.

– Смотри, – он схватил карандаш. – Сейчас никакое время ехать на Кубу. Жарче, чем в Нуэва-Йорке, несомненно, вне сезона. Но несмотря на все свои фашистские тенденции, Баттиста имеет одно золотое достоинство: аборт, утверждает он, легален. А это значит, что ты себе заимеешь врача, который знает, что делает, а не какого-нибудь неумеху-любителя. Чисто, безопасно, законно, превыше всего – дешево.

– Это убийство.

– Ты вдруг обратилась в Р. К. Отличный финт. В Декаданс это всегда почему-то входит в моду.

– Ты знаешь, кто я, – прошептала она.

– Оставим это. Я б точно хотел. – На минутку он умолк, ибо почувствовал, что скатывается в сентиментальность. Помастрячил что-то с цифрами на клочке пергамента. – За 300, – сказал он, – мы можем доставить тебя туда и обратно. Включая питание, если на тебя найдет стих поесть.

– Мы.

– Цельная Больная Шайка. Управишься за неделю – в Гавану и назад. Станешь чемпионом йо-йо.

– Нет.

Так они беседовали о метафизике, а день клонился к закату. Ни тот ни другая не чувствовали, будто отстаивают или стараются доказать что-то важное. То было как играть «в слова» на вечеринке – или в «Боттичелли». Они цитировали друг другу Лигуориевы трактаты, Галена, Аристотеля, Дейвида Рисмена, Т. С. Элиота.

– Откуда ты знаешь, что там душа. Как определишь, когда душа входит в тело. Или есть ли душа у тебя самой?

– Это убийство твоего собственного ребенка, вот что это такое.

– Ребенка-шмебенка. Сложная белковая молекула, вот и все.

– Полагаю, в тех редких случаях, когда моешься, ты не против нацистского мыла, сваренного из кого-нибудь из тех шести миллионов евреев.

– Ладно… – он рассвирепел, – …объясни мне разницу.

После такого все перестало быть логичным и фуфловым и стало эмоциональным и фуфловым. Они были как пьянчуга с непродуктивными рвотными позывами: уже извлечены и выблеваны всевозможные старые слова, что всегда почему-то застревают криво, после чего они наполнили квартиру на хорах бесплодными воплями, стараясь блевать собственной живой тканью, органами, что неуместны везде, кроме тех мест, где располагаются.

Когда солнце закатывалось, она выпуталась из попунктного обличения нравственного кодекса Сляба и накинулась на «Ватрушку с творогом № 56» – буквально атаковала мельничными ногтями.

– Валяй, – сказал Сляб, – текстура станет лучше. – Он куда-то звонил. – Обаяша нет дома. – Он потряс трубку, набрал справочную. – Где мне достать 300 купюр, – сказал он. – Нет, банки закрыты… Я против узуры. – Он процитировал телефонистке из «Песней» Эзры Паунда[176]. – Отчего это, – поинтересовался он, – все телефонистки разговаривают в нос. – Смех. – Отлично, как-нибудь попробуем. – Эсфирь взвизгнула – она только что сломала ноготь. Сляб повесил трубку. – Отбивается, – сказал он. – Детка, нам надо 300. У кого-то же они должны быть. – Он решил обзвонить всех друзей со сберегательными счетами. Минуту спустя список истощился, а к финансированию поездки Эсфири на юг он не приблизился. Эсфирь топотала по квартире в поисках пластыря. Наконец пришлось удовольствоваться комком туалетной бумаги и резинкой. – Я что-нибудь придумаю, – сказал он. – Прилепись к Слябу, кроха. Который – гуманист. – Оба знали, что она будет. За кого еще? Она прилипчивая.

И вот Сляб сидел и думал, а Эсфирь помахивала бумажным шариком на конце пальца под свою какую-то мелодию, может – старую песню о любви. Хотя ни один бы в этом не признался, оба ждали явленья Рауля, Мелвина и всей Шайки на вечеринке; а тем временем краски на картине во всю стену смещались, отражая новые длины волн, чтоб компенсировать убывающее солнце.

Рахиль, выйдя на поиски Эсфири, на вечеринку прибыла, но поздно. Преодолевая семь пролетов до хоров, она миновала на каждой площадке, как пограничных стражей, милующиеся парочки, безнадежно пьяных мальчишек, задумчивых типов, читавших и карябавших таинственные записки в книжках, украденных из библиотеки Рауля, Сляба и Мелвина; все информировали ее, что она пропустила все веселье. Что это было за веселье, Рахиль выяснила, еще не успев втиснуться в кухню, где собрался весь Добрый Народ.

Мелвин разглагольствовал с гитарой, импровизируя народную песню о том, какой гуманист этот парняга, его сожитель Сляб; приписывал ему, что он (а) нео-«шатун» и перевоплощение Джо Хилла, (б) главный на свете пацифист, (в) повстанец со стержневым корнем в Американской Традиции, (д) находится в воинственном противостоянии фашизму, частному капиталу, республиканской администрации и Уэстбруку Пеглеру.

Пока Мелвин пел, Рауль излагал Рахили нечто вроде заметок на полях касаемо источников нынешнего Мелвинова низкопоклонства. Судя по всему, чуть раньше Сляб дождался, пока в комнату не набьется достаточно народу, после чего взгромоздился на мраморный стульчак и призвал всех к тишине.

– Эсфирь тут у нас беременна, – объявил он, – и ей нужно 300 дубов съездить на Кубу сделать себе аборт. – Одобрительные возгласы, от всей души, ухмылки от уха до уха, нализавшиеся, вся Цельная Больная Шайка зарылась поглубже к себе в карманы, а также источники обыкновенной человечности и принялась извлекать завалявшуюся мелочь, истасканные купюры и несколько жетонов подземки, а Сляб собирал все это в старый тропический шлем с греческими буквами на нем, оставшийся от выходных чьего-то студенческого землячества много лет назад.

Удивительно, однако набралось $295 с мелочью. Сляб шикарным жестом выложил десятку, которую за пятнадцать минут до своей речи занял у Фёргэса Миксолидяна – тот только что получил стипендию Фонда Форда, и у него уже возникла отнюдь не только мысленная тяга в Буэнос-Айресе, из которого нет выдачи.

Если Эсфирь и возражала на словах против этой процедуры, никаких записей о том не сохранилось – отчасти потому, что в помещении было слишком шумно. После сбора Сляб вручил ей топи, и ей помогли взойти на стульчак, с которого она произнесла краткую, но трогательную благодарственную речь. Среди последовавших аплодисментов Сляб заорал: «Вперед, в Айдлуайлд» – или что-то, и обоих телесно подняли и вынесли из квартиры на хорах и вниз по лестнице. Единственную неловкую ноту за весь вечер взял один из носильщиков, студент из недавно прибывших на Цельную Сцену, – он предложил, что можно не тратить столько усилий, чтоб ехать на Кубу, а деньги пустить на другую вечеринку, если спровоцировать выкидыш, уронив Эсфирь в лестничный колодец. Его быстро уняли.

– Боже правый, – сказала Рахиль. Она никогда не видела столько багровых рож, линолеума, мокрого от такого количества пролитого спиртного, рвоты, вина. – Мне нужна машина, – сказала она Раулю.

– Колеса, – завопил тот. – Четыре колеса для Рах. – Но щедрость Шайки уже истощилась. Никто не слушал. Может, от нехватки у нее восторженности, но все решили, что она собирается с ревом помчаться в Айдлуайлд и попробовать остановить Эсфирь. На такое они бы нипочем не пошли.

И только теперь, ранним утром, Рахиль подумала о Профане. Смена у него должна уже закончиться. Милый Профан. Прилагательное, повисшее неозвученным в кавардаке вечеринки, повисело в самой тайной ее коре головного мозга и расцвело – с этим она ничего поделать не могла – ровно до того, чтобы окружить все ее 4ʹ10ʹʹ чехлом мира. Все это время зная, что и Профан бесколесный.

– Так, – сказала она. Все сводилось к тому, что колес на Профане не было, мальчик урожденный пешеход. По собственной своей власти, также имевшей власть и над нею. Так что она, значит, делает: объявляет себя иждивенкой? Словно бы перед нею подлинный бланк подоходного налога сердца, и без того мучительный, изгвазданный многосложными словами так, что на разобраться в нем потребуются все двадцать два года ее жизни. Это по крайней мере: ибо наверняка же там все сложно, раз таков долг, от исполнения коего можно по праву уклониться, и никто из федералов фантазии даже не станет морочиться и выслеживать тебя по этому поводу, но. Это «но». Если пойдешь на такие хлопоты, даже на какой-нибудь первый шаг, это значит – подбить доход с выходом; и кто знает, в какие неловкости, в какие саморазоблаченья тебя затем втянет?

Странны места, где такое может произойти. Страннее, чем оно вообще происходит. Она двинулась к телефону. По нему кто-то говорил. Но она и подождать может.

III

Профан прибыл к Обаяшу и обнаружил, что Мафия облачена лишь в надувной бюстгальтер и развлекается игрой собственного сочинения под названием «Музыкальные одеяла» с тремя кавалерами, которые Профану оказались в новинку. Пластинка, которую наобум останавливали, была Хэнком Сноу, певшим «Больше не больно». Профан дошел до ле́дника и взял пива; думал позвонить Паоле, когда телефон зазвонил сам.

– Айдлуайлд? – сказал он. – Может, одолжим машину у Руйни. «Бьюик». Только я водить не умею.

– Я умею, – сказала Рахиль. – Жди меня.

Профан, бросив горестный взгляд на бодрую Мафию и ее дружков, смылся вниз по пожарной лестнице в гараж. «Бьюика» не было. Только «триумф» Макклинтика Сфера, запертый, ключей нет. Профан посидел на капоте «триумфа», окруженный своими неодушевленными дружочками из Детройта. Рахиль явилась через пятнадцать минут.

– Машины нет, – сказал он, – мы попали.

– Ох ты ж. – Она ему сообщила, зачем им в Айдлуайлд.

– Не понимаю, чего ты так разволновалась. Если хочет, чтобы ей выскоблили матку, пусть ее.

Тут Рахиль должна была сказать: «Черствый ты сукин сын», – надавать ему по башке и поискать транспорт где-нибудь еще. Но придя к нему с определенной нежностью – быть может, всего лишь удовлетворенная этим новым, вероятно, временным, определением мира, – она попробовала воззвать к разуму.

– Не знаю, убийство это или нет, – сказала она. – Да и безразлично. До чего «близко» близко? Я против из-за того, что от этого бывает с абортируемой. Спроси у девушки, которая такое поимела.

Секунду Профан думал, что это она о себе. Возник порыв бежать от нее подальше. Сегодня ночью она вела себя чудно́.

– Из-за того, что Эсфирь слаба, Эсфирь – жертва. После эфира она возненавидит мужчин, поверит, что все они лжецы, и все равно будет знать, что и дальше станет у них брать, что сумеет, осторожен он или же нет. Дойдет до того, что она примется отрываться на ком угодно: соседских вымогателях, студентиках из колледжа, художественных особах, полоумных и антиобщественных, просто потому, что она без такого уже не может.

– Не надо, Рахиль. Эсфирь, чё. Что ли ты влюблена в нее, раз так паришься.

– Да… Рот закрой, – сказала она ему. – Тебя как звать, Свин Будин? Прекрасно ты понимаешь, о чем я. Ты мне сколько раз уже рассказывал про то, что под улицами, и на улице, и в подземке?

– А, те, – подавленно. – Ну да, но.

– Я в смысле, что люблю Эсфирь, как ты любишь обездоленных, заблудших. Как мне еще относиться? К тому, кого муки совести так возбуждают? Пока что она была избирательна. Но как ощутила, так вечно у нее эта собственная порода бестолковой любви, то к Слябу, то к этой свинье Шёнмахеру. Падка она к таким изможденным язвенникам, одиноким изгоям.

– Вы со Слябом же были… – пнув колесо… – когда-то горизонтальны.

– Ладно. – Тихо. – Только в себя я же могу соскользнуть, может, в девочку-жертву под этой рыжей копной… – одна маленькая рука у нее вскинулась из-под низу в волосы и медленно приподняла густую гриву, а Профан смотрел, и у него начал вставать… – в ту часть меня, которую я вижу в ней. Точно так же, как тот Профан, Дитё Депрессии, тот дурень, что не попал под аборт, что превратился в осознание на полу одной старой лачуги в «гувервилле» в 32-м, – его ты видишь в каждом безымянном бродяге, попрошайке, площадном жителе, его ты любишь.

О ком она говорит? У Профана вся ночь ушла на репетиции, но такого он не ожидал. Профан поник головой и попинал неодушевленные колеса, зная, что они отомстят, когда он меньше всего будет готов. Теперь он боялся сказать что-либо вообще.

Она держала волосы на весу, глаза все дождливые; оторвалась от крыла, на которое опиралась спиной, и встала, широко расставив ноги, бедра выгнуты, ему навстречу.

– Мы со Слябом повернулись на свои 90º, потому что были несовместимы. Шайка утратила для меня весь свой блеск, я повзрослела, не знаю, что произошло. Но он этого никогда не оставит, хотя глаза его открыты и видит он столько же, сколько и я. Я не хотела всасываться, вот и все. Но потом ты…

Посему блудная дочь Стайвесанта Филинзера взгромоздилась на крыло, словно какая-нибудь красотка с плаката. Готовая при малейшем всплеске давления в линиях кроветока, эндокринном дисбалансе, ускорении нервов в зонах любовного размножения развернуться к какому-нибудь завету с Профаном-шлемилем. Груди ее, казалось, вспухли к нему, но он стоял твердо; не желая отступать от наслаждения, не желая признавать себя виновным в любви к бродягам, себе, ней, не желая видеть, как она окажется неодушевленной, подобно всем прочим.

А последнее-то почему? Лишь общее желание найти в кои-то веки кого-то на правильной, сиречь реальной, стороне телеэкрана? Отчего ей пришлось сдерживать любые обещания быть хоть чуточку человечней?

Слишком много вопросов задаешь, сказал он себе. Хватит спрашивать, бери. Отдавай. Как бы она это ни называла. Пусть что-нибудь сделает выступ ли в твоих трусах, твой мозг ли. Она не знает, ты не знаешь.

Только вот соски, образовавшие теплый ромб с его пупком и острием грудины, смягченным подложкой, девушкина задница, которую одна рука переключила на автомат, недавно взбитые волосы, щекотавшие ему ноздри, не имели вообще, на сей раз, ничего общего с этим черным гаражом или автомобильными тенями, что и впрямь случайно содержали в себе их двоих.

Рахили хотелось лишь прижаться к нему, почувствовать, как верх его пивного брюшка сплющивает ее груди без бюстгальтера, уже строя замыслы, как заставить его сбросить вес, чаще делать зарядку.

Появился Макклинтик и обнаружил их вот так – они держались друг за дружку, пока время от времени один либо другая не теряли равновесия и не покачивались, делая крохотные шажки, компенсируя. Подземный гараж вместо танцпола. Так танцуют во всех городах.

Рахиль уловила Всё снаружи, когда Паола выбралась из «бьюика». Девушки столкнулись лицом к лицу, улыбнулись, миновали друг друга; их истории отсюда разойдутся, сообщили робкие взгляды-близнецы, которыми они обменялись. А Макклинтик только и сказал:

– Руйни спит у тебя на кровати. Кому-то надо за ним присмотреть.

– Профан, Профан, – рассмеялась она, когда «бьюик» зарычал от ее касанья, – милый; нам о стольких теперь нужно заботиться.

IV

Обаяш проснулся, когда ему приснилась дефенестрация, и не понял, почему это не пришло ему в голову раньше. От окна спальни Рахили – семь этажей вниз, во двор, используемый лишь для всяких мерзостей: испражнений пьяницы, свала старых пивных банок и шваберной пыли, удовольствий ночных котов. Как его труп все это украсит!

Он подошел к окну, открыл, оседлал, прислушался. Где-то вдоль Бродуэя таскались на хвосте за девушками, под хи-хи. Безработный музыкант разыгрывался на тромбоне. Издали рок-н-ролл:

Маленькая богиня, Не говори мне нет, Сегодня ночью в парк Уведет наш след, Дай же мне стать Твоим Ромео опять…

Преданный головам с «утиными хвостами» и лопающимися по шву прямыми юбками Улицы. От такого у легавых язва, а у Совета Молодежи – продуктивная занятость.

Чего б не сверзиться туда? Жар нарастает. На зазубренном полу узкого переулка не будет никакого августа.

– Послушайте, друзья, – сказал Обаяш, – для всей нашей шайки есть слово, и слово это – «больная». Некоторые из нас не в силах ширинку застегнуть, другие хранят верность кому-то одному, пока не вступит менопауза или Большая Климактерия. Но будь вы похотливы или моногамны, на одной стороне ночи или на другой, на Улице или не на ней, ни в кого из вас нельзя ткнуть пальцем и сказать, что с ним все хорошо… Фёргэс Миксолидян, ирландо-американский еврей, берет деньги у Фонда, названного в честь того, кто тратил миллионы в попытках доказать, что миром правят тринадцать раввинов. Фёргэс не видит в этом ничего зазорного… Эсфирь Харвиц платит, чтобы поменять то тело, с которым родилась, а потом по уши влюбляется в того, кто ее изувечил. Эсфирь тоже в этом ничего плохого не видит… Рауль-телесценарист способен изготовить такую хитроумную драму, что она проскользнет сквозь блокпосты любого спонсора и все равно расскажет глазеющим поклонникам, что́ с ними не так и что́ это они такое смотрят. Но удовольствуется он вестернами и детективными сюжетами… Художник Сляб, чьи глаза открыты, обладает техническим навыком и, если угодно, «душой». Но предан исключительно ватрушкам с творогом… У народного певца Мелвина нет таланта. Ирония в том, что общество он комментирует больше всей остальной Шайки, вместе взятой. Он ничего не добивается… Мафия Обаяш достаточно умна, чтобы создать мир, но слишком глупа и не живет в нем. Сообразив, что реальный мир никогда не согласовывается с ее причудами, она тратит всевозможную энергию – половую, эмоциональную, – стараясь его подчинить, никогда в этом не преуспевая… И так дальше. Все, кто продолжает жить в субкультуре, столь демонстративно больной, не имеет права называться здоровым. Единственное здоровое действие тут – то, что собираюсь сейчас сделать я, а именно – выпрыгнуть вот в это окно.

Говоря так, Обаяш поправил галстук и приготовился дефенестрироваться.

– Ну и ну, – сказал Свин Будин, слушавший его из кухни. – Тебе разве не известно, что жизнь – самое драгоценное, что у тебя есть?

– Это я уже слышал, – ответил Обаяш и прыгнул. Он забыл о пожарной лестнице тремя футами ниже окна. Когда он поднялся и перекинул ногу, Свин уже выскочил в окно. Он схватил Обаяша за ремень как раз в тот миг, когда Руйни кинулся за борт вторично.

– Ну-ка, – сказал Свин. Пьянчуга, мочившийся во дворе внизу, глянул вверх и заорал, чтоб все выходили посмотреть самоубийство. Зажглись огни, открылись окна, и вскоре у Свина и Обаяша появилась публика. Обаяш висел складным ножом, безмятежно глядя вниз на пьяницу и непристойно его обзывая.

– Как насчет меня отпустить, – сказал он немного погодя. – У тебя руки не устали?

Свин признал, что устали.

– Я тебе когда-нибудь рассказывал, – произнес он, – историю про ухососа, сохоеда и хезоуса.

Обаяш захохотал, а Свин могучим рывком вернул его через низкие перила пожарной лестницы.

– Нечестно, – сказал Обаяш, вышибив дух из Свина. Он вырвался и побежал вниз по лестнице. Свин, пыхтя, как эспрессо-машина с неисправными клапанами, пустился в погоню секунду спустя. Обаяша он поймал двумя этажами ниже – тот стоял на перилах, зажимая себе нос. Теперь Свин перекинул его через плечо и мрачно повлекся вверх по лестнице. Обаяш соскользнул и сбежал на еще один этаж ниже.

– А, хорошо, – сказал он. – Еще четыре этажа. Высоты хватит.

Поклонник рок-н-ролла по другую сторону двора прибавил громкости своему радио. Элвис Пресли, поющий «Не будь жестокой», предоставил им музыкальный фон. Свин слышал, как к фасаду стягиваются полицейские сирены.

Так они и гонялись друг за другом вверх, вниз и по всем пожарным лестницам. Через некоторое время закружились головы, их разобрало хи-хи. Публика их подбадривала. Так мало чего-то происходит в Нью-Йорке. В переулок под ним ворвалась полиция с сетями, прожекторами, лестницами.

Наконец Свин загнал Обаяша на первую снизу площадку, в полуэтаже над землей. К этому времени легавые уже растянули сеть.

– Ты по-прежнему хочешь прыгать, – сказал Свин.

– Да, – ответил Обаяш.

– Валяй, – сказал Свин.

Обаяш прыгнул ласточкой, стараясь приземлиться на голову. Сеть, разумеется, уже была на месте. Он разок отскочил и улегся, весь вялый, а те упаковали его в смирительную рубашку и укатили в Беллвью.

Свин, вдруг осознав, что сегодня он в самоволке уже восемь месяцев, а «легавого» можно определить как «гражданский Береговой Патруль», развернулся и поспешно ринулся вверх по пожарной лестнице к окну Рахили, а уважаемые граждане остались гасить свет и слушать Элвиса Пресли дальше. Оказавшись внутри, он прикинул, что можно ведь надеть старое платье Эсфири и повязать голову бабкиным платком, а говорить фальцетом, если вдруг легавые вздумают подняться и проверить. Такие дураки, что разницы не заметят.

V

В Айдлуайлде толстенькая трехлетка, ждавшая, когда можно будет поскакать по бетонке к ждущему самолету – Майами, Гавана, Сан-Хуан, – смотрела, blasé[177] и сонная, поверх обсыпанного перхотью отцова черного костюма на клаку родственников, собравшихся его проводить.

– Cucarachita, – кричали они, – adios, adios[178].

Для столь раннего полуночного часа аэропорт кишел людьми. Вызвав Эсфирь по громкой связи, Рахиль пошла петлять в толпе туда-сюда случайным узором в поисках свой квартирной сожительницы. Наконец встала рядом с Профаном у ограждения.

– Ну мы и ангелы-хранители.

– Я проверил «Пан-Америкэн» и все вон те, – сказал Профан. – Крупные. Они раскуплены еще много дней назад. А вот эта «Англо-Авиалинии» – единственная, кто сегодня утром летит.

Громкоговоритель объявил рейс, «ДК-3»[179] ждал по другую сторону дорожки, ветхий и едва ли сверкающий под огнями. Выход открыли, дожидавшиеся пассажиры зашевелились. Друзья пуэрториканской малышки пришли вооруженные маракасами, клаве, тимбалес. Все навалились, как телохранители, провожать ее до самолета. Несколько легавых пробовали их рассеять. Кто-то запел, довольно скоро пели уже все.

– Вон она, – завопила Рахиль. Эсфирь стремглав выскочила из-за ряда камер хранения, а Сляб на бегу создавал помехи. Глаза и рот ревут, из дорожной сумки струится одеколон, чей след вскорости высохнет на мостовой, Эсфирь неслась вперед среди пуэрториканцев. Рахиль, устремившись за нею, увернулась от легавого, но тут же влетела со всего маху в Сляба.

– Хрусть, – сказал тот.

– Что за дела, олух. – Он уцепился за одну руку.

– Пусть едет, – сказал Сляб. – Она хочет.

– Ты ее вынудил, – заорала Рахиль. – Хочешь ее совсем раскатать? Со мной не вышло, так надо было выбрать такую же хилягу, как сам. Ошибался б только с холстом и красками.

Так или иначе, Цельная Больная Шайка устроила легавым хлопотную ночь. Засвистели свистки. Площадь между ограждением и «ДК-3» разбухла небольших размеров бунтом.

А чего? Стоял август, а пуэрториканцев легавые не любят. Множественный метроном ритм-секции Кукарачиты набрал злости, как рой саранчи, заходящей на вираж к какой-нибудь тучной пажити. Сляб принялся выкрикивать недобрые воспоминания о тех днях, когда они с Рахилью были горизонтальны.

Профан же тем временем старался, чтоб ему не дали по башке. Эсфирь он потерял – она, естественно, бунтом пользовалась, как завесой. Кто-то начал мигать всеми огнями в этой части аэропорта, отчего все стало только хуже.

Наконец он вырвался из тугой кучки доброжелателей и засек Эсфирь – та бежала по взлетной полосе. Одну туфлю она потеряла. Профан нацелился за нею следом, но тут поперек его пути рухнуло тело. Он споткнулся, брякнулся, открыл глаза на пару знакомых девичьих ног.

– Бенито. – Грустные надутые губки, эротичные, как всегда.

– Боже, что еще.

Она возвращалась в Сан-Хуан. О месяцах между тем паровозом и сейчас не желала говорить ничего.

– Фина, Фина, не уезжай. – Как от фотографий у тебя в бумажнике, какой толк от старой любви – сколь худо она ни определена, – в Сан-Хуане?

– Здесь Анхель и Херонимо. – Она неясно огляделась. – Хотят, чтоб я уехала, – сообщила она, двинувшись дальше. Он потащился за ней, разглагольствуя. Об Эсфири он напрочь забыл. Мимо пробежали Кукарачита с отцом. Профан и Фина миновали туфлю Эсфири, лежавшую на боку со сломанным каблуком.

Наконец Фина повернулась, глаза сухие.

– Помнишь той ночью в ванне? – сплюнула, развернулась, кинулась к самолету.

– Фиг там, – сказал он, – рано или поздно до тебя б добрались. – Но все равно остался стоять, неподвижный, как любой предмет. – Я это сделал, – произнес он немного погодя. – Это все я. – Поскольку шлемили, как Профан полагал, пассивны, он не припоминал, чтобы когда-либо признавал нечто подобное. – Ох, дядя. – Плюс дал Эсфири удрать, плюс Рахиль у него теперь иждивенка, плюс что б там ни случилось с Паолой. Для мальчика, которому не перепадает, хлопот с женщинами у него теперь больше, чем у всех его знакомых.

Он двинулся обратно к Рахили. Бунт рассредоточивался. У него за спиной завертелись пропеллеры; самолет поехал на рулежку, развернулся на месте, взлетел, пропал. Профан не стал поворачиваться и провожать его взглядом.

VI

Патрульный Ёнеш и офицер Тен-Эйк, пренебрегая подъемными устройствами, в полном согласии прошагали вверх по двум маршам дворцовой лестницы и коридору к квартире Обаяша. Несколько репортеров бульварной прессы, поднявшиеся на лифте, перехватили их на полпути. Шум из квартиры Обаяша слышали аж на Приречном проезде.

– Нипочем не угадаешь, что за Беллвью там будет, – сказал Ёнеш.

Они с напарником были преданными зрителями телевизионной программы «Облава». Оттачивали у себя невозмутимый вид, несинкопированные речевые ритмы, монотонные голоса. Один был высокий и тощий, другой низенький и толстый. Шли они в ногу.

– Поговорил там с врачом, – сказал Тен-Эйк. – Молодой парняга по фамилии Готтшальк. Обаяшу было что сказать.

– Посмотрим, Эл.

Перед дверью Ёнеш и Тен-Эйк вежливо дождались, когда единственный фоторепортер в группе проверит свою вспышку. За дверью довольно визжала девушка.

– О-хо-хо, – произнес журналист.

Легавые постучали.

– Заходите, заходите, – раздалось множество бухих голосов.

– Это полиция, мэм.

– Терпеть болонь не могу, – рявкнул кто-то.

Тен-Эйк пнул дверь, которая была не заперта. Тела за ней отступили, чтобы фотографу открылась линия прямой видимости на Мафию, Харизму, Фу и друзей, игравших в «Музыкальные одеяла». Бац, сказала камера.

– Очень жаль, – сказал фотограф, – эту мы напечатать не сможем. – Тен-Эйк, расталкивая всех плечами, направился к Мафии.

– Значит, так, мэм.

– Хотите сыграть, – истерично.

Легавый улыбнулся, терпимо.

– Мы побеседовали с вашим супругом.

– Лучше пойдем-ка, – произнес другой легавый.

– Эл, наверное, прав, мэм. – Комнату время от времени освещала вспышка, словно припадки зарницы.

Тен-Эйк потряс ордером.

– Публика, вы все арестованы, – сказал он. Ёнешу: – Вызывай лейтенанта, Стив.

– Какое обвинение, – заголосили люди.

Момент зажигания Тен-Эйк вычислял верно. Несколько толчков пульса выждал.

– Нарушения общественного покоя вполне хватит, – сказал он.

Быть может, покой в ту ночь остался не нарушенным только у Макклинтика и Паолы. Маленький «триумф» неуклонно продвигался к верховьям Хадсона, ветерок лично у них был прохладен, выметал все, чем уши, ноздри, рты забил им Нуэва-Йорк.

Она с ним разговаривала прямо, и Макклинтик не парился. Пока рассказывала ему, кто она, о Шаблоне и Фаусто – излагала даже про путешествие на Мальту от тоски по дому, – Макклинтику пришло в голову такое, что уже пора было увидеть: единственный путь мимо неприпаренного/безумного прихлопа-пришлепа, очевидно, – медленная, изматывающая и тяжелая работа. Люби, а рта не раскрывай, помогай, не рвя жопу и без рекламы: не парься, но приглядывай. Мог бы и раньше сообразить, будь у него хоть какой-то здравый смысл. Отнюдь не откровение, просто он бы предпочел этого не признавать.

– Еще бы, – сказал он позже, когда они направились в Беркширы. – Паола, ты знала, что я все это время выдувал дурацкую фразу. Мистер Сало, самородок, – это я. Ленивый, считаю в порядке вещей, что где-то есть такое чудо-лекарство, которое вылечит этот городок, меня излечит. А его нет и никогда не будет. Никто не спустится с небес и не приберет Руйни и бабу его, или Алабаму, или Южную Африку, или нас с Россией. Нету никаких волшебных слов. Даже «я тебя люблю» недостаточно волшебно. Можешь представить, как Эйзенхауэр это говорит Маленкову или Хрущеву? Хо-хо… Не парься, но приглядывай, – сказал он. Где-то позади кто-то когда-то сбил на дороге скунса. Запах не отпускал их много миль. – Будь мать жива, я б заставил ее это вышить.

– Ты ж знаешь, правда, – начала она, – что мне нужно…

– Вернуться домой, еще бы. Но неделя пока не кончилась. Полегче давай, девочка.

– Не могу. Вообще смогу ли?

– С музыкантами путаться не будем, – только и сказал он. Знал ли, чем она вообще сможет стать, когда угодно?

– Шлеп, хлоп, – пел он деревьям Массачусетса. – Когда-то я греб…

Глава тринадцатая,

в которой выясняется, что бечевка йо-йо – состояниеума

I

Переход на Мальту случился в конце сентября, через Атлантику, чьи небеса ни разу не показали солнца. Судном была «Сусанна Сквадуччи», уже разок возникавшая в давно прерванном опекунстве Паолы Профаном. Тем утром он вернулся на борт в тумане, зная, что йо-йо Фортуны тоже вернулось уже к некой начальной точке, особо не противясь, не предвкушая – ничего; просто готовый плыть себе, обзавестись направлением и дрейфовать, куда б Фортуна ни пожелала. Если желать Фортуна способна.

Кое-кто из Шайки пришел пожелать Профану, Паоле и Шаблону bon voyage[180]; кто не сидел в тюрьме, не уехал из страны или не лежал в больнице. Рахиль не объявилась. Дело было среди недели, у нее работа. Предполагал Профан.

Он здесь оказался случайно. Пока сколько-то недель назад, скитаясь по закраинам того поля-на-двоих, какое сконструировали себе Рахиль и Профан, Шаблон бродил по городу, дергая за «ниточки», – занимался билетами, паспортами, визами, прививками Паоле и себе, Профан ощущал, будто наконец добрался в Нуэва-Йорке до мертвой точки; нашел свою Девушку, призвание свое – вахтер супротив ночи, партнер комика САВАНа, дом родной – в квартире с тремя девчонками, при этом одна уехала на Кубу, другая вот-вот отправится на Мальту, а одна, его – останется.

Он совсем забыл о неодушевленном мире и каком бы то ни было законе воздаянья. Забыл, что поле-на-двоих, спаренный чехол мира, появилось на свет всего через несколько минут после того, как он пинал колеса, а это для шлемиля чистая подковырка.

У Них много времени на это не ушло. Всего пара-другая вечеров – и Профан отправился на боковую в четыре, рассуждая хорошенько всхрапнуть восемь часов перед тем, как встать и пойти на работу. Когда же глаза его все-таки разлепились, по качеству света в комнате и состоянию мочевого пузыря он понял, что проспал. Рядом весело ныли электрические часы Рахили, стрелки показывали 1:30. Рахили где-то не было. Профан включил свет, увидел, что будильник стоит на полуночи, кнопка с тылу ВКЛ. Не сработал. «Сволочь ты мелкая»; он схватил часы и метнул их через всю комнату. Ударившись в дверь ванной, будильник завелся – громким и наглым «БЗЗЗ».

Ну и чего, он сунул ноги не в те ботинки, бреясь – порезался, жетон не желал влезать в турникет подземки, поезд сорвался с места секунд за десять до того, как он в него успел. Когда он прибыл в центр, стрелки показывали чуть к югу от трех, и в «Антроизысканиях и партнерах» дым стоял коромыслом. У дверей его встретил Бергомаск, в ярости.

– Угадай-ка, – завопило начальство. Судя по всему, шли штатные всенощные испытания. Около 1:15 одна куча электронных приблуд из тех, что побольше, вдруг взбесилась; половина схем перегорела, сработала сигнализация, включились противопожарный разбрызгиватель и половина баллонов с СО^2, и все это дежурный техник мирно проспал. – Техникам, – фыркнул Бергомаск, – не платят за то, чтобы просыпались. Для этого у нас есть ночные сторожа. – САВАН сидел под стенкой, тихонько ухая.

Как только все это дошло до Профана, он пожал плечами.

– Глупо, но я это все время говорю. Скверная привычка. Вот. В общем. Извините. – Не получив ответа, повернулся и побрел, шаркая, прочь. Выходное пособие ему пришлют, прикидывал он, почтой. Если только не вознамерятся заставить его компенсировать стоимость поврежденного оборудования. САВАН окликнул его сзади:

Bon voyage.

– А это ты к чему.

Поглядим.

– Прощай, старина.

Не парься. Не парься, но приглядывай. Это пароль, Профан, для твоей стороны утра. Ну вот, я и так тебе много чего сказал.

– Спорим, под этой циничной шкурой из бутирата прячется жлоб. Сентиментальный.

Нету под ней ничего. Кого мы разыгрываем?

Последние слова, коими они перекинулись с САВАНом. Вернувшись на 112-ю улицу, Профан разбудил Рахиль.

– Опять дороги мостить, парнишка. – Она пыталась бодриться. Это за нею он готов был признать, но злился на себя за то, что обрюзг и забыл свое первородное право шлемиля. Раз, кроме нее, выместить ему больше и не на ком.

– Тебе-то ничего, – сказал он. – Ты всегда была платежеспособна.

– До того платежеспособна, чтоб мы продержались, пока я и «Пространство/Время» не подберем тебе чего-нибудь годного. Очень годного.

Фина старалась некогда подпихнуть его по той же дорожке. Она ли была той ночью в Айдлуайлде? Или всего-навсего еще один САВАН, еще одна мучимая совесть сношала его в ритме бейона?

– Может, я не хочу на другую работу. Может, мне лучше бродягой. Не забыла? Я же бродяг люблю.

Она подвинулась, чтобы его не слишком стеснять, неизбежно теперь передумывая.

– Не хочу я ни о какой любви говорить, – сообщила она стене. – Это всегда опасно. Нужно немного друг дружку надувать, Профан. Не лечь ли нам спать.

Нет: оставить этого он так не мог.

– Хочу тебя предупредить, и только. Что я ничего не люблю, даже тебя. Когда б это ни сказал – а я буду, – это ложь. Даже то, что я говорю сейчас, – это я наполовину на жалость давлю.

Она сделала вид, будто храпит.

– Ладно, ты знаешь: я – шлемиль. Ты говоришь и нашим, и вашим. Рахиль Ф., ты разве такая дура? Шлемиль может только брать. У голубей в скверике, у девушки, снятой на улице, плохое и хорошее, такой шлемиль, как я, берет и ничего не отдает.

– Неужто потом на это времени не будет, – кротко спросила она. – Никак нельзя погодить со слезами, с кризисом влюбленных. Не сейчас, милый Профан. Поспать бы.

– Нет, – склонился он над нею, – детка, я тебе не показываю ничего от себя, ничего сокрытого. Могу сказать, что сказал, и все равно не рисковать, потому что это не тайна, кто угодно увидит. И дело не во мне, все шлемили такие.

Она повернулась к нему, раздвинув ноги:

– Тшш…

– Как же ты не видишь, – распаляясь, хотя этого ему хотелось в последнюю очередь, – что когда б я, какой угодно шлемиль, ни дал девушке повод думать, будто есть какое-то прошлое или тайная мечта, о которой нельзя говорить, – так это, Рахиль, сплошное надувательство. И больше ничего. – Ему будто САВАН подсказывал: – Внутри ничего нет. Одна ракушка scungille. Милая девочка… – произнося все это как умел дуто… – шлемили это знают и пользуются этим, потому как им известно, что почти всем девушкам нужна тайна, что-то эдак романтическое. Потому что девушка знает же – мужчина ей лишь наскучит, если она выяснит про него все, что можно. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь: бедненький, зачем он себя так унижает. А я этой любовью пользуюсь, а ты, бедная дурочка, по-прежнему считаешь, что она и нашим, и вашим у тебя между ног, вот так вот, и берешь, даже не задумавшись, каково тебе, беспокоит тебя только, чтоб кончила, да и то – лишь бы я считал, будто могу сделать так, чтоб ты кончила… – Так говорил он, по всему ходу, пока не закончили оба и он не откатился на спину, дабы по традиции взгрустнулось.

– Надо бы тебе повзрослеть, – наконец произнесла она. – Вот и все: родной мой невезучий мальчик, неужто ни разу ты не задумывался, может, у нас все тоже напускное? Мы старше вас, мы некогда жили у вас внутри: пятым ребром, что ближе прочих к сердцу. Тогда-то мы все и поняли. А потом этому пришлось стать у нас игрой, дабы питать сердце, про которое вы все уверены, что оно полое, хотя мы-то соображаем, что к чему. Теперь же вы все живете внутри у нас, девять месяцев, а потом еще и возвращаетесь, когда б ни пожелали.

Он храпел, взаправду.

– Милый, до чего напыщенной я становлюсь. Спокойной ночи… – И она уснула, дабы смотреть бодрые, ярко раскрашенные, ясные сны о половом сношении.

Назавтра, скатившись с кровати одеться, она продолжала:

– Посмотрю, что у нас есть. Побудь пока тут. Я тебе позвоню. – От чего, само собой, он уснуть уже не смог. Сколько-то поспотыкался по квартире, матерясь на вещи.

– Подземка, – сказал он, как горбун Нотр-Дама, взыскующий убежища. Проведя весь день в йо-йойстве, он снова поднялся на улицу в сумерках, посидел в соседском баре и надрался. Рахиль его встретила дома (дома?) с улыбкой и забавляясь.

– А поторговать не хочешь. Электробритвами для французских пуделей.

– Ничего неодушевленного, – удалось выдавить ему. – Юными рабынями разве что. – Она вошла за ним следом в спальню и сняла с него ботинки, когда он отключился на кровати. Даже подоткнула ему одеялко.

Назавтра, с перепою, он йо-йоил на стейтенском пароме, наблюдая, как влюбленные малолетки тискаются, обжимаются, мажут, угадывают в цель.

А еще раз назавтра он встал раньше нее и совершил путешествие на Фултонский рыбный рынок – посмотреть на тамошнюю раннеутреннюю деятельность. С ним увязался Свин Будин.

– Рыбу поймал, – сказал Свин, – Паоле вот хочу подарить, хьё, хьё. – Что Профану сильно не понравилось. Они слонялись возле Уолл-стрит и смотрели на доски некоторых брокеров. Вверх по городу дошли до Центрального парка. На это потребовалось до середины дня. Час они подрубались по светофору. Зашли в бар и по телевизору посмотрели мыльную оперу.

Ввалились поздно, гулены. Рахили не было.

Но навстречу им вышла Паола, заспанная, оночнушенная. Свин принялся шаркать ногами до борозд на коврике.

– О, – завидя Свина. – Можете кофе поставить, – зевнула она. – А я дальше спать пойду.

– Ну да, – бормотнул Свин, – ты права. – И, пялясь ей на копчик, как зомби, двинулся следом в спальню и закрыл за ними дверь. Вскоре Профан, готовя кофе, услышал вопли.

– Чё. – Он заглянул в спальню. Свину удалось взобраться на Паолу сверху, и его, казалось, с ее подушкой связывает длинный шнурок слюней, который поблескивал во флуоресцентном свете с кухни. – Помочь? – раздумывал Профан. – Насилуют?

– Убери с меня эту свинью, – заорала Паола.

– Свин, эй. Слезай.

– Я хочу перепихнуться, – возмутился Свин.

– Пшел, – сказал Профан.

– И тебе задаром, – рявкнул Свин, – со скипидаром.

– Не-а. – Рекши сие, Профан схватил Свина за широкий ворот джемпера и потянул.

– Ты меня душишь, эй, – произнес Свин немного погодя.

– Так и есть, – отозвался Профан. – Но я тебе как-то раз жизнь спас, помнишь.

Так оно и было. Еще в дни «Эшафота» Свин давно уже объявил всем и каждому в экипаже, кто желал его слушать, о своем отказе когда-либо пользоваться контрацептивами, если это не «французский щекотун». Приспособление сие представляло собой гондон обыкновенный, украшенный барельефом (зачастую с носовой фигурою на кончике) для стимуляции женских нервных окончаний, не стимулируемых обычными подручными средствами. Из последнего похода в Кингстон, Ямайка, Свин привез 50 таких Слонов Джамбо и 50 Мики-Маусов. И настал в конце концов вечер, когда запасы у Свина истощились – последний был истрачен в достопамятном бою с былым сослуживцем Кнупом, младшим лейтенантом ВМС, неделею раньше на мостике «Эшафота».

А у Свина и друга его Хиросимы, техника по электронному оборудованию, с берегом шли дела по радиолампам. ТЭО на таких эсминцах, как «Эшафот», сами ведут инвентарные ведомости электронных запчастей. Хиросима, стало быть, располагал возможностью жульничать и как только обзавелся скромной точкой сбыта в центре Норфолка, так сразу же и приступил. Время от времени умыкал несколько ламп, а Свин упрятывал их в вещмешок, с которым ходил в самоволки, и переправлял на берег.

Однажды ночью Кнуп стоял свою офицерскую вахту. Вахтенный палубный офицер же что обычно делает – стоит на шканцах и отдает честь всем, кто заходит на борт и сходит с корабля. А кроме того – еще и следит, чтоб у всех сходящих на берег галстук был ровно повязан, ширинка застегнута и форма своя, а не чужая; ну и чтоб никто с борта ничего не тырил да и не проносил на корабль ничего запрещенного к проносу. А глаз у старины Кнупа в последнее время навострился так, что прямо сокол. Полни Бреду, пьяному сигнальщику, у которого на ногах волосня дорожками сошла от того, что он к ним все время липучкой пинты разнообразного бухла клеил под штанины клешей, дабы тешить экипаж кой-чем повкуснее «торпедного сока», почти удалось миновать шканцы, и когда до канцелярии осталось всего два шага, Кнуп, как сиамский боксер, проворно пнул его в икру. И Полни застыл на месте, а «Резерв Шенли» пополам с кровью тек ему на лучшие увольнительные ботинки. Кнуп, разумеется, возликовал от одержанной победы. В другой раз он поймал Профана, который хотел пронести свыше 5 фунтов говяжьего фарша, подрезанные с камбуза. В трибунал дело не передали только потому, что добычей Профан поделился с Кнупом, у которого как раз были какие-то семейные неурядицы, и ему отчего-то пришло в голову, что 2½ фунта фарша вполне послужат искупительной жертвой.

И вот, всего через несколько ночей после этого, Свин объяснимо нервничал, стараясь одновременно отдать честь, засветить удостоверение и пропуск в увольнение и не сводить один глаз с Кнупа, а другой – с отягощенного радиолампами вещмешка.

– Прошу разрешения сойти на берег, сэр, эй, – сказал Свин.

– Разрешаю. Что в вещмешке.

– В вещмешке.

– Вот в этом, да.

– Что в нем. – Свин задумался.

– Сменные трусы, – предположил Кнуп, – набор для душа, журнал для чтения, грязное белье, чтоб мамочка постирала…

– Хорошо, что напомнили, мистер Кнуп…

– А также радиолампы.

– Чё.

– Откройте мешок.

– Мне бы, наверное, хотелось, – сказал Свин, – может, метнуться в канцелярию, минутку там почитать Устав ВМС, сэр, убедиться, не является ли случаем то, что вы предлагаете мне сделать, как бы это выразиться, незаконным…

Жутко ухмыляясь, Кнуп вдруг подпрыгнул и приземлился прямиком на вещмешок, который хрустнул и затренькал так, что стало тошно.

– Ага, – сказал Кнуп.

Свин предстал перед сбором личного состава корабля неделей позже и лишился увольнений. Хиросиму пронесло. Обычно кража такого рода вознаграждается трибуналом, гауптвахтой, увольнением с лишением прав и привилегий, и все это призвано укреплять боевой дух. Судя по всему, однако, мастер «Эшафота», некто См. Озрик Шмур, командир корабля, собрал вокруг себя эдакую клику срочнослужащих, и всех в ней можно было назвать нарушителями-рецидивистами. В компанию эту входили Пупс Фаланга, кандидат в старшины-машинисты, кто периодически повязывал косынку и давал всему личному составу дивизиона вспомогательных механизмов выстроиться в отсеке и пощипать его за щеку; палубный матрос Лазарь, писавший мерзостные изречения на памятнике Конфедерации в центре города и обычно доставляемый из увольнения на борт в смирительной рубашке; друг его Теледу, который однажды, желая избежать наряда на работу, пошел и спрятался в холодильной камере, а потом решил, что ему там нравится, и он прожил в ней две недели, питаясь сырыми яйцами и мороженными гамбургерами, пока главный старшина корабельной полиции и поисковая партия его оттуда не выволокли силком; и старшина-рулевой Шафер, у кого вторым домом был судовой лазарет, ибо ему неизменно досаждала такая порода лобковых вшей, коя, к несчастью, лишь благоденствует на суперсредстве главного санинструктора от мандавошек.

Капитан, наблюдая этот контингент своего экипажа на каждом сборе личного состава, постепенно стал относиться к ним нежно и называть Своими Мальчиками. Дергал за нужные веревочки и пускал в ход всевозможные дисциплинарные процедуры, лишь бы они оставались на Флоте и на борту «Эшафота». Свин, будучи членом-учредителем этой Капитанской (так сказать) Личной Рати, отделался лишением увольнения на месяц. Время вскоре начало тяготить. Поэтому, разумеется, Свина тяготением влекло к осаждаемому мандавошками Шаферу.

Тот выступал посредником в почти фатальной связи Свина со стюардессами авиалинии Шашлей и Машлей, которые еще с дюжиной им подобных проживали все вместе в обширной фатере у пляжа Вирджиния. Назавтра же после окончания Свинова домашнего ареста Шафер вечером вывел его туда, предварительно завернув в винную лавку штата за бухлом.

В общем, Свин занялся Машлей, поскольку Шашля была девушкой Шафера. У Свина все-таки какой-никакой кодекс чести имелся. Как их звали на самом деле, Свин так никогда и не выяснил, хотя какая разница? Они были практически взаимозаменяемы; обе – неестественные блондинки, обеим где-то между двадцатью одним и двадцатью семью, между 5ʹ2ʹʹ и 5ʹ7ʹʹ (вес пропорционален), кожа чистая, ни очков не носят, ни контактных линз. Они читали одинаковые журналы, зубная паста, мыло и дезодорант у них были одни на двоих; вне службы делились партикулярным платьем. Однажды ночью Свин вообще очутился в постели с Шашлей. Наутро сделал вид, что напился до потери рассудка. Извиниться перед Шафером было довольно легко – он, как выяснилось, завалился в койку с Машлей по сходному недоразумению.

Все курсировало вполне идиллически; весна и лето влекли на пляж орды народу, а Береговой Патруль (время от времени) – chez[181] Шашле и Машле подавлять волнения и испивать кофию. При нескончаемом дознании Шафера стало известно, что в любовном акте Машля «делает» нечто такое, от чего Свин, по его собственному выражению, заводится. Что именно, так никто и не выяснил. Свин, обычно в таких вещах отнюдь не замкнутый, теперь вел себя как мистик после виденья; не был способен, а то и просто не желал облечь в слова сей неописуемый либо неземной талант Машли. Чем бы тот ни был, Свина все его увольнения и некоторые ночи вахты тянул на пляж Вирджинии именно он. Одной такой вахтенной ночью, обреченный на «Эшафот», он забрел в отсек С-и-О[182] после кино и обнаружил, что старшина-рулевой болтается там на подволоке и гикает, как обезьяна.

– Лосьон после бритья, – заорал Шафер Свину сверху, – один эту мелкую сволочь пробивает. – (Свин поморщился.) – Они им напиваются и засыпают. – Он спустился поведать Свину о своих мандавошках, ибо у него не так давно выработалась теория, согласно которой по субботам вечерами они устраивали сельские танцульки в дебрях его лобковых волос.

– Хватит, – сказал Свин. – Что с нашим Клубом. – Имелся в виду Клуб Свободных Пленников и Лишенных Увольнений, образованный недавно с целью строить козни против Кнупа, который к тому же у Шафера был командиром дивизиона.

– Одного, – сказал Шафер, – Кнуп терпеть не может – воды. Не умеет плавать, у него три зонтика.

Они обсудили различные способы подвергнуть Кнупа действию воды, если только не бросать за борт. Через несколько часов после отбоя в сговор после партии в двадцать одно (на денежное довольствие) в столовой экипажа вступили Лазарь и Теледу. Проиграли оба. Проигрывала вся Капитанская Рать. Они употребили квинту «Старого оленя», выжуленную у Полни Бреда.

В субботу Кнуп стоял вахту. На закате у Флота есть такая традиция, называется Спуск Флага, которая у Пирсов Сопровождения Караванов в Норфолке производит впечатление. Глядя на нее с мостика любого эсминца, видишь, как все движение – как пешее, так и автогужевое – замирает; все становятся по стойке смирно, поворачиваются и отдают честь американским флагам, спускаемым на десятках ютов.

У Кнупа была первая полусобака, с 4 до 6 вечера, ДПК[183]. Шаферу полагалось отдать команду «Всем на верхней палубе равнение на флаг». Минная плавучая база ВМС США «Мамонтова пещера», вдоль чьего борта швартовались «Эшафот» и его дивизион, недавно заимела себе трубача после береговой службы в Вашингтоне, О. К.[184], поэтому сегодня играть вечернюю зарю даже горн будет.

Свин тем временем лежал на крыше ходовой рубки, рядом – горка причудливых объектов. Теледу располагался внизу у водоразборного крана за рубкой, ближе к корме: он наполнял презервативы – «французские щекотуны» Свина в том числе – и передавал их Лазарю, который укладывал их рядом со Свином.

– Всем на верхней палубе, – сказал Шафер. Издалека донеслась первая нота сигнала «Гасить огни». Несколько жестянок в строю, поперед сигнала, начали приспускать флаги. На мостик вышел Кнуп, надзирать. – Равнение на флаг. – Плюх, прилетел гондон, в двух дюймах от ноги Кнупа.

– Ох-ох, – сказал Свин.

– Бей его, пока честь отдает, – прошептал Лазарь, нетерпеливый. Вторая резинка приземлилась на фуражку Кнупа, невредимая. Краем глаза Свин заметил, как великая ежевечерняя недвижимость, окрашенная солнцем в оранжевый, сковала окрест все Пирсы С. К. Горнист знал, что делает, – он играл отбой чисто и крепко.

Третий презер угодил совсем в молоко – улетел за борт. Свина потряхивало.

– Никак не могу попасть, – твердил он. Лазарь, уже раздраженный, схватил два и сбежал. – Предатель, – рявкнул Свин и один кинул ему вслед.

– Ага, – отозвался Лазарь снизу, из трехдюймовок, и метнул один в Свина. Горном выдуло рифф.

– Продолжайте, – сказал Шафер. Кнуп проворно кинул правую руку вдоль бока, а левой снял полную воды резинку с фуражки. И спокойно начал подниматься по трапу к рубке за Свином. Первым он увидел Теледу, сидевшего на корточках у водоразборного крана, – тот все еще лил в гондоны воду. Внизу, на торпедной палубе Свин и Лазарь затеяли морской бой – гонялись друг за другом среди серых труб, теперь подцвеченных закатной киноварью. Вооружившись арсеналом, брошенным Свином, Кнуп вступил в борьбу.

Закончили баталью мокрые, уставшие, клянясь во взаимной верности. Шафер даже возвел Кнупа в почетное членство в Клубе СП и Лишенных Увольнений.

Примирение стало для Свина неожиданностью – он ожидал, что ему что-нибудь впаяют. Как-то его разочаровали, а единственный способ улучшить такой взгляд на жизнь он видел в том, чтобы залечь с кем-нибудь в койку. К несчастью же, его теперь свалило немощью бесконтрацептивности. Он попробовал сколько-то занять. Стояли жуткие и безрадостные времена перед днем выдачи денежного довольствия, когда у всех закончилось все: деньги, сигареты, мыло, а особенно – резинки, что уж там говорить про «французские щекотуны».

– Божже, – стонал Свин, – что же мне делать? – На выручку ему явился Хиросима, ТЭО 3-го класса.

– Тебе разве никто никогда не рассказывал, – сообщил этот достойный, – о биологическом воздействии РЧ[185] -энергии?

– Чё, – сказал Свин.

– Постой перед радиолокационной антенной, – сказал Хиросима, – когда она излучает, и она чего сделает – станешь временно стерилен.

– Во как, – сказал Свин. Во как. Хиросима показал ему книжку, где это написано. – Я высоты боюсь? – сказал Свин.

– Это единственный выход, – сообщил ему Хиросима. – Ты чего сделай – ты залезь на мачту, а я пойду раскочегарю старушку «ППА[186] 4 Годную».

Уже подрагивая, Свин выбрался на палубу и приуготовился взобраться на мачту. Полни Бред приплелся к нему и заботливо предложил хлебнуть чего-то мутного из бутылки без этикетки. По дороге наверх Свин миновал Профана – тот птичкой раскачивался в беседке, прицепленной гаком к рангоуту. Профан красил мачту.

– Дум ди дум, ди дум, – пел Профан. – Добрый день, Свин. – Старинный мой кореш, подумал тот. Его, вероятно, и будут последние слова, что я услышу.

Внизу появился Хиросима.

– Эй, Свин, – крикнул он. Свин совершил ошибку – посмотрел вниз. Хиросима показал ему колечко-из-большого-и-указательного-пальцев. Свину очень захотелось стошнить.

– А ты чего в эти дебри забрел, – сказал Профан.

– Ой, да просто гуляю вот, – ответил Свин. – Гляжу, ты тут мачту красишь.

– Ну, – сказал Профан, – палубно-серым. – Они продолжительно обозрели схему окраски «Эшафота», а также давнишние юрисдикционные разногласия, соответственно коим Профан, палубный матрос, красит мачту, когда на самом деле за нее отвечает радарная команда.

Хиросима и Бред, нетерпеливые, принялись орать снизу.

– Что ж, – сказал Свин, – до свиданья, старина.

– Осторожней ходи там по площадке, – сказал Профан. – Я еще фарша стырил на камбузе и туда сныкал. Стащу, наверное, на шельтердек потом. – Кивнув, Свин медленно поскрипел вверх по трапу.

На верхушке он зацепился носом за край площадки, как Килрой, и срисовал подвод. Вот и фарш Профана, порядочек. Свин принялся забираться на площадку, но тут его ультрачувствительный нос что-то засек. Свин уловил это с палубы.

– Как замечательно, – вслух произнес он, – пахнет жарехой. – И присмотрелся к заначке Профана внимательней. – Поди ж ты, – сказал он и начал быстро пятиться вниз по трапу. Вновь поравнявшись с Профаном, заорал: – Старик, ты мне только что жизнь спас. Линька не найдется?

– Ты чего это, – отозвался Профан, кидая ему линь: – повеситься решил?

Из одного конца Свин свил петлю и вновь полез по трапу. После пары-тройки попыток ему удалось заарканить фарш, подтащить его к себе, стянуть с головы беску и вывалить фарш в нее, все это время тщательно стараясь не попадаться в визирную линию антенны. Снова спустившись к Профану, Свин показал ему фарш.

– Поразительно, – сказал Профан. – Как тебе это удалось?

– Настанет день, – сказал Свин, – и я расскажу тебе о биологическом воздействии РЧ-энергии. – И с этими словами развернул белую свою беску в направлении Хиросимы и Полни Бреда – и осыпал обоих зажаренным фаршем.

– Чего захочешь, – сказал Свин после этого, – только попроси, дружище. У меня кодекс, и я не забываю.

– Ладно, – сказал Профан несколько лет спустя, стоя у кровати Паолы в квартире на 112-й улице Нуэва-Йорка и чуть покручивая Свина за воротник, – ловлю тебя на слове.

– Кодекс есть кодекс, – выдавил Свин. И слез, и в печали бежал. Когда он скрылся, Паола потянулась к Профану, привлекла его к себе и прижала покрепче.

– Нет, – сказал Профан. – Я всегда говорю нет, но нет.

– Тебя так долго не было. Так долго после нашего автобуса.

– Кто сказал, что я вернулся.

– Рахиль? – Она держала его за голову, только не по-матерински.

– Есть она, да, но…

Она подождала.

– Все равно, по-моему, это гадко. Но я не ищу себе иждивенцев, вот и все.

– У тебя они есть, – прошептала она.

Нет, подумал он, она точно спятила. Только не я. Не шлемиль.

– Тогда зачем ты Свина прогнал?

Над этим он думал не одну неделю.

II

Все собралось к прощанию.

Однажды днем, незадолго до того, как плыть на Мальту, Профану случилось быть в окрестности Хаустон-стрит, где прошло его детство. Стало попрохладней, осень: темнело раньше, и детвора, игравшая в отскок, уже собиралась закругляться. Без всякой особой на то причины, Профан решил заглянуть к родителям.

За два угла и вверх по лестнице, мимо квартир Басилиско-легавого, чья жена оставляла мусор на лестничной клетке, мимо мисс Анжуа, занимавшейся очень мелким предпринимательством, мимо Венусбергов, чья жирная дочка вечно пыталась заманить юного Профана в ванную, мимо пьяницы Матчиша и скульптора Шелуха с его девушкой, и старухи Мин Де Коста, держательницы мышей-сирот и практикующей ведьмы; минуя свое минувшее, хотя кто это знал? Только не Профан.

Остановившись перед своей прежней дверью, он постучал, хоть и понимал по звуку (как мы определяем по гудку в трубке, дома она или нет), что внутри пусто. Поэтому вскорости, конечно, он дернул ручку; раз уж забрался в такую даль. Двери тут обычно не запирали: по другую сторону этой конкретной он машинально забрел в кухню проверить стол. Ветчина, индюшка, ростбиф. Фрукты: виноград, апельсины, ананас, сливы. Тарелка кнышей, миска миндаля и бразильских орехов. На пучки свежего фенхеля, розмарина, эстрагона, как ожерелье богачки, брошена косица чеснока. Связка baccale[187], мертвые глаза уставлены на огромный проволоне, бледно-желтый parmigian[188] и бог знает сколько рыбьей родни, gefülte[189], в ведерке со льдом.

Нет, мать его не телепат, Профана она не ждала. Не ждала ни мужа своего Джино, ни дождя, ни бедности, ничего. У нее лишь тяга кормить. Профан был уверен, что миру станет хуже без таких в нем матерей.

Он посидел на кухне час, а ночь подступала, побродил по этому полю неодушевленной еды, одушевляя ее кусочки и части, присваивая. Вскоре стемнело, и пропеченные поверхности мяс, кожицы фруктов лишь блистательно подсвечивались огнями квартиры через двор. Полил дождь. Он ушел.

Они поймут, что заходил.

Профан, чьи ночи теперь были свободны, решил, что может себе позволить захаживать в «Ржавую ложку» и «Вильчатый тис», а на серьезный компромисс при этом не ходить.

– Бен, – орала Рахиль, – это меня унижает. – С той ночи, когда его уволили из «Антроизысканий и партнеров», казалось, он измысливает любые способы, как бы ее унизить. – Почему ты не дашь найти тебе работу? Сейчас сентябрь, студентики разбегаются из города, рынок труда лучше некуда.

– Считай отпуском, – сказал Профан. Но как отжать себе отпуск у двух иждивенцев?

Не успел никто и сообразить, а Профан вот он – готовенький член Шайки. Под опекой Харизмы и Фу он выучился употреблять имена собственные; не слишком напиваться, держать лицо, применять марихуану.

– Рахиль, – вбежав неделю спустя, – я курил драп.

– Пошел ты.

– Чё.

– Ты превращаешься в туфту, – сказала Рахиль.

– Тебе не интересно, каково это.

– Я курила драп. Дурацкое это занятие, как мастурбировать. Если тебя от такого вставляет, прекрасно. Но не со мной.

– Всего разок же. Только для опыта.

– Разок и скажу, всё: Шайка не живет, она испытывает. Она не творит, она болтает о тех, кто этим занимается. Варезе, Ионеско, де Кунинг, Витгенштейн, меня сейчас вырвет. Она сама себя пародирует и этого даже не осознает. Журнал «Тайм» принимает это всерьез и при этом не шутит.

– Весело же.

– А в тебе меньше мужчины.

Он по-прежнему был обдолбан, слишком обдолбан для споров. И резво вымелся, за компанию с Харизмой и Фу.

Рахиль же заперлась в ванной с переносным радиоприемником и несколько времени проревела. Кто-то распевал старый номер о том, что губишь тех, кого ты любишь, кого вообще нельзя губить. И впрямь, подумала Рахиль, но любит ли меня Бенни вообще? Я-то его люблю. Наверное. С чего бы мне его любить. И плакала дальше.

Посему около часу ночи она и была в «Ложке» – волосы висят, одета в черное, никакой косметики, кроме туши грустными енотовыми кругами у глаз, похожая на всех остальных здешних женщин и девушек: маркитанток.

– Бенни, – сказала она, – прости меня. – И позже: – Тебе не нужно стараться меня не ранить. Только домой пойдем, со мной, в постель… – И гораздо позже, у нее дома, лицом к стене: – Даже мужчиной быть не нужно. Только притворяйся, что ты меня любишь.

Ни от чего из вышеприведенного Профану ни на гран не получшело. Но в «Ложку» ходить он не перестал.

Однажды ночью в «Вильчатом тисе» они надрались с Шаблоном.

– Шаблон покидает страну, – сказал Шаблон. Очевидно, ему хотелось поговорить.

– Вот бы мне страну покинуть.

Молодой Шаблон, старый макьявелльянец. Вскоре Профан у него уже излагал свои беды с бабами.

– Я не понимаю, чего хочет Паола. Вы ее лучше знаете. Вам известно, чего она хочет?

Неловкий для Шаблона вопрос. Он уклонился:

– Вы с ней разве не – как бы выразиться.

– Нет, – ответил Профан. – Нет, нет.

Но Шаблон снова был там, и на следующий вечер.

– Правда в том, – признался он, – что Шаблону с нею не справиться. А вы можете.

– Хватит болтать, – сказал Профан. – Пейте.

Много часов спустя у обоих уже были не все дома.

– Вы не рассмотрите возможность поехать с ними, – поинтересовался Шаблон.

– Я там разок бывал. Чего мне туда возвращаться.

– Но разве Валлетта – как-то – на вас не подействовала? Вы ничего там не почувствовали?

– Пошел на Кишку и нажрался, как все остальные. Слишком пьяный был, где уж тут что-нибудь чувствовать.

От такого Шаблона отпустило. Валлетты он боялся до смерти. С Профаном ему было б легче, да с кем угодно, в этом предприятии (а) выпасать Паолу (б) и не быть одному.

Позор, сказала его совесть. Старый Сидни отправился туда, когда все карты против него были. Один.

И глянь, чего добился, подумал Шаблон, кривовато, тряско.

Перейдя в наступление:

– Где ваше место, Профан?

– Где б я ни был.

– Без роду без племени. Кто из них не таков. Кто из этой Шайки не мог бы завтра же сорваться с места на Мальту, улететь на луну. Спросите их зачем, ответят, а чего б не.

– Да плевать мне на Валлетту. – Однакож не было все-таки чего-то эдакого в разбомбленных зданиях, щебне цвета буйволовой кожи, возбуждении Королевского проезда? Как там Паола называла этот остров: колыбель жизни. – Всегда хотел, чтобы меня похоронили в море, – сказал Профан.

Видел бы Шаблон сцепку в этом ассоциативном составе – угадал бы в сердце благодать, еще бы. Но они с Паолой никогда не заговаривали о Профане. Кто он вообще, Профан этот?

До сего момента. Они решили увалить на вечеринку где-то на Джефферсон-стрит.

Назавтра была суббота. Раннее утро застало Шаблона в беготне по контактам – он информировал всех о возможном третьем пассажире.

А третий пассажир меж тем мучился кошмарным похмельем. Его Девушка уже не просто передумывала.

– Зачем ты ходишь в «Ложку», Бенни.

– А чего не?

Она чуть подобралась на одном локте.

– Ты так впервые говоришь.

– Каждый день обо что-нибудь целку рвешь.

Не подумав:

– А с любовью что? Когда намерен покончить и с этой девственностью, Бен?

В ответ Профан свалился с кровати, переполз в ванную и обмяк на стульчаке, в рассужденье поблевать. Рахиль сцепила руки перед одной грудью, как концертирующая сопрано.

– Мой мужчина. – (Профан вместо этого решил пошуметь на себя в зеркале.)

Она подошла к нему сзади, все волосы висят и всклокочены на ночь, и уперлась щекой в его спину – как Паола на Ньюпорт-Ньюзском пароме минувшей зимой. Профан изучал свои зубы.

– Брысь с горба, – сказал он.

Не отпуская:

– Ну вот. Дури покурил всего раз, а уже подсел. Это мартышка в тебе заговорила?

– Я это заговорил. Брысь.

Она отодвинулась.

– Насколько брысь – это брысь, Бен. – После чего все стихло. Мягко, покаянно:

– Если на что я и подсел, Рахиль Ф., то лишь на тебя. – Наблюдая за нею, уклончивой, в зеркале.

– На женщин, – сказала она, – на то, что ты считаешь любовью: брать, брать. Не на меня.

Он принялся неистово чистить зубы. В зеркале, у нее на глазах, расцвел огромный бутон лепрозно-окрашенной пены, у него изо рта и вниз по бокам подбородка.

– Хочешь ехать, – завопила она, – валяй.

Он что-то сказал, но через щетку и сквозь пену ни тот ни другая слов не поняли.

– Ты боишься любви, а значит это лишь кого-то другого, – сказала она. – Если только тебе не нужно ничего отдавать, еще бы: о любви говорить ты можешь. О чем бы тебе ни приходилось говорить – все нереально. Это лишь способ вознести себя. А тех, кто попытается до тебя достучаться, – меня – опустить.

Профан прополоскал рот в раковину: попил из крана, смыл все изо рта.

– Смотри, – переводя дух, – что я тебе говорил? Я же тебя предупреждал, нет?

– Люди умеют меняться. Ты б постараться не мог? – Провались она, если заплачет.

– Я не меняюсь. Шлемили не меняются.

– Ох как же меня тошнит. Ты что, не можешь перестать себя жалеть? Ты же взял свою рыхлую, неуклюжую душу и раздул ее до Универсального Принципа.

– А ты со своим «МГ».

– Какая тут связь с каким-то…

– Знаешь, о чем я всегда думал? Что ты комплектующая. Что ты, плоть, ты распадешься быстрее машины. Что машина и дальше будет, даже на свалке она смотрится как всегда, и только через тыщу лет дрянь эта проржавеет так, что ее не узнаешь. А вот старушка Рахиль – ее давно уже не будет. Деталь, броская такая, как радио, обогреватель, дворник на ветровом стекле.

Она, похоже, расстроилась. Он гнул свое.

– Я начал подумывать, не стать ли мне шлемилем, о мире вещей, которого нужно опасаться, лишь после того, как увидел тебя наедине с «МГ». Даже на миг не задумался, а вдруг это извращение – то, на что я смотрю. Только испугался, больше ничего.

– Сразу видно, сколько тебе известно про девушек.

Он взялся чесать голову, и всю ванную занесло хлопьями перхоти.

– Сляб у меня был первый. А всем этим качкам в твиде у Шлоцхауэра только голой руки перепало. Разве тебе не ведомо, бедный Бен, что девушке девственность свою нужно на чем-то вымещать – на ручном попугайчике, на машине, – хотя по большей части – на самой себе.

– Нет, – ответил он, все волосы клоками, ногти пожелтели от омертвелого скальпа. – Тут не только это. Не пытайся так отвертеться.

– Никакой ты не шлемиль. Ты вообще никто особенный. Все какие-нибудь шлемили. Ты из ракушки-то своей выползи – сам увидишь.

Он встал, весь грушевидный, мешки под глазами, такой несчастный.

– Ты чего хочешь? Сколько намерена огрести? Вот этого… – он потряс ей неодушевленным шмаком… – разве не хватит?

– И не может. Ни для меня, ни для Паолы.

– А она откуда…

– Куда б ты ни пошел, для Бенни всегда найдется женщина. Пусть тебя это утешает. Всегда норка, в которую сможешь забраться, не опасаясь растерять нисколько своего драгоценного шлемильства. – Она топотала по комнате. – Ладно. Все мы шлюхи. Цена у нас фиксированная и одна на все: по-простому, по-французски, вокруг света. Заплатить можешь, касатик? Голый мозг, голое сердце?

– Если ты считаешь, что мы с Паолой…

– Ты с кем угодно. Покуда эта штука совсем не перестанет работать. Их целая шеренга, кто-то получше меня, но все – такие же дуры. Нас всех можно облапошить, потому что у всех нас есть вот по такой, – коснувшись промежности, – и когда она говорит, мы ее слушаем.

Она лежала на кровати.

– Давай, малыш, – сказала она, слишком уж чуть не плача, – пока бесплатно. За любовь. Влезай. Годный товар, вход свободный.

Нелепо, но он вдруг вспомнил, как Хиросима, техник электронного оборудования, читает мнемоническую запоминалку по цветной маркировке сопротивлений.

Четыре короеда красиво оприходовали женщин злой греческой формулой, содержащей белок (или «Зато готова Виолетта сама бесплатно»). Годный товар, вход свободный.

Можно ль измерить их сопротивления в омах? Настанет день, прошу тебя, боженька, и появится полностью электронная женщина. Звать ее, поди, будут Виолетта. Чуть какая беда с ней – и можно заглянуть в руководство по эксплуатации. Модульное решение: вес пальцев, температура сердца, размер рта за пределами допуска? Удалить и заменить, вот и все.

Он все равно залез.

Той ночью в «Ложке» все было громче обычного, хотя Мафия пребывала в кутузке, а кое-кто из Шайки – на поруках и потому вели себя примерно. Субботняя ночь под занавес песьих дней, в конце-то концов.

Под самое закрытие к Профану приблизился Шаблон – тот пил всю ночь, но отчего-то был еще трезв.

– Шаблон слыхал, у вас с Рахилью трудности.

– Не начинайте.

– Ему сообщила Паола.

– Ей сообщила Рахиль. Прекрасно. Возьмите мне пива.

– Паола вас любит, Профан.

– Считаете, это производит на меня впечатление? Что исполняешь, ас? – Молодой Шаблон вздохнул. Проканала барная сошка, вопя:

– Поторопитесь, господа, время[190]. – Что угодно должным манером английское, вроде такого вот, на Цельную Больную Шайку действовало благотворно.

– Время на что, – задумался Шаблон. – Опять слова, опять пиво. Еще вечеринка, еще девушка. Говоря короче, ни на что важное времени нет. Профан. У Шаблона хлопоты. Женщина.

– Во как, – отозвался Профан. – Необычайно. Никогда прежде ничего подобного не слыхал.

– Пойдемте. Пройдемся.

– Я не могу вам помочь.

– Станьте ухом. Ему больше ничего и не надо.

Снаружи, идя вверх по Хадсон-стрит.

– Шаблон не хочет ехать на Мальту. Просто-напросто боится. С 1945 года, видите ли, у него частный розыск. Мужчины или женщины, не очень понятно.

– Зачем? – сказал Профан.

– Чего не? – сказал Шаблон. – Если он вам предоставит какую-то ясную причину, это будет означать, что он уже нашел эту женщину. Зачем человек решает снять в баре одну девушку, а не другую. Если бы кто-то знал зачем, она никогда б не стала хлопотной. Зачем начинаются войны: знали бы зачем, царил бы вечный мир. Посему в этом поиске мотив есть составляющая искомого… Отец Шаблона упоминал ее в своих дневниках: было это где-то на рубеже веков. Шаблону стало любопытно в 1945-м. От скуки ли, оттого ли, что старый Сидни никогда ничего полезного своему сыну не говорил; или же в сыне захоронено было такое, чему требовалась тайна, хоть какое-то ощущение погони, дабы поддерживалась активность пограничного метаболизма? Быть может, тайной он питается… Но к Мальте он не приближался. У него были обрывки нити: улики. Молодой Шаблон побывал во всех ее городах, гнался за нею, пока его не обарывали ошибочные воспоминания или исчезнувшие здания. Во всех ее городах, кроме Валлетты. В Валлетте умер его отец. Он пытался убедить себя, что встреча с V. и умирание раздельны и никак для Сидни друг с другом не связаны… Но нет. Потому как: весь путь по первой нити, от грубого номера Маты Хари по молодости в Египте – как всегда, на службе ни у кого, кроме самой себя, – пока Фашода разбрызгивала искры, стремясь к запалу; до 1913 года, когда она знала, что сделала все возможное, и взяла себе паузу на любовь, – все это время воздвигалось нечто чудовищное. Не Война, не прилив социализма, коим нам принесло Советскую Россию. То были симптомы, только и всего.

Они свернули на 14-ю улицу и шли на восток. Чем ближе к Третьей авеню, тем больше мимо влеклось бродяг. Бывают ночи, когда 14-я улица оказывается широчайшей на земле, и дует по ней высочайший ветер.

– Даже не то чтоб она была какой-то причиной, каким бы то ни было агентом. Она просто была. Но и быть уже довольно, даже симптомом. Разумеется, Шаблон мог бы выбрать для расследования Войну – или Россию. Но у него не так много времени… Он – охотник.

– Вы рассчитываете отыскать на Мальте эту цыпу? – сказал Профан. – Или как ваш отец умер? Или что? Чё.

– Откуда Шаблону знать, – завопил Шаблон. – Откуда ему знать, что он сделает, как только ее отыщет. Хочет ли он ее отыскать? Все это дурацкие вопросы. Он должен отправиться на Мальту. Желательно – с кем-нибудь. С вами.

– Опять за старое.

– Он боится. Потому как, если она туда отправилась переждать одну войну – которой не начинала, но чья этиология свойственна и ей, войну, чье начало ее отнюдь не удивило, – тогда, опять-таки, быть может, она там была и в первую. Чтобы в конце ее встретиться там с Сидни. Париж – для любви, Мальта – для войны. Если так, то сейчас самое что ни на есть время…

– Считаете, война будет.

– Вероятно. Вы же читали газеты. – Чтение Профаном газет на самом деле сводилось ко взгляду на первую страницу «Нью-Йорк таймз». Если на этой бумажке не было огромной шапки, значит мир оставался в пристойной форме. – Ближний Восток, колыбель цивилизации, может запросто оказаться и ее могилой… Если мы должны ехать на Мальту, то лишь с Паолой. Он не может ей доверять. Ему нужен тот, кто будет – занимать ее, служить буферной зоной, если угодно.

– Это же кто угодно может быть. Сами говорили, Шайка повсюду как дома. Почему не Рауль, Сляб, Мелвин.

– Любит она вас. Чего не вы.

– Чего не.

– Вы не из Шайки, Профан. Вы держались вне этой машины. Весь август.

– Нет. Нет, была Рахиль.

– Вы туда не лезли. – И лукавая улыбка. Профан отвернулся.

Так они шли вверх по Третьей авеню, тонувшей в громадном ветре Улицы: все хлопало и в ирландских вымпелах. Шаблон травил байки. Рассказывал Профану о борделе в Ницце с зеркалами на потолке – он думал, будто нашел там свою V. Рассказывал о своем мистическом переживании перед гипсовым слепком с мертвой руки Шопена в Celda Museo[191] на Майорке.

– Никакой разницы, – воспел вдруг он, отчего два прогуливающихся бомжа расхохотались с ним вместе: – вот и все. У Шопена гипсовая рука! – Профан пожал плечами. Бомжи тащились следом. – Она угнала аэроплан: старый «СПАД», вроде того, в котором разбился молодой Годолфин. Боже, вот это был полет: из Ле-’Авра над Бискайским заливом куда-то в глубину Испании. Дежурный офицер запомнил только лютого – как он ее назвал – «гусара», который влетел в красном ментике, зыркая стеклянным глазом в виде часов: «словно бы меня само время сглазило»… Личины – одно из ее свойств. На Майорке она провела по крайней мере год под видом старого рыбака, который вечерами курил трубку, набив ее сушеными водорослями, и рассказывал детишкам истории о том, как возил контрабандой оружие по Красному морю.

– Рембо, – предположил один бомж.

– Знала ли она Рембо в детстве? Скиталась года в три-четыре по тому захолустью, среди деревьев, увешанных серыми и алыми гирляндами распятых английских трупов? Служила счастливым талисманом для махдистов? Жила в Каире и, достигнув совершеннолетья, взяла в любовники сэра Аластера Краля?.. Кто знает. Шаблон в своей истории предпочел бы зависеть от несовершенного виденья человеков. Правительственные доклады, столбчатые диаграммы, массовые движения отчего-то слишком ненадежны.

– Шаблон, – объявил Профан, – вы нализались.

Правда. Осень, наставая, была до того хладна, что Профана вытрезвила. А вот Шаблона, похоже, пьянило что-то иное.

V. в Испании, V. на Крите: V., изувеченная на Корфу, партизанит в Малой Азии. Давая уроки танго в Роттердаме, приказала дождю прекратиться; тот повиновался. В трико, украшенных двумя китайскими драконами, подавала сабли, воздушные шарики и разноцветные платки Уго Медичеволе, мелкому фокуснику, одним вялым летом в Кампанье-Романе. И, быстро выучившись, нашла время для некоей собственной волшбы; ибо однажды утром Медичеволе обнаружили в чистом поле, где тот обсуждал тени облаков с овцой. Волосы у него полностью поседели, умственный возраст – лет пять. V. сбежала.

Так оно и продолжалось, вплоть до самых 70-х, это странствие-на-четверых; Шаблон запутался в неотвязном клубке баек, прочие с интересом слушали. Не то чтоб Третья авеню была какой-то исповедальней для пьяницы. Страдал ли Шаблон, как и отец его, от некоей внутренней подозрительности к Валлетте – предвидел какое-то погружение, против собственной воли его, в историю, слишком для него старую или, в крайнем случае, порядка иного относительно ему известного? Вероятно, нет; разве что был на грани крупного прощания. Если не Профан и два бомжа, кто-то возник бы: легавый, кельнер, девушка. Шаблон таким манером понаоставлял куски себя – и V. – по всему западному миру.

V. к тому времени уже была понятием примечательно разбросанным.

– Шаблон едет на Мальту, как нервный жених под венец. Это брак по расчету, организованный Фортуной, всеобщим отцом и матерью. Быть может, Фортуне даже есть дело до успеха предприятий: хочет, чтобы кто-нибудь приглядывал за нею в старости. – Что поразило Профана своей прямо-таки глупостью. Они как-то выбрели на Парк-авеню. Двое бомжей, чуя незнакомую территорию, откололись к западу и Парку. К какой условленной встрече? Шаблон сказал: – Надо приносить умиротворяющую жертву?

– Чё. Коробку конфет, цветы, ха, ха.

– Шаблону как раз такое вот известно, – сказал Шаблон. Они стояли перед конторским зданием Собствознатча. Намерение или случайность? – Постойте здесь на улице, – сказал Шаблон. – У него не займет и минуты. – И скрылся в вестибюле здания. Одновременно в нескольких кварталах к окраине показалась патрульная синеглазка, развернулась и направилась к центру по Парковой авеню. Профан зашагал. Машина проехала мимо и не остановилась. Профан дошел до угла и свернул к западу. Когда он обошел весь квартал, Шаблон высовывался из окна верхнего этажа, орал вниз.

– Подымайтесь. Вам придется помочь.

– Мне придется… Да вы совсем рехнулись.

Нетерпеливо:

– Идите сюда. Пока полиция не вернулась.

Профан постоял с минуту у дома, считая этажи. Девять. Пожал плечами, зашел в вестибюль и на лифте самообслуживания поехал наверх.

– Можете вскрыть замок, – спросил Шаблон. Профан рассмеялся. – Прекрасно. Тогда вам придется лезть в окно.

Шаблон пошарил в чулане со швабрами и извлек оттуда кусок веревки.

– Мне, – сказал Профан. Они двинулись на крышу.

– Это важно, – просил Шаблон. – Предположим, вы с кем-то враги. Но вам нужно повидаться с ним, с ней. Не попробуете ль вы проделать это как можно безболезненней?

На крыше они вышли к точке прямо над кабинетом Собствознатча.

Профан глянул вниз, на улицу.

– Вы, – с преувеличенными жестами, – собираетесь поместить меня за этим парапетом, без пожарной лестницы внизу, чтоб я открыл, это окно, так? – Шаблон кивнул. Так. Профану опять светит боцманская беседка. Только на сей раз никакого Свина спасать не нужно, ничьей доброй волей не наслаждаться. От Шаблона не дождешься награды, ибо у скокарей (даже с девятого этажа) почета никакого. Потому что Шаблон – бомж похлеще него.

Они обвязали Профана посередине веревкой. Он был до того бесформен, что какой бы то ни было центр тяжести засечь трудно. Шаблон сделал несколько оборотов веревки вокруг телевизионной антенны. Профан перелез через бортик, и его начали опускать.

– Как оно, – промолвил Шаблон немного погодя.

– Если не считать вон тех трех легавых внизу, которые смотрят на меня как-то сомнительно…

Веревка дернулась.

– Ха, ха, – сказал Профан. – Это чтоб вы посмотрели. – Не сказать, что настроение у него сегодня было самоубийственным. Но с этой неодушевленной веревкой, антенной, зданием и улицей девятью этажами ниже, откуда взяться здравому смыслу?

Расчет центра тяжести, как выяснилось, был неверен. Пока Профан дюйм за дюймом опускался к окну Собствознатча, ориентация его корпуса медленно смещалась от почти вертикальной к почти ничком и параллельно улице. Зависнув эдак в воздухе, он вдруг решил попробовать австралийский кроль.

– Боже праведный, – пробормотал Шаблон. Он подергал за веревку, нетерпеливо. Вскоре Профан, смутная фигура, похожая на четырежды ампутированного осьминога, биться перестал. Повисел спокойно, размышляя.

– Эй, – позвал он через некоторое время.

Шаблон ответил чего.

– Вытаскивайте меня. Скорей. – Сопя, остро чувствуя свои зрелые годы, Шаблон потащил веревку. На это ушло десять минут. Возник Профан и зацепился носом о край крыши.

– Что случилось.

– Вы забыли сказать, что мне делать, когда я доберусь до окна. – Шаблон на него только посмотрел. – Ой. Ой, вы в смысле, я вам открою дверь…

– …и закроете за мной, – вместе закончили они.

Профан отрывисто отдал честь.

– Выполняйте. – Шаблон снова взялся спускать. У окна Профан крикнул вверх:

– Шаблон, эгей. Окно не открывается.

Шаблон сделал несколько узлов внахлест вокруг антенны.

– Бейте, – проскрипел он. И тут вдоль по Парк вдруг рванула еще одна полицейская машина, с воем сирены, со вспышками огней, снова и снова. Шаблон нырнул за низкий парапет крыши. Машина ехала. Шаблон дождался, когда она отъедет поближе к центру, чтоб не слышно. И еще с минуту. Затем осторожно приподнялся и поискал глазами Профана.

Тот снова был горизонтален. Голову накрыл замшевой курткой и признаков движения не подавал.

– Что вы делаете, – сказал Шаблон.

– Прячусь, – ответил Профан. – Как насчет вращающего момента. – Шаблон крутнул веревку: голова Профана стала медленно отворачивать от здания. Когда же перенаправился совсем прочь от стены, как горгулья, – ударил ногами в окно, хряст ужасный и оглушительный в той ночи. – Теперь в другую сторону.

Открыть окно ему удалось, он забрался внутрь и отпер Шаблону. Не тратя времени, тот миновал череду комнат в музей, взломал витрину, сунул комплект зубных протезов, выкованный из драгоценных металлов, себе в карман пиджака. Из другой комнаты снова донесся лязг бьющегося стекла.

– Что за черт.

Профан огляделся.

– Одно разбитое стекло – грубо, – объяснил он, – потому что похоже на кражу со взломом. Вот я и бью еще, только-то, чтоб выглядело не слишком подозрительно.

Опять на улице, безнаказанные, они последовали по пути бомжей в Центральный парк. Было два часа ночи.

В глухомани этого тощего прямоугольника нашли валун у ручья. Шаблон сел и извлек зубы.

– Трофей, – объявил он.

– Ваш. К чему мне еще зубы. – Особенно такие, скорей мертвые, нежели полуживая машинерия у него во рту ныне.

– Пристойно с вашей стороны, Профан. Так помочь Шаблону.

– Ну, – согласился Профан.

Проглядывал кусочек луны. Зубы, лежавшие на покатом камне, скалились своему отражению в воде.

Вокруг в умирающем кустарнике передвигалась всевозможная живность.

– Нилом звать? – осведомился мужской голос.

– Да.

– Видел твою записку. В мужской уборной автостанции Портового управления, третья кабинка в…

Ого, подумал Профан. Тут «легавый» на лбу написано.

– С портретом твоего полового члена. В натуральную величину.

– Одно мне нравится, – произнес Нил, – больше гомосексуального совокупления. Роги обломать легавому умнику.

Раздался мягкий удар, за которым последовал треск топтуньего тела, рухнувшего в подлесок.

– Какой день сегодня, – спросил кто-то. – Скажите, день сегодня какой?

Там где-то что-то произошло, вероятно – атмосферное. Но луна сияла ярче. Количество предметов и теней в парке, похоже, умножилось: тепло-белые, тепло-черные.

Мимо строем прошла банда малолетних преступников, распевая.

– Гля на луну, – крикнул один.

По ручью проплыл использованный контрацептив. Девушка, сложенная как водитель мусоровоза, в одной руке держа промокший бюстгальтер, влекшийся за нею следом, трюхала за резинкой, опустив голову.

Где-то еще разъездные часы пробили семь.

– Вторник, – произнес старческий голос, полусонный. Была суббота.

Но в ночном парке, почти опустелом и холодном, как-то ощущались население и теплота, а также самый полдень. Ручеек любопытно полупотрескивал, полупозвякивал: словно стекло на люстре, в гостиной на семи сквозняках, когда все отопление отключили внезапно и навсегда. Луну, невозможно яркую, била дрожь.

– Как тихо, – сказал Шаблон.

– Тихо. Как челнок в 5 пополудни.

– Нет. Тут вообще ничего не происходит.

– Так какой сейчас год.

– 1913-й, – сказал Шаблон.

– Чего б не, – сказал Профан.

Глава четырнадцатая

V. влюблена

I

Часы внутри Gare du Nord гласили 11:17: парижское время минус пять минут, бельгийское железнодорожное плюс четыре, среднеевропейское минус 56. Для Мелани, забывшей дорожные часы – вообще все забывшей, – стрелки могли бы стоять где угодно. Она спешила по вокзалу за алжирским с виду фактёром[192] – тот легко нес на плече единственный ее расшитый саквояж, а сам улыбался и перешучивался с таможенниками, которых медленно доводила до исступления толпа просителей – английских туристов.

Судя по первой странице «Le Soleil»[193], утренней газеты орлеанистов, сегодня было 24 июля 1913 года. Нынешний претендент на престол – Луи Филипп Робер, duc d’Orleans[194]. Отдельно взятые кварталы Парижа бесновались под жаром Сириуса – их коснулся нимб его чумы, а это девять световых лет от обода до центра. Где-то в верхних комнатах нового среднесословного дома в 17-м аррондисмане каждое воскресенье проводилась Черная Месса.

Мелани Лёрмоди увозили по рю Лафайетт в шумном таксомоторе. Она сидела точно по центру сиденья, а за ее спиной в опускающееся предосеннее небо медленно отступали три массивные аркады и семь аллегорических статуй Gare. Глаза у нее были мертвы, нос – французск: силой в нем, у подбородка и вокруг губ, напоминала она классическое изображение Свободы. Во всем лицо ее оставалось вполне красиво, если б не глаза – те были цвета леденящего дождя. Лет Мелани исполнилось пятнадцать.

Из школы в Бельгии она сбежала, как только получила письмо от матери, с 1500 франков и извещением, что содержание ее будет продолжено, хотя все имущество Папа́ арестовано по суду. Мать отправилась путешествовать по Австро-Венгрии. В обозримом будущем видеть Мелани она не рассчитывает.

У Мелани болела голова, но ей было безразлично. Или не было, только не там, где она сейчас – представлена лицом и фигуркой балерины на подскакивающем заднем сиденье такси. Загривок у шофера был мягок, бел; из-под синей вязаной шапочки выбивались клочья седых волос. Достигши перекрестка с бульваром Осман, машина свернула вправо, на рю де ла Шоссе-д’Антан. Слева от Мелани вздымался купол Оперы, крохотный Аполлон со своею золотой лирой…

– Папа́! – вскричала она.

Шофер поморщился, задумчиво постукал по тормозу.

– Я вам не отец, – пробормотал он.

Вверх, на высоты Монмартра, нацелившись на самую недужную часть неба. Пойдет ли дождь? Тучи висели лепрозной тканью. Под этим светом оттенок ее волос свелся к нейтрально-бурому, блекло-желтому. Распущенные, волосы прикрывали ей наполовину ягодицы. Но она их носила собранными кверху, на ушах – два массивных завитка, щекотали ей шею с боков.

У Папа́ были крепкий лысый череп и бравые усы. Вечерами он тихонько входил в комнату – таинственное место, обтянутое шелком, где спали они с мамой. И пока Мадлен расчесывала Маман волосы в соседней комнате, Мелани лежала с ним рядом на широкой кровати, а он трогал ее во множестве мест, и она ежилась и старалась изо всех сил не издать ни звука. Такая у них была игра. Однажды вечером снаружи полыхали зарницы, на подоконник присела мелкая ночная птичка и наблюдала за ними. Как давно, казалось, это было! Конец лета, как сегодня.

Происходило это в Серр-Шод, их поместье в Нормандии, некогда – отчем доме семейства, чья кровь давно уж обратилась в бледный ихор и улетучилась в морозных небесах над Амьеном. Дом, выстроенный еще в царствование Генриха IV, был велик, но не внушал, как почти вся архитектура того времени. Мелани всегда хотелось съехать вниз по огромной мансардной крыше: начать с самого верха и скользом по первому покатому склону. Юбка у нее задерется на бедра, ноги в черных чулках будут вывертываться матово посреди буйства печных труб, под нормандским солнышком. В вышине над вязами и невидимыми прудами с сазанами, наверху, откуда Маман – всего лишь мелкая клякса под парасолем – всматривается в нее. Она часто воображала это ощущение: как черепица быстро скользит под жестким изгибом ее огузка, а ветер бьется в ловушке у нее под блузой, дразня новые груди. После чего – перелом: там начинался нижний скат крыши покруче, рубеж невозвращения, где трение тела уменьшится и она ускорится, перевернется закрутить юбку – быть может, и сорвать ее вовсе, ну ее к черту, пусть порхает прочь, как темный воздушный змей! – чтобы ласточкины хвосты черепиц возбудили точки ее сосков до рассерженно-красного, чтобы голубь жался к свесам перед самым взлетом, чтобы попробовать на вкус длинные волосы, запутавшиеся между зубами и языком, вскрикнуть…

Такси остановилось перед кабаре на рю Жермен-Пилон, у бульвара Клиши. Мелани уплатила, и с крыши таксомотора ей сняли саквояж. Щекою она ощутила нечто похожее на начало дождя. Такси уехало; она стояла перед «Le Nerf»[195] на безлюдной улице, цветастый саквояж невесел под тучами.

– Вы нам все-таки поверили. – М. Итаге стоял, полуссутулясь, держа дорожный саквояж за ручку. – Заходите, fétiche[196], внутрь. Есть новости.

На маленькой эстраде, смотревшей на обеденный зал, полный лишь штабелями столов и стульев и освещенный неуверенным светом августа, случилась очная ставка с Сатиным.

– Мадемуазель Жарретьер; – назвав ее сценическим псевдонимом. Низкорослый, кряжистый: волосы по бокам головы торчат клоками. Сам в трико и белой вечерней рубашке, а взгляд уставил параллельно линии, соединявшей точки ее бедер. Юбке уже два года, она выросла. Ей стало неловко.

– Мне остановиться негде, – пробормотала она.

– Здесь, – объявил Итаге, – есть задняя комната. Тут, пока не переедем.

– Переедем? – Она не сводила глаз с неистовой плоти тропических цветов, украшавших ее саквояж.

– Нам дали Théâtre de Vincent Castor, – вскричал Сатин. Он крутнулся на месте, подпрыгнул, оказался на вершине маленькой стремянки.

Итаге весь распалился, описывая «L’Enlèvement des Vierges Chinoises» – «Похищение дев-китаянок». Это станет лучший балет Сатина, величайшая музыка Владимира Свиньежича, всё формидабль[197]. Репетиции начинались завтра, она их спасла, они бы ждали до последней минуты, потому что Су Фын, деву, умученную до смерти при защите своей непорочности от монгольских захватчиков, должна сыграть только Мелани, Ла-Жарретьерка.

Она убрела прочь, к правому краю сцены. Итаге стоял в центре, помавая руками, декламируя: а на стремянке, загадочный, с левого края, примостился Сатин, мурлыча мюзик-холльную песенку.

Замечательным нововведением станет применение автоматонов – они будут играть камеристок Су Фын.

– Их изготавливает немецкий инженер, – сказал Итаге. – Прелестные создания: одна вам даже одеянья расстегивать будет. Другая станет играть на цитре – хотя сама музыка будет звучать из оркестровой ямы. Но они так изящно движутся! Совсем не как машины.

Слушала ли она? Разумеется: некоторой частью. Она неловко переступила на одну ногу, нагнулась и почесала икру, вспотевшую под черным чулком. Сатин жадно следил за ней. Локоны-близнецы беспокойно потерлись о шею. Что он там говорит? Автоматоны…

Она перевела взгляд на небо, в одном боковом окне зала. Господи, польет ли вообще когда-нибудь?

В ее комнатке было жарко и безвоздушно. В одном углу навзничь раскинулся художнический манекен на шарнирах, без головы. По полу и кровати разбросаны старые театральные афиши, приколоты к стенам. Ей показалось, что снаружи разок рокотнул гром.

– Репетиции будут здесь, – сообщил ей Итаге. – За две недели до премьеры переедем в «Театр Венсана Кастора», сцену пощупать. – Слишком уж театральными оборотами сыпал. Не так давно он обслуживал бар возле пляс Пигаль.

Одна, она легла на кровать, жалея, что не может помолиться на дождь. Хорошо, что хоть неба не видно. Быть может, некие его щупальца уже коснулись крыши кабаре. Кто-то задребезжал дверью. Она ее предусмотрительно заперла. Сатин, точно. Вскоре услышала, как русский с Итаге вмести ушли черным ходом.

Могла и не спать: открывшись, глаза ее уперлись в тот же тусклый потолок. Там, прямо над кроватью, висело зеркало. Прежде она его не заметила. Умышленно Мелани подвигала ногами, оставив руки вяло лежать по бокам, пока подол ее синей юбки не задрался над чулками. И лежала, глядела на черное и нежно-белое. Папа́ говорил: «Какие красивые у тебя ножки: ножки танцорки». Никак дождя ей не дождаться.

Она встала, чуть ли не в раже, сняла блузу, юбку и нижнее белье и быстро переместилась к двери в одних черных чулках и теннисных туфлях из белой замши. Где-то по дороге успела распустить волосы. В соседнем помещении обнаружила костюмы к «L’Enlèvement des Vierges Chinoises». Волосы, тяжелые, едва ли не вязкие она ощущала по всей своей спине – они щекотали ей верх ягодиц, когда она опустилась на колени у большого сундука и стала в нем рыться, ища костюм Су Фын.

Вернувшись в жаркую комнатку, быстро скинула туфли и чулки, не открывая глаз, пока не скрепила сзади волосы янтарным гребнем с блестками. Отнюдь не хорошенькая, если на ней ничего. Вид собственного нагого тела ей отвратителен. Пока не натянула светлые шелковые рейтузы, по каждой штанине расшитые длинным стройным драконом; не вступила в туфельки с пряжками граненой стали и сложными ремешками, петлявшими ей по ногам до середины икр. Груди ничто не стесняло: нижнюю юбку она туго запахнула вокруг бедер. Застегивалась та тридцатью крючками и петельками от талии до верха бедра, и оставался отделанный мехом разрез, чтобы она могла танцевать. И наконец, кимоно, просвечивающее и выкрашенное, как радуга, солнечными вспышками и концентрическими кругами светло-вишневого, аметистового, золотого и джунгле-зеленого.

Она снова легла, волосы разметались над нею по матрасу без подушки, дыхание сперло от собственной красоты. Видел бы ее сейчас Папа́.

Шарнирная фигура в углу оказалась легка и без труда переносима в постель. Она задрала колени повыше и – с интересом – увидела, как икры ее в зеркале скрещиваются на копчике гипсовой спины. Ляжки фигуры холодили шелк оттенка наготы, повыше у нее на бедрах, она обняла крепче. Верхушка шеи, зазубренная и крошащаяся, приходилась ей до грудей. Она вытянула носки, затанцевала горизонтально, думая, какими окажутся ее камеристки.

Сегодня должно состояться представление с волшебным фонарем. Итаге сидел возле «L’Ouganda»[198], пил абсент с водой. Дрянь эта вроде должна быть афродизиаком, но на Итаге действовала противоположно. Он наблюдал за девушкой-негритянкой, одной из танцовщиц, – та поправляла чулок. Он думал о франках и сантимах.

Их было немного. Авантюра может удаться. У Свиньежича есть имя в авангарде французской музыки. Мнения в городе яростно разделялись: композитора некогда громогласно оскорбил на улице один из самых почитаемых постромантиков. Да и личная жизнь этого мужика не у многих ожидаемых покровителей вызовет нежность. Итаге подозревал, что он курит гашиш. А к тому же и Черная Месса.

– Бедное чадушко, – говорил Сатин. Стол перед ним почти весь был уставлен пустыми винными бокалами. Время от времени русский их перемещал, вчерне набрасывая хореографию «L’Enlèvement». Пьет Сатин как француз, считал Итаге: до положения риз никогда не допивается. Но возрастает в нем эта нестойкость, нервичность, чем больше расширяется его кордебалет полых стеклянных танцовщиц. – Знает, куда ее батюшка подевался? – вопросил вслух Сатин, отплыв взглядом на улицу. Вечер стоял безветрен, жарок. Темней, чем Итаге вообще помнилось. За ними оркестрик заиграл танго. Негритянская девушка поднялась и зашла внутрь. К югу, огни вдоль Шанз-Элизэ высвечивали подбрюшье тошнотно-желтой тучи.

– Раз отец сбежал, – сказал Итаге, – она свободна. Матери безразлично.

Русский вздернул голову, вдруг. У него на столе один бокал опрокинулся.

– …или почти свободна.

– В джунгли драпанул, воображаю, – сказал Сатин; официант принес еще вина.

– Подарок. Что он раньше когда-либо дарил? Вы видели меха этого дитя, шелка ее, как она рассматривает собственное тело? Слышали благородство в том, как она говорит? Все это ей подарил он. Или себе дарил, через нее?

– Итаге, она же явно может быть самой щедрой…

– Нет. Нет, это всего лишь отражение. Девушка действует, как зеркало. Вы, тот официант, chiffonier[199] на соседней пустой улице, в которых она обращается: кому б ни выпало стоять перед зеркалом вместо того несчастного. Вы увидите отражение призрака.

– М. Итаге, ваши недавние прочтения могли вас убедить…

– Я сказал – призрака, – тихо ответил Итаге. – Имя его не Лёрмоди – либо Лёрмоди есть лишь одно из его имен. Призрак этот заполняет собой стены этого кафе и улицы этого района, – быть может, все аррондисманы на свете до единого вдыхают его субстанцию. Созданный по образу чего? Не бога. Какой бы могучий дух ни вдул месмеризмом во взрослого мужчину необратимое бегство, а дар самовозбуждения – в глаза юной девушки, имя его неведомо. Либо если и ведомо, то оно – Яхве, а мы все – жиды, ибо его никто никогда не произносит. – Дерзкие это речи для м. Итаге. Он читал «La Libre Parole»[200], стоял в толпах, дабы плюнуть в капитана Дрейфуса.

У их столика остановилась женщина – не ожидая, что они поднимутся, а просто стояла и смотрела, словно бы никогда ничего не ждала.

– Не подсядете ли к нам, – горячо предложил Сатин; Итаге глядел далеко на юг, где нависала желтая туча, так и не изменившая очертаний.

Она держала модную лавку на рю дю Катр-Септамбр. Сегодня на ней вдохновленное Пуаре вечернее платье из креп-жоржета цвета негритянской головы, все в бисере, сверху светло-вишневая жакетка, стянутая под грудями, в стиле ампир. Нижняя часть лица прикрыта гаремной вуалью, пристегнутой сзади к крохотной шляпке, буйной от оперенья экваториальных птиц. Веер на янтарной ручке, страусовы перья, шелковая кисточка. Чулки песочного оттенка, изысканные стрелки на икрах. Две черепаховые заколки с бриллиантовыми штифтами в волосах; серебряный сетчатый ридикюль, лайковые ботинки с пуговицами доверху, в носке лакированные и с французским каблуком.

Кому ведома ее «исподь», задумался Итаге, искоса поглядывая на русского. Определяют ее одежда, украшения – они закрепляют ее в толпах дам-туристок и путан, заполняющих улицу.

– Сегодня прибыла наша прима-балерина, – сказал Итаге. Он всегда с покровителями нервничал. Как бармен он не видел нужды в дипломатии.

– Мелани Лёрмоди, – улыбнулась патронесса. – Когда я с нею познакомлюсь?

– Когда угодно, – пробормотал Сатин, передвигая бокалы, не отрывая взгляда от стола.

– Мать не возражала? – спросила она.

Матери было все равно – да и самой девочке, подозревал он, было все равно. Бегство отца на нее подействовало как-то причудливо. В прошлом году ей очень хотелось учиться, она была изобретательна, она творила. А в этом Сатину будет чем заняться. В итоге они станут орать друг на друга. Нет: девочка орать не станет.

Женщина села, вся затерялась, наблюдая ночь, обволокшую их, как бархатная падуга. Сколько бы времени Итаге ни провел на Монмартре, он ни разу не заглядывал за эту обманку, не видел голую стену ночи. А вот эта? Он всмотрелся в нее пристальней, не отыщется ли какой-нибудь знак такого предательства. Лицо он наблюдал уже с десяток раз. На нем всегда чередовались общепринятые гримасы, улыбки, выражения того, что сходило за эмоции. Немец мог бы построить еще один такой, подумал Итаге, и никто б их не отличил.

Еще играло танго или, быть может, другое, он не прислушивался. Новый танец, к тому ж популярный. Голову и тело следовало держать прямо, шаги должны быть точны, стремительны, изящны. На вальс не похоже. В танце этом было место и нескромным взметам кринолинов, и шаловливому словцу, вышептанному сквозь усы в ушко, готовое вспыхнуть. Но тут ни слов, ни отклонений: просто широкая спираль, вращение по танцевальному полу, постепенно сужающееся, все туже, пока не оставалось никакого движения, кроме этих шажков, что никуда не вели. Танец для автоматонов.

Занавес висел в полной бездвижности. Отыщи Итаге его шкивы или сцепки, он, может, заставил бы его колыхнуться. Пробился бы к стене ночного театра. Внезапно ощутив собственное одиночество в кружащей, механической тьме la Ville-Lumière[201], он вдруг захотел вскричать: Бей! Долой декорацию ночи, пусть все мы увидим…

Женщина за ним наблюдала, без выражения, застыв, будто какой-то ее манекен. Пустые глаза, на такое лишь платье от Пуаре вешать. К их столику подвалил Свиньежич, пьяный, с песнями.

Песня была на латыни. Он только что сочинил ее для Черной Мессы, которую сегодня должны проводить у него дома в Батиньоле. Женщина захотела прийти. Итаге заметил это сразу: у нее с глаз будто пелена спала. Он сидел уныло, чувствуя, будто самый страшный враг сна безмолвно проник в суетливую ночь, тот единственный, с кем однажды тебе неизбежно придется встретиться лицом к лицу, и он тебя попросит – так, чтобы слышали твои старейшие завсегдатаи, – смешать коктейль, названия которого ты никогда не слышал.

Сатина они оставили передвигать пустые бокалы – вид у него был такой, словно на какой-нибудь улице без жильцов он сегодня ночью кого-нибудь зарежет.

Мелани грезила. Шарнирная фигура полусвисала с кровати, руки вытянуты, распятая, одной культяпкой касаясь ее груди. Сон был того сорта, в которых глаза, возможно, открыты: либо последний взгляд на комнату так воспроизводится в памяти, что все подробности совершенны, а сновидцу неясно, спит он или бодрствует. У кровати стоял немец, наблюдал за нею. Он был Папа́, но к тому же и немец.

– Надо перевернуться, – настойчиво повторял он. Она слишком робела спрашивать зачем. Глаза ее – которыми она отчего-то могла видеть так, словно бестелесна и парит над кроватью, вероятно, где-то за ртутным слоем зеркала, – ее глаза были по-восточному раскосы: длинные ресницы, верхние веки усеяны крохотными блестками позолоты. Она глянула вбок на шарнирную фигуру. Та отрастила себе голову, показалось ей. Лицо отвернуто. – Достать между лопаток, – сказал немец. Чего же он там ищет, подумала она.

– Меж моих бедер, – прошептала она, подвинувшись на кровати. Шелк там был испещрен тем же золотом, как пайетками. Он сунул руку ей под плечо, перевернул ее. Юбка у нее на бедрах перекрутилась: она увидела две их внутренние стороны, светлые и оттененные мехом мускусной крысы на разрезе. Мелани в зеркале смотрела, как уверенные пальцы перемещаются к центру ее спины, ищут, находят ключик, которым начинают заводить пружину.

– Застал тебя вовремя, – выдохнул он. – Ты б остановилась, если б не успел…

Лицо шарнирной фигуры смотрело на нее, все это время. Лица на нем не было.

Она проснулась, без крика, но со стоном, словно эротически возбуждена.

Итаге скучал. К этой Черной Мессе стянулся обычный комплект нервных и blasé. Музыка у Свиньежича, как обычно, поразительна; до крайности неблагозвучна. Последнее время он экспериментировал с африканскими полиритмами. Затем писатель Жерфо сидел у окна, рассуждая о том, что юная девушка – подросток или даже моложе – вдруг отчего-то снова стала стилем в эротической литературе. Жерфо располагал двумя или тремя подбородками, сидел прямо и разглагольствовал педантично, хотя публикой ему служил один Итаге.

Тому, вообще-то, не очень хотелось разговаривать с Жерфо. Он желал бы смотреть на женщину, которая с ними пришла. Теперь она сидела на боковой скамье с одной псаломщицей, маленькой скульпторшей из Вожирара. Пока они беседовали, рука женщины, без перчатки и украшенная лишь кольцом, поглаживала девушку по виску. Из кольца росла тонкая женская рука, отлитая из серебра. Ладонь – чашечкой, в ней – сигарета дамы. На глазах Итаге она закурила еще одну: черная бумага, золотой герб. Под туфлями ее уже раскинулась горка окурков.

Жерфо излагал сюжет своего последнего романа. Героиней в нем была некая Дусетт[202], тринадцатилетняя, вся во внутренних бореньях со страстями, поименовать коих не умела.

– Дитя, но при этом – женщина, – говорил Жерфо. – И в ней чувствуется нечто непреходящее. Признаюсь даже и в собственной легкой склонности в ту сторону. Ла-Жарретьерка…

Старый сатир.

В конце концов Жерфо убрался. Почти рассвело. У Итаге болела голова. Нужно спать, женщина нужна. Дама по-прежнему курила свои черные сигареты. Маленькая скульпторша лежала, поджав ноги на скамье, головой на грудях своей собеседницы. Черные волосы, казалось, плывут, как у утопленницы, по бледно-вишневому жакету. Вся комната и тела в ней – какие-то скрученные, какие-то спаренные, какие-то неспящие – разбросанные гостии, черная мебель, все омыто изможденным желтым светом, процеженным сквозь дождевые тучи, которые отказывались прорываться.

Дама увлеченно прожигала кончиком сигареты крохотные дырочки в юбке девушки. Итаге смотрел, как узор ширится. Дырками с черным ободком она писала ma fétiche. Белья на скульпторше не было. Поэтому дама закончит, и слова окажутся выписанными юным сияньем девушкиных бедер. Беззащитна? кратко задумался Итаге.

II

Назавтра те же тучи висели над городом, а дождь не пошел. Мелани проснулась в костюме Су Фын – возбудившись, едва глаза ее распознали образ на потолке, зная, что дождя не было. С утра пораньше возник Свиньежич с гитарой. Уселся на сцену и пел сентиментальные русские баллады о плакучих ивах, о школярах, которые напиваются и уезжают кататься в санях, о трупе любимой, что кверху брюхом плывет по Дону-реке. (Молодежь собралась вкруг самовара почитать романов вслух: куда девалась молодость?) Свиньежич, в ностальгии, хлюпал носом над гитарой.

Мелани, с виду только что отдраенная и в том же платье, в каком вчера приехала, стояла у него за спиной, прикрыв ему глаза ладошками, и подпевала вторым голосом. Итаге их так и застал. В желтом свете, в раме сцены они казались картиной, которую он как-то раз где-то видел. Или, быть может, виной тут всего лишь меланхолические аккорды гитары, подавляемая осторожная радость у них на лицах. Два молодых человека временно в мире посреди песьих дней. Он зашел за барную стойку и принялся колоть крупный брус льда; стружку запихнул в пустую бутыль из-под шампанского и налил в нее воды.

К полудню собрались танцоры, девушки в большинстве своем, похоже, влюблены в Айседору Данкен. По сцене они перемещались, как безжизненные мотыльки, марлевые плевы вяло трепетали. Итаге догадался, что половина мужчин тут – патикусы. Другая половина одевалась под них: фатовато. Он сидел у стойки и смотрел, как Сатин начинает разводить мизансцены.

– Кто из них она? – Снова эта женщина. На Монмартре, в 1913 году, люди просто материализовались.

– Вон, со Свиньежичем.

Она поспешила туда представиться. Вульгарно, подумал Итаге, а затем тут же поправился на «неудержимо». Быть может? Немного. Ла-Жарретьерка стояла и просто пялилась. Свиньежич выглядел расстроенным, будто они повздорили. Бедная, юная, загнанная, безотцовщина. Как бы ее воспринял Жерфо? Распутница. Телесно, если б мог; на страницах рукописи, вероятнее всего. У писателей морали нет.

Свиньежич сел за фортепиано, заиграл «Поклонение солнцу». Танго с перекрестной ритмикой. Сатин изобрел к мелодии почти немыслимые телодвижения.

– Это невозможно станцевать, – завопил молодой человек, соскакивая со сцены и приземляясь, драчливо, перед Сатиным.

Мелани поспешила к себе переоблачиться в костюм Су Фын. Завязывая туфельки, подняла голову и увидела женщину, заглянувшую в дверной проем.

– Ты нереальна.

– Я… – Руки мертво покоятся на бедрах.

– Тебе известно, что такое фетиш? Что-то женское, дающее удовольствие, но не женщина. Туфля, медальон… une jarretière[203]. Ты такова – не реальна, но предмет наслаждения.

Мелани не могла выговорить ни слова.

– Какова ты без одежды? Хаос плоти. Но как Су Фын, освещенная водородом, кислородом, цилиндром извести, двигаясь, как кукла, в пределах своего костюма… Ты сведешь Париж с ума. Равно и мужчин, и женщин.

Глаза не желали отвечать. Ни страхом, ни желаньем, ни предвкушением. Лишь Мелани в зеркале могла их к такому принудить. Женщина переместилась к изножью кровати, рука с кольцом упокоилась на шарнирной фигуре. Мелани шмыгнула мимо нее, на цыпочках и вихрясь добежала до кулис; возникла на сцене, импровизируя под жеманные набросы Свиньежича на фортепиано. Снаружи донесся гром – наобум акцентируя музыку.

Дождь никогда не прольется.

Русское влияние в музыке Свиньежича обычно прослеживалось к его матери – модистке из Санкт-Петербурга. Теперь Свиньежич, между своими гашишными грезами и яростными наскоками на рояль у себя в Батиньоле, водил дружбу со странной компанией русских эмигрантов, где предводительствовал некто Хольский, громадный портной с наклонностями убийцы. Все они занимались нелегальной политической деятельностью, многоречиво и продолжительно говорили о Бакунине, Марксе, Ульянове.

Хольский вошел, когда солнце упало, скрытое за желтыми тучами. Втянул Свиньежича в дебаты. Танцоры рассредоточились, сцена опустела, пока на ней не остались только Мелани и женщина. Сатин взялся за гитару; Свиньежич сел за фортепиано, и они запели революционные песни.

– Свиньежич, – ухмыльнулся портной, – однажды ты удивишься. Тому, что мы совершим.

– Меня ничто не удивит, – откликнулся Свиньежич. – Если б история была циклична, у нас бы теперь настал декаданс, разве нет, а твоя проектируемая Революция стала бы лишь еще одним его симптомом.

– Декаданс – это падение, – сказал Хольский. – А мы на подъеме.

– Декаданс, – вставил Итаге, – это отпадение от всего человеческого, и чем дальше мы падаем, тем меньше остается в нас человечьего. А раз меньше человеки, мы навязываем эту утраченную нами человечность неодушевленным предметам и абстрактным теориям.

Девушка и женщина вышли из-под единственного верхнего софита на сцене. Стали едва различимы. Ни звука оттуда не доносилось. Итаге допил воду со льдом.

– Ваши верования нечеловеческие, – сказал он. – О людях вы говорите как о кустах точек или кривых на графиках.

– Они таковы и есть, – раздумчиво произнес Хольский, у самого глаза мечтательные. – Я, Сатин, Свиньежич могут упасть при дороге. Не важно. Социалистическое Осознание растет, прилив неотвратим и необратим. Мы живем в безрадостном мире, м. Итаге; сталкиваются атомы, утомляются мозговые клетки, рушатся одни экономики и на смену им поднимаются другие, все соответственно фундаментальным ритмам Истории. Быть может, она – женщина; для меня женщины загадка. Но повадки ее, по крайности, измеримы.

– Ритм, – фыркнул Итаге, – будто слушаешь скрип и дребезг метафизического пружинного матраса. – Портной захохотал, в восторге, как огромное лютое дитя. В акустике зала его веселость звенела погребально. Сцена была пуста.

– Пойдем, – сказал Свиньежич. – В «L’Ouganda». – Сатин на столе рассеянно танцевал сам себе.

Снаружи они миновали женщину, державшую Мелани повыше локтя. Направлялись они к станции Métro; ни та ни другая не произносили ни слова. Итаге остановился у киоска купить номер «La Patrie»[204] – ближайшую к антисемитской газету, которую можно раздобыть вечером. Вскоре они скрылись на бульваре Клиши.

Спускаясь по движущейся лестнице, женщина сказала:

– Ты боишься. – Девушка не ответила. На ней по-прежнему был костюм, теперь прикрытый доломаном, и на вид, и на самом деле дорогим, и женщина его одобряла. Она купила им билеты в первый класс. Укрывшись во внезапно материализовавшемся поезде, женщина спросила: – Значит, ты только лежишь пассивно, как предмет? Ну разумеется. Такова твоя суть. Une fétiche. – Немое e на конце она выговаривала, будто пела. Воздух в Métro был сперт. Как и снаружи. Мелани рассматривала хвост дракона у себя на икре.

Прошло некоторое время, и поезд выбрался на уровень земли. Мелани, возможно, заметила, что переезжали реку. Слева от себя она увидела Эйфелеву башню, довольно близко. Они ехали через Пон-де-Пасси. На первой же остановке на Левом берегу женщина встала. Стискивать плечо Мелани она не переставала. На улице они пошли пешком, курсом на юго-запад, в район Грёнель: ландшафт фабрик, химических комбинатов, чугунолитейных заводов. На улице они были одни. Мелани стало интересно, и впрямь ли женщина живет средь фабрик.

Прошли они вроде бы милю: добрались наконец до какого-то бывшего завода, у которого занят был лишь третий этаж – ременным производством. Взобрались по узкой лестнице, один этаж за другим. Женщина жила на верхнем. На Мелани, хоть и танцовщице, крепконогой, изнеможение уже сказывалось. Войдя в апартаменты женщины, девушка легла без приглашения на обширный пуф в центре комнаты. Декорировано здесь все было африкански и восточно: черные глыбы примитивных скульптур, торшер в виде дракона, шелка, китайская киноварь. Кровать огромная, с балдахином на четырех шестах. Обертка с Мелани спала: ноги ее, светлые и одраконенные, лежали недвижно полу-на-пуфе, полу-на-восточном-ковре. Женщина присела рядом с девушкой, легонько упокоя свою руку у Мелани на плече, и заговорила.

Если мы уже сами не догадались, «женщина» эта – все та же леди V. из безумного поиска Шаблона во времени. Имени ее в Париже никто не знал.

Однако не только V. она была, но и V. влюбленной. Херберт Шаблон был не прочь, чтобы ключ к его заговору располагал некоторыми человеческими страстями. Лесбийство, как склонны мы думать в сей фрейдистский период истории, произрастает из аутофилии, проецируемой на какой-то другой человеческий объект. Если девушка доходит до ощущений нарциссизма, она к тому же рано или поздно придет к мысли, что и женщины вообще – класс, к коему она принадлежит, – не так уж плохи. Так могло произойти и с Мелани, хотя поди пойми: быть может, указанием на то, что предпочтения ее просто-напросто лежали вне обычной экзогамно-гетеросексуальной матрицы, превалировавшей в 1913 году, служили чары инцеста в Серр-Шод.

Но что же до V. – влюбленной V., – тайные мотивы, если те и существовали, оставались загадкой для всех наблюдателей. Все связанные с постановкой, знали, что́ происходит; но поскольку сведения о романе не выходили за круг, все равно склонный к садизму, кощунству, эндогамии и гомосексуальности, заботило это всех чуть, и парочку, как юных любовников, не трогали. Мелани исправно являлась на все репетиции, а пока женщина не отвлекала ее своими чарами от постановки – чего она, будучи патронессой, явно делать и не намеревалась, – Итаге, к примеру, было в высшей степени наплевать.

Однажды девушка прибыла в «Le Nerf» в сопровождении женщины и в наряде школьника: узкие черные брюки, белая рубашка, короткая черная тужурка. Мало того, голова ее – все густые волосы по ягодицы – была обрита. Она была почти лыса; и если б не тело танцовщицы, коего не скрыть никакой одеждой, она б выглядела как юный паренек, прогуливающий уроки. К счастью, в сундуке с костюмами оказался длинный черный парик. Сатин отнесся к этому замыслу с восторгом. Су Фын в первом акте выйдет на сцену с волосами, во втором – без: ее все равно пытали монголы. Это потрясет публику, чьи вкусы, как он ощущал, пресыщены.

На каждой репетиции женщина сидела за задним столиком, наблюдая, безмолвная. Все внимание ее сосредоточивалось на девушке. Итаге пытался поначалу занять ее беседой; но не удалось, и он вновь вернулся к «La Vie Heureuse», «Le Rire», «Le Charivari»[205]. Когда труппа переехала в театр Венсана Кастора, она последовала, как верная любовница. Для улицы Мелани продолжала переодеваться травести. Среди артистов бродили предположения, что возникла причудливая инверсия: поскольку в амурах такого рода один обычно господствует, а другой подчиняется, и тут ясно, кто есть кто, женщине положено являться в наряде агрессивного самца. Свиньежич, ко всеобщему удовольствию, однажды вечером в «L’Ouganda» извлек сводную таблицу всех возможных комбинаций, которые эта парочка может практиковать. У него вышло 64 разных комплекта ролей, с подзаголовками «одета как», «светская роль», «половая роль». Обе могли, к примеру, быть одеты мужчинами, у обеих господствующие роли в обществе и обе стремятся и к половому господству. Могли одеваться разными полами и обе быть совершенно пассивны, а игра затем могла сводиться к тому, чтобы обманом вынудить вторую к агрессивному ходу. Или же любая из 62 других комбинаций. Быть может, намекнул Сатин, у них есть и неодушевленные механические протезы. Это, пришли к выводу все, только запутает картинку. В какой-то момент кто-то предположил, что на самом деле женщина может с самого начала оказаться травести, а от этого все стало только забавнее.

Но что же в действительности происходило в квартире на бывшем заводе в Грёнеле? Всякая голова в «L’Ouganda» и среди труппы «Théâtre Vincent Castor» измысливала иную сцену; машинерию изощренных пыток, причудливейшие костюмы, гротесковые движения мускулатуры под покровом плоти.

Как бы все разочаровались. Увидь они юбку юной скульпторши-псаломщицы из Вожирара, услышь ласковое имя, каким женщина звала Мелани, или умей они читать – как это умел Итаге – по новой науке ума, они бы знали, что определенные фетиши вообще никогда не нужно трогать или вертеть в руках; лишь смотреть на них, ибо в этом и будет полнейшее удовлетворение. Что же до Мелани, ее возлюбленная предоставляла ей зеркала, десятками. Зеркала с ручками, в резных рамах, в полный рост и карманные стали украшать квартиру, куда ни повернись глянуть.

V. в возрасте тридцати пяти (подсчет Шаблона) наконец обрела любовь в своих скитаньях по (будемте честны) миру, если не сотворенному, то исчерпывающе описанному Карлом Бедекером из Лейпцига. Любопытная это страна, населяемая лишь породой под названием «туристы». Пейзаж ее состоит из одних неодушевленных памятников и построек; почти неодушевленные кельнеры, извозчики, коридорные, проводники: они тут для того, чтоб выполнять малейшее желанье, с разной степенью результативности, по получении рекомендованного бакшиша, pourboire, manchia, чаевых. Более того, она двумерна, как двумерны и Улица, и страницы, и карты этих красненьких справочников. Если открыты конторы «Кука», «Клубы путешественников» и банки, если тщательно следовать разделу «Распределение времени», а трубы в гостинице не барахлят («Ни единую гостиницу, – пишет Карл Бедекер, – нельзя рекомендовать как первоклассную, ежели она не удовлетворительна в санитарном своем обустройстве, кое должно включать в себя обильный водоспуск и запас должной туалетной бумаги»), турист может скитаться по этой координатной сетке где угодно без страха. Война здесь никогда не серьезнее потасовки с карманником, кем-нибудь из «огромной армии… быстро распознающих пришлеца и умелых в корыстном использовании его невежества»; упадок и процветание отражаются лишь в обменном курсе валют; политика, разумеется, с местным населением не обсуждается никогда. Туризм тем самыми наднационален, как Католическая Церковь, и, быть может, есть абсолютнейшее причастие из всех, что ведомы нам на земле: ибо участвуй в нем американцы, немцы, итальянцы, кто угодно, Эйфелева башня, Пирамиды и Кампаниле у всех вызывают идентичный отклик; Библия их написана четко и ясно и не допускает частных интерпретаций; у них общий на всех ландшафт, претерпевают они те же неудобства; живут по той же понятной шкале времени. Они принадлежат Улице.

Дама V., так долго пробывшая одной из них, вдруг обнаружила себя отлученной; ее бесцеремонно швырнуло в аннулированное время человечьей любви, а она не распознала точного мига – лишь тот, когда Мелани вступила в «Le Nerf» под руку со Свиньежичем, и время – на сколько-то – прекратилось. Досье Шаблона утверждает это со ссылкой на самого Свиньежича, коему V. собственнолично изложила почти весь их роман. Ничего из ею изложенного он потом не пересказывал, ни в «L’Ouganda», ни где бы то ни было вообще: лишь Шаблону, много лет спустя. Вероятно, совестился своей таблицы пермутаций и комбинаций, но до сего предела, по крайней мере, вел себя по-джентльменски. Его описание их – хорошо сочиненный и нестареющий натюрморт любви в одной из ее множества крайностей: V. на пуфе, наблюдает за Мелани на кровати; Мелани наблюдает за собой в зеркале; отражение в зеркале, быть может, созерцает время от времени V. Никакого движения, но минимум трения. И все же – единственное решение древнейшего парадокса любви: одновременный суверенитет, но слияние воедино. Господство и покорность здесь неприменимы; узор из трех был симбиотичен и взаимен. V. требовался ее фетиш, Мелани – зеркало, временный мир, другая, дабы наблюдала ее наслаждение. Ибо такова аутофилия молодых, куда вторгается общественная перспектива: девушка-подросток, чье существование столь визуально, обозревает в зеркале своего двойника; двойник становится вуайеристом. Фрустрация от собственной неспособности раздробиться на достаточное количество публики лишь добавляет половому возбуждению. Ей потребен, кажется, настоящий подгляда, чтоб сложилась полная иллюзия, будто отражения ее, вообще говоря, и есть эта самая публика. С прибавлением другой – умноженной, быть может, зеркалами – наступает консумация: ибо другая есть тоже ее двойник. Она – как женщина, которая одевается лишь для того, чтобы на нее смотрели, чтобы о ней судачили другие женщины: их ревность, шепотки, неохотное восхищение суть ее собственные. Они – она.

Что же до V., она признавала – быть может, сознавая собственное продвижение к неодушевленности, – что фетиш Мелани и фетиш ее самой – одно. Как все неодушевленные предметы тому, кто стал их жертвой, одинаковы. То была вариация на тему Иглошёрста, тему Тристана-с-Изольдой, вообще-то, по мнению кое-кого, единая мелодия, банальная и несносная, всего романтизма, со Средневековья начиная: «деянье любви и деянье смерти суть одно». Наконец-то умерев, они воссоединятся с неодушевленной вселенной и друг с другом. А до тех пор любовная игра, стало быть, превращается в воплощение неодушевленного, в травестию не меж полами, а между проворным и мертвым; человеком и фетишем. Одежда, носимая обеими, была произвольна. Волосы, сбритые с головы Мелани, – случайны: лишь невразумительный осколок личной символики для дамы V.: быть может, окажись она Викторией Краль на самом деле, какое-то отношение ко времени, проведенном ею в послушничестве.

Будь она Викторией Краль, даже Шаблон не сумел бы остаться невозмутим от иронического провала, к коему катилась вся ее жизнь, слишком уж стремительно к тому предвоенному августу, чтобы ход ее можно было как-то обратить. Флорентийская весна, молодая предпринимательница со всею весеннею надеждой в ее virtù, с девочковой верой в то, что Фортуну (если только навык ее, расчет времени останется верен) можно поставить под контроль; что Викторию постепенно подменяет V.; нечто совершенно отличное, чему у юного века покамест нет имени. Нас всех до определенной степени втягивает в политику медленного умирания, но бедная Виктория еще и близко познакомилась с Тем, что в Задней Комнате.

Если V. подозревала, что ее фетишизм вообще как-то вписывается в какой бы то ни было заговор, направленный против одушевленного мира, какое бы то ни было внезапное учреждение тут колонии Царства Смерти, это могло оправдать мнение, поддерживавшееся в «Ржавой ложке», что Шаблон ищет в ней собственную личность. Но таково было ее восхищение пред тем, что Мелани искала и нашла свою личность в ней и в бездушном блеске зеркала, что она продолжала не сознавать, застигнутая любовью врасплох; забывая даже, что, хотя тут, на этом пуфе, кровати и в зеркалах, Распределение Времени заброшено, любовь их, по-своему, – лишь очередная разновидность туризма; ибо, ровно как туристы привносят в мир, в эволюции его, одну часть или другую и со временем создают в каждом городе собственное параллельное общество, так и Царство Смерти обслуживается фетишными конструкциями, вроде создаваемых V., что собою представляет некоторого рода внедрение.

Знай она это, как бы отреагировала? Опять же двусмысленно. Это означало бы в конечном счете смерть V.: во внезапном учреждении здесь неодушевленного Царства, несмотря на все усилия его предотвратить. Мельчайшее понимание – при любом шаге: Каир, Флоренция, Париж, – того, что она вписывается в расклад помасштабнее, который со временем приведет к ее личному уничтожению, и она, быть может, отпрянула бы, постепенно учредила бы столько контрольных рычагов в себе, что стала бы – для фрейдиста, бихевиориста, человека набожного, не важно – чисто детерминированным организмом, автоматоном, сконструированным, так уж вышло – затейливо и старомодно, – из человеческой плоти. Или, напротив, на то, что выше, что мы в итоге зовем пуританством, могла б отреагировать странствием еще глубже в страну фетишей, пока не превратилась бы целиком и в реальности – а не просто в любовной игре с какой-нибудь Мелани – в неодушевленный объект желанья. Шаблон даже отвлекся от своих обычных изнурительных трудов и пригрезил себе ее нынче, в семьдесят шесть лет: кожа сияет цветеньем какого-то нового пластика; оба глаза стеклянные, но теперь в них вживлены фотоэлементы, серебряными электродами подсоединенные к зрительным нервам из чистейшей медной проволоки, которые ведут в мозг, сработанный столь тонко, что никакой диодной сетке с ним не сравниться. Электромагнитные реле будут ее ганглиями, сервомеханизмы станут двигать ее безупречными нейлоновыми членами, гидравлическую жидкость платиновый сердечный насос качает по бутиратным венам и артериям. Быть может – у Шаблона по временам ум бывал не чище, чем у кого-нибудь из Шайки, – даже сложная система датчиков давления, размещенных в изумительном влагалище из полиэтилена; все переменные плечи их мостов Уитстона ведут к единому серебряному кабелю, подающему напряжения наслаждений непосредственно к нужному регистру цифровой машины у нее в черепе. А стоит ей улыбнуться или осклабиться в экстазе, засверкает ее коронная черта: драгоценные зубы Собствознатча.

Почему она столько рассказала Свиньежичу? Боялась, говорила она, что долго не продлится; вдруг Мелани ее бросит. Блистающий мир сцены, слава, игрушка для грязных умов мужской публики: напасть множества любовников. Свиньежич утешил ее, как мог. Не было у него никаких заблуждений касаемо любви, коя лишь преходяща, и только, все подобные грезы он оставлял своему соотечественнику Сатину, который идиот, как ни крути. С печалью в глазах, он ей сочувствовал: а что тут еще проделать? Нравственно осуждать? Любовь есть любовь. Проступает в самых странных смещеньях. Эту несчастную женщину она раздирает. Шаблон же только пожал плечами. Да хоть лесбиянка, да хоть и фетиш у нее, да хоть бы и сдохла: она охотничья дичь, не лить же по ней слезы.

Настал вечер представления. Что произошло там, Шаблону досталось лишь из полицейских рапортов, да, быть может, старики на Butte[206] до сих пор об этом толкуют. Еще оркестр в яме настраивался, а в публике уже разгорелась громкая свара. Представление с какой-то стати обрело политический оттенок. Ориентализм – в тот период проступавший по всему Парижу в модах, музыке, театре – вместе с Россией связывался с международным движением, стремящимся опрокинуть Западную цивилизацию. Всего шестью годами ранее газете удалось инициировать автогонку от Пекина до Парижа и заручиться добровольной поддержкой всех стран по пути. В эти же дни политическая ситуация несколько потемнела. А отсюда и сумятица, поднявшаяся тем вечером в театре Венсана Кастора.

Не успел толком начаться первый акт, от анти-Свиньежической фракции понеслись свист и грубые выпады. Друзья композитора, уже называвшие себя «свиньежичистами», попробовали их утихомирить. Среди публики присутствовала и третья сила, которой просто-напросто хотелось спокойно насладиться постановкой, и она, само собой, пыталась погасить, предотвратить или смягчить любые свары. Три эти стороны затеяли потасовку. Та к антракту превратилась в полный хаос.

Итаге и Сатин орали за кулисами друг на друга, и один не слышал другого из-за гвалта в зрительном зале. Свиньежич в одиночестве сидел в углу, пил кофе, ничего собой не выражал. На пути из гримерки остановилась перекинуться словом юная балерина.

– Вы музыку слышите? – Не очень, призналась она. – Dommage[207]. Как себя чувствует La Jarretière? – Мелани знала танец досконально, у нее было идеальное чувство ритма, она вдохновляла собой весь ансамбль. Танцовщица превозносила ее экстатически: новая Айседора Данкен! Свиньежич пожал плечами, скорчил moue. – Если у меня когда-нибудь снова заведутся деньги, – скорее себе, нежели ей, – найму оркестр и танцевальную труппу для собственного развлечения и заставлю их исполнить «L’Enlèvement». Только чтобы посмотреть, что это за работа. Может, и освистывать сам буду. – Они грустно посмеялись друг с другом, и девушка пошла дальше.

Второй акт был еще шумнее. Лишь под конец внимание немногих серьезных зрителей целиком и полностью заняла Ла-Жарретьерка. Когда оркестр, нервничая и потея, подгоняемый дирижерской палочкой, перешел к последней части – «Жертвоприношению девственницы», мощному, медленно нарастающему семиминутному крещендо, которое в конце уже, казалось, исследует самые дальние пределы неблагозвучия, окраски звука и (как наутро выразился критик из «Le Figaro») «оркестрового варварства», – в дождливых глазах Мелани, казалось, вдруг возродился свет, и она вновь превратилась в нормандского дервиша, которого помнил Свиньежич. Он придвинулся ближе к сцене, наблюдая за девушкой с некоей любовью. Один апокриф утверждает, что в тот миг он поклялся и близко не подходить к наркотикам, никогда больше не посещать Черную Мессу.

Два танцора, которых Итаге никогда не переставал называть «монголизованными феечками», извлекли длинный шест, коварно заостренный с одного конца. Музыка – чуть ли не утроенным форте – перекрывала теперь рев зрительного зала. Через задние выходы туда проникли жандармы, безрезультатно пытались навести порядок. Сатин, рядом со Свиньежичем, положа руку на плечо композитору, подался вперед, весь трясясь. Хитрая в этом эпизоде хореография, сатинская. Замысел ему явился, когда он прочел об истреблении индейцев в Америке. Пока два других монгола держали Су Фын, бьющуюся, с обритой головой, ее насаживали промежностью на острый конец шеста, и весь мужской состав медленно поднимал ее, а женский внизу – оплакивал. Вдруг одна из камеристок-автоматонов слетела с катушек и принялась бешено метаться по всей сцене. Сатин застонал, стиснул зубы.

– Черт бы немца побрал, – вымолвил он, – это отвлечет. – Весь его замысел зависел от того, чтобы Су Фын продолжала танец насаженной, все движения ограничены единственной точкой в пространстве, возвышенной точкой, фокусом, кульминацией.

Шест теперь вздыбился вертикально, музыка – в четырех тактах от конца. Публику обуяло жуткое молчание, все – и жандармы, и бойцы, – как намагниченные, обратились взглядами к сцене. Движения Ла-Жарретьерки стали спазматичнее, она задергалась, как в агонии; лицо ее, обычно мертвое, выражением своим будет много лет тревожить сны тех, кто сидел в первых рядах. Музыка Свиньежича ныне чуть не оглушала: все тональные привязки растерялись, ноты вопили одновременно и наобум, как осколки авиабомбы: духовые, струнные, медные и ударные не различались, а по шесту текла кровь, насаженная на него девушка обмякла, рявкнул последний аккорд, заполнил собой весь театр, отдался эхом, повис, стихнув. Кто-то отрубил на сцене весь свет, кто-то другой побежал закрывать занавес.

Больше он так и не открылся. Мелани полагалось надеть металлическое защитное устройство, нечто вроде пояса верности, в который входил бы кончик шеста. Она его не надела. Едва увидев кровь, Итаге тотчас вызвал из публики врача. В разорванной рубашке, с подбитым глазом, тот опустился над девушкой на колени и констатировал смерть.

Женщину, возлюбленную ее, больше там не видели. По некоторым изложениям, с нею за кулисами случилась истерика, ее пришлось силой отдирать от трупа Мелани; она орала, грозила вендеттой Итаге и Сатину – те, дескать, сговорились и замыслили девушку убить. Вывод коронера, милосердно, был – смерть в результате несчастного случая. Быть может, Мелани, изможденная любовью, возбужденная, как это обычно бывает на премьерах, просто забыла. Украшенная столькими гребнями, браслетами, блестками, она могла запутаться в этом мире фетишей и пренебрегла добавить к себе тот единственный неодушевленный предмет, который мог бы ее спасти. Итаге считал это самоубийством, Сатин отказывался об этом говорить, Свиньежич мнение свое держал при себе. Но все они с этим жили еще много лет.

Ходили слухи, что неделю или около того спустя дама V. сбежала с неким Сгераччо, безумным ирредентистом. По крайней мере, оба они исчезли из Парижа одновременно; и из Парижа, и, насколько мог на Butte сказать кто угодно, вообще с лица земли.

Глава пятнадцатая

Sahha

I

Утром в воскресенье около девяти Бесшабашные Гулены ввалились к Рахили, проведя ночь за кражами и валанданьем по парку. Никто не спал. На стене имелся знак:

Направляюсь в «Уитни». Kirsch mein tokus[208], Профан.

– Мене, мене, текел, упарсин[209], – произнес Шаблон.

– Хо, гм, – сказал Профан, готовясь задрыхнуть на полу. Вошла Паола с платком на голове и пакетом из бурой бумаги, который позвякивал у нее в руках.

– Собствознатча ночью обокрали, – сказала она. – Аж на первой странице «Таймз» пишут. – Все тут же кинулись на пакет и раздобыли из него «Таймз» потетрадно и четыре кварты пива.

– Вы гляньте-ка, – сказал Профан, исследуя первую страницу. – Полиция рассчитывает произвести арест с минуты на минуту. Дерзкая кража со взломом в ранние утренние часы.

– Паола, – сказал Шаблон у него из-за спины. Профан пригнулся. Паола, держа открывашку, отвернулась и уставилась мимо левого уха Профана на то, что поблескивало у Шаблона в руке. Шума не подняла, глаза бездвижные. – Теперь нас трое. Так.

Наконец она ответила взглядом Профану:

– Едешь на Мальту, Бен?

– Нет, – но слабо. – Зачем? – сказал он. – Мальта мне никогда ничего не показывала. По всей Сре́де, куда б ни сунулся, будет Прямая улица, какая-нибудь Кишка.

– Бенни, если легавые…

– Кто мне легавые? Зубы-то у Шаблона. – Он был в ужасе. Только что сообразил, что преступил закон. – Шаблон, старина, а что скажете, если кто-нибудь из нас туда вернется с больным зубом и найдет способ… – Он увял. Шаблон помалкивал. – Вся эта канитель с веревкой – только для того, чтоб я поехал? Что во мне такого особенного?

Никто ничего не говорил. У Паолы был такой вид, словно она вот-вот слетит с рельсов, рыдая и стремясь в объятья Профана.

Внезапно в коридоре раздался шум. Кто-то забарабанил в дверь.

– Полиция, – произнес голос.

Шаблон, сунув зубы в карман, кинулся к пожарному выходу.

– Да какого черта, – сказал Профан. Когда Паола все-таки открыла, Шаблона и след простыл. За дверью стоял тот же самый Тен-Эйк, что разогнал оргию у Мафии, одна рука заброшена под угашенного Руйни Обаяша.

– Тут эта Рахиль Филинзер дома? – осведомился он. Пояснил, что в стельку пьяного Руйни обнаружил на паперти собора Святого Патрика, ширинка нараспашку, физиономия наперекосяк, пугал собой маленьких деток и оскорблял уважаемых граждан. – Только сюда и рвался, – едва ли не умолял Тен-Эйк, – а домой ни в какую. Вчера вечером его выпустили из Беллвью.

– Рахиль скоро вернется, – сурово сказала Паола. – А пока мы его примем.

– Ноги держу, – сказал Профан. Они втащили Руйни в комнату Рахили и свалили ей на кровать.

– Благодарю вас, офицер. – Хладнокровно, прям как в кино какой-нибудь международный похититель бриллиантов, Профан жалел, что не отрастил себе усы.

Тен-Эйк ушел, глазом не моргнув.

– Бенито, все разваливается. Чем скорее я окажусь дома…

– Удачи.

– Почему ты не хочешь ехать?

– Мы не влюблены.

– Нет.

– Никаких долгов не висит, ни с какой стороны, даже никакой старый романчик вновь не вспыхнет.

Покачала головой: слезы уже подлинные.

– Тогда зачем.

– Потому что мы от Тефлона ушли в Норфолке.

– Нет, нет.

– Бедный Бен. – Они все называли его бедным. Но, щадя его чувства, никогда не объясняли, и слово оставалось ласковым.

– Тебе всего восемнадцать, – сказал он, – и ты в меня эдак втюрилась. Доживешь до моих лет – сама увидишь… – Она его прервала – метнулась к нему, как к чучелу блокирующего полузащитника, окружила его со всех сторон, начав пропитывать замшевую куртку всеми своими просроченными слезами. Он похлопывал ее по спине, ошеломленно.

Ну и тут, само собой, зашла Рахиль. Из тех девушек, кто оправляется быстро, она первым делом произнесла:

– Ого. Так вот что творится у меня за спиной. Пока я сижу в церкви, молюсь за тебя, Профан. И за детишек.

Ему достало здравого смысла ей подыграть.

– Поверь мне, все это весьма невинно. – Рахиль пожала плечами, дескать двухрепличный номер окончен, пару секунд ей хватило подумать. – Ты не в Святого Патрика, случайно, ходила, нет? А стоило. – Помахивая большим пальцем на то, что теперь храпело в соседней комнате. – Врубись.

И мы знаем, с кем Рахиль провела остаток дня, а также и ночь. Поддерживая ему голову, подтыкая одеялко, трогая щетину на подбородке и грязь на лице, глядя, как он спит, как постепенно разглаживаются морщины.

Немного погодя Профан отправился в «Ложку». Оказавшись там, объявил всей Шайке, что едет на Мальту. Разумеется, устроили отвальную пирушку. Профан в итоге оказался в обществе двух обожающих маркитанток, которые обрабатывали его от и до, а в их глазах сияла какая-то даже любовь. Складывалось впечатление, что они – будто сидельцы на киче, искупительно счастливы за того из их числа, кто выходит на большую зону.

Профан не видел впереди никакой улицы, кроме Кишки; подумал, чтоб хуже было Восточной Главной – это еще сколько-то пройти надо.

А еще и большак моря. Но это совершенно другое дело.

II

Однажды на выходных Шаблон, Профан и Свин Будин с налету побывали в Вашингтоне, О. К.: всемирный искатель приключений – ускорить их предстоящий морской переход, шлемиль – в последний раз использовать увольнительную; Свин им просто помогал. Своим pied-á-terre они выбрали ночлежку в Чайнатауне, и Шаблон поскакал в Государственный департамент поглядеть, что там можно разглядеть.

– Не верю я во все это, – сказал Свин. – Шаблон – фуфло.

– Погоди пока, – только и ответил Профан.

– Полагаю, нам следует пойти и надраться, – сказал Свин. Так они и поступили. Либо Профан старел и утрачивал способность, либо хуже он никогда не напивался. Имелись пробелы, которые всегда, разумеется, пугают. Насколько Профан мог потом припомнить, сначала они направились в Национальную галерею, ибо Свин решил, что им потребно общество. Само собой, перед «Тайной вечерей» Дали они нашли двух девушек с госслужбы.

– Я Хлоп, – сказала блондинка, – а это Шлеп.

Свин застонал, на миг ударившись в ностальгию по Шашле и Машле.

– Прекрасно, – сказал он, – Это – Бенни, а я – хьё, хьё – Свин.

– Явно, – сказала Шлеп. Но соотношение девочек к мальчикам в Вашингтоне, по оценкам, составляло аж 8 к 1. Она схватила Свина за руку, озирая зал, словно бы те, другие, призрачные сестры таятся где-то между изваяний.

Жили они возле улицы П и накопили все существующие на свете пластинки Пэта Буна. Не успел Свин даже поставить большой бумажный пакет, содержащий плоды их дневной экспедиции по балдырям и шланбоям столицы нации – как легальным, так и нет, – как 25 ватт этого достойного с пением «Би-Боп-А-Лулы» грянули на них врасплох.

После такой увертюры выходные протекали вспышками: Свин засыпает на полпути вверх по Мемориалу Вашингтона и падает пол-лестничного пролета в солидный отряд бойскаутов; они вчетвером в «меркурии» Хлоп ездят круг за кругом по Дюпон-Серкл в три часа ночи, и к ним в итоге подстраиваются шесть негров в «олдзмобиле», которым хочется покататься наперегонки; две машины после этого перемещаются к квартире на Нью-Йорк-авеню, занятой лишь одной неодушевленной аудиосистемой, полусотней поклонников джаза и бог знает сколькими бутылками находящегося в непрестанном обращении и общем пользовании вина; его, обернутого на пару с Хлоп в одеяло «Хадсонова залива» на ступеньках какого-то Масонского храма в Северо-Западном Вашингтоне, будит страховой управленец по имени Яго Саперштейн, которому хочется, чтоб они посетили еще одну вечеринку.

– Где Свин, – поинтересовался Профан.

– Угнал мой «меркурий», и они с Шлеп сейчас едут в Майами, – сообщила Хлоп.

– Ой.

– Жениться.

– У меня это хобби, – продолжал меж тем Яго Саперштейн, – отыскивать таких вот молодых людей, кого будет интересно привести с собой на вечеринку.

– Бенни – шлемиль, – сказала Хлоп.

– Шлемили очень интересны, – ответил Яго.

Вечеринка проводилась у Мэрилендской линии; присутствовали, как выяснил Профан, один сбежавший с Чертова острова, который сейчас перемещался в Вассар под псевдонимом Мейнард Василиск преподавать пчеловодство; один изобретатель, празднующий свой семьдесят второй отказ Патентного бюро США, на сей раз – на бордель с монетоприемником для автобусных и железнодорожных станций, принцип действия которого он объяснял по чертежам и с жестами кучке тиросемиофилов (собирателей этикеток на ящиках французского сыра), похищенных Яго с их ежегодного конгресса; одна кроткая дама-фитопатолог, родившаяся на острове Мэн и отличавшаяся тем, что была единственным на свете мэнкскским моноглотом, а следовательно, ни с кем не разговаривала; один безработный музыковед по фамилии Петард, посвятивший свою жизнь поискам утраченного Концерта Вивальди для казу, впервые представленного его вниманию неким Сквазимодео, некогда гражданским служащим при Муссолини, а ныне валявшимся пьяным под фортепиано, который слыхал не только о его краже из монастыря некими фашистскими меломанами, но и около двадцати тактов медленной части, кои Петард время от времени выдувал на пластмассовом казу, бродя среди гуляк на вечеринке; и прочие «интересные» люди. Профан, которому хотелось одного – спать, – ни с кем из них в беседы не вступал. Проснулся он в ванне Яго где-то на заре от хихиканья блондинки, облаченной лишь в белую беску рядового состава, – она лила на Профана бурбон из галлонного кофейника. Профан уже совсем было открыл рот и поместил его на пути нисходящего потока, как входит не кто иной, как Свин Будин.

– Отдавай мою беску, – сказал Свин.

– Я думал, ты во Флориде, – сказал Профан.

– Ха, ха, – сказала блондинка, – сперва поймай меня. – И они свинтили оттуда, сатир и нимфа.

Затем Профан осознал, что они опять на квартире у Хлоп и Шлеп, голова его – на коленях у Хлоп, а на вертушке – Пэт Бун.

– У вас первые буквы фамилий одинаковые, – проворковала Шлеп с другого края комнаты. – Бун, Будин. – Профан встал, спотыкаясь, приковылял на кухню и наблевал в раковину.

– Вон, – завопила Хлоп.

– И впрямь, – сказал Профан. Внизу лестницы стояли два велосипеда, на которых девушки ездили на работу, чтобы сэкономить на автобусе. Профан схватил один и снес по крыльцу на улицу. Страшно смотреть – ширинка расстегнута, бобрик по обеим сторонам головы примят, борода два дня как запущена, майку пивное брюхо выпихивает в расстегнутые пуговицы на рубашке, – он шатко завертел педали курсом к ночлежке.

Не проехал и двух кварталов, как за спиной его раздались вопли. То был Свин на другом велике – гнался за ним, посадив на руль Шлеп. От них сильно отставала Хлоп, пешком.

– О, о, – сказал Профан. Он повозился с передачей и быстренько сбросился на низшую.

– Вор, – орал Свин, издавая свой непристойный смех. – Вор. – Ниоткуда материализовалась патрульная синеглазка и пошла на перехват Профана. Профан наконец перевел свой велик на высшую передачу и со свистом свернул за угол. Так они и гонялись друг за другом по всему городу, по осеннему холоду, по воскресной улице, пустой, если не считать их самих. Легавые и Свин наконец догнали.

– Все нормалек, офицер, – сказал Свин. – Он друг, я не стану предъявлять обвинения.

– Отлично, – сказал легавый. – Зато я буду. – Их отволокли в участок и сунули в трезвяк. Свин уснул, и двое насельников трезвяка приступили к избавлению его от обуви. Профан слишком устал и не вмешивался.

– Эгей, – сказал бодрый алкаш из другого угла, – хочешь сыгранем в наскоки и срезы?

Под синенькой маркой на пачке «Верблюдов» стоит либо «Н», либо «С», а за ними номер. По очереди угадываешь, какая. Не угадал – оппоненту выпадает Наскочить на тебя (кулаком) или Срезать (ребром ладони) по бицепсу, столько раз, сколько указано числом. Руки у алкаша походили на булыжники.

– Я не курю, – сказал Профан.

– Ой, – сказал алкаш. – А в камень-ножницы-бумагу?

Примерно тут ввалился наряд Берегового Патруля и гражданской полиции, таща за собой боцманмата футов семи ростом, который вконец ополоумел, пребывая под впечатлением, что он Кинг-Конг, всем известная обезьяна.

– Айиии! – вопил он. – Моя Кинг-Конг. Вы со мной не балуйте.

– Ну, ну, – говорил БП, – Кинг-Конг не разговаривает. Он рычит.

И боцманмат зарычал, и прыгнул на старый электрический вентилятор на потолке. Круг за кругом нарезал он, издавая обезьяньи кличи и колотя себя в грудь. БПы и легавые колготились внизу, в ошеломленьи, а те, кто похрабрее, пытались цапнуть его за пятки.

– И теперь что? – сказал один легавый. Ответ ему дал вентилятор – не выдержал и свалил боцманмата в самую их гущу. Все напрыгнули, им удалось зафиксировать его тремя или четырьмя караульными ремнями. Легавый прикатил из гаража по соседству тележку, на нее загрузили боцманмата и укатили.

– Эгей, – сказал один БП. – Ты гля-ка, кто у нас в трезвяке. Это ж Свин Будин, которого в Норфолке ищут за дезертирство.

Свин открыл на них один глаз.

– Ох ты ж, – сказал он, закрыл глаз и снова уснул.

Пришли легавые, сообщили Профану, что может быть свободен.

– Покедова, Свин, – сказал Профан.

– Зексуй Паолу за меня, – буркнул Свин, разутый, полусонный.

А в ночлежке у Шаблона вовсю шел покер – и уже закруглялся, потому что выходила новая смена.

– Ну и ладно, – сказал Шаблон, – они уже почти обчистили Шаблона.

– Мягкотелый вы, – сказал Профан, – намеренно даете им выигрывать.

– Нет, – ответил Шаблон. – Деньги понадобятся на путешествие.

– Схвачено?

– Все схвачено.

Отчего-то, показалось Профану, до этого дело дойти было нипочем не должно.

III

И вот – частная отвальная вечеринка, только Профан и Рахиль, две недели спустя. После снимков на паспорт, усиленной вакцинации и всего прочего Шаблон выступал его камердинером, убирая все официальные баррикады каким-то своим волшебством.

Собствознатч не парился. Шаблон даже сходил к нему – быть может, проверить, не тонка ли кишка, коя понадобится ему для столкновения с тем, что б ни осталось от V. на Мальте. Они обсудили понятие собственности и пришли к выводу, что истинному собственнику не обязательно владеть чем-то физически. Если душевный стоматолог знал (в чем Шаблон был почти уверен), то «собственником», по определению Собствознатча, был Собствознатч; по определению Шаблона – V. Полнейший распад коммуникации. Расстались они на дружеской ноге.

Воскресную ночь Профан провел в комнате у Рахили с одним сентиментальным магнумом шампани. Руйни спал у Эсфири. Две недели уже он, почитай, и не делал больше ничего – спал.

Потом Профан лежал, устроившись головой у нее на коленях, ее длинные волосы ниспадали, прикрывая его и не давая замерзнуть. Настал сентябрь, а домовладелец по-прежнему скупился на тепло. Оба они были голые. Профан приник ухом к ее labia majora[210], словно там был рот, который мог с ним разговаривать. Рахиль рассеянно слушала бутылку с шампанским.

– Послушай, – шепнула она, поднеся бутылочное горло к его свободному уху. Он услышал, как из раствора выходит диоксид углерода, что усиливалось эхокамерой с фальшивым дном. – Счастливый звук какой.

– Да. – Каков процент в том, чтобы сказать ей, на что действительно похож этот звук? В «Антроизысканиях и партнерах» хватало счетчиков радиации – и самой радиации, – чтобы там все звучало, как обезумевший сезон саранчи.

Отплывали назавтра. Фулбрайтовская публика притиснула их к леерам «Сусанны Сквадуччи». Рулоны креповых лент, ливни конфетти и оркестр, все нанятое, превращали дело в праздник.

– Ciao, – кричала Шайка. – Ciao.

– Sahha, – сказала Паола.

– Sahha, – эхом поддержал Профан.

Глава шестнадцатая

Валлетта

I

На Валлетту пролился слепой дождь, даже с радугой. Полни Бред, пьяный сигнальщик, лежал на животе под установкой 52, подпирая голову руками, и смотрел, как по Гавани под дождем пыхтит британское десантное судно. Пуз Клайд из Чи, габаритами 6ʹ 1ʹʹ / 142 фунта, родившийся в Уиннетке и окрещенный Харви, стоял у лееров и мечтательно поплевывал в сухой док.

– Пуз Клайд, – взревел Полни.

– Нет, – сказал Пуз Клайд. – Чем бы ни было.

Должно быть, он расстроен. Сигнальщикам так не отвечают.

– Я вечером иду на берег, – нежно произнес Полни, – и мне нужен дождевик, потому что снаружи дождь, как ты мог бы заметить.

Пуз Клайд вынул беску из заднего кармана и напялил ее себе на голову, как дамский чепец.

– У меня тоже увольнение, – сказал он.

Ожил матюгальник.

– Всю краску и кисти сдать в каптерку, – сообщил он.

– Самое время, – сказал Полни. Он вылез из-под лафета и присел на шельтердеке на корточки. Дождь падал на него сверху, затекал в уши и струился по шее, а он смотрел, как солнце мажет красным небо над Валлеттой.

– Что случилось, эй, Пуз Клайд?

– Ох, – ответил тот и сплюнул за борт. Глаза его проследили за белой каплей слюны до самого низу. Минут через пять молчания Полни сдался. Обошел по правому борту и спустился доставать Тигра Младкрова, рулевого картофельной шлюпки, сидевшего на нижних ступеньках трапа, рядом с камбузом, за резкой огурцов.

Пуз Клайд зевнул. Дождь лился ему в рот, но он, похоже, не замечал. У Клайда имелась закавыка. Будучи эктоморфом, он располагал склонностью тягостно раздумывать. Служил он старшиной-комендором третьего класса, и обычно это б его не касалось, вот только его койка располагалась непосредственно над койкой Папика Года, а Папик с самого захода в Валлетту, Мальта, обзавелся привычкой разговаривать сам с собой. Негромко; не слышал его никто, кроме Пуза Клайда.

А раз уж у нас такой матросский телеграф у бачка, и моряки, под зачастую сентиментальными и свинскими экстерьерами, суть сентиментальные свиньи, Клайд неплохо знал, что именно на Мальте так расстраивает Папика Года. Папик ничего не ел. Обычно из увольнений его за уши не вытянешь, а тут на берег не сходил еще ни разу. Потому как напивался там Папик обычно с Клайдом, теперь у Пуза Клайда увольнения были испорчены.

Лазарь, палубный матрос, уже две недели пробовавшийся в радарную команду, вышел со шваброй и принялся сгонять воду в шпигаты по левому борту.

– Сам не знаю, зачем я это делаю, – в диалоговом режиме ныл он. – Я даже не на вахте.

– Надо было в первом дивизионе оставаться, – высказался Пуз Клайд, мрачно. Лазарь принялся мести воду на Пуза Клайда, который выскочил из сектора поражения и запрыгал вниз по трапу правого борта. Картошечному рулевому: – Дай огурчика, а, Тигр?

– Огурчика хочешь, – ответил Тигр, крошивший лук. – На. Вот тебе огурчик. – Глаза у него слезились так сильно, что он напоминал обиженного мальчишку, коим, собственно, и был.

– Порежь ломтиками и на тарелочку выложи, – сказал Пуз Клайд, – тогда я, может, и да…

– На. – Из камбузного иллюминатора. Свешивался Папик Год, размахивая полумесяцем арбуза. В Тигра он плюнул семечком.

Вот прежний Папик Год, подумал Клайд. К тому же – в синем парадно-выходном и при галстуке.

– Шевели поршнями, Клайд, – сказал Папик Год. – Увольнение вот-вот объявят.

Посему, разумеется, Клайд унесся молнией в носовой кубрик и вернулся за пять минут, влатанный, как обычно, для схода на берег.

– 832 дня, – рыкнул Тигр Младкров, когда Папик и Клайд направились на шканцы. – И мне никогда не дожить.

«Эшафот», покоясь на кильблоках, подпирался с бортов дюжиной деревянных балок сечением в фут – от бортов судна они шли к стенкам сухого дока. Сверху «Эшафот», должно быть, смотрелся как гигантский кальмар с деревянного цвета щупальцами. Папик и Клайд сошли по длинным мосткам и с минуту постояли под дождем, глядя на корабль. Купол сонара был окутан секретным брезентом. На верхушке мачты трепетал самый здоровый американский флаг, который только сумел найти капитан Шмур. С вечерней зарей его не спустят; а как только сгустится подлинная ночь, включат переносные прожектора и наведут на него. И все это ради египетских бомбардировщиков, которые могут налететь, а «Эшафот» в данное время – единственный американский корабль на всю Валлетту.

По правому борту высилась школа или семинария с часами на башне, выраставшей из бастиона высотой с антенну РЛС обнаружения надводных целей.

– На мели, – сказал Клайд.

– Говорят, асеи нас выкрадут, – сказал Папик. – Жопой на мель посадят, покуда все не кончится.

– Все равно может затянуться. Сигаретку дай мне. Генератор же, гребной винт…

– И ракушки. – Папику Году стало противно. – Вероятно же, захотят пескоструить, раз уж она в доке. Хотя нам докование в Филли светит, как только вернемся. Нам найдут чем заняться, Пуз Клайд.

Они пошли петлять по Верфям. Вокруг гуськами и кучками блуждала почти вся увольнительная команда «Эшафота». Подлодки тоже держали под покровами: то ли секретности ради, то ли от дождя. Дунули в гудок – конец работы, – и Папика с Клайдом тут же завертело в потоке судоремонтников: изрыгнутые землей, кораблями и писсуарами, все ринулись к воротам.

– Сухопутные везде одинаковы, – сказал Папик; им с Клайдом спешить некуда. Мимо бежали докеры, пихаясь: оборванные, серые.

Когда Папик с Клайдом добрались до каменных ворот, там никого уже не было. Их поджидали только две старые монашки – сидели по обеим сторонам ворот, держа соломенные корзинки для пожертвований на коленях и с черными зонтиками над головами. Днища корзинок едва прикрывались шестипенсовиками и шиллингом-другим. Клайд извлек крону; Папик, который никакую валюту менять не ходил, бросил в другую корзинку доллар. Монашки кратко улыбнулись и возобновили бдение.

– Что это было? – улыбнулся никому Папик. – Плата за вход?

Под громадами руин они поднялись по склону холма, за плавный поворот дороги и в тоннель. На другом конце тоннеля была автобусная остановка: три пенса до Валлетты, до самого отеля «Финикия». Когда приехал автобус, они влезли вместе с несколькими отставшими судоремонтниками и множеством матросов с «Эшафота», которые расселись сзади и запели.

– Папик, – начал Пуз Клайд, – я знаю, что меня это не касается, но…

– Водитель, – раздался вопль сзади. – Эй, водитель. Остановите автобус. Мне отлить надо.

Папик съехал ниже по сиденью; надвинул беску на глаза.

– Теледу, – пробормотал он. – Точно Теледу.

– Водитель, – сказал Теледу из машинной команды. – Если вы не остановите автобус, мне придется писать в окно. – Непроизвольно Папик обернулся посмотреть. Сколько-то бекасов из машины пытались оттащить Теледу от окна. Водитель мрачно ехал дальше. Птицы с верфей не чирикали, а пристально наблюдали. Братва с «Эшафота» распевала:

Пойдем поссым на «Форрестол»,

Чтоб эта чертова лоханка уплыла, –

на мотив «Старой серой клячи», что началось еще в бухте Гитмо зимой 55-го.

– Как ему в башку что втемяшится, – сказал Папик, – он не бросит. Поэтому, если ему сейчас не дадут поссать в окно, он, наверное…

– Смотри, смотри, – сказал Пуз Клайд. По центральному проходу на них двигалась желтая река мочи. Теледу застегивал ширинку.

– Посланец доброй воли и не дурак подурачиться, – заметил кто-то, – вот наш Теледу во всей красе. – Пока река пробиралась вперед, моряки и судоремонтники торопливо забрасывали ее листами тех немногих утренних газет, что валялись на сиденьях. Соратники Теледу аплодировали.

– Папик, – сказал Пуз Клайд, – ты намерен сегодня вечером пойти и набубениться?

– Я об этом раздумывал, – ответил Папик.

– Этого-то я и боялся. Послушай, я знаю, что слишком много себе позволяю…

Его перебил взрыв веселья с задних сидений автобуса. Друг Теледу Лазарь, которого Пуз Клайд наблюдал за подметанием воды с шельтердека, как-то сумел поджечь газеты на полу автобуса. Клубами взвился дым и с ним – жутчайшая вонь. Судоремонтники забормотали между собой.

– Надо мне было придержать чутка, – закукарекал Теледу, – чтоб было чем гасить.

– О боже, – сказал Папик. Пара-тройка собекасников Теледу по машине затопали ногами, стараясь прибить огонь. Водитель автобуса слышимо матерился.

Наконец подъехали к отелю «Финикия»: из окон еще сочился дым. Упала ночь. Охрипши от песен, экипаж «Эшафота» набросился на Валлетту.

Клайд и Папик вышли последними. Извинились перед водителем. Перед гостиницей на ветру дребезжали пальмовые листья. Казалось, Папик медлит.

– А пойдем-ка в кино сходим, – предложил Клайд, в некотором отчаянии. Папик его не слушал. Они прошли под аркой на Королевский проезд.

– Завтра День Всех Святых, – сказал Папик, – и этих идиотов они б лучше в смирительную рубашку закатали.

– Не сшили еще такую, чтоб удержала старину Лазаря. Шорт возьми, а тут людненько.

Королевский проезд кишел. Чувствовалось это сдерживание, как в съемочном павильоне. В знак военной напряженности на Мальте с начала Суэцкого кризиса на улицу выплеснулось неспокойное море зеленых беретов коммандос с примесью белого и синего морских мундиров. Пришел «Королевский ковчег», а еще корветы, а еще транспортно-десантные доставлять морпехов в Египет занимать плацдарм и удерживать его.

– Ходил, помню, на ДГТ[211] в войну, – заметил Папик, когда они проталкивались локтями по Королевскому проезду, – и перед днем-В было так же.

– Ох, да и в Ёке они надирались, еще в Корейскую, – сказал Клайд, как бы оправдываясь.

– Не так там было, да и не как тут. У асеев особое свойство напиваться и меситься перед отходом. Мы не так напиваемся. Мы только блюем или мебель крушим. А вот асеи подходят с воображением. Послушай.

А был там всего лишь английский багроворожий морпех и его мальтийская девчонка – они стояли у входа в магазин мужской одежды и смотрели на шелковые шарфики. Но при этом пели «Люди скажут, мы любим друг друга» из «Оклахомы!».

Над головами бомбардировщики с воем уносились к Египту. На каких-то перекрестках устанавливали прилавки с безделушками, и продажи амулетов на удачу и мальтийского кружева взлетали.

– Кружева, – сказал Пуз Клайд. – Что у них такое с кружевами.

– Это чтобы про девчонку думал. Даже если у тебя нет девчонки, отчего-то лучше, если… – Он умолк. Пуз Клайд не стал пытаться оживить тему.

Из магазина «Филлипс Радио» слева от них что было мочи орали дикторы новостей. Вокруг стояли тугие узелки граждан, просто слушали. В газетном киоске поблизости заголовки о красной угрозе провозглашали: «БРИТАНЦЫ НАМЕРЕНЫ ВОЙТИ В СУЭЦ!»

– Парламент, – сказал диктор, – ближе к концу сегодняшнего дня после экстренного заседания выпустил резолюцию, призывающую к участию воздушно-десантных войск в Суэцком кризисе. Десантники, размещенные на Кипре и Мальте, приведены в часовую боеготовность.

– О-хо-хо, – промолвил Пуз Клайд устало.

– На мели, – сказал Папик Год, – и единственному кораблю в Шестом флоте дали увольнение. – Все прочие в Восточном Средиземноморье эвакуировали американских граждан с материкового Египта. Папик вдруг свернул за левый угол. Ушел шагов на десять вниз по склону и тут заметил, что Пуза Клайда нет рядом.

– Ты куда, – заорал тот от угла.

– На Кишку, – ответил Папик, – куда ж еще.

– Ох. – Клайд заковылял вниз. – Я думал, может, немного побродим по главной топталовке.

Папик ухмыльнулся: протянул руку и похлопал Клайда по пивному брюшку.

– Давай полегче, мамаша Клайд, – сказал он. – У старины Года все нормалек.

Я ж только помочь хотел, подумал Клайд. Но:

– Да, – согласился он, – жду слоненка. Хочешь на хобот посмотреть?

Папик фыркнул, и они покуролесили вниз по склону. Нет ничего лучше бородатых шуточек. В них какая-то стабильность: знакомая почва под ногами.

Прямая улица – Кишка – была так же запружена народом, как и Королевский проезд, но хуже освещена. Первое знакомое лицо принадлежало Леману, рыжевласому повелителю вод, коего вынесло из распашных дверей паба под названием «Четыре туза», минус беска. Пил Леман скверно, поэтому Папик и Клайд нырнули за дерево в кадке перед входом, посмотреть. Ну и всяко, Леман принялся шарить в канаве, нагнувшись над ней под углом 90°.

– Камни, – прошептал Клайд. – Он всегда ищет камни. – Повелитель вод нашел булыжник и приуготовился метнуть его витрину «Четырех тузов». Также посредством распашных дверей прибыла Кавалерия США в лице некоего Турнёра, корабельного цирюльника, и цапнула Лемана за руку. Оба рухнули на улицу и схватились в пыли. Проходящая банда британских морских пехотинцев некое мгновенье смотрела на них с любопытством, затем двинулась дальше, хохоча, как-то смущенно.

– Видишь, – сказал Папик, впадая в философию. – Богатейшая страна на свете, а так и не научились хорошенько закатывать отвальную попойку, как асеи.

– Но для нас-то не отвальная, – сказал Клайд.

– Кто знает. В Польше и Венгрии революции, в Египте дерутся. – Пауза. – И Джейн Мэнсфилд замуж выходит.

– Ей нельзя, нельзя. Она же сказала, что меня дождется.

Они вошли в «Четыре туза». Было еще рано, и никто, кроме пьяниц с низкой переносимостью вроде Лемана, никакой суматохи не создавал. Сели за столик.

– Стаут «Гиннесс», – сказал Папик, и слова эти обрушились на Клайда ностальгическим мешком с песком. Ему хотелось сказать, дескать, Папик, нонеча не то что давеча, и чего ж ты еще на борту «Эшафота» не предупредил, потому что скучное увольнение мне лучше того, от которого больно, а от этого болит чем дальше, тем больше.

Подавальщица, принесшая им выпивку, была новенькой: по крайней мере, Клайд не помнил ее по прежнему заходу. Но вот та, что джиттербажила с одним из новобранцев Папика на другой стороне залы, – та была. И хотя баром Паолы был «Метро» чуть дальше по улице, эта девушка – Элиза? – знала по сарафанному радио буфетчиц, что Папик женился на одной из них. Если б только Клайду удалось не подпустить его к «Метрополю». Только б Элиза их не засекла.

Но музыка смолкла, она их увидела, направилась к ним. Клайд сосредоточился на пиве. Папик улыбнулся Элизе.

– Как жена? – спросила та, конечно.

– Надеюсь, хорошо.

Элиза, благослови ее боженька, развивать не стала.

– Потанцевать не хочешь? Твоего рекорда пока никто не побил. Двадцать два подряд.

Шустрый Папик уже был на ногах.

– Давай поставим новый.

Хорошо, подумал Клайд: хорошо. Немного погодя подвалил не кто иной, как младший лейтенант флота Джонни Контанго, командир дивизиона живучести с «Эшафота», по гражданке.

– Когда мы винт починим, Джонни?

Джонни потому, что офицер этот был белой беской, отправленной на КПО[212], после чего ему представилось два обычных варианта – подвергать гоненьям тех, кто принадлежал к его бывшему сословию, либо и дальше с ними брататься, и к черту офицерскую кают-компанию, – и он выбрал последнее. В этом он, вероятно, хватал через край, по меньшей мере – при всяком удобном случае перечил Наставлению: в Барселоне угнал мотоцикл, в Пирее на Флотском Причале спровоцировал импровизированный массовый заплыв в полночь. Почему-то – видать из-за слабости капитана Шмура к неисправимым – трибунала он избежал.

– С винтом меня все больше совесть ест, – сказал Джонни Контанго. – Только что сбежал с нудного междусобойчика в Британском офицерском клубе. Знаешь, какая у них популярная шуточка? «Давай-ка хлопнем еще по одной, старина, пока нам не пришлось друг с другом воевать».

– Не понял, – сказал Пуз Клайд.

– В Совете безопасности мы по этим Суэцким делам голосовали вместе с Россией и против Англии и Франции.

– Папик говорит, асеи нас выкрадут.

– Насчет этого не знаю.

– Так а что с винтом?

– Пей лучше пиво, Пуз Клайд. – Джонни Контанго совесть за покореженный гребной винт ела не из глобальных политических соображений. То была вина личная, и она, как подозревал Пуз Клайд, расстраивала его гораздо сильней, чем он показывал. Джонни был вахтенным офицером, и вот посреди его вахты старичок «Эшафот», проходя Мессинским проливом, налетел на что уж там было – полузатопленный обломок крушения, нефтяную бочку. Радарному дивизиону было некогда – поди уследи за целым флотом ночных рыбаков, которые выбрали тот же курс, – и объект не заметили, если он вообще из воды выдавался. Снос, дрейф и чистая случайность привели их сюда на ремонт гребного винта. Бог знает, что Средь там подбросила Джонни Контанго под киль. В рапорте назвали «враждебно настроенной формой морской жизни», и над таинственной рыбой, жующей гребные винты, много смеялись, но Джонни все равно чувствовал, что во всем виноват он. Флот скорее обвинит что-нибудь живое – лучше человекоподобное и с личным номером, – нежели чистую случайность. Рыбу? Русалку? Сциллу, Харибду, чё. Поди знай, сколько чудищ женского пола таит в себе Средь?

– Буээггхх.

– Спорим, Пингес, – сказал Джонни, не оборачиваясь.

– Ну. На всю свою форму. – Материализовался хозяин заведения и встал, свирепый, над Пингесом, учеником старшины-вестового, вопя во всю глотку:

– БП, БП, – безо всякого результата. Пингес сидел на полу, изнемогая от непродуктивных рвотных позывов.

– Бедный Пингес, – сказал Джонни. – Он из ранних.

А на танцполе Папик уже набрал около дюжины и не проявлял ни малейшего признака того, что намерен останавливаться.

– Надо загрузить его в такси, – сказал Пуз Клайд.

– Где Пупс. – Кандидат Фаланга, по совместительству – кореш Пингеса. Тот уже распростерся меж ножек стола и сам с собой заговорил по-филлипински. Подошел бармен с чем-то темным в стакане, оно шипело. Пупс Фаланга, по своему обыкновению в платке по-бабьи, влился в группу вокруг Пингеса. Сколько-то британских моряков поглядывало с интересом.

– На, выпей-ка, – сказал бармен. Пингес приподнял голову и двинул ее, с открытым ртом, к руке бармена. Тот все понял и руку отдернул: сверкающие зубы Пингеса сомкнулись в воздухе с громким стуком. Джонни Контанго опустился рядом с вестовым на колени.

– Andale[213], дядя, – мягко сказал он, поднимая Пингесу голову; тот укусил его в плечо. – Отпусти, – так же тихо. – У меня рубашка от Хэтэуэя, не хочу, чтоб какой-нибудь cabrón[214] мне ее обблевал.

– Фаланга! – завопил Пингес, растягивая а.

– Слыхал, – сказал Пупс. – На шканцах ему больше сказать нечего, и с моей жопы хватит.

Джонни подхватил Пингеса подмышки; Пуз Клайд, нервничая больше, поднял ему ноги. Вынесли на улицу, нашли такси, загрузили его внутрь.

– Назад к большой серой мамке, – сказал Джонни. – Пошли. Хочешь, попробуем «Союзный гюйс»?

– Мне за Папиком надо приглядывать. Сам знаешь.

– Знаю. Но он вон танцами занят.

– Главное, чтобы в «Метро» не попал, – сказал Пуз Клайд. Они прогулялись полквартала до «Союзного гюйса». Внутри Антуан Зиппо, капитан гальюна второго дивизиона, и пекарь Делли Дрян, который периодически сыпал соль вместо сахара в свои раннеутренние пирожки, дабы отвадить похитителей, не только оккупировали эстраду в глубине заведения, но также трубу и гитару соответственно; и теперь ответственно исполняли «Трассу 66».

– Как бы тихо, – сказал Джонни Контанго. Но оказалось – преждевременно, ибо коварный юный Сэм Маннаро, ученик санитара, уже украдкой всыпал квасцы в Антуаново пиво, стоявшее на фортепиано без Антуанова пригляда.

– БП сегодня будет некогда, – сказал Джонни. – А чего ради Папик вообще на берег пошел?

– Со мной такого никогда не случалось, чтоб вот так, – сказал Клайд, несколько бесцеремонно.

– Извини. Сегодня под дождем я думал, как это мне удается прикурить сигарету королевского размера так, чтоб не намокла.

– Ох, мне кажется, лучше б он на борту сидел, – сказал Клайд, – но нам теперь остается лишь вот в это окно выглядывать.

– Верняк, – подтвердил Джонни Контанго, хлебая пиво.

Вопль с улицы.

– Это сегодняшний, – сказал Джонни. – Или один из сегодняшних.

– Дурная улица.

– Еще в самом начале всего этого, в июле, на Кишке бывало по убийству за ночь. В среднем. Бог знает, сколько сейчас.

Вошли двое коммандос, озираясь, где бы им сесть. Выбрали столик Клайда и Джонни.

Звали их Дейвид и Морис, и назавтра они отплывали в Египет.

– Мы там будем, – сказал Морис, – махать вам с берега, когда ваша публика подвалит.

– Если подвалит, – сказал Джонни.

– Мир катится к чертям, – сказал Дейвид. Пили они по-тяжелой, но держались неплохо.

– Не рассчитывайте чего-то услышать от нас, пока выборы не пройдут, – сказал Джонни.

– Ах вот оно, значит, как.

– Америка-то на жопе ровно сидит, – мрачно рассуждал Джонни, – по той же причине, отчего на жопе сидит наша посудина. Встречные течения, сейсмические толчки, что-то неведомое в ночи. Но нельзя не заподозрить, что в этом кто-то виноват.

– Славный, славненький шарик, – сказал Морис. – Улетает.

– Слыхали, парнягу пришили, когда мы только сюда вошли. – Дейвид подался вперед, мелодраматично.

– А в Египте пришьют гораздо больше парняг, – сказал Морис, – и вот бы еще пук Ч. П.[215] увязали, в сбрую для прыжков да с шютами. И в люк пинком. Это же им хочется. Не нам… Но у меня брат на Кипре, и я просто не отмоюсь никогда, если он там окажется раньше.

Коммандос перепивали их два к одному. Джонни никогда не доводилось разговаривать с теми, кто может оказаться покойниками, и недели не пройдет, и ему было макабрически любопытно. Клайд, которому доводилось, был просто несчастен.

Группа на эстраде перешла с «Трассы 66» на «Каждый день во мне тоска». Антуан Зиппо, который в прошлом году порвал одну яремную вену с береговым флотским оркестром в Норфолке, а нынче метил в две, прервался, вытряс слюни из дудки и потянулся к пиву на фортепиано. Судя по виду, ему было жарко и потелось, как и положено битюгу-сквозняку с суицидальными наклонностями. Но поскольку квасцы есть квасцы, случилось предсказуемое.

– Экх, – произнес Антуан Зиппо, снова грюкнув пивом об пианино. Огляделся, воинственно. Амбушюр его только что подвергся нападению.

– Оборотень Сэм, – сказал Антуан, – тут одна такая паскуда, которая квасцов нароет. – Слишком складно говорить он не мог.

– Вон Папик, – сказал Клайд, хватая беску; Антуан Зиппо прыгнул с эстрады, как пума, и приземлился ногами на столик Сэма Маннаро.

Дэйвид обернулся к Морису.

– Янки могли бы силы для Насера приберечь.

– Все равно, – ответил Морис, – неплохая получится практика.

– От всей души согласен, – бибикнул джентльменским голосом Дейвид: – Двинем, старина?

– Эх-ма. – Двое коммандос вступили в растущую свалку вокруг Сэма.

Клайд и Джонни одни направились к дверям. Всем остальным хотелось поучаствовать в драке. На улицу они выбрались за пять минут. Из-за спин раздавался звон битого стекла и стук опрокидываемых стульев. Папика Года видно нигде не было.

Клайд поник головой.

– Наверное, в «Метро» надо идти. – Они не торопились – ни тому ни другому не улыбалась ночная работенка. Папик пьянчугой был шумным и безжалостным. Он требовал от своих смотрителей сочувствия, и те, конечно, сочувствовали ему неизменно – так, что самим всегда хуже становилось.

Миновали переулок. Лицом к ним на голой стене, мелом, был Килрой, вот такой:

а с флангов – по самому широкораспространенному в кризисные времена британскому сантименту: ЧО, ГОРЮЧКИ НЕТ и КОНЧАЙ С ПРИЗЫВОМ.

– И впрямь нет горючки, – сказал Джонни Контанго. – По всему Ближнему Востоку нефтеперегонки повзрывали. – Насер, похоже, выступил по радио, призывая к чему-то вроде экономического джихада.

Той ночью в Валлетте Килрой был, вероятно, единственным объективным наблюдателем. По общепринятой легенде родился он в Штатах перед самой войной на заборе или стенке вокруг уборной. Потом возникал всюду, куда бы ни перемещалась американская армия: на фермах Франции, дотах Северной Африки, переборках транспортных судов в Тихом океане. Как-то по ходу обзавелся репутацией шлемиля, или недотепы. Дурацкий нос, свисающий за стену, подвергался всякого рода униженьям: кулаком, шрапнелью, мачете. Намекая, быть может, на шаткую вирильность, заигрывание с кастрацией, хотя подобные мысли неизбежны в гальюнно-ориентированной (равно как и фрейдистской) психологии.

Но все это был обман. К 1940 году Килрой был уже лыс, постарел. Истинные корни его позабыты, он сумел втереться человеческому миру в доверие, храня шлемильское молчание насчет того, чем был в кучерявой юности. Личина то была мастерская: метафора. Ибо Килрой зародился поистине как деталь полосового фильтра, вот так:

Неодушевленный. Но сегодня – Великий магистр Валлетты.

– Близнецы Боббзи, – сказал Клайд. Из-за угла трусцой выскочили Дауд (который не дал малявке Фортелю повторить Броди) и Лерой Язык, карлик-кладовщик, оба – с дубинками и нарукавными повязками БП. Смахивало на водевиль, ибо Дауд был раза в полтора выше Лероя. У Клайда имелось общее представление о том, как они поддерживают мир и порядок. Лерой прыгал на закорки Дауда и оттуда осыпал умиротворением головы и плечи буйных бушлатов, а Дауд успокоительно воздействовал ниже.

– Гляди, – орал Дауд на подходе. – Мы и на бегу могем. – Лерой притормозил и пристроился к своему коренному пристяжным. – Оп-оп-оп, – произнес Дауд. – Ё! – Ну и да: ни один не сбавил шага, а Лерой вскочил, цепляясь за большой воротник Дауда, и поехал на его плечах по-жокейски.

– Н-но, рад-димая, – завопил Лерой, и они стремглав поскакали к «Союзному гюйсу». Из боковой улочки маршем вышло небольшое подразделение морских пехотинцев, все в ногу. Один крестьянский паренек, светловолосый и открытолицый, неразборчиво задавал темп. Проходя мимо Клайда и Джонни, он на миг прервался и спросил:

– Чо эт за шум?

– Драка, – ответил Джонни. – «Союзный гюйс».

– Порядок. – Вернувшись в строй, мальчуган приказал «левое плечо вперед, марш», и его подопечные исправно взяли курс на «Союзный гюйс».

– Мы всю веселуху пропустим, – заныл Клайд.

– Вон Папик.

Они вошли в «Метро». Папик сидел за столиком с подавальщицей, похожей на Паолу, но толще и старше. Жалкое это было зрелище. Он исполнял свой номер «Чикаго». Дождались, когда закончит. Подавальщица, негодуя, поднялась и вразвалку заковыляла прочь. Папик достал платок промокнуть лицо, которое вспотело.

– Двадцать пять танцев, – произнес он, когда они подошли. – Я побил собственный рекорд.

– Славная драчка сейчас в «Союзном гюйсе», – предложил Клайд. – Не хочешь, Папик, на нее сходить?

– А вот бордель еще тут есть, нам про него чиф с «Хэнка» рассказывал, с которым мы в Барсе познакомились, – сказал Джонни. – Может, поищем.

Папик покачал головой.

– Вы ж, ребята, сами знать должны, я только сюда и хотел.

И они начали: эти свои бдения. Посопротивлявшись для виду, Клайд и Джонни оседлали по стулу по бокам от Папика и принялись бухать столько же, сколько и он, но оставаться трезвее.

«Метро» напоминал пристанище аристократа, используемое в подлых целях. Танцевальный пол и барная стойка раскинулись по верху широкого и гнутого лестничного пролета, уставленного статуями в нишах: там были Рыцари, дамы и Турки. Приостановленная одушевленность у них была такова, что не покидало ощущение – настань совиный час, уйди последний моряк и выключись последняя электролампочка, статуи эти, надо думать, отмерзнут, шагнут со своих пьедесталов и статно взойдут на танцевальный пол, неся с собою собственный свет: фосфоресценцию моря. А там образуют кружки и танцы до восхода, совершенно немо; никакой музыки; их каменные ноги лишь слегка будут целовать деревянные половицы.

По стенам залы располагались огромные каменные урны, с пальмами и цезальпиниями. На помосте, застланном красным ковром, восседал оркестрик жаркого джаза: скрипка, тромбон, саксофон, труба, гитара, фортепиано, ударные. На скрипке играла пухлая дама средних лет. В данный миг они исполняли «C’est Magnifique»[216] как с борта грузовика, и коммандо шести с половиной футов ростом джиттербажил с двумя буфетчицами одновременно, а трое или четверо друзей стояли кругом, хлопая в ладоши и подбадривая их. Тут не столько Дик Пауэлл, Американский Поющий Морпех, выводящий «Сэлли и Сью, не грустите, адью»: тут скорее вызов традиционным отношениям, которые (есть подозрение) должны быть латентны во всей английской зародышевой плазме: еще одна трехнутая хромосома к послеобеденному чаю и уважению к Короне; там, где янки видели новизну и повод для музкомедии, англичане узревали историю, а Сэлли и Сью просто под руку подвернулись.

Завтра спозаранку под выбеливающее сияние фонарей на пирсе выползут швартовые команды и отдадут для некоторых из этих зеленых беретов все концы. А вечер накануне, стало быть, для сантиментов, повалять в тенях дурака с веселыми буфетчицами, пропустить еще пинту и еще разок покурить в этом сфабрикованном зале прощаний; в этом варианте большого бала в субботу вечером перед Ватерлоо для рядового состава. Определить, кому завтра в поход, можно только так: они уходят не оглядываясь.

Папик напился, нажрался: и втянул двух своих смотрителей в личное прошлое, исследовать которое не хотелось никому. Они претерпели пошаговый отчет о кратком браке: подарки, что он ей дарил, куда они ездили вместе, стряпня, нежности. К концу половина сказуемого была просто шумом: бессвязным бормотаньем. Но ясности они и не просили. Ни о чем не спрашивали, не столько из-за бухлом сведенных языков, сколько из-за индукционных комков в носовых полостях. Вот так вот впечатлительны были Пуз Клайд и Джонни Контанго.

Но увольнение на Мальте было Золушкиным, и хотя часы латрыжника замедляются, но совсем они не встают.

– Пошли, – наконец сказал Клайд, взбарахтываясь на ноги. – Уже почти пора. – Папик грустно улыбнулся и упал со стула.

– Сходим за мотором, – сказал Джон. – Отнесем его домой в такси.

– Фигассе, поздно как. – В «Метро» они остались последними американцами. Англичане тихонько погрузились в прощанье по крайней мере с этим районом Валлетты. С отбытием боцманья с «Эшафота» все вокруг стало каким-то обыденным.

Клайд и Джонни повесили на себя Папика и спустили по лестнице, мимо укоризненных взоров Рыцарей и на улицу.

– Такси, эй, – завопил Клайд.

– Нету таксей, – сказал Джонни Контанго. – Все уехали. Господи, ну и здоровые же звезды.

Клайду захотелось поспорить.

– Давай я сам его заберу, – сказал он. – Ты офицер, ты всю ночь можешь.

– Кто сказал, что я офицер. У меня беска белая. Твой брат, Папика брат. Сторож брату.

– Такси, такси, такси.

– Асеев брат, всякого брат. Кто сказал, что я офицер. Конгресс. Офицер и джентльмен по закону Конгресса. А Конгресс в Суэц и не сунется асеям помогать. Тут они ошиблись, да и насчет меня неправы.

– Паола, – простонал Папик и накренился вперед. Его схватили. Беска его давно пропала. Голова висела, волосы падали на глаза.

– Папик лысеет, – сказал Клайд. – Я раньше не замечал.

– Никогда не замечаешь, пока не напьешься.

Медленно и шатко они пробирались по Кишке, временами оря такси. Ни одно не явилось. Вид у этой улицы был молчаливый, но обманчивый; невдалеке, на склоне, что поднимался к Королевскому проезду, они услышали резкие взрывчики. И голос громадной толпы за ближайшим углом.

– Что там, – сказал Джонни, – революция?

Гораздо лучше: то была махаловка между 200 королевскими коммандос и, может, 30 моряками с «Эшафота», каждый за себя.

Клайд и Джонни затащили Папика за угол и прямо на ее закраины.

– Ой-ёй, – произнес Джонни. От шума Папик проснулся и стал звать жену. Наличествовало несколько болтающихся ремней, однако ни битых пивных бутылок, ни боцманских ножей. Ну или их никто не видел. Или пока не видел. Дауд стоял у стены, лицом к 20 коммандос. У его левого бицепса на происходящее поглядывал еще один Килрой, которому сказать было нечего, кроме «ЧО, НИКАКИХ АМЕРИКАНЦЕВ». Лероя Языка, должно быть, где-то затоптали, и он лупил дубинкой по лодыжкам. По воздуху пролетело что-то красное и плюющееся, упало у ноги Джонни Контанго и взорвалось.

– Шутихи, – сказал Джонни, приземляясь в трех футах поодаль. Клайд бежал тоже, и Папик, без поддержки, упал на улицу. – Давай-ка вытащим его отсюда, – сказал Джонни.

– Эй, Билли Экстайн, – орали коммандос перед Даудом. – Билли Экстайн! спой нам песенку! – Откуда-то справа раздался залп шутих. Потасовка по-прежнему сосредоточивалась где-то в центре толпы. По краям лишь пихались, толкались локтями и любопытствовали. Дауд снял бескозырку, весь подтянулся и запел «Смотрю я только на тебя». Коммандос лишились дара речи. Дальше по улице заверещал полицейский свисток. Среди толпы треснуло бьющееся стекло. От него назад пошли человеческие волны, концентрически. Пара-тройка морпехов отшатнулась и упала на Папика, который по-прежнему лежал на земле. Джонни и Клайд выступили его спасать. Несколько моряков двинулись помогать упавшим пехотинцам. Как можно ненавязчивее Клайд и Джонни подняли своего подопечного каждый за руку и по-тихой смылись. За ними морпехи и моряки завязали потасовку друг с другом.

– Болонь, – завопил кто-то. Взорвалось с полдюжины «вишенок». Дауд допел. Сколько-то коммандос зааплодировали.

– А теперь спой «Я извиняюсь».

– Ты в смысле, – Дауд почесал в затылке, – что, если я солгу, огорчить тебя смогу, прости меня?

– Ура Билли Экстайну! – закричали они.

– Ох нет, дядя, – сказал Дауд. – Ни перед кем я не извиняюсь. – Коммандос приняли боевую стойку. Дауд оценил диспозицию, затем вдруг взметнул гигантскую руку, прямо вверх. – Ладно, бойцы, все в строй. Равняйсь.

Те почему-то зашаркали ногами в какое-то подобие порядка.

– Ага, – ухмыльнулся Дауд. – Напра, ВО! – Они справились. – Годится, гвардия. Вперед мааарш! – Рука опустилась, и они зашагали вперед. В ногу. Килрой смотрел на это невозмутимо. Из ниоткуда вынырнул Лерой и замкнул колонну.

Клайд, Джонни и Папик Год с трудом выпутались из заварухи, нырнули за угол и поплелись вверх по склону к Королевскому проезду. На полпути их обогнал отряд Дауда – тот сам отсчитывал ритм, распевая его, как блюз. Как знать, может, он вел их маршем обратно к транспортам.

Рядом с троицей притормозило такси.

– Поезжайте за этим взводом, – велел Джонни, и все они погрузились. У такси был люк в потолке, поэтому, само собой, не успели доехать до Королевского проезда, как из крыши машины торчали три головы. Они ползли за коммандос, а те пели:

Какому грызуну

Дают как никому?

В-С-Е-Х Е-Б-А-У-С.

Наследие Свина Будина, который истово смотрел эту конкретную детскую программу по телику в столовой экипажа, когда в порту; снабдил всех коков черными ушками на прищепках за свой счет и на тему главной песни сочинил непристойную пародию, в коей эта вариация произношения была самой терпимой частью. Коммандос в задних рядах попросили Джонни научить их словам. Он продиктовал, а в обмен получил квинту ирландского виски, когда ее владелец убедил его, что никак не успеет ее допить до завтрашнего отхода. (По сей день бутылка остается у Джонни Контанго, неоткрытая. Никто не знает, для чего он ее хранит.)

Эта причудливая процессия ползла по Королевскому проезду, пока ее не перехватил британский фургон для скота либо грузовик. Коммандос вскарабкались в кузов, поблагодарили всех за праздничный вечер и урычали прочь навсегда. Дауд и Лерой устало залезли в такси.

– Билли Экстайн, – ухмыльнулся Дауд. – Ничё себе.

– Пора возвращаться, – сказал Лерой. Водитель развернулся кругом, и они обходными путями поехали к месту махаловки. Прошло не больше пятнадцати минут; но улица была пустынна. Тихо: никаких тебе шутих больше, ни криков; ничего.

– Чтоб мне провалиться, – произнес Дауд.

– Можно подумать, этого никогда не было, – сказал Лерой.

– На верфь, – велел водителю Клайд, зевнув. – Сухой док два. Американская жестянка со следами зубов винтожующей рыбы.

Всю дорогу до Верфи Папик храпел.

Когда приехали, увольнение уже час как закончилось. Два БПа проскакали мимо рядов латрин и по сходням. Клайд и Джонни, с Папиком посередине, отстали.

– Ну вот ничего этого не стоило, – огорченно высказался Джонни. У стены латрины стояли две фигуры, толстая и худая.

– Давай, – подстегнул Папика Клайд. – Всего несколько шажков.

Мимо пробежал Делли Дрян в бескозырке английского матроса с надписью «К. Е. В.[217] Цейлон» на ленте. Теневые фигуры отделились от стены латрины и приближались. Папик споткнулся.

– Роберт, – сказала она. Не вопрос.

– Привет, Папик, – сказал другой.

– Эт хто, – произнес Клайд.

Джонни остановился как вкопанный, и Клайдовой инерцией Папика вынесло ей лицом к лицу.

– Чтоб меня макнули в столовский кофе, – сказал Джонни.

– Бедный Роберт. – Но она сказала это нежно, при этом улыбалась, и будь Джонни или Клайд не такими пьяными, они б заревели, как дети малые.

Папик помахал руками.

– Валяйте сами, – сказал он им, – стоять я могу. Догоню.

С квартердека слышалось, как Делли Дрян спорит с вахтенным офицером.

– В каком это смысле – уходи? – орал Делли.

– У тебя на бескозырке написано «К. Е. В. Цейлон», Дрян.

– И?

– И что я могу сказать? Ты кораблем ошибся.

– Профан, – сказал Папик. – Ты вернулся. Я так и думал.

– Я нет, – ответил Профан. – А вот она да. – Он отошел ждать. Прислонился к стене латрины, чтоб ничего не слышать, глядя на «Эшафот».

– Привет, Паола, – сказал Папик. – Sahha. – Значит, и то и другое.

– Ты…

– Ты… – одновременно. Он жестом предложил говорить ей.

– Завтра, – сказала она, – у тебя будет похмелье, и ты, вероятно, решишь, что этого не случилось. Что бухло в «Метро» вызывает виденья, не только больную голову. Но я настоящая, и здесь, и если тебя оставят без сходов на берег…

– Я могу рапорт о списании подать.

– Или отправят тебя в Египет или еще куда, разницы не будет никакой. Потому что я в Норфолке окажусь раньше тебя, буду ждать на причале. Как любая другая жена. Но дождусь, когда потом можно будет тебя поцеловать или даже потрогать.

– Если же я сбегу?

– Меня не будет. Пусть так все и случится, Роберт. – Какое усталое у нее лицо, в белом рассеянном свете огней на мостках. – Так будет лучше и гораздо ближе к тому, как должно быть. Ты ушел в море через неделю после того, как я тебя оставила. Потеряли мы поэтому всего неделю. А все, что произошло с тех пор, – только морская байка. Я буду сидеть дома в Норфолке, верная, и прясть. Пряжу тебе на подарок к возвращению домой.

– Я тебя люблю, – вот все, с чем он нашелся. Он твердил это каждую ночь стальной переборке и морю во всю ширь земли по другую ее сторону.

Белые руки мелькнули вверх, у нее за лицом.

– Вот. Чтоб ты завтра не подумал, будто тебе приснилось. – Волосы ее рассыпались. Она протянула ему гребень слоновой кости. Пять распятых асеев – пятеро Килроев – кратко глянули в небо Валлетты, пока он клал гребенку в карман. – Не потеряй за покером. У меня она давно.

Он кивнул.

– Мы должны вернуться в начале декабря.

– Значит, тогда тебя и поцелуют перед сном. – Она улыбнулась, отступила, отвернулась, пропала.

Папик побрел вдоль латрины не оглядываясь. Американский флаг, пронзенный лучами прожекторов, трепетал вяло, в вышине над ними всеми. Папик двинулся к шканцам, по длинным сходням, надеясь, что будет хоть немного трезвей, когда дойдет до конца.

II

О броске через Континент в угнанном «рено»; о ночи, проведенной Профаном в каталажке под Генуей, когда полиция приняла его за американского гангстера; о попойке, закаченной ими всеми в Лигурии и продлившейся аж за Неаполь; о полетевшей на окраине этого города коробке передач и неделе, которую они провели в ожидании ремонта на руинах виллы на Искье, населенных друзьями Шаблона – давно расстриженным монахом по имени Фениче, который все время проводил за разведением гигантских скорпионов в мраморных клетках, некогда использовавшихся римским родом для наказания юных наложников и наложниц, и поэтом Чиноглоссой, коему не свезло быть и содомитом, и эпилептиком одновременно, – которые апатично бродили по неурочной жаре среди просторов мрамора, расколотого землетрясеньем, сосен, раздолбанных молнией, моря, сморщенного умирающим мистралем; об их прибытии на Сицилию и о сложностях с местными бандитами на горной дороге (от коих Шаблон всех избавил, рассказывая мерзкие сицилийские анекдоты и поя бандитов виски); о целом дне путешествия из Сиракуз в Валлетту на пароходе Лаферлы «Звезда Мальты», за который Шаблон проиграл $100 и пару запонок в «жеребцовый покер» кротколикому священнику, называвшему себя Робеном Птипуаном; и о непреклонном молчании Паолы всю дорогу, – об этом все они мало что могли вспомнить. Лишь Мальта их манила, кулак, сжимающий бечевку йо-йо.

В Валлетту они приехали замерзшие, зевая, под дождем. В комнату Майистрала пришли, ни предвкушая, ни вспоминая – снаружи, по крайней мере, вялые и осмотрительные, как дождь. Майистрал их встретил спокойно. Паола поживет с ним. Шаблон и Профан планировали зачалиться в отеле «Финикия», но при 2/8 в сутки прыткий Робен Птипуан оказал на них свое воздействие. Остановились на меблирашках у Гавани.

– Что теперь, – сказал Профан, швыряя свою кису в угол.

Шаблон надолго задумался.

– Мне нравится, – продолжал Профан, – жить за ваш счет. Но сюда заманили меня вы с Паолой.

– В первую очередь главное, – сказал Шаблон. Дождь перестал; он нервничал. – Повидаться с Майистралом. Повидаться с Майистралом.

Он и повидался с Майистралом: но лишь на следующий день и после спора с бутылкой виски, длившегося все утро, в котором бутылка проспорила. Он вошел в комнату разрушенного здания сквозь блистательно-серый день, клонившийся к вечеру. Свет, казалось, лип к его плечам, как мелкая морось. Колени его тряслись.

Но разговаривать с Майистралом оказалось нетрудно.

– Шаблон видел ваши исповеди Паоле.

– Тогда вы знаете, – сказал Майистрал, – я до этого мира дожил лишь любезным посредничеством некоего Шаблона.

Шаблон поник.

– То мог быть его отец.

– Значит, мы братья.

Было вино, что способствовало. Шаблон плел байки до глубокой ночи, но голосом, грозившим вот-вот сорваться, будто он теперь наконец умолял оставить ему жизнь. Майистрал хранил благопристойное молчание, терпеливо ожидая, когда же Шаблон преткнется.

Тот очертил всю историю V. той ночью и укрепил давнее подозрение. Что складывается все оно и впрямь в рекуррентность инициала и несколько мертвых предметов. В какой-то момент в истории Монтаугена:

– А, – произнес Майистрал. – Стеклянный глаз.

– И вы. – Шаблон промокнул лоб. – Вы слушаете, как пастырь.

– Сам себя спрашивал. – Улыбнувшись.

В самом конце:

– Но Паола показала вам мою апологию. Пастырь – кто? Мы друг перед другом исповедовались.

– Шаблон – нет, – упорствовал Шаблон. – Это она.

Майистрал пожал плечами:

– Зачем вы приехали? Она умерла.

– Он должен знать.

– Я ни за что снова не найду тот подвал. Даже если бы смог: там, должно быть, все уже перестроили. Ваша конфирмация залегать будет глубоко.

– И так уже слишком глубоко, – прошептал Шаблон. – Это, знаете, давно выше Шаблонова понимания.

– Я потерялся.

– Но к видениям же вы не склонны.

– О, вполне реально. Сперва же всегда заглядываешь внутрь, не так ли, найти, чего не хватает. Какой пробел «видение» может заполнить. Я тогда был сплошной пробел, а поле для выбора слишком уж широко.

– Однако вы только что…

– Я думал об Элене. Да. Латиняне в любом случае все сводят к половому. Смерть становится изменницей или соперницей, и возникает нужда по крайней мере прикончить соперника… Но я был довольно бастардизован и раньше, понимаете. Чересчур для того, чтоб испытывать ненависть или торжество, наблюдая.

– Остается сожалеть. Вы об этом? Как минимум в том, что Шаблон прочел. Вычитал. Как ему…

– Скорее бездействие. Характерная неподвижность, быть может, скалы. Инерция. Я б вернулся – нет, вошел бы – в скалу, насколько смог бы.

Шаблон немного погодя приободрился и сменил курс:

– Памятка. Гребень, туфля, стеклянный глаз. Дети.

– За детьми я не следил. Я смотрел на вашу V. А что разглядел в детях – ни одного лица не узнал. Нет. Может, они погибли до конца войны или эмигрировали после. Поищите в Австралии. Поройтесь в ломбардах и антикварных лавках с диковинами. Но если публиковать объявление в «колонке страданий»: «Всем участвовавшим в демонтаже пастыря…»

– Прошу вас.

Назавтра и еще не один день потом он изучал каталоги торговцев диковинами, ростовщиков, старьевщиков. Однажды утром вернулся и застал Паолу – та заваривала на конфорке чай для Профана, который, весь закутанный, лежал в постели.

– Жар, – сказала она. – Слишком бухал, слишком много всего еще в Нью-Йорке. С самого нашего приезда ел он не то чтоб слишком. Бог знает, где он вообще питается. И что там за вода.

– Я поправлюсь, – выдавил Профан. – Крутая срань, Шаблон.

– Он говорит, вы на него давите.

– О боже, – сказал Шаблон.

Следующий день принес Шаблону мимолетное ободрение. Выяснилось, что лавочник по фамилии Кассар действительно знает про такой глаз, какой описал ему Шаблон. Девушка живет в Валлетте, муж у нее – автомеханик в гараже, который обслуживает «моррис» Кассара. Он все мыслимые уловки применил, чтобы выкупить глаз, но дура эта никак не желает с ним расставаться. Сувенир, говорит.

Жила она в съемной квартире. Оштукатуренные стены, лента балконов опоясывает верхний этаж. Свет после полудня «выжигал» переходы от белого к черному: рыхлые края, смазаны. Белый был слишком бел, черный слишком черен. У Шаблона болели глаза. Красок почти не было, скорей либо чернота, либо белизна.

– Я его выбросила в море. – Руки на бедрах, дерзкая. Он неуверенно улыбнулся. Куда сокрылся весь шарм Сидни? В то же море, обратно к владелице. Свет, наискось сочившийся в окно, падал на миску с фруктами – апельсины, лаймы, – выбеливая их, а внутренность миски отбрасывая в черную тень. Что-то не так тут со светом. Шаблон ощущал усталость, неспособность продолжать – не сейчас – и желал только уйти. Он ушел.

Профан сидел в ношеном цветастом халате Фаусто Майистрала, вид жуткий, жевал пенек старой сигары. На Шаблона глянул яростно. Тот его проигнорировал: бросился на кровать и крепко проспал двенадцать часов.

Проснулся в четыре утра и сквозь свечение моря пошел пешком к Майистралу. Заря просачивалась, освещение превращая в общепринятое. По грязному проулку и двадцать ступенек вверх. Свет горел.

Майистрал спал за столом.

– Не преследуйте меня, Шаблон, – пробормотал он, по-прежнему сонный и очень недовольный.

– Насчет неудобств жертвы преследования Шаблон пас, – передернуло Шаблона.

Они сгорбились над чаем в щербатых чашках.

– Не может она умереть, – сказал Шаблон. – Ее чувствуешь в городе, – вскричал он.

– В городе.

– В свете. Неизбежно как-то связано со светом.

– Если душа, – отважился Майистрал, – есть свет. Это присутствие?

– К черту слово. Его мог бы применить отец Шаблона, обладай он воображением. – Брови Шаблона насупились, словно он собрался расплакаться. Он раздраженно заколыхался на стуле, заморгал, зашарил трубку по карманам. Забыл в меблирашках. Майистрал щелчком отправил ему по столу пачку «Плейеров».

Закуривая:

– Майистрал. Шаблон выражается как идиот.

– Но ваш поиск меня завораживает.

– Знаете, он молитву измыслил. Гуляя по этому городу, произносится в такт шагам. Фортуна, да будет Шаблон непоколебим, и да не прилепится он ни к одной этой бедной руине ни сам по себе наобум, ни по малейшему намеку Майистрала. Да не выбредет он, весь готичный, однажды ночью с фонарем и лопатой эксгумировать галлюцинацию, и да не найдут его власти всего в грязи и обезумевшего за расшвыриванием бессмысленной глины.

– Ладно, ладно вам, – пробормотал Майистрал. – Мне и без того неловко, в таком-то положении.

Шаблон вздохнул слишком громко.

– Нет, я не делаю повторный запрос. Это сделано давным-давно.

С того мига Майистрал предпринял более пристальное исследование Шаблона. Хоть и воздерживаясь от суждений. Он достаточно повзрослел, чтобы понимать: письменная апология станет лишь первым шагом в изгнании того ощущения греховности, что не развеивалось вокруг него с 1943-го. И все же эта V. не сводится к чувству греха, правда?

Нарастающий кризис в Суэце, Венгрия и Польша их едва ли касались. Майистрал, как все мальтийцы, с подозрением относившийся к малейшим подергиваньям Шарика, был благодарен, если что-то – Шаблон – отвлекало его от газетных заголовков. Но сам Шаблон, который с каждым (рассматриваемым) днем казался все неосведомленнее о том, что происходит в остальном мире, укреплял формировавшуюся у Майистрала теорию: V., в конце концов, навязчивая мания, а такая одержимость есть теплица: постоянная температура, безветренно, слишком скученно от разноцветных гибридов, неестественных цветков.

Вернувшись в меблированные комнаты, Шаблон нарвался прямо на длительный спор между Паолой и Профаном.

– Так вали, – как раз орал тот. Что-то треснулось о дверь.

– Не пытайся за меня все решить, – завопила она в ответ. Шаблон опасливо приоткрыл дверь, заглянул в щелочку и получил в лицо подушкой. Шторы были задернуты, и Шаблон различил лишь смазанные фигуры: Профан по-прежнему пригибался, рука Паолы еще не вернулась после броска.

– Что за черт.

Профан, съежившись, как жаба, потряс ему газетой.

– Мое старое судно пришло. – Шаблон успел разглядеть только белки его глаз. Паола плакала.

– А. – Шаблон нырнул на кровать. Профан спал на полу. Пускай им и пользуются, подумал мстительный Шаблон; шмыгнул носом и отчалил ко сну.

Наконец ему пришло в голову поговорить со старым священником – отцом Лавином, который, по словам Майистрала, жил тут с 1919 года.

Едва он вступил в церковь, как понял, что вновь проиграл. Старый священник стоял на коленях у перил перед алтарем: белые волосы над черной сутаной. Слишком стар.

Позднее, в пастырском доме:

– Господь позволяет некоторым из нас ждать, в странных захолустьях, – сказал отец Лавин. – Вам известно, когда в последний раз я отпускал грехи убийце? Когда случилось убийство в башне Аллис, я так надеялся… – Так он и бормотал, взяв Шаблона за неохотную руку, после чего бесцельно ринулся в чащи воспоминаний. Шаблон пытался навести их на Июньские Беспорядки. – О, я тогда был юным пареньком, полным мифов. Рыцари, понимаете. Нельзя приехать в Валлетту и не знать о Рыцарях. До сих пор верю… – хмыкнув… – как и тогда, что они после заката бродят по улицам. Где-то. А капелланом я служил – в настоящих боях – всего ничего, только иллюзии остались о Лавине как Рыцаре-крестоносце. Но, опять-таки, сравнить ту Мальту, что была в 1919-м, с их Мальтой… Вам, полагаю, пришлось бы побеседовать с моим предшественником здесь, отцом Благостынем. Он отправился в Америку. Хотя бедный старик, где б он сейчас ни был, наверняка уже умер.

Как мог вежливо Шаблон расстался со старым священником, вынырнул на солнечный свет и зашагал. Слишком много адреналина сокращало гладкую мышцу, углубляло дыхание, учащало пульс.

– Шаблон должен пойти, – сообщил он улице: – пешком.

Глупый Шаблон: он был не в форме. К жилищу своему вернулся сильно за полночь, едва ли в силах вообще держаться на ногах. Комната была пуста.

– Вот и ясненько, – пробормотал он. Если он тот же самый Благостынь. А если и не тот, что это изменит? Снова и снова (как часто случалось, когда он бывал изнурен) крутилась фраза, предсознательно, под самым порогом движенья губ и языка: «События, похоже, упорядочиваются согласно какой-то зловещей логике». Она повторялась автоматически, и Шаблон всякий раз усовершенствовал ее, расставляя ударения на разных словах – «события похоже»; «похоже упорядочиваются»; «зловещей логике», – произнося их иначе, меняя «голосовую тональность» от погребальной до бойкой; снова, снова и снова. События, похоже, упорядочиваются согласно какой-то зловещей логике. Он нашел карандаш и бумагу и принялся писать эту фразу различными почерками и шрифтами. За этим занятием к нему ввалился Профан.

– Паола вернулась к мужу, – сказал он и рухнул на кровать. – Поедет обратно в Штаты.

– Кто-то, – пробормотал Шаблон, – значит, тут больше ни при чем. – Профан застонал и натянул на себя одеяла. – Послушайте-ка, – сказал Шаблон. – Вы же больны. – Он подошел к Профану, пощупал ему лоб. – Сильный жар. Шаблон должен привести врача. Какого лешего вы вообще выходили в такой час.

– Нет. – Профан перевернулся, пошарил под кроватью в кисе. – АФК[218]. С пóтом выйдет.

Ни тот ни другой некоторое время не разговаривали, но смятенье Шаблона было слишком велико, и в себе он ничего держать не мог.

– Профан, – сказал он.

– Сообщите отцу Паолы. Я здесь только за компанию.

Шаблон принялся расхаживать. Засмеялся:

– Шаблону кажется, он ему больше не верит. – Профан с трудом перевернулся и заморгал ему. – V. – страна совпадений, которой правит министерство мифа. Свиньежич, Монтауген, Шаблон-père[219], Майистрал этот, Шаблон-fils[220]. Мог бы кто-нибудь из них сотворить совпадение? Лишь Провидение творит. Если совпадения реальны, Шаблон вообще никогда не встречался с историей, ему попадалось нечто гораздо более ужасающее… Шаблон однажды наткнулся на имя отца Благостыня, очевидно – случайно. Сегодня оно ему встретилось снова, и случиться это могло лишь намеренно.

– Вот интересно, – сказал Профан, – тот ли это отец Благостынь…

Шаблон замер, бухло трепетало в его стакане. Профан тем временем, сонно, повествовал ему о своих ночах с Аллигаторным Патрулем и о том, как он охотился на пегого зверя по всему Приходу Благостыня; загнал его в угол и убил в камере, залитой каким-то пугающим свечением.

Тщательно Шаблон допил виски, вытер стакан носовым платком, поставил на стол. Надел пальто.

– Вы за врачом пошли, – сказал Профан в подушку.

– Вроде того, – ответил Шаблон.

Через час он был у Майистрала.

– Не будите ее, – сказал Майистрал. – Бедное дитя. Никогда не видел, чтоб она плакала.

– Шаблона в слезах вы тоже не видели, – произнес Шаблон, – но можете. Бывший пастырь. Его душою овладел бес, спящий в его постели.

– Профан? – В попытке добродушия: – С этим надо к отцу Л., он фрустрированный экзорцист, вечно жалуется, дескать, пресно ему все.

– А вы не фрустрированный экзорцист?

Майистрал нахмурился:

– Это другой Майистрал.

– Она им владеет, – прошептал Шаблон. – V.

– Вы тоже больной.

– Прошу вас.

Майистрал открыл окно и вышел на балкон. В ночном свете Валлетта выглядела совершенно необитаемой.

– Нет, – сказал Майистрал, – вам не достанется то, чего хотели. Что – будь этот мир ваш – было б необходимо. Для этого пришлось бы гонять бесов из всего города, с целого острова, из каждого судового экипажа в Средиземноморье. С континентов, с мира. Либо его западной части, – задним числом. – Мы люди западные.

Шаблон съежился на холодном воздухе, надвинувшемся через окно.

– Я вам не пастырь. Не пытайтесь обращаться к тому, кого знаете лишь по письменной исповеди. Мы не ходим бандой, Шаблон, все наши отдельные «я», как пятерка или больше сиамских близнецов. Бог знает, сколько Шаблонов гонялось за V. по всему свету.

– Благостынь, – прохрипел Шаблон, – в чьем Приходе подстрелили Шаблона, предшествовал здесь отцу Лавину.

– Я мог бы вам сказать. Имя сообщить.

– Но.

– Не видел преимуществ – все и без того скверно.

Глаза Шаблона сузились. Майистрал повернулся, перехватил его подозрительный взгляд.

– Да, да. Тринадцать нас тайно правит миром.

– Шаблон из кожи вон вылез, лишь бы привезти сюда Профана. Следовало быть осторожнее; а он не был. Он на самом деле к собственному истреблению стремится, что ли?

Майистрал с улыбкой повернулся к нему. Показал рукой себе за спину, на бастионы Валлетты.

– Спросите ее, – прошептал он. – Спросите скалу.

III

Два дня спустя Майистрал прибыл в меблированные комнаты и обнаружил Профана мертвецки пьяным – тот валялся сикось-накось на кровати. Клонившееся к закату солнце освещало полосу лица, на которой каждый волосок недельной поросли виднелся отдельно и четко. Рот у Профана был открыт, он храпел и пускал слюни – и явно наслаждался.

Майистрал пощупал Профану лоб тылом кисти: нормально. Жар спал. Но где же Шаблон? Не успев спросить себя, увидел записку. Кубистский мотылек, навечно присевший на похабную груду Профанова пивного пуза.

У судосборщика по фамилии Аквилина есть сведения о некоей мадам Виоле, онейромантке и гипнотизерке, бывшей проездом в Валлетте в 1944 году. Стеклянный глаз уехал с нею. Девчонка Кассара солгала. V. пользовалась им в гипнотических целях. Ее пункт назначения – Стокгольм. Как и у Шаблона. Сгодится потрепанным краешком еще одного следа. От Профана избавьтесь как сочтете нужным. Шаблону и он, и вы уже без надобности. Sahha.

Майистрал поискал, нет ли чего выпить. Профан уничтожил в доме все.

– Свинья.

Профан проснулся.

– Чё.

Майистрал прочел ему записку. Профан скатился с кровати и дополз до окна.

– Какой сегодня день. – Немного погодя: – Паола тоже уехала?

– Вчера вечером.

– Бросила меня. Ладно. Как будете от меня избавляться.

– Одолжу пятерку для начала.

– Одолжите, – взревел Профан. – Не такой же вы дурак.

– Я вернусь, – сказал Майистрал.

Тем вечером Профан побрился, вымылся в ванне, нацепил замшевую куртку, «ливайсы» и здоровенную ковбойскую шляпу и пошел скитаться по Королевскому проезду, в поисках развлечений. Нашел в виде некоей Бренды Уигглзуорт, американской белой англосаксонской протестантки, посещавшей Бобровый колледж и владевшей, сама сказала, 72 парами бермудских шорт, половину которых привезла с собой в Европу еще где-то в июне, в начале своего Большого Путешествия, которое тогда еще сулило набор впечатлений. Набиралась она весь переход через Атлантику; от ватерлинии до шлюпочной палубы и преимущественно – шипучками с терновым джином. Различные спасательные шлюпки этого до крайности не оставленного командой рейса на восток делились ею со стюардом (работа на лето) с академических равнин Джерзи, одарившим ее оранжево-черным игрушечным тигром, боязнью забеременеть (только с ее стороны) и обещанием встретить ее в Амстердаме где-то за «Пятью мухами». Он не пришел; пришла она – в себя или, по крайней мере, к той непоколебимой пуританке, коя в ней проявится с замужеством и Хорошей Жизнью, уже когда-то вот-вот – на стоянке у бара возле канала, полной сотни черных велосипедов: на ее свалке, в ее собственный сезон саранчи. Скелеты, панцири, какая разница: и ее нутро было у нее снаружи, и двигалась она дальше, мелированная блондинка, далеко-не-хрупкая Бренда, вдоль Рейна, вверх и вниз по мягким склонам винных провинций, в Тироль и аж в Тоскану, всё в прокатном «моррисе», чей топливный насос пощелкивал наобум и громко под нагрузкой и напряжением; как и ее фотоаппарат, как и сердце ее.

Валлетта была концом еще одного сезона, и все друзья ее давно уж отплыли обратно в Штаты. Деньги у нее почти все кончились. Профан ей помочь ничем не мог. Она его сочла пленительным.

Поэтому за шипучками с терновым джином для нее, которые выкусывали крохотные сладкие кусочки из пятифунтовой купюры Майистрала, и пивом для Бенни они беседовали о том, как это оба они забрались в такую даль и куда отправятся после Валлетты, и, похоже, возвращаться им каждому было только к Бобрам да на Улицу; и тот и другая сошлись во мнениях, что для них это вообще никуда, но некоторые из нас и едут никуда, а сами себя дурят, что, мол, куда-то: талант у них такой, а возражения редки, да и то каверзны.

Той ночью промеж себя они порешили, по меньшей мере, что мир идет наперекосяк. Английские морпехи, коммандос и матросы, шагавшие мимо – также никуда, – помогали им в это уверовать. Профан никого с «Эшафота» не видел и решил, что раз кто-то там, должно быть, до того в завязе, что в Кишку ни ногой, то и «Эшафот» ушел. Опечалило это его только пуще: будто все дома у него вре́менные, и даже они, неодушевленные, – такие же скитальцы, как и он: ибо движение относительно, и не стоял ли он, в самом деле, тут неподвижно у моря, как шлемиль-Искупитель, а этот громадный город-симулянт с его единственным внутренним пространством, в котором можно жить, и единственной неодурачиваемой (а стало быть – высокоценной) девушкой весь ускользнул от него за кривую обширного горизонта, составленную, если глядеть с этой вот точки, сразу, из морской ряби, накопившейся за один как минимум век.

– Не грусти.

– Бренда, мы все грустим.

– Бенни, так и есть. – Она рассмеялась, с хрипотцой, у нее низкая устойчивость к терновому джину.

Они вернулись к нему, и она, должно быть, его покинула где-то среди ночи, в темноте. Профан обычно спал крепко. Проснулся он один в постели от шума утренних машин. На столе сидел Майистрал, обозревая клетчатый гольф – такие носят с бермудами, – наброшенный на электрическую лампочку, свисавшую с центра потолка.

– Я вина принес, – сказал Майистрал.

– Годится.

Они вышли в кафе позавтракать, около двух.

– У меня нет намерения поддерживать вас до бесконечности, – сказал Майистрал.

– Мне б работу. Дороги на Мальте прокладывают?

– Строят многоуровневую развязку – подземный тоннель – у Бомбовых ворот. Кроме того, нужны люди сажать деревья вдоль дорог.

– Я могу только с дорогами и в канализации.

– Канализация? В Марсе строят новую насосную станцию.

– А чужестранцев берут?

– Вероятно.

– Тогда вероятно.

В тот вечер Бренда надела шорты в огурцах и черные носки.

– Я пишу стихи, – объявила она. Сидели у нее, в скромной гостинице у громадного подъемника.

– Ой, – сказал Профан.

– Я двадцатый век, – прочла она; Профан откатился и уставился в узор на полу. – Я регтайм и танго; рубленый шрифт, чистая геометрия. Я хлыст из волос девственницы и хитро изработанные оковы декадентской страсти. Я всякий одинокий железнодорожный вокзал во всякой столице Европы. Я Улица, правительственные здания без грана воображенья; café-dansant[221], заводная фигура, джазовый саксофон; шиньон дамы-туристки, резиновые груди патикуса, дорожные часы, которые всегда подсказывают не то время и звонят в разных тональностях. Я мертвая пальма, танцевальные «лодочки» негритянки, пересохший фонтан после туристского сезона. Я все принадлежности ночи.

– Похоже на правду, – сказал Профан.

– Не знаю. – Она сложила из стихотворения бумажный аэроплан и отправила в полет через всю комнату на слоях собственного выдохнутого дыма. – Фуфловый стишок студентки колледжа. То, что я к занятиям читала. Звучит нормально?

– Да.

– Ты гораздо больше всего сделал. Как все мальчики.

– Что?

– Столько всего сказочного с тобой было. Вот бы мне опыт хоть что-нибудь показал.

– Зачем.

– Опыт, опыт. Неужели ты ничему не научился?

Долго думать Профану не пришлось.

– Нет, – ответил он, – навскидку сказал бы, что ни хрена я не понял.

Сколько-то помолчали. Она сказала:

– Пойдем погуляем.

Потом, уже на улице, у ступеней к морю она необъяснимо взяла его за руку и побежала. Дома в этом районе Валлетты, через одиннадцать лет после войны, не перестраивали. Улица однако была ровна и чиста. Рука об руку с Брендой, которую он только вчера встретил, Профан побежал по ней вниз. И вот, внезапно и в молчании, все освещение в Валлетте, и в домах, и на улице, погасло. Профан и Бренда бежали дальше сквозь вдруг абсолютную ночь, и только инерция несла их к краю Мальты и Средиземноморью за ним.

Эпилог

1919-й

I

Зима. Зеленая шебека, чей нос украшала фигура Астарты, богини половой любви, медленно заходила галсами в Великую гавань. Желтые бастионы, город на вид мавританский, дождливое небо. Что еще с первого взгляда? В юности его ни один из тех двух или около того десятков других городов ни разу не показал старому Шаблону хоть что-нибудь в смысле Романтики. А вот теперь, словно бы оправдываясь за потерянное время, рассудок его, похоже, стал дождлив, как это небо.

Он держался кормы, весь в дожде, птичья тушка, обернутая в клеенчатую штормовку, прикрывал спичку у трубки от ветра. Над головой какое-то время повисел форт Сант-Анджело, грязно-желтый и завернутый в тишь не совсем от мира сего. На траверз постепенно выступил К. Е. В. «Эгмонт», на палубах несколько моряков, как бело-синие куклы, дрожащие от ветра Гавани, драят пемзой – согнать утренний озноб. Щеки его втянулись и сплющились, а шебека вроде как описала полный круг, и мечта Великого магистра Валлетты вихрем унеслась к форту Святого Эльма и Средиземноморью, кои, в свою очередь, крутнулись мимо в Рикасоли, Витториозу, Верфь. Капитан Мехемет обругал рулевого, ибо Астарта теперь клонилась с бушприта шебеки к городу, словно тот – мужчина, спящий, а она, неодушевленное носовое украшение, – суккуб, что изготовилась насиловать. Мехемет подошел к нему.

– Мара живет в чудно́м доме, – сказал Шаблон. Ветер трепал одну седеющую прядь на лбу, корнями уходившую куда-то на полчерепа назад. Сказал он это городу, не Мехемету; но капитан понял.

– Когда б ни пришли на Мальту, – произнес он на каком-то левантийском языке, – у меня бывает чувство. Словно на этом море лежит огромная тишь, а сердце ее – этот остров. Будто я вернулся к чему-то такому, чего и мое сердце желает, глубоко, как только могут сердца. – Он прикурил сигарету от трубки Шаблона. – Но это обман. Она город переменчивый. Осторожней с нею.

На набережной их концы принимал один неуклюжий парнишка. Они с Мехеметом обменялись салам-алейкумами. К северу, за Марсамускетто, столбом высилась туча, на вид твердая, вот-вот завалится, раздавит собой город. Мехемет побродил по судну, пиная команду. Один за другим те скрылись под палубой и принялись выволакивать наружу груз: несколько живых коз, кое-какие мешки сахара, сушеный эстрагон с Сицилии, соленые сардины в бочонках, из Греции.

Шаблон собрал пожитки. Дождь спускался быстрее. Шаблон раскрыл большой зонтик и встал под струями, разглядывая местность Верфи. Ну, чего ж я жду, задумался он. Команда удалилась под палубу, все угрюмые. По настилу подшлепал Мехемет.

– Фортуна, – произнес он.

– Непостоянная богиня. – (Швартовщик, принимавший у них концы, теперь сидел на кнехте, лицом к воде, нахохленный, как промокшая морская птица.) – Остров солнца? – рассмеялся Шаблон. Трубка его покамест не угасла. Затем в белых парах они с Мехеметом попрощались. Он шатко сошел на берег по единственной доске трапа, на одном плече уравновешивая матросский чемоданчик, и зонтик его походил на парасоль канатоходца. И впрямь, подумал он. Какая тут, на этом берегу, безопасность. Где угодно на берегу?

Из окна наемного экипажа, продвигаясь под дождем по Страда-Реале, Шаблон не подмечал никаких следов празднования, заметных в других столицах Европы. Вероятно, просто из-за дождя. Но это, конечно, радует. Шаблон по горло сыт песнями, флагдуками, парадами, неразборчивыми любовями, неотесанным гомоном; всеми нормальными реакциями не-воевавших-в-массе-своей на Перемирие либо мир. Даже в обычно трезвых кабинетах Уайтхолла стало невозможно. Перемирие, ха!

– Не могу понять вашего отношения, – это Мута-Карразерз, в то время Шаблонов начальник. – Что значит перемирие, ха.

Шаблон пробормотал что-то про «все еще очень нестабильно». Как он мог что-то сказать не кому-нибудь, а Мута-Карразерзу, который в присутствии даже самой незначительной писульки, парафированной Министром Иностранных Дел, чувствовал себя примерно как Моисей перед Декалогом, выдолбленным для него Господом в камне. Разве Перемирие не подписано законно конституированными главами правительств? Как тут может не быть мира? Спорить никогда не стоило усилий. Вот они и стояли тем ноябрьским утром, глядя, как фонарщик гасит огни в Сент-Джеймсском парке, будто давным-давно проникли за некую поверхность с наведенной на нее ртутной амальгамой из того времени, когда, возможно, у того же самого окна стоял виконт Грей и произносил свою знаменитую фразу об огнях, гаснущих по всей Европе. Шаблон, разумеется, не видел разницы между событием и образом, но и в развеивании у начальства эйфории никакой выгоды не усматривал. Пускай невинный бедолага и дальше спит. Шаблон попросту был суров, что среди него сходило за бурное ликованье.

Лейтенант Манго Снопс, адъютант Офицера-администратора правительства на Мальте, выложил Уайтхоллу всю архитектуру недовольства: в рядах полиции, среди студентов Университета, в гражданской службе, у рабочих Верфей. За всем этим таился «Доктор»; организатор, инженер-строитель: Э. Мицци. Пугало для генерал-майора Хантер-Блэра, УП, догадывался Шаблон; но поймал себя на том, что ему трудно рассматривать Мицци иначе, нежели как суетливого политикана, проворного, макьявелльянца, чуток старомодного, которому удалось продержаться аж до 1919 года. Такими навыками выживания Шаблон мог бы лишь завистливо гордиться. Его добрый друг Иглошёрст – двадцать лет назад в Египте – разве не был таким же? Принадлежал времени, когда не важно, на чьей стороне человек: главное – лишь само состояние противодействия, сами проверки на добродетель, крикетный матч? Шаблон, должно быть, плелся в хвосте.

Наверняка шокирует, прекрасно: даже Шаблона можно шокировать. Десять миллионов покойников и вдвое больше раненых, раз уж на то пошло. «Но мы достигли точки, – подумывал он сказать Мута-Карразерзу, – мы, старые служаки, когда привычки прошлого чересчур крепки. Где можно сказать, да и поверить несложно, что эта вот бойня, обанкротившаяся совсем недавно, по сути своей ничем не отличалась от франко-прусского конфликта, суданских войн, даже от Крыма. Быть может, это заблуждение – скажем, удобства ради, – необходимое в роде наших занятий. Но почетнее, само собой, нежели эта презренная слабость отступления в грезы: пастельные видения разоруженья, Лиги, вселенского закона. Десять миллионов мертвых. Газ. Пасхендале. Пусть это теперь станет то большим числом, то химической формулой, то историческим свидетельством. Но милый боженька, только не Безымянным Кошмаром, не внезапным предзнаменованием, свалившимся на ничего не подозревающий мир. Все мы это видели. Ничего там нового, никакой особой бреши в природе или приостановки действия знакомых принципов. Если для публики это неожиданность, то Великая Трагедия – это их собственная слепота, а вот сама война – вряд ли».

По пути в Валлетту – пароходом до Сиракуз, на неделю залег на дно в портовой таверне, пока не пришла шебека Мехемета; через все Средиземноморье, чьей несметной истории и всей глубины он не мог ни почувствовать, ни испробовать, ни позволить себе попробовать почувствовать, – старый Шаблон с собой разобрался. Мехемет ему помог.

– Вы старый, – рассуждал шкипер за еженощным своим гашишем. – Я старый, мир старый; но мир все равно меняется; мы же – лишь постольку поскольку. Не секрет, что это за перемены. И мир, и мы, м. Шаблон, начинаем умирать с мига рождения. Вы играете в политику, которую я даже не могу сделать вид, что понимаю. Но, по-моему, эти… – он пожал плечами… – шумные попытки измыслить политическое счастье: новые формы правления, новые способы обустроить поля и цеха; разве не смахивают они на того моряка, которого я видел в Бизерте в 1324-м. – Шаблон хмыкнул. Мехемет постоянно стенал по миру, который у него отняли. Место ему было на торговых маршрутах Средневековья. Байка гласила, что он на самом деле проплыл на своей шебеке сквозь прореху в ткани времени – за ним тогда гнался среди Эгейских островов некий тосканский корсар, а потом вдруг таинственно пропал с глаз долой. Но море осталось тем же самым, и только причалив на Родосе, Мехемет сообразил, что его переместило. С тех пор он и покинул сушу насовсем, ради Средиземного моря, кое, хвала Аллаху, не изменится никогда. О чем бы он на самом деле ни тосковал, считал Мехемет по мусульманскому календарю не только в беседах, но и в судовых журналах и бухгалтерских книгах; хотя на религию и, вероятно, право рождения махнул рукой много лет назад. – Висел в люльке, за планширем старой фелуки, «Пери» называлась. Только что утих шторм, унесся к суше огромным откосом туч; уже пожелтевших слегка от пустыни. Море там цвета дамасских слив; и так спокойно. Солнце садилось; закат не сказать красивый, скорей просто воздух постепенно темнел, да и горный склон этого шторма. «Пери» потрепало будь здоров, мы к борту ее подтянулись, вызываем хозяина. Нет ответа. Один матрос – лица его я так и не разглядел – вроде тех феллахов, что обычно бросают землю, как беспокойные мужья, а потом всю жизнь ворчат, пока плавают. Нету на свете крепче семейных уз. На этом только набедренная повязка была да тряпица на голове от солнца, которое и так почти совсем ушло. Покричали мы на всех наречьях, что знали между собой, он ответил по-туарегски: «Хозяина нет, команды нет, а я тут судно крашу». Так и было: он красил судно. Потрепало фелуку эту, грузовой марки не видать, да и крен сильный. «Давай к нам на борт, – сказали мы ему, – ночь вот-вот застигнет нас, а до берега ты сам не доплывешь». Он нам не ответил, а лишь макал кисть свою в глиняный горшок и гладко мазал ею скрипучие борта «Пери». В какой цвет? Похож был на серый, да только в воздухе темно. Фелука эта и до рассвета бы на плаву не продержалась. Наконец велел я кормчему разворачивать наше судно и идти своим курсом. А на феллаха потом смотрел, пока совсем не стемнело: он становился все мельче, все ближе к воде с каждым накатом волны, но темпа не сбавлял. Крестьянин, из земли выдернутый так, что корни наружу, один в море на самом закате красит борт тонущего судна.

– Только ли старею я? – поинтересовался Шаблон. – Быть может, прошло то время, когда я могу измениться вместе с миром.

– Перемена одна – к смерти, – бодро повторил Мехемет. – И рано, и поздно мы – гнием. – Рулевой затянул какую-то монотонную левантийскую трайду-райду. Звезд не было, и море притихло. Шаблон отказался от гашиша и набил трубку почтенной английской смесью; прикурил, пыхнул, начал:

– Куда оно все? В юности я верил в прогресс общества, потому что видел возможность прогресса для себя лично. Сегодня, в шестьдесят, и дальше я уже, наверное, не пойду, я вижу лишь тупик для себя и, если вы правы, также для моего общества. Но, опять-таки: предположим, Сидни Шаблон в итоге остался постоянен – допустим вместо этого, что где-то между 1859-м и 1919-м мир подцепил болезнь, которую никто никогда не почел за труд диагностировать, ибо симптомы ее были слишком неприметны – сливались с событиями истории, если брать один за другим, не выделялись, но все вместе – фатальны. Вот как публика, изволите ли видеть, рассматривает последнюю войну. Как новое и редкое заболевание, которое теперь вылечили и навсегда победили.

– А старость – болезнь? – спросил Мехемет. – Тело замедляется, машины снашиваются, планеты спотыкаются и петляют, солнце и звезды гаснут и чадят. Зачем говорить «болезнь»? Только чтобы уменьшить до размера, на который можно смотреть без неудобства для себя?

– Затем, что мы и впрямь красим борт не одной «Пери», так другой, разве нет. Зовем это обществом. Новый слой краски; неужто не видите? Сама она себе цвет поменять не может.

– Ровно такое же отношение пустулы оспы имеют к смерти. Другой цвет лица, новый слой краски.

– Разумеется, – сказала Шаблон, думая о чем-то другом, – конечно, мы все предпочли бы скончаться от старости…

Армагеддон пронесся мимо, выжившие профессионалы не получили ни благословения, ни дара языков. Невзирая на любые попытки прервать ее карьеру, старая матерая земля помирать будет во благовременье и при этом – от старости.

Потом Мехемет рассказал ему о Маре.

– Еще одна ваша женщина.

– Ха, ха. Вот уж точно. По-мальтийски «женщина».

– Разумеется.

– Она – если не возражаете против такого слова – дух, обреченный жить в Шаръит-Меууия. Населенная равнина; полуостров, чей кончик – Валлетта, ее царство. Она вы́ходила Святого Павла после крушения – как Навсикая Одиссея, – она учила любви всех захватчиков, от финикийцев до французов. Быть может, и англичан, хотя после Наполеона легенда утрачивает респектабельность. По всем свидетельствам, она была совершенно исторической личностью, вроде святой Агаты, это еще одна мелкая святая острова.

Великая же Осада случилась уже после меня, но легенда – одна из множества – гласит, что некогда Мара имела власть над всем островом и водами вплоть до рыбацких банок у Лампедузы. Рыболовные флотилии всегда ложились там в дрейф в форме стручка рожкового дерева, это ее собственный символ. Во всяком случае, в начале вашего 1565 года два капера, Жиу и Ромегас, захватили турецкий галеон, принадлежавший главному евнуху Императорского Сераля. В отместку Мару, когда она в очередной раз отправилась на Лампедузу, пленил корсар Драгут – и отвез в Константинополь. Едва корабль его пересек незримый круг с центром в Шаръит-Меууия, а Лампедузой на краю, она впала в странный транс, из коего не могли ее вывести ни ласки, ни пытки. Наконец, потеряв свою носовую фигуру в столкновении с сицилийским купцом неделей прежде, турки привязали Мару к бушприту, и вот так она явилась в Константинополь: живым носовым украшением. Приближаясь к этому городу, ослепительно-желтому и сероватому под ясным небом, она пришла в себя, и все услышали ее крик: «Lejl, hekk ikun». Да будет ночь. Турки решили, что она бредит. Или ослепла.

Ее доставили в сераль, пред очи Султана. Ну а ее никогда не рисовали ослепительной красавицей. Показывается она как несколько богинь, мелких божеств. Менять личины – вот ее свойство. Но во всех тех изображениях: в орнаментах на кувшинах, на фризах, не важно – есть одна любопытная штука: она там всегда высокого роста, стройная, с маленькими грудью и животом. Какова б ни была господствующая мода на женщин, Мара остается постоянной. На лице у нее нос всегда слегка изогнут, глаза посажены широко – и маленькие. На такую не станут оборачиваться на улице. Но она все равно была учителем любви. Лишь ученикам любви нужно быть прекрасными.

Султану она понравилась. Быть может, постаралась. Но ее как-то определили наложницей примерно в то время, когда на ее острове Ла-Валлетт перегораживал ручей между Сенглеа и Сант-Анджело железными цепями и отравлял источники на равнине Марсы коноплей и мышьяком. Оказавшись в серале, она устроила бузу. Таланты волшбы ей-то всегда приписывали. Вероятно, к этому какое-то отношение имел стручок рожкового дерева – ее часто изображали с таким в руках. Волшебная палочка, скипетр. Может, и нечто вроде богини плодородия – я не смущаю ваши англосаксонские нервы? – хотя божество это затейливое, эдакий гермафродит.

Вскоре – всего за какие-то недели – Султан заметил, что все до единой его ночные компаньонки заражены некой холодностью; не в охотку им, без огонька. Да и евнухи как-то изменились. Чуть ли не – как бы выразиться – наглые стали и не особо стараются это скрывать. Ничего с точностью установить он не мог; поэтому, как поступило бы большинство неразумных мужчин, у которых возникли подозрения, он принялся ужасно пытать некоторых девушек и евнухов. Все клялись в невинности, являли честный страх до последнего поворота шеи, последнего тычка железным штырем вверх. Однако дальше больше. Фискалы сообщали, что стыдливые наложницы, некогда ходившие благородными шажочками – шире им шагать не давали тонкие цепочки между лодыжками, – опустив очи долу, теперь улыбались и развратно заигрывали с евнухами, а те – о ужас! – заигрывали в ответ. Предоставленные сами себе, девушки ни с того ни с сего наскакивали друг на друга с неистовыми ласками; по временам громко и беззаветно предавались любви на глазах у скандализованных засланцев Султана.

Наконец Его Духовному Величеству, едва не лишавшемуся от ревности рассудка, пришло в голову призвать колдунью Мару. Встав пред ним в сорочке из крыльев бабочек-медведиц, она обратилась к Императорскому трону с коварной улыбкой. Императорская свита была очарована.

«Женщина», – начал было Султан.

Она вздела руку. «Все это сделала я, – сладкозвучно ответила она: – научила твоих жен любить свои тела, показала им роскошь женской любви; восстановила мужские силы твоим евнухам, чтоб они могли наслаждаться друг другом, равно как и тремя сотнями надушенных самок твоего гарема».

Поразившись такому охотному признанию, оскорбленный в своей нежной мусульманской чувствительности эпидемией извращений, которую она выпустила под его покойный кров, Султан совершил фатальную ошибку, которую можно допустить с любой женщиной: он решил с нею поспорить. С несвойственным для себя сарказмом он пустился объяснять ей, как последней дуре, почему евнухи не могут вступать в половые отношения.

Улыбка не покинула ее уст, а голос был безмятежен, как и прежде; Мара ответила: «Я предоставила им средства».

Так уверенно она говорила, что Султана впервые накрыло валом атавистического ужаса. О, наконец-то он сообразил: перед ним – ведьма.

А дома турки под водительством Драгута и пашей Пияле и Мустафы осадили Мальту. Вам в общих чертах известно, как это было. Они заняли Шаръит-Меууия, взяли форт Святого Эльма и принялись штурмовать Нотабиле, Борго – сегодня это Витториоза – и Сенглеа, где Ла-Валлетт и Рыцари стояли до последнего.

И вот после того, как Святой Эльм пал, Мустафа (возможно, скорбя по Драгуту, убитому при встрече с каменным ядром), помимо прочего, начал жутчайшую атаку на боевой дух Рыцарей. Он обезглавил их убитых собратьев, привязал тела к доскам и пустил их плыть по Великой гавани. Вообразите, несете вы утреннюю стражу и видите, как заря касается ваших бывших товарищей по оружию, животами вверх толпящихся в воде: флотилия смерти.

Одна из величайших загадок Осады – почему при таком численном перевесе турок над окруженными Рыцарями, когда дни осажденных можно было перечесть по пальцам одной руки, когда Борго и, стало быть, вся Мальта оказались в этой одной руке – Мустафы, – почему турки вдруг осеклись и отступились, подняли якорь и покинули остров?

История гласит – из-за слуха. Дон Гарсия Толедский, вице-король Сицилии, направлялся туда на сорока восьми галерах. Помпео Колонна и двенадцать сотен человек, отправленные Папой на выручку Ла-Валлетту, со временем достигли Гоцо. Но туркам как-то удалось разжиться сведениями о том, что в бухте Мелиха высадилось двадцатитысячное войско и уже направляется в Нотабиле. Забили общий отход; по всей Шаръит-Меууия зазвонили колокола; люди высыпали на улицы, ликуя. Турки бежали, расселись по своим судам и уплыли на юго-восток навсегда. История приписывает все это плохой разведке.

Правда же вот в чем: приказ был отдан непосредственно Мустафе головой самого Султана. Ведьма Мара ввела его в некий месмерический транс; отрубила ему голову и опустила ее в Дарданеллы, где некие чудесные ветер и дрейф – кому ведомы все течения, все, что творится в этом море? – отправили ее курсом на столкновение с Мальтой. Впоследствии некий jongleur[222] по имени Фальконьер сочинил об этом песню. Никакое Возрождение его не затронуло: во время Осады он проживал в оберже Арагона, Каталонии и Наварры. Знаете, бывают такие поэты, кто легко начинает верить в любой модный культ, сиюминутную философию, новообретенное чужестранное суеверие. Этот впал в веру и, вероятно, влюбился в Мару. Даже отличился на бастионах Борго, где проломил своей лютней черепа четверым янычарам, пока кто-то не сунул ему в руку меч. Она, изволите ли видеть, была его Дамой.

Мехемет прочел:

Спасаясь от мистраля, от жаркого хлыста солнца,

Безмятежно в гребнях волн и лепных небесах,

Голова не чувствует дождя, не страшится смоляной ночи

И через все это древнее море стремится, обгоняя звезды,

Пустая, в ней лишь дюжина роковых слов,

Зачарован Марой, Мара – единственная любовь моя…

Далее следует апострофа к Маре.

Шаблон глубокомысленно кивнул, стараясь заместить родственные испанские слова.

– Очевидно, – заключил Мехемет, – голова вернулась в Константинополь и к своему владельцу, а хитрая Мара тем временем проскользнула на борт дружественного галиота под видом юнги. Вернувшись наконец в Валлетту, она виденьем явилась Ла-Валлетту и приветствовала его словами «Шалом алейкум».

Шутка тут была в том, что «шалом» на иврите значит «мир», а также это корень греческого имени «Саломея», которая обезглавила Иоанна Крестителя.

– Бойся Мары, – сказал после этого старый моряк. – Духа-хранителя Шаръит-Меууия. Кто или что за таким надзирает, обрек ее вечно скитаться по населенной долине, в наказание за то, что она устроила в Константинополе. Примерно так же действенно, как запихнуть жену-изменницу в пояс верности… Нет ей покоя. Она отыщет способы настигнуть вас из Валлетты, города, поименованного в честь мужчины, однако женского рода, с полуострова, что очертаниями – как mons Veneris[223], понимаете? Это пояс верности. Но для консумации есть много путей, как она доказала это Султану.

Мчась стремглав под дождем из экипажа в гостиницу, Шаблон теперь и впрямь ощущал тягу. Не столько в чреслах – сиракузского общества ему хватило, чтоб это на некоторое время анестезировать, – сколько в том морщинистом подростке, обращаться в которого он всегда имел обыкновение. Чуть погодя, сложившись в ванне-недомерке, Шаблон пел. Песенку, вообще-то, из его «мюзик-холльного» прошлого до войны, неплохой способ расслабиться:

Очень любил в «Колокольчик и Пес»

Юный Шаблон забредать,

Танцевать на столах да песни орать,

И своих дружков развлекать.

А женушка дома сидела одна,

И болела душа у нее,

Но без четверти шесть каждый вечер как штык

Он в пабе опять гнул свое. Пока

Не настал теплый вечер, а месяц был май,

И Шаблон объявил так, чтоб слышал любой:

Вы, ребята, давайте теперь без меня,

Мне осточертела вся эта возня,

Шаблон сейчас пойдет к себе домой.

[Во времена поблагополучней тут вступал хор младших оперативников МИДа:]

Что это? Как это? И отчего

Перемена такая вся вдруг?

[На что Шаблон отвечал:]

Самый жалкий на свете прохвост – это я,

Расскажу вам, друзья, ничего не тая, –

Собирайтесь-ка, парни, вокруг:

[Припев:]

Я только что родил отличного парнишку,

Херберт, к черту, Шаблон его звать.

Он – то, что надо,

Папаше лучшая награда,

Хотя мне ему подгузники менять.

Не знаю, когда мы это успели,

Ведь я был каждый вечер бухой.

Но он красив и пухл, как ливерный пирожок,

И похож на свою мамку – вот поэтому, дружок,

Шаблон сейчас пойдет к себе домой

(Молочник в курсе)

Шаблон сейчас пойдет к себе домой.

После ванны, вытершись, снова в твиде, Шаблон постоял у окна, праздно поглядывая на ночь снаружи.

Наконец в дверь постучали. Наверняка Майистрал. Быстро дернуть взглядом по комнате, не валяется ли где бумаг, чего-нибудь компрометирующего. После чего к двери, впустить судосборщика, которого ему описывали как похожего на корявый дуб. Майистрал стоял перед ним ни дерзко, ни робко – просто существовал: седеющая голова, неопрятные усы. От нервного тика в верхней губе казалось, будто крошки еды, застрявшие в волосках, тревожно вибрируют.

– Он из благородной семьи, – с грустью поведал Мехемет. Шаблон попался в ловушку, спросив какой. – Делла Торре, – ответил Мехемет. Delatore, доносчик.

– Что с людьми на Верфях, – спросил Шаблон.

– Нападут на «Хронику». – (Обида, уходящая корнями еще к забастовке 1917 года; газета опубликовала письмо, в котором забастовка осуждалась, а вот на ответ равного времени не выделила.) – Несколько минут назад митинг прошел. – Майистрал изложил ему краткое содержание. Шаблону все возражения были известны. Рабочим из Англии выплачивают колониальное содержание; местным судоремонтникам платят только обычную зарплату. Большинству бы хотелось эмигрировать, особенно после сообщений Мальтийского трудового корпуса и других рабочих бригад из-за рубежа о том, что вне Мальты платят больше. Но как-то пошли слухи, правительство-де отказывается выдавать паспорта, чтобы держать рабочих на острове, а не то пенсия не светит. – Что им еще делать, как не эмигрировать? – Майистрал отвлекся: – С войной количество рабочих на Верфях утроилось по сравнению с тем, что было раньше. А теперь Перемирие, их уже увольняют. А если не считать Верфей, работы не так-то много. Всех прокормить не хватит.

Шаблону хотелось спросить: если вы им симпатизируете, зачем тогда доносить? Информаторами он пользовался, как поденщик своим инструментом, и мотивов их понять никогда не старался. Обычно он предполагал, что ими руководят просто какие-то личные счеты, желание отомстить. Но такое он и раньше в них видел: преданы той или иной программе – и все равно помогают ее разгромить. Вольется ли Майистрал в авангард толпы, штурмующей «Ежедневную хронику Мальты»? Шаблон хотел спросить почему, но едва ли мог. Не его это дело.

Майистрал рассказал ему все, что знал, и ушел, бесстрастный, как и раньше. Шаблон закурил трубку, сверился с планом Валлетты и пять минут спустя уже упруго шагал по Страда-Реале, следя за Майистралом.

То была обычная предосторожность. Применялся, разумеется, некий двойной стандарт; ощущение тут такое: «Если он доносит мне, будет доносить и на меня».

Майистрал впереди свернул налево, прочь от огней широкой улицы; вниз по склону к Страда-Стретта. Здесь пролегали границы Сомнительного Квартала этого города; Шаблон озирался без особого любопытства. Везде одинаково. Как же искажается представление о городах с такой работой! Если об этом столетии не сохранятся никакие свидетельства, кроме личных дел МИДовских оперативников, историкам будущего предстоит воссоздать довольно причудливый ландшафт.

Массивные общественные здания с непримечательными фасадами; сети улиц, на которых, похоже, таинственно отсутствует гражданское население. Стерильный административный мир, окруженный варварскими землями снаружи: петляющие переулки, публичные дома, таверны; дурно освещенные, если не считать точек встречи, которые выделяются, как блестки на старом и затасканном бальном платье.

«Если и отыщется какая-либо политическая мораль в этом мире, – записал как-то Шаблон у себя в дневнике, – то лишь то, что мы влачим на себе дела этого столетия с невыносимым двоением в глазах. Право и Лево; теплица и улица. Правое может жить и работать лишь герметично, в теплице прошлого, а снаружи Левое ведет дела свои на улице, манипулируя насилием толпы. И существовать может лишь в пейзаже грез о будущем… Что же настоящее настоящее, люди неполитические, некогда уважаемая Золотая Середина? Устарело; как ни верти, скрылось с глаз долой. На Западе таких крайностей мы можем ожидать, самое малое, только в предельно „отчужденном“ населении, уже через считаные годы».

Страда-Стретта; Прямая улица. Проход, коему назначено, такое чувство, быть запруженным толпой. Примерно что сейчас и происходило: ранний вечер привлек на нее моряков в увольнении с К. Е. В. «Эгмонт» и боевых кораблей помельче; команды греческих, итальянских и североафриканских купцов; а также массовку из мальчишек-чистильщиков, сутенеров, торговцев побрякушками, сластями, неприличными открытками. Топологические уродства этой улицы были таковы, что, казалось, идешь чередой эстрад мюзик-холлов, каждая отделена поворотом или уклоном, на каждой свои декорации и своя труппа, но все – ради того же низкопробного развлечения. Шаблон, старый чечеточник, чувствовал себя как дома.

Но шаг в сгущавшихся толпах он прибавил; с некоторой тревогой заметив, что Майистрал все чаще начал пропадать в накатах синего и белого впереди.

Справа от себя он уловил настойчивый образ – тот мигал у него на самом краю поля зрения. Высокий, черный, отчего-то конический. Шаблон рискнул искоса глянуть. Похоже, какой-то греческий поп или приходской священник уже некоторое время старался от него не отстать. Что божий человек делает на такой территории? Ищет, быть может, душ для спасения; но взгляды их соприкоснулись, и Шаблон не заметил никакого сострадательного намерения.

– Chaire[224], – бормотнул священник.

– Chaire, Papá, – произнес Шаблон углом рта и попробовал протолкнуться вперед. Рука попа, в кольцах, задержала его.

– Минуточку, Сидни, – произнес голос. – Идите-ка сюда, от толкучки подальше.

Голос был чертовски ему знаком.

– Майистрал направляется в «Джон Булл», – сказал поп. – Нагнать мы его и потом успеем. – Они прошли по переулку к небольшому дворику. В центре его располагался бассейн, по ободу украшенный темными выплесками нечистот. – Фокус-покус, – и вмиг слетели борода и скуфья святого.

– Полувольт, вы к старости утратили тонкость. Что это за балаган? Что стало с Уайтхоллом?

– С ними все в норме, – сказал Полувольт, неуклюже скача по дворику. – Вы меня, знаете ли, тоже удивили.

– Как Моффит, – сказал Шаблон. – Если они устраивают сбор всей флорентийской компании.

– Моффит отвоевался в Белграде. Я думал, вы слыхали. – Полувольт снял рясу и завернул в нее свое имущество. Под нею на нем был костюм из английского твида. Быстро причесавшись и подкрутив усы, он перестал отличаться от того Полувольта, которого Шаблон последний раз встречал в 99-м. Только седины прибавилось в волосах да морщин на лице. – Бог знает, кого они наприсылали в Валлетту, – бодро произнес Полувольт, когда они вернулись на улицу. – Подозреваю, это просто очередная мода – у МИДа, знаете же, случаются припадки. Вроде курорта или вод. Модное Место для Поездки, похоже, каждый сезон разное.

– Не смотрите на меня. Я могу только догадываться о том, что происходит. Туземцы здесь, как это у нас говорится, беспокоятся. Этот парень Благостынь – Р. К. священник, иезуит, я подозреваю, – считает, что еще недолго – и тут будет кровавая баня.

– Да, с Благостынем я виделся. Если платят ему из того же кармана, что и нам, он этого не выказывает.

– О, я сомневаюсь, сомневаюсь, – туманно произнес Шаблон, желая поговорить о старых добрых временах.

– Майистрал обычно сидит снаружи; перейдем через дорогу. – Они расположились на стульях кафе «Финикия», Шаблон – спиной к улице. Кратко, за барселонским пивом каждый поведал другому о двух десятках лет между делом Вайссу и сейчас, голоса монотонны под размеренное неистовство улицы. – Забавно, как дорожки пересекаются.

Шаблон кивнул.

– Мы должны друг за другом присматривать? Или нам полагалось встретиться?

– Полагалось? – чересчур поспешно. – Уайтхоллом, разумеется.

– Разумеется.

Старея, мы больше кренимся к прошлому. Шаблон тем самым отчасти потерялся для улицы и судоремонтника через дорогу. Злополучный год во Флоренции – раз опять возник Полувольт – теперь вернулся к нему, и каждая неприятная подробность ярко затрепетала в темной комнате его шпионской памяти. Он истово надеялся, что появление Полувольта – просто случайность; а не сигнал для реактивации тех же хаотичных и Ситуативных сил, что работали во Флоренции двадцать лет назад.

Ибо предсказание Благостынем бойни и сопутствующей ей политики располагало всеми отличительными признаками Ситуации-в-процессе-становления. Своих представлений о Ситуации он не изменил ни единого. Даже написал статью, под псевдонимом, и отправил в «Панч»: «Ситуация как n-мерная мешанина». Отклонили.

«Если не рассматривать всю историю всякой участвующей личности; – писал Шаблон, – если не анатомировать всякую душу, какова у кого-нибудь надежда понять Ситуацию? Может сложиться так, что государственные служащие будущего не станут облекаться полномочиями без получения сперва ученой степени по хирургии мозга».

Его действительно навещали грезы, в которых он съеживался до субмикроскопических размеров и проникал в мозг, входил сквозь какую-то пору во лбу и попадал в тупик потовой железы. Выпутавшись из джунглей капилляров, он затем достигал наконец кости; после чего вниз сквозь череп, dura mater[225], паутинную оболочку, pia mater[226], к морю спинномозговой жидкости на бороздчатом дне. И в нем он плавал, пока не приходила пора атаковать серые полушария: душу.

Узлы Ранвье, шванновские оболочки, вена Галена; крохотный Шаблон бродил всю ночь среди безмолвных, громадных разрывов молний, когда нервные импульсы пересекали синапсы; дендриты покачивались – автобаны нервов, цепями уходившие бог весть куда кластерами луковиц Краузе, удаляясь. Ему, чужому в этом пейзаже, ни разу не приходило в голову поинтересоваться, в чьем это он мозгу. Вероятно, в собственном. Сны эти были лихорадочны: в таком тебе дают для решения невозможно сложную задачу, и ты все бегаешь по оборванным концам, гоняешься за случайными обещаньями, раздражаясь на каждом повороте, пока жар не спадет.

Допустим, стало быть, такую перспективу: на улицах хаос, все до единой группы на острове влились в него, каждая – со своей обидой. Значит, участвовать будут почти все, за исключением УП и его штата. Несомненно, каждый будет заботиться лишь о собственных насущных желаньях. Однако насилие толпы, как туризм, – нечто вроде общности. Ее особым волшебством большое количество одиноких душ, сколь разными б ни были, могут делить на всех общую собственность – противостояние тому, что есть. И, подобно эпидемии или землетрясению, политика улицы способна опрокинуть даже самое прочное с виду правительство; подобно смерти, она вспарывает и втягивает в себя все общественные сословия.

♦ Бедняки будут мстить мельникам, которые во время войны якобы наживались на хлебе.

♦ Госслужащие выйдут искать обращения почестней: анонсов открытых конкурсов, жалований повыше, никакой больше расовой дискриминации.

♦ Торговцы захотят отмены Указа о налоге на наследование и дарение. Налог этот должен был приносить в казну £5000 ежегодно, однако действительные обложения составили аж £30 000.

♦ Большевиков среди рабочих-судоремонтников удовлетворит только отмена всей частной собственности, священной или мирской.

♦ Антиколониальные экстремисты, разумеется, будут стремиться вымести англичан из Дворца навсегда. И к черту последствия. Хотя, вероятно, со следующей волной вмешается Италия, и вот ее сместить окажется гораздо труднее. Значит, будут узы крови.

♦ Воздержавшиеся хотят новую конституцию.

♦ Миццисты – составляющие три клуба: «Giovine Malta»[227], «Данте Алигьери», «Il Comitato Patriottico»[228] – желают (а) итальянской гегемонии на Мальте, (б) возвеличивания своего вождя, д-ра Энрико Мицци.

♦ Церковь – и здесь, возможно, иначе объективный взгляд Шаблона окрашивался его англиканской чопорностью – хотела лишь того, чего обычно желает Церковь во времена политических кризисов. Она ожидала Третьего Царства. Насильственный переворот – явление христианское.

Штука в явлении Параклита, утешителя, голубя; языки пламени, дар языков: Пятидесятница. Третий в Троице. Ничто здесь не казалось Шаблону невозможным. Отец приходил и ушел. В политическом смысле, Отец был Князем; единственным вождем, фигурой динамичной, чья virtù раньше была детерминантом истории. Выродилось до Сына, гения либерального пиршества любви, произведшего на свет 1848 год, а не так давно – свержение Царей. Что дальше? Какой Апокалипсис?

Особенно на Мальте, острове матриархальном. Окажется ли Параклит еще и матерью? Утешителем-то да. Но каким даром коммуникации вообще может наделять женщина…

Довольно, парнишка, велел он себе. Ты в опасных водах. Выходи, выходи.

– А теперь не поворачивайтесь, – обыденно вмешался Полувольт, – но там она. За столиком Майистрала.

Когда же Шаблон все-таки обернулся, увидел он лишь смутную фигуру в вечерней накидке, лицо – в тени причудливой, вероятно парижской, шляпки.

– Это Вероника Марганецци.

– А Швецией правит Густав V. Вас переполняет информация, верно.

Полувольт предоставил Шаблону миниатюрное досье на Веронику Марганецци. Происхождение неизвестно. Всплыла на Мальте в начале войны, в обществе некоего Сгераччо, мицциста. Нынче водится с различными итальянскими ренегатами, среди коих поэт-активист Д’Аннунцио и некто Муссолини, деятельный и антисоциалистический смутьян. Политические симпатии ее неизвестны; какими бы ни были, Уайтхолл они отнюдь не забавляют. Женщина явно хлопотная. Говорят, небедна; живет одна на вилле, давно заброшенной баронами Сант’Уго ди Тальяпьомбо ди Саммут, почти что вымершей ветви мальтийской аристократии. Источник дохода неочевиден.

– Стало быть, он двойной агент.

– Не исключено.

– Поеду-ка я в Лондон. Вы тут, похоже, и так отлично справляетесь…

– Никак нет, никак нет, Сидни. Вы же не забыли Флоренцию.

Материализовался официант с добавкой барселонского пива. Шаблон нашарил трубку.

– Хуже пойла, должно быть, нет во всем Средиземноморье. За это вы заслуживаете еще одного. Неужто дело Вайссу никогда не спишут в архив?

– Считайте Вайссу симптомом. А такие симптомы живы всегда, где-нибудь на свете.

– Милый Иисусе, мы ж только что одно завершили. Они вполне готовы, думаете, возобновить эти глупости?

– Я не думаю, – мрачно улыбнулся Полувольт. – Стараюсь не думать. Серьезно. Я убежден, что все подобные замысловатые игрища – оттого, что кто-то в Конторе – наверху, разумеется, – начинает что-то подозревать. Говорит себе: «Послушай-ка: что-то, знаешь ли, не так». Обычно он бывает прав. Во Флоренции был, опять же лишь постольку, поскольку мы говорим о симптомах, а не о каком-то обострении болезни, какой бы та ни была… Ну а мы с вами – всего лишь рядовые. Сам я и претендовать бы не стал. Такая манера строить догадки проистекает из поистине первосортной интуиции. Либо у нас случаются, конечно, мелкие догадки: вот вы сегодня за Майистралом пошли. Но все дело тут в уровне. Уровне жалованья, уровне над всем кавардаком, с которого видны долговременные перемещения. А мы, в конце концов, тут, в самой гуще.

– И потому нас хотят держать вместе, – пробормотал Шаблон.

– Пока. Кто знает, чего они захотят завтра?

– Интересно, кто еще здесь.

– Смотрите внимательно. Они уходят. – Они позволили двоим через дорогу пройти дальше, после чего встали сами. – Остров не желаете посмотреть? Они, вероятно, направляются к вилле. Не то чтоб рандеву обещало быть слишком уж волнующим.

И они двинулись по Страда-Стретта, Полувольт при этом походил на бойкого анархиста с черным свертком подмышкой.

– Дороги ужасны, – признал он, – но у нас есть автомобиль.

– Автомобилей я до смерти боюсь.

И точно боялся. По пути к вилле Шаблон цеплялся за сиденье «пежо», отказываясь смотреть куда бы то ни было, кроме пола. Авто, воздушные шары, аэропланы; он к ним и близко не подходил.

– Нет, ну как это грубо, а, – скрипел он, хохлясь за ветровым стеклом, словно бы рассчитывая, что оно в любой миг исчезнет. – На дороге больше ни души.

– С ее скоростью мы от нее скоро отстанем, – щебетнул Полувольт, весь беззаботный. – Успокойтесь, Сидни.

Переместились на юго-запад, во Флориану. Впереди «бенц» Вероники Марганецци скрылся в вихре шлака и выхлопа.

– Засада, – предположил Шаблон.

– Они не того сорта. – Немного погодя Полувольт свернул вправо. Так они пробирались вокруг Марсамускетто в почти-что-темноте. На топях посвистывали тростники. За спинами освещенный город, казалось, клонился к ним, будто выставочный шкаф в убогой сувенирной лавке. И как же тиха была мальтийская ночь. Подъезжая к другим столицам или покидая их, вечно ловишь ощущение громадного пульса или сплетенья, чья энергия добивает до тебя индуктивно; они транслируют свое присутствие из-за того arête[229] или изгиба моря, кои могут их скрывать. Однако Валлетта казалась безмятежной в собственном прошлом, в средиземноморском своем лоне, в чем-то настолько изолирующем, что сам Зевс, должно быть, определил ее вместе с ее островом в карантин за старый грешок либо какую-то пагубу еще древнее. До того мирна была Валлетта, что даже на минимальном расстоянии распалась бы до всего лишь картинки. Она прекращала существовать, как проблеск или пульсация, и снова присваивалась текстуальной бездвижностью собственной истории.

Вилла ди Саммут лежала за Слимой у моря, поднятая на небольшое возвышение, лицом наружу, к незримому Континенту. Шаблону удалось разобрать, что здание довольно обычное, как на всех виллах: белые стены, балконы, со стороны суши окон немного, каменные сатиры гоняются за каменными нимфами по запущенному участку; один огромный керамический дельфин блевал чистой водой в бассейн. А вот низкая стена, окружавшая все это место, внимание привлекала. Обычно бесчувственный к художественному либо Бедекерову аспекту любого навещаемого города, Шаблон теперь готов был сдаться пушистым щупальцам ностальгии, что нежно подталкивали его обратно в детство; детство пряничных колдуний, зачарованных парков, страны фантазии. То была стена снов, кружившая и вившаяся перед ним под светом четверти луны, казавшаяся не прочнее декоративных пустот – какие-то почти что листья или лепестки, некоторые почти как телесные органы, не вполне человеческие, – что пронзали жилы и булыжник ее вещественности.

– Где мы это уже видели, – прошептал он.

В верхнем этаже погас огонек.

– Пойдемте, – сказал Полувольт. Они перемахнули стену и подкрались к вилле, вглядываясь в окна, прислушиваясь у дверей.

– Мы что-то конкретное ищем, – спросил Шаблон.

За их спинами вспыхнул фонарь и голос произнес:

– Повернитесь медленно. Руки на весу.

У Шаблона был крепкий желудок, весь мыслимый цинизм неполитической карьеры и второе детство на подходе. Но лицо над фонарем сообщило ему легкое потрясение. Слишком уж гротесковое, слишком намеренно, драгоценно готическое, таких просто не бывает, возмутился он сам себе. Верхняя часть носа, казалось, соскользнула вниз, и седловина, а с ней и горбинка, оказалась чрезмерна; подбородок на середине срезан и впало уходит вглубь по другую сторону, таща за собой часть губы в шраме полуулыбки. Под самой глазницей с той же стороны подмигивало какое-то грубо округлое серебро. От теней фонаря все выглядело только хуже. В другой руке был револьвер.

– Шпионы? – осведомился голос – английский, как-то вывернутый ротовой полостью, о которой оставалось только догадываться. – Дайте-ка на лица взгляну. – Он поднес фонарь ближе, и Шаблон увидел, что в глазах – всем, что было в этом лице человеческого изначально, – нарастает перемена. – Оба, – произнес рот. – Значит, оба. – И слезы выдавились из глаз. – Тогда вы знаете, что это она и почему я здесь. – Он сунул револьвер обратно в карман, отвернулся, побрел к вилле. Шаблон просто смотрел ему вслед, а вот Полувольт протянул руку. У двери человек повернулся. – Неужели не можете оставить нас в покое? Пусть себе живет в мире, как живет? Пусть я буду простой опекун? Я ничего больше не желаю от Англии. – Последние слова прозвучали так слабо, что ветер с моря чуть не унес их прочь. Фонарь и державший его скрылись за дверью.

– Старый пристяжной, – сказал Полувольт, – в этой вампуке какая-то неимоверная ностальгия. Чувствуете? Боль возвращения домой.

– Вы это о Флоренции?

– Остальные мы – да. Почему нет?

– Не нравится мне задваивать усилия.

– В этом занятии иначе не бывает. – Тон был мрачен.

– Еще разок?

– О, едва ли так скоро. Но погодите лет двадцать.

Хотя Шаблон стоял лицом к лицу с ее опекуном, то была первая встреча: еще тогда он, должно быть, прикинул, что встреча – «первая». Все равно подозревая, что они с Вероникой Марганецци уже встречались – ну так наверняка же встретятся опять.

II

Но второй встречи пришлось подождать до прихода некой ложной весны, когда запахи Гавани воспаряли до высочайших пределов Валлетты и стаи морских птиц уныло совещались в окрестности Верфи, попугайски копируя действия своих человеческих сожителей.

На «Хронику» никто так и не напал. 3 февраля отменили политическую цензуру мальтийской прессы. Миццистская газета «La Voce del Popolo»[230] быстро начала агитацию. Статьи восхваляли Италию и нападали на Британию; из иностранной прессы копировались отрывки, в которых Мальта сравнивалась с некими итальянскими провинциями под австрийской тиранией. Пресса на местном языке тоже подтянулась. Все это Шаблона особо не волновало. Когда свобода критиковать правительство этим самым правительством подавлялась четыре года, очевидно же, что накопившееся недовольство неизбежно прорвется бурным – хотя не обязательно действенным – потоком.

Но три недели спустя в Валлетте собралась «Национальная ассамблея» – выработать проект либеральной конституции. Были представлены все оттенки политических мнений – Воздержавшиеся, Умеренные, «Патриотический комитет». Собрание происходило в клубе «Молодая Мальта», а контролировали его миццисты.

– Беда, – хмуро произнес Полувольт.

– Не обязательно. – Хотя Шаблон осознавал: грань между «политическим собранием» и «толпой» и впрямь очень тонка. Столкнуть с равновесия можно чем угодно.

Вечером накануне собрания толпу в блистательно мерзкое настроение привела пьеса в театре «Маноэл», где говорилось об австрийском гнете в Италии. Актеры несколько раз импровизировали на злобу дня, и от вброшенных реплик общее настроение не улучшилось. Гуляки на улице пели «La Bella Gigogin»[231]. Майистрал доложил, что кучка миццистов и большевиков изо всех сил подстрекает рабочих с Верфей к бунту. Их успех сомнителен. Может, все дело в погоде. Также вышло неофициальное извещение, рекомендующее торговцам не открывать свои заведения.

– С их стороны предусмотрительно, – на следующий день заметил Полувольт, когда они прогуливались по Страда-Реале. Некоторые лавки и кафе были закрыты. Быстрая проверка выявила, что хозяева симпатизируют миццистам.

День длился, и мелкие шайки агитаторов, по большинству – в праздничном настроении (словно бунтовать – здоровое времяпрепровождение, вроде изготовления поделок или спорта за свежем воздухе), бродили по улицам, били стекла, ломали мебель, орали еще открытым торговцам, чтоб закрывались. Но вот искры почему-то все не было. Весь день время от времени шквалами налетал дождь.

– Ловите момент, – сказал Полувольт, – держите его крепче, изучайте, дорожите им. Это один из тех редких случаев, когда заблаговременные разведданные оказались верны.

Что правда: никто не был особо возбужден. Но Шаблон не очень понимал про этот отсутствующий катализатор. Любое мелкое происшествие: прореха в тучах, катастрофическая дрожь при первом робком ударе в витрину лавки, топология объекта уничтожения (выше по склону или ниже – разница есть), – что угодно могло раздуть обычную шкоду до внезапно апокалиптической ярости.

Но из собрания родилось лишь принятие миццистской резолюции, призывавшей к полной независимости от Великобритании. «Глас народа» торжествующе болботал. На 7 июня назначили новое заседание Ассамблеи.

– Три с половиной месяца, – сказал Шаблон. – Тогда потеплеет. – Полувольт пожал плечами. Мицци, Экстремист, был секретарем февральского собрания, а вот в следующий раз секретарем будет некий д-р Мифсуд, Умеренный. Умеренным хотелось сесть и обсудить вопрос конституции с Хантером-Блэром и Государственным секретарем по колониям, а не откалываться от Англии подчистую. И Умеренные к июню окажутся в большинстве.

– Перспектива, похоже, недурна, – возмутился Полувольт. – Если чему-то суждено случиться, оно случилось бы при восходящем Мицци.

– Шел дождь, – ответил Шаблон. – Было холодно.

«La Voce del Popolo» и газеты на мальтийском нападки на правительство продолжали. Майистрал докладывал дважды в неделю – рисовал общее полотно усугублявшегося недовольства среди рабочих-судоремонтников, однако их всех заражала волглая летаргия, коей требовалось дождаться летнего жара, чтобы просохнуть, искры вождя, какого-нибудь Мицци или его эквивалента, чтоб касаньем своим превратила ее в нечто повзрывнее. Шли недели, и Шаблон постепенно лучше узнавал своего двойного агента. Выяснилось, что Майистрал живет около Верфи с молодой женой Карлой. Карла беременна, ребенка ждали в июне.

– Каково ей, – однажды спросил Шаблон с несвойственной ему бестактностью, – оттого, что вы этим занимаетесь.

– Она вскоре станет матерью, – ответил Майистрал, мрачно. – А больше ни о чем она не думает и ничего не чувствует. Знаете, каково быть матерью на этом острове.

В это вцепилась Шаблонова мальчишечья романтика: быть может, в ночных встречах на вилле Саммут присутствовал не только профессиональный элемент. Его чуть ли не подмывало попросить у Майистрала пошпионить за Вероникой Марганецци; но Полувольт, голос разума, противился.

– Так это нас выдаст. У нас уже есть ухо на вилле. Тряпичник Дупиро, он вполне искренне влюблен там в одну судомойку.

Если бы Верфь была единственным хлопотным местом для пригляда, Шаблон впал бы в то же оцепенение, что заражало рабочих. Но другой его контакт – отец Линус Благостынь, О. И.[232], тот голос, чей призыв о помощи слышен был в массовом ликованье ноября и от коего залязгали рычаги, собачки или храповики эмоций и интуиции, дабы отправить Шаблона через весь континент и за море в поиске убедительных причин, пока еще неясных ему самому, – этот иезуит видел и слышал (вероятно, и делал) довольно, чтобы Шаблона умеренно не оставляли кошмары.

– Если вы иезуит, – сказал священник, – есть, разумеется, свои особенности… мы не правим втайне миром, Шаблон. У нас нет своей шпионской сети, нет политического нервного узла в Ватикане. – О, Шаблон был достаточно непредвзят. Хотя с таким воспитанием едва ли мог избежать определенной опаски А. Ц.[233] по отношению к Обществу Иисуса. Но отступлениям отца Благостыня он возражал; туману политических убеждений, что вползал и корежил то, чему следовало быть ясным и объективным сообщением. На их первой встрече – вскоре после первой поездки на виллу Вероники Марганецци – Благостынь создал неважное первое впечатление. Пытался вести себя панибратски и даже – боже праведный! – разговаривать о делах. Шаблону пришли на ум некоторые англо-индийцы на госслужбе, иначе вполне компетентные. «Нас дискриминируют, – казалось, недовольны они, – нас презирают равно и белые, и азиаты. Очень хорошо, играть эту роль, которую мы, по общему предвзятому мнению, играем, мы будем по самую рукоятку». Сколько раз Шаблон наблюдал, как намеренно подчеркивается выговор, нарушается вкус в беседе, случаются неловкости за столом – и все ради этого?

Так и с Благостынем. «Мы все тут шпионы, одним миром мазаны» – на такой вот галс он ложился. Шаблона же интересовала только информация. Он не намеревался вводить в Ситуацию личные отношения; это бы значило заигрывать с хаосом. Благостынь, быстро сообразив, что Шаблон в итоге вовсе не Против Папства, эту свою заносчивую разновидность честности сменил на более несносное поведение. Вот, как будто допускал он, вот вам шпион, возвысившийся над политической смутой своего времени. Вот вам Макьявелли на дыбе, его скорее заботит идея, нежели сиюминутное. Соответственно, и субъективный туман, наползая, затягивал его еженедельные доклады.

– Любой рывок в сторону анархии – антихристианский, – возмутился он как-то раз, втянув Шаблона в исповедь о его теории Параклитовой политики. – Церковь в конце концов возмужала. Как юная личность, перешла она от неразборчивости в связях к авторитетности. Вы устарели почти на два тысячелетия.

Пожилая дама старается замазать пылкую юность? Ха!

Вообще-то, Благостынь как источник был идеален. Мальта все-таки остров римско-католический, и у отца имелись все возможности добывать за пределами исповедальни достаточно информации, дабы прояснить (как минимум) представления о любой недовольной группировке на острове. Хотя Шаблон был не очень доволен качеством его отчетов, их количества хватало. Но что же тогда вообще вызвало его жалобу Манго Снопсу? Чего он боится?

Ибо дело тут было вовсе не в любви к интригам и политиканству. Если он и верил в авторитет Церкви, институций, то, быть может, четыре года в изоляции, вне приостановки мира, от которой не так давно содрогался остальной Старый Свет, этот карантин, возможно, и привел его к некой вере в то, что Мальта – зачарованный круг, некая стабильная вотчина мира.

А затем, с Перемирием, вдруг на всех уровнях осознать в своих прихожанах эту блажь переворота… конечно же.

Боялся он Параклита. Сын, ставший мужем, его вполне устраивал.

Благостынь, Майистрал, загадка отвратительного лица над фонарем; вот что занимало Шаблона вплоть до марта и дальше. Пока однажды днем, явившись на встречу в церковь чуть раньше, он не увидел, как из исповедальни выходит Вероника Марганецци – голова долу, лицо в тени, какой он и видел ее на Страда-Стретта. Опустилась на колени у алтарной загородки, покаянно помолилась. Шаблон приопустился на колени в глубине церкви, навесив локти на спинку ряда скамей впереди. По виду – добрая католичка, по виду – у нее роман с Майистралом; ни в том ни в другом ничего подозрительного. Но и то и другое сразу плюс (воображал он) десятки отцеисповедей в одной только Валлетте, из которых выбирай не хочу; ближе к суеверию Шаблон пока не подбирался. Время от времени события, хочешь не хочешь, складываются в зловещие узоры.

Благостынь – тоже двойной агент? Если да, то во все это вовлекла МИД на самом деле женщина. По какой такой извращенной итальянской казуистике рекомендуется выдавать какой бы то ни было готовящийся заговор врагу?

Она поднялась и вышла из церкви, миновав Шаблона. Глаза их встретились. Ему припомнилось замечание Полувольта: «В этой вампуке какая-то неимоверная ностальгия».

Ностальгия и меланхолия… Не свел ли он воедино два мира мостом? Перемены же вряд ли в нем одном. Должно быть, чуждая это Мальте страсть – здесь, кажется, присутствует вся история сразу, здесь на улочках не протолкнуться от призраков, здесь в море, чье неспокойное дно возводило и низводило острова что ни год, и эта каменная рыба, и Аудеш, и скалы под названьями Кминное Семечко и Перчинка оставались закрепленными фактами с незапамятных времен. В Лондоне отвлекает слишком многое. Здесь же история – учет эволюции. Односторонний и нескончаемый. Памятники, здания, таблички – лишь памятки; но в Валлетте памятки казались едва ли не живыми.

Шаблон, для которого вся Европа дом родной, тем самым оказался не в своей тарелке. Признав, что для него это первый шаг вниз. У шпиона не бывает своей тарелки, и не чувствовать себя «как дома» – признак слабости.

МИД продолжал не выходить на связь и никак не помогать. Шаблон поднял вопрос с Полувольтом: их что, выгнали сюда на подножный корм?

– Я этого боялся. Мы стары.

– Когда-то было иначе, – спросил Шаблон, – не правда ли?

Тем вечером они вышли и напились в сопли. Однако ностальгическая меланхолия – эмоция тонкая, притупляется алкоголем. Шаблон пожалел о запое. Он помнил, как резвился вниз по склону до Прямой улицы, далеко за полночь, распевая старые водевильные куплеты. Что это было?

Настал, по всей полноте времени, Один из Таких Дней. После весеннего утра, превратившегося в кошмар под воздействием очередной ночи крепкого пития, Шаблон прибыл в церковь Благостыня и там узнал, что священника переводят.

– В Америку. Я ничего не могу поделать. – Снова эта улыбка старого соратника-профессионала.

Мог бы Шаблон хмыкнуть «Божья воля»; маловероятно. До такого он в своем случае пока не дошел. Воля Церкви, определенно, а Благостынь из тех, кто прогибается под Власть. Это ж вам все-таки еще один англичанин. Поэтому они в каком-то смысле собратья по ссылке.

– Едва ли, – улыбнулся пастырь. – В вопросе Кесаря и Бога иезуиту вовсе не нужно проявлять такую гибкость, как вы можете решить. Здесь нет конфликта интересов.

– Как между Кесарем и Благостынем? Или Кесарем и Шаблоном?

– Что-то вроде.

– Стало быть, sahha. Полагаю, ваш преемник…

– Отец Лавин моложе. Не вводите его в дурные привычки.

– Понимаю.

Полувольт уехал в Хамрун, совещаться со своими агентами среди мельников. Те боялись. Благостынь тоже боялся до того, что не захотел остаться? Шаблон заказал ужин к себе в номер. Не успел и десяток раз затянуться трубкой, как в дверь робко постучали.

– О, входите, входите.

Девушка, очевидно – беременная, которая стояла и просто наблюдала за ним.

– Вы, значит, говорите по-английски.

– Говорю. Я Карла Майистрал. – Она стояла очень прямо, лопатки и ягодицы касались двери. – Его убьют – или ранят, – сказала она. – На войне женщина должна рассчитывать, что потеряет мужа. Но теперь мир.

Она хотела, чтобы его уволили. Уволить его? Почему нет. Двойные агенты опасны. Но теперь, когда своего священника он потерял… Она не могла знать о Ла-Марганецце.

– Могли бы помочь, синьор? Поговорите с ним.

– Откуда вы знали? Он вам не рассказывал.

– Рабочие знают, когда среди них дятел. У всех жен это любимая тема. Который из нас? Конечно, какой-нибудь холостяк, говорят. Мужчина с женой, с детьми, не мог бы рисковать. – Глаза ее были сухи, голос ровен.

– Ради всего святого, – раздраженно произнес Шаблон, – сядьте.

Севши:

– Жене известно всякое, особенно такой, кто скоро будет мать. – Она умолкла и улыбнулась своему животу, отчего Шаблон расстроился. С каждым мгновеньем неприязнь к ней росла. – Я только знаю, что с Майистралом что-то не так. В Англии я слыхала, что женщина «залетает» куда-то за много месяцев до родов. А тут она работает, по улице ходит, сколько может.

– И вы сейчас вышли искать меня.

– Мне пастырь сказал.

Благостынь. Кто на кого работает? Кесарю тут по-честному не светит. Он испробовал сочувствие:

– Вас это так сильно беспокоило? Что вынуждены были прийти с этим всем в исповедальню?

– Раньше по вечерам он сидел дома. Ребенок у нас будет первый, а первенец – самый важный. Это же и его ребенок. Но мы больше почти не разговариваем. Он приходит поздно, и я притворяюсь, что уже сплю.

– Но ребенка к тому же надо кормить, укрывать от непогоды, беречь больше, чем мужчину или женщину. На это нужны деньги.

Она рассердилась:

– У сварщика Маратта семеро. А зарабатывает он меньше Фаусто. Но никто из них никогда не голодал, не бегал раздетый, всегда крыша была над головой. Нам не нужны ваши деньги.

Господи, да она все разнести может вдребезги. Мог ли он ей сказать, что, если даже он уволит ее мужа, того по ночам все равно будет отвлекать Вероника Марганецци? Только один ответ: поговорите с пастырем.

– Даю вам честное слово, – сказал он, – я сделаю все, что в моих силах. Но Ситуация сложнее, чем вы ее себе можете представлять.

– Мой отец… – примечательно, что он до сих пор не уловил в ее голосе этой истерической нотки… – когда мне было всего пять лет, тоже подолгу не приходил домой. Я так и не выяснила почему. Но мать мою это подкосило. Я не стану ждать, чтобы меня оно прикончило так же.

Грозит самоубийством?

– Вы вообще со своим мужем разговаривали?

– Не женино это дело.

Улыбнувшись:

– А поговорить с его нанимателем – женино. Прекрасно, синьора, я постараюсь. Но гарантировать ничего не могу. Мой наниматель – Англия: Король. – Это ее утихомирило.

Когда она ушла, он пустился в горький диалог с самим собой. Что стало с дипломатической инициативой? Они – кем бы ни были эти «они», – похоже, заказывали музыку.

Ситуация всегда больше тебя, Шаблон. Как у Господа Бога, у нее своя логика и свое оправдание, а тебе остается лишь с нею справляться.

Я не советчик по семейным отношениям, не священник.

Не делай вид, будто против тебя плетется сознательный заговор. Кто знает, сколько тысяч случайностей – перемена погоды, наличие мест на судне, неурожай – свело всех этих людей, с их отдельными грезами и тревогами, здесь, на этом острове и вот так вот их упорядочило? Любая Ситуация формируется из событий гораздо мельче просто человечьих.

Ох, ну разумеется: погляди на Флоренцию. Случайный узор потоков холодного воздуха, какие-то подвижки пакового льда, гибель нескольких пони – все это помогло произвести на свет Хью Годолфина, каким мы его наблюдали. Лишь чистейшей случайностью избежал он сокровенной логики того ледяного мира.

Инертная вселенная может располагать свойством, которое мы зовем логикой. Но логика все-таки – человеческое качество; поэтому даже так название это неприменимо. Реальны здесь только противоположные намерения. Мы облагородили их словами «профессия» и «занятие». Есть некое слабое утешение в памятовании о том, что Марганецци, Мицци, Майистрал, тряпичник Дупиро, та чертова рожа, что поймала нас на вилле, – у них всех намерения противоположны.

Но что же тогда делать? Выход-то есть?

Есть всегда тот выход, которым пригрозила Карла Майистрал.

Размышления его прервал Полувольт, ввалившийся в дверь:

– Неприятности.

– Ах вот как. Это необычно.

– Тряпичник Дупиро.

Бог любит троицу.

– Как.

– Утоп, в Марсамускетто. Вымыло на берег ниже по склону от Мандерраджо. Его изуродовали. – (Шаблон вспомнил Великую Осаду и турецкие зверства: флотилию смерти.) – Должно быть, «I Banditti», – продолжал Полувольт: – банда террористов или профессиональных наемных убийц. Они друг с другом состязаются в поиске новых и изобретательных способов убивать. У бедного Дупиро гениталии нашли зашитыми в рот. Шелковые швы, достойные прекрасного хирурга.

Шаблону стало нехорошо.

– Мы полагаем, они как-то связаны с fasci di combattimento[234], которые месяц назад организовались в Италии, возле Милана. Марганецци периодически выходит на связь с их вождем Муссолини.

– Его могло приливом притащить.

– Открытое море им ни к чему, понимаете. Умениям такого порядка нужна публика, иначе они ничего не стоят.

Что произошло, спрашивал он свою другую половину. Раньше Ситуация была делом цивилизованным.

Нет в Валлетте времени. Истории нет, вся история сразу…

– Сядьте, Сидни. Вот. – Бокал бренди, несколько шлепков по лицу.

– Ладно, ладно. Полегче. Это все погода. – Полувольт подрыгал бровями и удалился к мертвому камину. – Мы уже потеряли Благостыня, как вам известно, и можем потерять Майистрала. – Он вкратце обрисовал визит Карлы.

– Пастырь.

– Так я и думал. Но нам на вилле отчекрыжили ухо.

– За вычетом закрутить с Ла-Марганеццей роман, одному из нас, я не вижу иного способа его заменить.

– А если зрелые мужчины ее не привлекают.

– Я не всерьез имел в виду.

– Глянула она на меня любопытно. В тот день в церкви.

– Вот же старый кобель. Вы не говорили, что украдкой бегаете на тайные свидания в церковь. – Попытка разрядить ситуацию. Но не удалась.

– Все уже стало настолько скверно, что любой ход с нашей стороны обязан быть дерзким.

– Вероятно, и глупым. Но столкнуться с нею непосредственно… Я оптимист, как вам известно.

– А я пессимист. Это поддерживает некоторое равновесие. Вероятно, я просто устал. Но мне по-прежнему мнится, что все настолько безнадежно. Они нанимают «I Banditti», а значит, предстоит ход крупнее – с их стороны – и скоро.

– Постойте в любом случае. Пока не увидим, как поступит Благостынь.

Весна обрушилась с собственным языком пламени. Валлетту, похоже, зацеловали взасос так, что она погрузилась в сонную услужливость, когда Шаблон взбирался по склону к юго-востоку от Страда-Реале, направляясь к церкви Благостыня. Внутри было пусто, и тишина лишь нарушалась храпом из исповедальни. Шаблон скользнул на другую половину на коленях и грубо разбудил священника.

– Она может нарушать таинства этого ящичка, – ответил Благостынь, – а я нет.

– Вам известно, что такое Майистрал, – сказал Шаблон, сердито, – и скольким Кесарям он служит. Неужели вы не можете ее успокоить? В иезуитской семинарии разве не обучают месмеризму? – Он тут же пожалел о своих словах.

– Не забывайте, я уезжаю, – холодно: – поговорите с моим преемником, отцом Лавином. Быть может, его вам удастся научить предавать и Господа, и Церковь, и свою паству. Со мной у вас это не пройдет. Я должен слушаться свою совесть.

– Что вы за чертова загадка, – не выдержал Шаблон. – У вас совесть каучуковая.

После паузы:

– Я могу, разумеется, сказать ей, что любые ее радикальные шаги – угрожающие благополучию ребенка, быть может, – смертный грех.

Злость слилась. Вспомнив свое «чертова»:

– Простите меня, отец.

Пастырь хмыкнул.

– Не могу. Вы англиканин.

Женщина подошла так тихо, что и Шаблон, и Благостынь вздрогнули, когда она заговорила:

– Мой аналог.

Голос, голос, – конечно же, он его знал. Пока священник – гибкий настолько, что удивления не показал, – их знакомил, Шаблон пристально всматривался в ее лицо, словно бы рассчитывал, что оно проявится. Но на ней была причудливая шляпка с вуалью; и лицо обобщенное, как у любой изящной женщины, увиденной на улице. Одна рука, безрукавная до локтя, была в перчатке и едва ли не каменна от браслетов.

Стало быть, она пришла к ним. Шаблон сдержал слово, данное Полувольту, – дождался и увидел, как поступил Благостынь.

– Мы уже встречались, синьорина Марганецци.

– Во Флоренции, – раздался из-под вуали голос. – Вы помните? – повернув голову. В волосах, видных под шляпкой, был резной гребень слоновой кости и пять распятых лиц, исстрадавшихся под касками.

– Стало быть.

– Сегодня я с гребнем. Зная, что здесь будете вы.

Должен он теперь предать Полувольта или же нет, но Шаблон подозревал, что отныне толку от него будет чуть – как в предотвращении того, что произойдет в июне, так и в манипулировании им, ради непостижимых выгод Уайтхолла. То, что он полагал концом, оказалось лишь перестоем на двадцать лет. Без толку, осознал он, спрашивать, последовала она за ним или же какая-то третья сила подвела их обоих к этой встрече.

По дороге к ней на виллу в ее «бенце» он не проявлял своих обычных автомотивных рефлексов. Что толку? Они же объединились, верно, придя с тысячи своих отдельных улиц. Чтобы снова вступить, рука об руку, в теплицу флорентийской весны; дабы герметично соединиться и увязаться в квадрат (внутренний? внешний?), где все произведения искусства зависли между инерцией и пробуждением, все тени удлиняются неощутимо, хотя ночь никогда не опускается, всеобъемлющая ностальгическая тишь покоится на пейзаже сердца. И все лица пустые маски; и весна – затянувшаяся изможденность либо лето, что, как вечер, никогда не наступает.

– Мы на одной стороне, разве нет. – Она улыбнулась. Они праздно сидели в одной затемненной гостиной, глядя на ничто – ночь на море – из окна, глядящего на берег. – Цели наши одинаковы: не пускать Италию на Мальту. Это второй фронт, открытие которого определенные элементы в Италии позволить не могут, пока.

Эта женщина послужила причиной того, что тряпичника Дупиро, возлюбленного ее служанки, зверски убили.

Это я сознаю.

Ничего ты не сознаешь. Бедный старик.

– Но средства у нас различны.

– Пускай больной войдет в кризис, – сказала она: – протолкните его сквозь лихорадку. Покончите с болезнью как можно быстрее.

Полый смешок:

– Так или иначе.

– От вашего способа у них останется сила длить и дальше. Мои наниматели должны двигаться по прямой. Никаких отклонений. Сторонников аннексии в Италии меньшинство, но они докучливы.

– Абсолютный переворот, – ностальгическая улыбка: – вот ваш способ, Виктория, еще бы. – Ибо во Флоренции, во время кровавой демонстрации перед венесуэльским консульством, он оттащил ее прочь от невооруженного полицейского, которому она драла заточенными ногтями лицо. Девушка в истерике, лохмотья бархата. Бунт был ее стихией, ровно как и эта темная комната, едва ль не кишевшая накопленными предметами. Улица и теплица; в V. разрешались, каким-то волшебством, две эти крайности. Она его пугала.

– Рассказать вам, где я была после нашей последней закрытой комнаты?

– Нет. В чем нужда мне это рассказывать? Несомненно, я снова и снова миновал вас, либо дело ваших рук, во всех городах, куда меня призывал Уайтхолл. – Он ласково хмыкнул.

– Как приятно рассматривать Ничто. – Лицо ее (как редко он видел его таким) было мирно, живой глаз так же мертв, как и другой, с радужкой-часами. Глазу он не удивился; как не удивлялся звездчатому сапфиру, вшитому ей в пупок. Есть хирургия; и хирургия. Даже во Флоренции – гребень, который она никогда не позволяла ему трогать или убирать, – он отмечал одержимость телесно включать в себя кусочки инертной материи. – Видите мои симпатичные туфельки, – ибо полчаса назад он опускался на колени их снять. – Мне бы хотелось всю стопу такую, ногу из янтаря и золота, с венами, быть может, инталией, а не барельефом. Как утомляет ходить на тех же ногах: когда можно менять только обувь. Но если б у девушки были, о, симпатичная радуга или целый гардероб ног в различных оттенках, разных размеров и форм…

У девушки? Да ей почти сорок. Но, с другой стороны – за вычетом чуть менее живого тела, – насколько, вообще-то, она изменилась. Не та ли она девушка-шарик по-прежнему, кто соблазнила его на кожаном диванчике во флорентийском консульстве двадцать лет назад?

– Мне нужно идти, – сообщил он ей.

– Мой опекун вас отвезет. – Словно по волшебству, у дверей возникло изувеченное лицо. Как бы ни ощущалось видеть их вместе, никакой переменой лица оно не отразилось. Быть может, менять выражение слишком больно. Фонарь в ту ночь создавал иллюзию перемены: однако Шаблон теперь видел, что лицо застыло, как любая посмертная маска.

В автомобиле, дребезжавшем обратно к Валлетте, ни тот ни другой не произносили ни слова, пока не подъехали к грани города.

– Вы не должны вредить ей, знаете.

Шаблон повернулся, пораженный мыслью:

– Мы молодой Гадрульфи – Годолфин – не так ли?

– Мы оба в ней заинтересованы, – сказал Годолфин. – Я ей служу.

– Я некоторым образом тоже. Ей не будет вреда. Не может быть.

III

События к июню и грядущей Ассамблее начали вылепливаться. Если Полувольт и заметил в Шаблоне какую-то перемену, виду не подал. Майистрал продолжал докладывать, а жена его помалкивала; дитя у нее внутри предположительно росло, также вылепливаясь к июню.

Шаблон и Вероника Марганецци встречались часто. Едва ли дело было в таинственном «хозяйском контроле»; она не заносила никаких невыразимых тайн над его лысиной да и не наводила никаких особых половых чар. Тут могла быть только худшая побочка возраста: ностальгия. Крен к прошлому столь яростный, что ему все труднее было жить в подлинном настоящем, кое, по его убеждению, было столь политически важно. Вилла в Слиме все больше становилась пристанищем в предвечерней меланхолии. Его треп с Мехеметом, его сентиментальные запои с Полувольтом; все это плюс протейское жульничество Благостыня и умозаключения Карлы Майистрал об инстинкте человеколюбия, который он отверг перед поступлением на службу, сочетались и подрывали ту virtù, что он пронес все свои хлопотные шестьдесят лет, отчего на Мальте проку от него теперь не становилось, вообще-то, никакого. Предательская пажить, остров этот.

Вероника была добра. Время, что она проводила с Шаблоном, целиком посвящалось ему. Никаких назначенных встреч, совещаний шепотом, поспешной канцелярии: лишь возобновление их времени в теплице – словно бы его отмеряли старые и крайне драгоценные часы, которые можно заводить и устанавливать по желанию. Ибо к этому наконец все и пришло: к отчуждению от времени, примерно как у самой Мальты, отчужденной от всяческой истории, где причина предваряет следствие.

Карла же и впрямь заявилась к нему на сей раз с непритворными слезами; и с мольбой, не с вызовом.

– Пастырь уехал, – рыдала она. – Кто мне еще остался? Мы с мужем друг другу чужие. У него другая женщина?

Его подмывало ей сказать. Но удерживала тонкая ирония. Он поймал себя на том, что надеется, будто между его старой «любовью» и судосборщиком и впрямь адюльтер; хотя бы замкнуть круг, начатый в Англии восемнадцать лет назад, – начало, не подпускавшееся к его мыслям насильно ровно столько же времени.

Херберту наверняка восемнадцать. И он, вероятно, кутит по всем этим милым старым островам. Что подумает он о своем отце…

Его отец, ха.

– Синьора, – поспешно, – я думал о себе. Все, что в моих силах. Даю слово.

– Мы – мое дитя и я: к чему нам жить дальше?

К чему всем нам. Он отошлет ее мужа обратно. С ним ли, без него, но Июньская Ассамблея станет тем, чем и должна: кровавой баней или спокойными переговорами, почем знать, да и кто может лепить события так точно? Князей больше нет. Политика, следовательно, будет становиться все демократичнее, все больше ее будут грабастать руки любителей. Болезнь станет прогрессировать. Шаблону уже было чуть ли не все равно.

Они с Полувольтом на следующий вечер все и выяснили.

– От вас, знаете, никакой помощи. Сам я не могу все это сдерживать.

– Мы потеряли контакты. Мы не только их потеряли…

– Да что такое, к чертовой матери, Сидни.

– Здоровье, полагаю, – солгал Шаблон.

– О боже.

– Студенты расстроены, я слыхал. По слухам, упразднят университет. Закон о Присуждении Степеней, 1915 год, – значит, первым подпадает выпуск этого года.

Полувольт это воспринял, как Шаблон и надеялся: попытка нездорового человека помочь.

– Стоит присмотреться, – пробормотал он. Они оба знали о волнениях в Университете.

4 июня и. о. комиссара полиции затребовал подразделение в 25 человек у Сводного батальона Мальты на расквартировку в городе. Студенты университета в тот же день вышли на забастовку – шествовали по Страда-Реале, забрасывали яйцами антимиццистов, крушили мебель, устраивали на улице праздник своими украшенными автомобилями.

– Ну, мы попали, – объявил в тот вечер Полувольт. – Я поехал во Дворец. – Вскоре после за Шаблоном на «бенце» заехал Годолфин.

На вилле гостиная освещалась с непривычной яркостью, хотя занимали ее всего двое. Компанию ей составлял Майистрал. Очевидно, были здесь и другие: сигаретные окурки и чайные чашки рассредоточены между статуями и антикварной мебелью.

Шаблон улыбнулся смущенью Майистрала.

– Мы старые друзья, – мягко произнес он. Откуда-то – со дна цистерны – донесся последний всплеск двуличности и virtù. Он вынудил себя в настоящее настоящее, быть может сознавая, что здесь он в последний раз. Положив руку на плечо судоремонтника:

– Пойдемте. У меня частные инструкции. – Женщине он подмигнул. – Номинально мы по-прежнему противники, изволите ли видеть. Существуют Правила.

Снаружи улыбка его стерлась.

– Теперь быстро, Майистрал, не перебивайте. Вы свободны. Вы нам больше не понадобитесь. У вашей жены подходит срок: возвращайтесь к ней.

– Синьора… – дернув головой назад, к вестибюлю… – по-прежнему во мне нуждается. У моей жены есть ребенок.

– Это приказ: от нас обоих. Могу добавить вот что: если вы не вернетесь к жене, она уничтожит и себя, и ребенка.

– Это грех.

– На который она пойдет. – (Но Майистрал все еще мялся.) – Очень хорошо: если я вас еще раз увижу, здесь или в обществе моей женщины… – это попало в цель: хитрая усмешка тронула губы Майистрала… – я сообщу вашу фамилию вашим товарищам по работе. Знаете, что они с вами сделают, Майистрал? Разумеется, знаете. Я могу даже «Бандитти» привлечь, если желаете умереть колоритнее… – Майистрал постоял мгновенье, глаза его немели. Шаблон позволил волшебному заклинанию «Бандитти» подействовать еще с миг, после чего сверкнул своей лучшей – и последней – дипломатической улыбкой: – Идите. Вы, женщина ваша и юный Майистрал. Не лезьте в кровавую баню. Сидите дома. – Майистрал пожал плечами, повернулся и вышел. Не оглядывался; его качкий шаг звучал не так уверенно.

Шаблон вознес краткую молитву: да будет он все меньше и меньше уверен с годами…

Она улыбнулась, когда он вернулся в гостиную:

– Всё?

Он рухнул в кресло Louis Quinze[235], чьи два серафимчика стенали над темной лужайкой зеленого бархата.

– Всё.

Напряжение возрастало весь день 6 июня. По тревоге подняли подразделения гражданской полиции и военных. Издали еще одно неофициальное извещение, рекомендующее торговцам закрыть свои лавки.

В 3:30 дня 7 июня на Страда-Реале начали собираться толпы. За следующие полтора дня они присвоили уже все наружные пространства Валлетты. Напали не только на «Хронику» (как обещали), но и на «Союзный клуб», Лицей, Дворец, дома Членов-антимиццистов, кафе и лавки, остававшиеся открытыми. Свои усилия в поддержании порядка объединили десантные отряды с К. Е. В. «Эгмонт», подразделения Армии и полиции. Несколько раз они выстраивались в шеренги; раз-другой стреляли. Погибло трое гражданских; семерых ранило. Еще десятки в общих массовых волнениях получили травмы. Подожгли несколько зданий. Два грузовика Королевских ВВС с пулеметами отразили атаку на мельников в Хамруне.

Мелкий бурун в мирном курсе Мальтийского правительства, сохранившийся лишь в одном докладе Следственной Комиссии. Внезапно, как и начались, Июньские Беспорядки (как стали их называть) закончились. Ни до чего не договорились. Главнейший вопрос, о самоуправлении, и в 1956 году оставался нерешенным. Мальта к тому времени развилась лишь как диархия и, если уж на то пошло, стала еще больше тяготеть к Англии в феврале, когда избиратели с перевесом три к одному проголосовали за введение мальтийских членов в британскую Палату представителей.

Рано утром 10 июня 1919 года шебека Мехемета отчалила с пристани Ласкариса. На ее кормовом подзоре, как некий устаревший навигационный прибор, сидел Сидни Шаблон. Никто не явился его провожать. Вероника Марганецци его держала при себе лишь столько, сколько ей приходилось. Он намертво упирался взглядом за корму.

Но когда шебека миновала форт Святого Эльма или где-то там, у пристани заметили подъехавший блестящий «бенц» и на причальную стенку вышел его шофер в черной ливрее, с изувеченным лицом; он долго провожал судно взглядом. Немного погодя воздел руку; помахал с причудливо сентиментальным, женским вывертом кисти. Выкрикнул что-то по-английски, чего никто из наблюдателей не понял. Он плакал.

Проведите черту от Мальты до Лампедузы. Назовите ее радиусом. Где-то в этом круге, вечером десятого, возник водяной смерч и продержался пятнадцать минут. Этого хватило, чтобы поднять шебеку на пятьдесят футов, вихрем и со скрипом, показав обнаженное горло Астарты безоблачному небу, и вновь швырнуть ее вниз, на участок Средиземного моря, чьи последующие поверхностные явления – барашки, острова ламинарии, любая из миллиона плоскостей, коим отныне суждено ловить части спектра скотского солнца, – вообще ничем не выказывали того, что упокоилось внизу, в тот тихий июньский день.

Благодарности переводчика

Переводчик благодарен авторам конкорданса PinchonWiki, Владимиру Беленковичу, Крису Группетте, Дж. Керри Гранту, первому редактору этого перевода Шаши Мартыновой и Патрику Хёрли.

Примечания

1

Береговой патруль. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Оперативная база.

3

Стихотворение Роберта Бёрнса «Auld Lang Syne» (1788) на шотландскую народную мелодию, ставшее популярной песней, перев. Е. Фельдмана.

4

Вообще – рядовой первого класса.

5

Ср.: «В ней даже и разнузданная похоть – священнодействие» (У. Шекспир. Антоний и Клеопатра. Акт II, сц. 2. Перев. М. Донского).

6

Сокр. от «ВОЛьноНаемные женщины на чрезвычайной службе».

7

Здесь и далее – строки из песни Бориса Виана «Le Déserteur» («Дезертир», 1954).

8

Сокр. от Front de Libération Nationale – Фронт национального освобождения (фр.).

9

От ит. жарг. головорез.

10

Межрайонный скоростной транзит.

11

Нехорошо (исп.).

12

Пидарас! (исп.)

13

«Возьми мое сердце» (исп.).

14

Пизда (исп.).

15

Доктор медицины.

16

Вздернутый (фр.).

17

Пивная (нем.).

18

Военнослужащий.

19

Пристанище, временное жилье (фр.).

20

Автобиография американского историка Хенри Брукса Эдамза (1838–1918) «The Education of Henry Adams», опубликованная посмертно и в 1919 г. получившая Пулицеровскую премию. В рус. перев. М. Шерешевской – «Воспитание Генри Адамса».

21

Съедобные брюхоногие моллюски (ит.).

22

Принеси мне чашку кофе с сахаром, мальчик (араб.).

23

Говно (фр.).

24

Сутенер, сводник (искаж. фр.).

25

«Я безумец! Смотрите, плачу я и умоляю…» (ит.) Здесь и далее – строки из арии кавалера де Гриё, акт III оперы Пуччини «Манон Леско».

26

«Взываю к жалости!» (ит.)

27

Скряга! (фр.)

28

В добрый час (фр.).

29

«Вселенная» (фр.).

30

Англиканская церковь.

31

Каирский вокзал (фр.).

32

Кольцевая развязка (фр.).

33

Пивной зал (нем.).

34

Пожалуйста… (нем.)

35

Замки, дворцы (фр.).

36

Временно откомандированный.

37

Американский экспедиционный корпус.

38

Командный пункт.

39

Не правда ли? (нем.)

40

Дерьмо! (нем.)

41

…перегородку, да (нем.).

42

Крокодил (исп.).

43

Уолтер Филип Рейтер (1907–1970) – американский профсоюзный лидер, с 1946 г. президент объединенного профсоюза работников автомобильной промышленности.

44

Федеральная комиссия связи.

45

Американская федерация труда.

46

Мое сердце, это просто мое сердце… (исп.)

47

Ёб твою мать (исп.).

48

Унт (юпик).

49

Городской колледж Нью-Йорка.

50

Частотная модуляция, радио FM.

51

Зд.: генеральных коллекторов (фр.).

52

Старый дрищ (идиш).

53

Не могу танцевать (ит., исп.).

54

Говно, говно, говно… (исп.)

55

Отсылка к популярной песне Алфреда Брайана и Фреда Фишера «Come Josephine, In My Flying Machine (Up She Goes!)» (1911).

56

Зд.: гомосятина (исп.).

57

От ит. Св. Геракл Носорожский.

58

Пуэрториканки (исп.).

59

Зд.: дрочка или мудила (ит., диал.).

60

Управление общественных работ.

61

Ты не забывай, как ты была мне дорога,

Люблю я, так и знай; и не забывай… (ит.)

Строки из популярной песни Джино Реди и Микеле Гальдиери «Non Dimenticar» (1951) из фильма Альберто Латтуады «Анна».

62

«О спасительная гостия» (лат.).

63

Мудаки (исп.).

64

Доктор стоматологии.

65

Центральный вокзал (ит.).

66

Антраша-дё, двойной прыжок с заноской (фр.).

67

Член Королевского географического общества.

68

Чарльз Диккенс, «Посмертные записки Пиквикского клуба» (1836–1837), перев. А. Кривцовой, Е. Ланна.

69

Зд.: милый шарик (фр.).

70

«Studies in the History of the Renaissance» (1873) – сборник статей британского искусствоведа и теоретика эстетизма Уолтера Хорейшо Патера (1839–1894), в рус. перев. В. Дажиной – «Ренессанс. Очерки искусства и поэзии».

71

Не пойми что зловещее (фр.).

72

Синьорина… ах, хорошенькая дамочка, ты англичанка? (ит.)

73

«Ах, подойди к окну» (ит.).

74

Дождем льет скорбь моя,

А я все плачу… (ит.)

75

Гляди же, красотка, бедный урод

Поет о любви, прямо как… пароход (ит.).

76

Ну в общем (ит.).

77

Стража (ит.).

78

Ясно? (ит.)

79

Зд.: Ясное дело (ит.).

80

Господин командор (ит.).

81

«Князь» (ит.).

82

«Зал Лоренцо Монако» (ит.).

83

«Портреты разные» (ит.).

84

Тупик (фр.).

85

Зд.: Какая херь! (ит.)

86

Немецкий (ит.).

87

Не так ли? (ит.)

88

Прощайте (ит.).

89

Постойте (ит.).

90

Центральный почтамт (ит.).

91

Зд.: Так и есть (ит.).

92

Дамское ателье (фр.).

93

Арчибальд Филип Примроуз, 5-й граф Роузбери (тж. Розбери) (1847–1929), – видный либеральный политик, министр иностранных дел Великобритании в 1886, 1892–1894 гг., премьер-министр в 1894–1895 гг.

94

Эксцентричный (фр.).

95

Вперед (ит.).

96

Возможно (искаж. исп., ит.).

97

Лейтенант (ит.).

98

Центральный рынок (ит.).

99

«Дети Макьявелли» (ит.).

100

Уборная есть уборная (ит.).

101

Премного благодарен (ит.).

102

Англичане (ит.).

103

Каменный мешок, тайная темница (фр.).

104

Том немалый (ит.).

105

Это мой муж! (ит.)

106

Гримаска (фр.).

107

Поехали (ит.).

108

Тройственный союз (нем.).

109

Парафраз строки стихотворения Альфреда лорда Теннисона «Атака легкой кавалерии» (1854), перев. Ю. Колкера.

110

Пять, три, восемь (ит.).

111

Большой удар (ит.).

112

Вот повезло ж (ит.).

113

Зд.: Бля! (ит.)

114

На месте преступления (лат.).

115

Добродетель, доблесть, достоинство (ит.).

116

Двойник (нем.).

117

Слушаю (исп.).

118

Метис (исп.).

119

В чем дело? (исп.)

120

Идите (исп.).

121

«Пивной сад и винный погребок» (искаж. нем.).

122

Кружка (нем.).

123

Вперед, братья, к цели,

мы «Дети Макьявелли»,

к госпоже Свободе – вперед! (ит.)

124

Добрый вечер (ит.).

125

Ты придурок? (ит.)

126

Не за что (ит.).

127

Прощай. До встречи (ит.).

128

Римская католичка.

129

Долгоиграющие [пластинки].

130

Оружие возмездия один и два (или V-1 и V-2 – «Фау-1» и «Фау-2», нем.).

131

Зд.: извольте (фр.).

132

От нем. любимый.

133

Лео фон Каприви (1831–1899) был рейхсканцлером Германии в 1890–1894 гг., сменив на этом посту Отто фон Бисмарка (1815–1898, рейхсканцлер в 1871–1890 гг.).

134

Хозяин… (ю. – афр.)

135

Немецкая Юго-Западная Африка (нем.).

136

«Неискупленная Италия» (ит.).

137

Зд.: «Приказ о тотальном уничтожении» (нем.).

138

«Пламя» (ит.).

139

Зд.: «На крючке, на краешке у дирижабля» (нем.).

140

«День гнева» (лат.).

141

Реальная гимназия (нем.).

142

Культурное положение (нем.).

143

Владычество (нем.).

144

Холмик, пригорок (афр.).

145

Опытная станция (нем.).

146

Верблюжья колючка (афр.).

147

Штейгер, десятник (нем.).

148

Лагеря (афр.).

149

Бухта Людериц (нем.).

150

Квартиры неженатых офицеров.

151

Скопом (фр.).

152

«Ястреб» (нем.).

153

Якоб Маренго (1875–1907) – глава партизанского сопротивления немецким властям в колонии Намибия, прозванный Черным Наполеоном; возглавил восстание 1904–1908 гг. и провел более 50 битв.

154

Зд.: Ах-явление (нем.).

155

Первый тезис «Логико-философского трактата» (1921) Людвига Витгенштейна, парафраз перевода В. Руднева («Мир – это все, чему случается быть»).

156

«Night Train» (1951) – композиция Джимми Форреста, джазовый и блюзовый стандарт; основывается на композиции Дюка Эллингтона «Happy-Go-Lucky Local» (из его «Deep South Suite»), а та, в свою очередь, – на блюзе эллингтоновского альт-саксофониста Джимми Ходжеса «That’s the Blues, Old Man», впервые записанном в 1940 г.

157

Хозяин (суахили).

158

Удачи (ивр.).

159

Военная авиатранспортная служба.

160

Мой дом – ваш дом (исп.).

161

Оказание помощи, кооператив Америки.

162

Оправдание собственной жизни (лат.).

163

Постоялый двор (искаж. фр.).

164

Парафраз начала поэмы Т. С. Элиота «Пепельная среда», перев. А. Сергеева и С. Степанова.

165

Прости, Королевская улица (ит.).

166

Сокр. от лат. et sequentia – последующий, все последующие.

167

Скорбный головой (мальт.).

168

Душа моего сердца (исп.).

169

Сокр. от ит. strada – улица.

170

Сокр. от лат. versus – против.

171

Так тому и быть (мальт.).

172

После этого (лат.).

173

Ради [общественного] блага (лат.).

174

«Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое…» (мальт.)

175

От исп. ciudad – город.

176

Имеется в виду Песнь XLV, перев. А. Бронникова.

177

Пресыщенный (фр.).

178

Таракашечка… прощай (исп.).

179

От «„Даглас“-коммерческий» (DC-3).

180

Счастливого пути (фр.).

181

Зд.: домой к (фр.).

182

Зд.: дивизионы связи и оперативный.

183

Дежурный по кораблю.

184

Округ Колумбия.

185

Радиочастотная.

186

Подвесная пластинчатая антенна.

187

Вяленая треска (ит.).

188

Пармезан (ит.).

189

Фаршированный (идиш).

190

Отсылка ко второй главе поэмы Т. С. Элиота «Бесплодная земля», перев. С. Степанова.

191

Музей-келья (исп.).

192

От фр. носильщик, комиссионер.

193

«Солнце» (фр.).

194

Герцог Орлеанский (фр.).

195

«Нерв» (фр.).

196

Фетиш (фр.).

197

Зд.: шикарно (искаж. фр.).

198

«Уганда» (фр.).

199

Старьевщик (фр.).

200

«Свободное слово» (фр.).

201

Город света (фр.).

202

От фр. душечка.

203

Подвязка (фр.).

204

«Отечество» (фр.).

205

«Счастливая жизнь», «Смех», «Кавардак» (фр.).

206

Холм (фр.).

207

Зд.: Жаль (фр.).

208

Поцелуйте меня в жопу (идиш).

209

Дан. 5: 25–28: «И вот что начертано: мене, мене, текел, упарсин. Вот и значение слов: мене – исчислил Бог царство твое и положил конец ему; Текел – ты взвешен на весах и найден очень легким; Перес – разделено царство твое и дано Мидянам и Персам» (синодальный перев.).

210

Большие губы (лат.).

211

Десантно-грузовой транспорт.

212

[Краткосрочные] курсы подготовки офицерского [состава].

213

Зд.: давай (исп.).

214

Зд.: козел (исп.).

215

Член парламента.

216

«Великолепно» (фр.).

217

Корабль Ее Величества.

218

Аспирин, фенацетин, кофеин (или кодеин).

219

Отец (фр.).

220

Сын (фр.).

221

Кафе с танцполом (фр.).

222

Менестрель (фр.).

223

Венерин холм (лат.).

224

Здравствуйте (греч.).

225

Твердая [мозговая] оболочка (лат.).

226

Мягкая [мозговая] оболочка (лат.).

227

«Молодая Мальта» (ит.).

228

«Патриотический комитет» (ит.).

229

Хребет (фр.).

230

«Глас народа» (ит.).

231

«Красотка Джигоджин» (ит.).

232

Общество Иисуса.

233

Англиканская церковь.

234

Боевые фашо (ит.).

235

Людовик XV (фр.).

Content

Томас Пинчон
V

Глава первая, в которой Бенни Профан, шлемиль и одушевленный йо-йо, окончательно отбивается от рук

I

II

III

IV

V

Глава вторая Цельная Больная Шайка

I

II

Глава третья, в которой Шаблон, артист-трансформист, выступает с восемью перевоплощениями

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Глава четвертая, в которой Эсфирь остается с носом

I

II

III

Глава пятая, в которой Шаблон едва не канает в Лету с аллигатором

I

II

Глава шестая, в которой Профан возвращается на уровень улицы

I

II

Глава седьмая Она висит на западной стене

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

Глава восьмая, в которой Рахиль возвращает свой йо-йо, Руйни поет песенку, а Шаблон наносит визит Драному Зубцику

I

II

III

IV

Глава девятая История Монтаугена

I

II

III

IV

Глава десятая, в которой разные комбинации молодежи собираются воедино

I

II

III

IV

V

Глава одиннадцатая Исповеди Фаусто Майистрала

Глава двенадцатая, в которой все нетак забавно

I

II

III

IV

V

VI

Глава тринадцатая, в которой выясняется, что бечевка йо-йо – состояниеума

I

II

Глава четырнадцатая V. влюблена

I

II

Глава пятнадцатая Sahha

I

II

III

Глава шестнадцатая Валлетта

I

II

III

Эпилог 1919-й

I

II

III

Благодарности переводчика

Примечания