Маша Трауб

Невозвратный билет

© Трауб М., 2022

© ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Зал ожидания

– С днем рождения! С днем рождения!

В аэропорту компания молодых людей, две девушки и парень, пили шампанское. Парень страдал отчаянно, выразительно. От именинницы, чересчур громкой во всем – в разговоре, радостных вскриках слегка «экзажере», от необходимости кричать поздравления и пить шампанское. Наконец он с явным облегчением сел, открыл ноутбук, вставил наушники и погрузился… в то, что ему явно приносило большее удовольствие, чем эта поездка «на троих».

– Ну не могла же я ей отказать! – шептала некоторое время назад на ухо молодому человеку девушка. – Ну потерпи. Всего три дня!

Про именинницу вскоре узнали все пассажиры, вылетавшие этим рейсом. Зовут Алиса, но она предпочитает имя Элис. Исполняется тридцать лет. Да, именно в этот день. Не замужем, но и не в активном поиске. Работает в какой-то компании специалистом по связям с общественностью. Детей нет, склоняется к идеологии чайлдфри. Сделала сама себе подарок на тридцатилетие – увидеть северное сияние. Подруга – даже не подруга, а коллега – согласилась составить компанию, тем более что на троих выходило существенно дешевле. Алиса взяла на себя всю организацию, от билетов до экскурсий. Подруга-коллега давно собиралась куда-нибудь поехать, чтобы «освежить чувства», угасшие спустя год после свадьбы. В качестве аргумента в пользу поездки пересказывала легенду, согласно которой дети, зачатые под северным сиянием, непременно родятся гениями. И она просчитала – все идеально совпадает для момента зачатия. Про легенду и детей она рассказала свекрови, которая отчаянно жаждала внуков, а та уже убедила сына лететь смотреть сияние. И чтобы вернулись непременно с зачатым гением.

Рядом с молодым человеком сидел дедушка в модном респираторе, чуть ли не противогазе, а не в обычной маске. Он тоже был раздражен и с ненавистью глядел на телефон последней модели, трезвонивший каждую минуту. Чтобы ответить, дедушка надевал очки, долго и сосредоточенно разглядывал экран, аккуратно нажимал кнопку и с некоторым недоверием говорил: «Слушаю». Отодвигал телефон от уха и смотрел на него с удивлением – неужели это устройство разговаривает? «Нет, еще не вылетел. Да, жду посадку. Напишу, когда приземлюсь», – говорил дедушка, обращаясь не к собеседнику на том конце, а к телефону. Но дедушке можно было только позавидовать: столько людей о нем беспокоятся! Наконец он нажал на кнопку, отключая телефон, упаковал его в чехол и убрал в портфель. Закрыл глаза, явно намереваясь вздремнуть.

Здесь же, через кресло, сидел элегантный мужчина в возрасте, том самом, когда в волосах уже совсем немного перца. Узкие очки для чтения, пиджак с кожаными заплатками на локтях, вельветовые брюки – вечная классика. Так и хотелось подойти и узнать, по каким делам он летит так далеко. В качестве ручной клади у него, конечно же, должен был быть портфель, непременно тонкой, слегка потертой временем кожи. Но у мужчины оказался вполне молодежный рюкзак с ортопедической спинкой. Из него он достал книгу – увесистый том.

Женщина за пятьдесят, ухоженная, с маникюром и укладкой, с шелковым платком на шее, дорогой сумкой, присела рядом с элегантным мужчиной, проигнорировав социальную дистанцию.

– Простите, а вы детей не видите? – взволнованно спросила она.

– Нет, простите, – ответил он, оставаясь мыслями в книге.

– Знаете, я всегда нервничаю, когда нет детей. Боюсь летать. И верю: если на борту будут дети, господь нас убережет. Детей пощадит и нас заодно, – призналась женщина. – Как вы считаете? У вас есть дети?

– Есть. Не пощадит, – отчеканил не очень-то вежливо мужчина.

– Зачем вы так зло? – обиделась женщина и отсела.

Самолет вылетал вовремя. Вырулили на полосу, остановились.

– Смотрите, как красиво! – воскликнула Алиса, показывая на иллюминатор. Самолет проходил противоледную обработку. По иллюминатору стекала нежно-розового цвета пена, будто самолет намылили детским шампунем. – Ой, даже рисунки появляются! Вот лошадка, тут снеговик, а тут моя начальница. Прическа один в один, – смеялась Алиса.

Парень закатил глаза и вставил наушники. Девушка-коллега улыбалась лишь из вежливости.

Пена давно сползла, а самолет так и не двигался с места.

«По техническим… причинам… на место стоянки… благодарим за понимание…» – объявил по громкой связи командир.

– Что случилось? Почему мы задерживаемся? Это надолго? – спрашивала все время Алиса.

– Технические причины, – отвечал, пробегая по салону, стюард Павел. Стюардессы спрятались за занавеской и не высовывали носа.

– Скажите, а я успею на северное сияние? Наш рейс задерживают. Можно отложить поездку на час? Да, спасибо! Я позвоню, когда будем вылетать. Почему не надо звонить? Хорошо, что вы нас ждете, но я все же позвоню, – говорила Алиса, видимо тем, кто отвечал за северное сияние.

Самолет медленно начал двигаться и пополз к зданию аэропорта. Прошло десять, пятнадцать минут, полчаса, но ничего не происходило.

– Простите, вы не знаете, что случилось? – спросила та самая взволнованная женщина в платке у элегантного мужчины с книгой. Они оказались соседями по ряду. Судьба так иногда шутит.

– Война, – ответил он, не отрываясь от чтения.

– Какая война? Где? – ахнула женщина.

– Во Франции. – Мужчина продолжал читать.

– Господи, ну разве можно так шутить? – возмутилась женщина.

– Добрый день еще раз, это снова Алиса. Да, мы еще не вылетели. А можно что-то сделать с северным сиянием? Ну как-то задержать? Я не знаю. Что вы делаете в подобных ситуациях? Как ничего? Вы же менеджер!

Все молчали, с интересом ожидая, как менеджер турфирмы решит проблему с сиянием.

– Вы издеваетесь? Конечно, я знаю, что его нельзя включить и выключить! – Алиса была готова к скандалу. – Как это ловить надо? Вы не предупреждали! Когда я покупала тур, в нем ни слова не было про то, что сияние нужно ловить. Вы же его гарантировали! А что делать моим друзьям? Они специально подстраивали графики, мы с вами это тоже обсуждали. Почему друзья китайцы? Русские! Вы что, только для китайцев зачатие под сиянием организовываете? Если нужно доплатить, так и скажите. Вот что, я хочу поговорить с вашим начальством. Кто там у вас за все это отвечает? В смысле – Господь Бог? Да, соедините. Нет, сейчас, а не через пятнадцать минут! Что значит – с кем? С Богом или с менеджером? Вы понимаете, что я напишу про вас в соцсетях? Я очень известный блогер.

Она трубку положила! Ну, вообще! – Алиса онемела на пару минут, но ее бурная энергия и экзальтация требовали немедленного выхода. На свою беду, в тот самый момент по проходу пробегал стюард Павел. Он был молод и пуглив, а Алиса в свои тридцать не утратила способности изображать девичью наивность и надувать губы. Она выскочила в проход и преградила стюарду путь. Шампанское еще не успело выветриться, так что Алиса была готова на любые подвиги, как бывают готовы тридцатилетние девушки, не обремененные семьей и обязательствами. Плюс губы, плюс юный румянец, от шампанского, разлившийся по щекам. Паша резко затормозил. Нет, Алиса не могла считаться красавицей ни по каким канонам. Но у нее удивительным образом получалось изображать капризную, избалованную мужским вниманием нимфетку. Впрочем, Павел тоже не мог сойти за Аполлона. Даже коллеги-девушки смотрели на него как на домашнего питомца, щенка корги, например: вызывает умиление, но заводить у себя дома не станешь.

– Паша! – закричала Алиса так, что стюард забыл, куда бежал. – Почему мы стоим? Что происходит?

Алиса легко пустила вполне искреннюю слезу. Возможно, именинница была очень расстроена тем, что поездка пошла не по плану, а может, дело было в наращенных ресницах, которые позволяли рыдать в свое удовольствие. Благодаря Алисе, смотревшей на Пашу, как любят мужчины – снизу вверх, как на спасителя всего человечества, все пассажиры узнали, что после розового противоледного шампуня в кабине пилотов не сработал какой-то датчик. Поэтому самолет согласно инструкции отправили на стоянку и теперь будут менять борт, что означает задержку минимум на час – требуется выгрузить багаж и загрузить в новый самолет.

– Я же говорила, если нет детей на борту, все будет плохо, – пролепетала интеллигентная женщина в шейном платке и с ненавистью посмотрела на элегантного мужчину, который по-прежнему был погружен в чтение. Женщину понять можно – ей тоже требовалось мужское внимание: поговорить, обсудить ситуацию, услышать слова поддержки.

В это время от зазвеневшего на весь салон телефона очнулся дедушка.

– Что? Где я? Не знаю. Уснул, – отвечал он трубке.

– Мы еще не вылетели. Рейс задерживают, – подсказала ему взволнованная женщина.

– Тут говорят, рейс задерживают, – послушно отчитался трубке дедушка, – не знаю на сколько. Почему не позвонил? Так уснул, говорю же.

Павел выпростался из объятий Алисы, увидев знаки, которые ему подавала коллега. «По техническим причинам… Задержка… в здание аэропорта… О времени вылета будет объявлено…» – раздался его голос по громкой связи.

– Паша! А где курилка? – воскликнула Алиса на весь салон, и все курящие пассажиры были ей в тот момент очень благодарны.

– А что, курилки вернули? – удивился парень, путешествующий с Алисой.

– Конечно! Я специально уточняла, – ответила та.

– Поднимаетесь на этаж выше и идете налево до конца зала, там рядом ресторан итальянский, – объявил Паша, нарушая все инструкции.

В салоне раздались аплодисменты.

– Паша, вы мой герой! – выкрикнула Алиса.

Пассажиры вернулись в зал ожидания. Весь рейс кинулся в ближайшее кафе – уходить далеко было страшно.

– Что случилось? – спрашивали ошарашенные официантки, которым вдруг предстояло поработать.

Через десять минут все запасы спиртного в кафе оказались исчерпаны. Пили все и всё, что имело хотя бы какие-то градусы. Кто-то из смелых и курящих затаривался спиртным на верхнем этаже. Те, кто боялся пропустить рейс и оставался «дежурить» у выхода на посадку, просили купить и для них. Алиса составляла списки и записывала телефоны. Заодно составляла список тех, кто будет требовать компенсацию за задержку рейса, искала среди пассажиров адвоката, чтобы составить претензию в суд, обрывала горячую линию авиакомпании и ее же пресс-службу. То ли благодаря бурной деятельности Алисы, то ли вопреки ей, но вдруг по громкой связи всех пассажиров рейса пригласили взять прохладительные напитки, стоимость которых не превышает восемьдесят рублей.

Напитки выдавались в кафе, где в одной очереди оказались взволнованная женщина в платке и элегантный мужчина с книжкой. Тот жестом пропустил даму вперед. Она интеллигентно взяла чай и неинтеллигентно картошку с вмазанным в нее салатом оливье. Мужчина поморщился, но уже через минуту они сидели за одним столиком и ели эту картошку. Заказали еще, чтобы в картошку был вмазан сыр. Они обсуждали кафе-мороженые, пончиковые, сосисочные прошлых времен. Форму креманок и кофейных чашек. Пивные кружки и стаканы в автоматах с газировкой. Яблочный сок из конуса в магазине и томатный из трехлитровой банки. Мужчина под действием картошки с оливье не первой свежести и чая, который из пакетика приходилось чуть ли не выжимать, чтобы добиться минимальной заварки, вдруг почувствовал себя студентом, молодым и задорным. Он вдруг забыл про гастрит, диету и про то, чем ему может грозить майонез. А когда мимо пронеслась Алиса с бутылкой шампанского и, увидев парочку, затормозила, мужчина уже вошел в раж.

– Не вы заказывали шампанское? – спросила Алиса, сверяясь со списком в телефоне.

– Не мы, но я готов! – ответил мужчина.

– Забирайте! На карту мне переведете. Я завела общий чат, добавлю вас. Номер мне диктовали? Нет? Записываю. Хорошо. Карта привязана к номеру.

Мужчина открыл шампанское и разлил в те же бумажные стаканы, в которых до этого плескался чай.

– Ну за что выпьем? За наше случайное знакомство? – спросил он.

– Давайте, чтобы все были здоровы! – предложила женщина.

– Прекрасный тост! – расхохотался мужчина.

Спустя минут десять он то и дело повторял, что Елена, так звали женщину, не должна помнить пончиковую или то самое кафе, все же они из разных поколений. Насколько она его младше? На тридцать лет минимум! Женщина кокетливо улыбалась и твердила: «Ну, что вы… какие тридцать лет… Ну конечно, я застала то кафе!»

Рейс оказался курящим, и дверь курилки не закрывалась. Итальянское кафе привлекало посетителей не запахом пиццы, а запахом табака. Это заведение в то утро сделало месячную выручку. Многие путешествующие и не знали, что в здания аэропорта вернулись курилки, но курильщик со стажем чувствует запах табака за километр. Так что, выкурив сигарету, на которую даже не рассчитывали, пассажиры шли в кафе быстро закусить, выпить и успеть выкурить еще одну. Наконец по громкой связи объявили посадку. Никто не опоздал, никто не задержался. Все оперативно погрузились в автобус и поехали кататься по территории аэропорта. Ехали долго.

– Ну что, может, на автобусе сразу до места докатим? Тут по трассе до Питера, а там с ветерком! – предложил кто-то из пассажиров. Все дружно похихикали. Но еще через десять минут поездки кто-то воскликнул:

– Куда нас везут? Самолеты уже все закончились!

Взволнованная женщина в платке при торможении вскрикивала и падала на грудь элегантному мужчине. Тот не без удовольствия ее придерживал. Дедушка рассказывал телефону, что едет в автобусе. Куда? Понятия не имеет. Нет, он не путает автобус с самолетом. Да, колесами едет. И хватит ему уже звонить. Алиса, кажется, успела отметить день рождения в кафе и дошла до стадии, когда хочется плакать и звонить бывшему. Она хлюпала носом и причитала как ослик Иа: «В такой день… в такой день…» Бывшему не звонила, поскольку их, этих бывших, было несколько и кто самый бывший, достойный ее звонка, Алиса припомнить не могла, о чем сообщала всему автобусу. «Дорогая, зато вы этот день запомните на всю жизнь», – сказала ласково, думая о своем, взволнованная, но уже счастливая женщина в платке. Автобус ехал ровно, но она все еще прижималась к элегантному мужчине. Тот не возражал.

Но один самолет все же одиноко стоял на взлетном поле. Из какого гаража достали борт, одному богу авиации известно. Пассажиры оперативно погрузили ручную кладь, пристегнулись без всякого напоминания и приготовились наконец взлетать. Стюард Паша быстро показал, как надевать кислородные маски, и скороговоркой произнес остальной положенный текст про запасные выходы. Первый пилот принес извинения за задержку и пожелал приятного полета. Самолет вырулил на полосу, остановился, к нему подъехали машины с шампунем и полили щедро, от всей души.

И тут вдруг в конце салона закричала женщина. Кричала надрывно и громко. Ее кинулись успокаивать. Паша пронесся по салону со скоростью самолета. Женщине предлагали таблетки, дышать носом, думать о хорошем. Паша убежал и примчался с водой. Женщина кричала про «проклятый рейс», «знаки судьбы» и собиралась выйти. Да, прямо сейчас. Немедленно. Возможно, ее бы удалось успокоить, но ее соседка начала истово креститься и читать мощным и хорошо поставленным голосом «Отче наш». Если бы дело происходило в церкви, а не в самолете, можно было бы отметить, что женщина читала молитву очень красиво. Как песню. И тембр голоса удивительно приятный, немного с бархатом. Одно удовольствие слушать. Но на воздушном, так сказать, судне молитва или, скорее, манера чтения произвела ровно противоположный эффект. Вместо успокоения она вызывала отчаянное желание сойти с рейса и побежать в церковь замаливать грехи, благодарить Бога за то, что уберег от катастрофы. Еще одна женщина начала обмахиваться инструкцией по безопасности и рвать на груди ворот кофты, будто задыхаясь. Она стала вспоминать случаи, когда человек опоздал на рейс, а все пассажиры погибли в авиакатастрофе и только этот опоздавший выжил. Или еще случай, как человек в последний момент все же попал на рейс, хотя опаздывал, но рейс как раз задержали, и он успел, но умер прямо на борту от инфаркта. А вот у ее мужа однажды машина не завелась, и в то самое время, когда они должны были находиться в пути, на той самой дороге, по которой они должны были ехать, ровно в том самом месте, в котором они должны были оказаться, случилась жуткая авария. Пять машин, четыре человека погибли.

– Не нагнетайте, пожалуйста, – сдерживаясь из последних сил, твердила еще одна женщина. – Паника очень опасна. Я психолог. Цепная реакция может начаться. Не поддавайтесь…

Психологом она была, возможно, и хорошим, но в той ситуации от ее слов стало только хуже. Воцерковленная пассажирка осеняла крестным знамением не только себя, но и весь самолет и начала читать молитву сначала, но еще громче и еще пронзительнее, будто собиралась докричаться до небес, буравя взглядом лампочку индивидуального освещения и пимпочку, из которой шарашил воздух. Даже Алиса притихла. Паша метался по проходу, отвечая на вопросы сидящих впереди. «Женщине нехорошо. Нет, не сердце, все в порядке. Нет, врач не нужен. Просто переволновалась».

– Пожалуйста, поговорите со мной, – попросила взволнованная женщина элегантного мужчину.

– Простите, не могу. Я должен почитать. Меня успокаивает чтение. – Он достал свою книгу и уткнулся в страницу. – У меня с собой еще один том. Достать для вас?

Взволнованная женщина смотрела на своего спутника с ужасом в глазах. Как она могла прижиматься к этому человеку? Как могла ему симпатизировать? Ведь он ей с первого взгляда не понравился! Украдкой утирая слезу, плечом выражая гнев и разочарование, она разглядывала жизнь за окном иллюминатора. Или думала вовсе о другом.

Молодые супруги, отправлявшиеся за зачатием под северным сиянием, поругались.

– Я с самого начала был против этой поездки, – бурчал молодой человек.

– Ты всегда против. Чтобы я ни предложила, тебе все не нравится, – отвечала громким шепотом девушка. – Тогда сам и говори своей маме, что это ты не хочешь детей, а не я не могу родить, как она думает.

– Ничего я ей говорить не собираюсь. У меня работы полно. Из-за этой поездки мне потом ночами сидеть. И не начинай про мою маму, – не промолчал молодой человек.

– А у меня, можно подумать, нет работы, да? – воскликнула девушка. – Только ты работаешь! Не хочешь детей, не надо. Я тоже как-то не готова пока рожать, если что. Только у меня никто не поинтересовался, чего я вообще хочу. Твоя мама за меня все решила.

– Ты хоть понимаешь, какую чушь ты несешь? – возмутился молодой человек. – Что за тебя решила моя мама? Не готова рожать, так не рожай. Ты хоть слышишь себя со стороны? У тебя во всем виновата свекровь. Прямо анекдот какой-то. Еще твоя полоумная подруга всему самолету успела сообщить, что мы едем зачинать ребенка под северным сиянием. На меня смотрят как на сектанта или больного на всю голову.

– Да это шутка, ты совсем шуток не понимаешь? И Алиса мне не подруга. Просто коллега. Ты же не захотел лететь в Турцию или Египет. То тебе пошло, то все прутся, а ты не такой, видишь ли. Сказал бы просто, что тебе денег жалко, вот ты и согласился на эту поездку, раз Алиса часть расходов на себя взяла. – Девушка говорила уже зло, отчаянно, на срыве.

– Мне нужно просмотреть еще три графика, – ответил молодой человек и нацепил наушники.

– Мы разговариваем! – закричала девушка. – Сними немедленно наушники, или я сейчас их выброшу! Ты всегда так делаешь! Как только я пытаюсь с тобой что-то обсудить, ты надеваешь эти долбаные наушники! Я вообще никуда не хочу лететь! С тобой! Иди ты в жопу!

– Не хочешь, не лети, вон запасной выход. Дерни ручку и выдави стекло, – ответил молодой человек.

– Придурок.

Девушка замолчала. На короткое время все утихли. Слышалась только молитва, которую продолжала читать воцерковленная женщина.

Паша уже не несся по проходу, а шел вполне спокойно, держа в руках сразу три стаканчика с водой на случай, если кому-то понадобится.

Он благополучно дошел почти до начала самолета, как его окликнул молодой человек. Высокий, вполне брутальный на вид. До этого он сидел тихо. Вообще в головной части самолета все вели себя достаточно тихо – паника началась в хвосте.

– Простите, пожалуйста, – окликнул Пашу молодой человек.

– Да? Воды? Пожалуйста. – Паша с готовностью протянул стаканчик, надеясь, что на этом просьбы пассажира будут исчерпаны.

– Нет, скажите, мне интересно, – продолжал молодой человек. – А почему самолет обрабатывают жидкостью именно розового цвета? Это безопасно? Вы знаете, что входит в состав этого средства? Мне кажется, я чувствую запах.

– Нет, этого не может быть, – горячо заверил молодого человека Паша. – Самолет закрыт. Этой жидкостью обрабатываются все самолеты, так что могу вас заверить в ее безопасности.

– А какой именно датчик не сработал в первый раз? – не отставал молодой человек.

– Я не знаю. Я же стюард. – Паша отчаянно пытался сбежать.

– А если в этот раз тоже не сработает датчик?

– Не волнуйтесь, все будет хорошо. Пристегнитесь и затяните ремень безопасности, пожалуйста.

Но молодой человек вдруг начал сдирать с себя ремень безопасности.

– Я хочу выйти. Немедленно. Нет, я хочу поговорить с командиром экипажа. Получить ответы на вопросы.

– Сядьте, пожалуйста. – Паша искал глазами поддержку у остальных пассажиров. Но те пожимали плечами. Мол, что тут можно поделать? Сорвался человек. – Хотите, я принесу вам успокоительное? – спросил стюард без всякой надежды в голосе.

– Нет, я хочу выйти! Сейчас же! Вы же не имеете права меня задерживать?

– Конечно, нет. Никто вас не задерживает, – покорно согласился Паша.

– То есть я в любой момент могу выйти из самолета и не лететь? – уточнил молодой человек.

– Да, если только мы не в воздухе, – кивнул Паша.

– А мы не в воздухе, поэтому выпустите меня немедленно. Я требую! – закричал на весь салон молодой человек.

– Хорошо, конечно. Подождите буквально две минуты. Мне нужно доложить о ситуации.

Еще через пятнадцать минут мучительного ожидания Паша объявил по громкой связи, что самолет вновь возвращается на место парковки к зданию аэропорта.

– Почему? Что опять случилось? – закричали пассажиры чуть ли не хором.

– По техническим причинам, – ответил Паша.

– Паша! Что происходит? – Алиса, долго молчавшая, решила вновь выйти на сцену. – Мы же имеем право знать! Объясните хоть что-то. Мы же живые люди!

На связь вышел командир корабля, объявивший, что новая задержка происходит из-за того, что некоторые пассажиры решили отказаться от полета. И сейчас стюард Павел пройдет по салону и составит список желающих, точнее не желающих лететь. А пока всем следует оставаться на своих местах с пристегнутыми ремнями.

– Как список? То есть много желающих? – ахнула Алиса. – Это значит, опять будут выгружать багаж? Еще на час задержка? А как же я? Как же мой день рождения? А северное сияние? Не понимаю… И что теперь делать?

– Алле! – У дедушки опять яростно зазвонил телефон. – Что значит, где я? В самолете, где же еще? Нет, мы не летим, мы едем. Да, колесами едем по полю. Куда? Откуда я знаю куда? Что? На табло указано, что мы летим? Нет, мы точно не летим. Нет, не только я, весь самолет не летит!

Дедушка нажал на кнопку телефона и посмотрел на него с ненавистью.

– Почему они думают, что я старый дурак? – спросил он сам себя.

– Они просто беспокоятся. Это же счастье, – взволнованно отозвалась женщина в платке. – Мне бы иметь таких заботливых детей и внуков. Как хорошо вы их воспитали! Мой сын если и позвонит раз в месяц, и то счастье.

– А вы ему пообещайте завещание оставить, он тоже начнет звонить каждые пять минут, – ответил дедушка. – Тяжело мне без Кати. Она с ними умела, а я не умею… Не могу. Бросила она меня, никому я не нужен. Мне вон дети билет оплатили, такси, лишь бы приехал и бумаги подписал.

– А почему документы по почте не отправили? – Элегантный мужчина оторвался от книги.

– Они мне не доверяют, будто я полоумный. Хотят убедиться, что я все правильно подпишу, – пожал плечами дедушка.

– Так не подписывайте, и все. Откажитесь. Прямо сейчас можете выйти, – посоветовал элегантный мужчина.

– Зачем мне? Без Кати ничего не нужно. Это ее все – и дача, и сад, и дом. Она для детей и внуков старалась. Мечтала, чтобы они приезжали на лето или в гости. Каждое лето ждала. А они все обещали: «На следующий год – точно». Катя моя не дождалась.

– Она вас бросила? – ахнула взволнованная женщина.

– Да, бросила. Умерла. Дети на похороны не приехали. Дела у них. Деньги да, прислали. Но зачем мне деньги? Я Катю свою рядом, на местном кладбище похоронил. Под березкой, как она хотела. Пусть забирают все. У меня только одно условие – пусть меня рядом с Катей похоронят. Скорей бы к ней. Устал я здесь без нее. Ради нее и на дачу эту ездил, и грядки копал, погреб вырыл, чтобы ей было где закрутки свои хранить. Она у меня такие закрутки делала! И грибочки, и компоты. А варенье какое… Все подпишет, каждую баночку, каждую крышечку тесьмой перевяжет. А огурчики малосольные ее… да с картошечкой… После ее смерти открыл банку, а есть не могу. Огурец поперек горла встал. Думал, задохнусь. Еле откашлялся. И пахнет рассол то ли плесенью, то ли смертью, а не укропчиком да чесночком. Соседям банки раздал. Кому они нужны? Детям предлагал привезти, они сказали, что не надо, еще за багаж платить отдельно. А если без багажа, то билеты дешевле. Такие дела. Ничего, мне уже недолго осталось. Вот долечу, документы все подпишу, и можно уже к Кате собираться. Я бы не полетел, но она бы расстроилась. Так она мечтала все детям и внукам оставить…

Взволнованная женщина тихо плакала. Элегантный мужчина смотрел в спинку впередистоящего кресла, забыв про книгу.

– А вы зачем летите? – спросила взволнованная женщина у спутника. – По делам, наверное?

– Не знаю, наверное, по делам. Пригласили выступить в местной библиотеке. Директор – моя давняя знакомая, мы вместе в Ленинграде в школу ходили. Потом они переехали – отец военный. Там она и осталась. Нашла меня в Одноклассниках, написала, предложила приехать. Я не смог отказать. Первая любовь… Даже не знаю, почему согласился. Если честно, уже сто раз пожалел. Я бы и сам с удовольствием сошел с этого самолета. Ну что мы будем делать? Детство вспоминать? Не знаю… обычно отказываюсь от таких поездок. У меня график расписан. Лекции, семинары… Я обычно за границей выступаю, а уже год никуда не ездил. Пандемия. Сначала радовался – наконец время на чтение нашлось. Потом ненужным себя почувствовал. Никто не звал – границы закрыты, а я уже не так молод, чтобы искать другие пути и стыковочными рейсами летать. Тяжело. Давление высокое. С утра уже две таблетки выпил. А тут вдруг она написала и предложила приехать. Я опять себя нужным почувствовал. А книги эти? Я так память тренирую: учу наизусть прозу. Врач посоветовал. Раньше лекции читал, даже в записи не заглядывал, а сейчас выхожу и слово не могу вспомнить. На языке крутится, а я не помню, хоть убей. Потом мучаюсь до тех пор, пока не вспомню. Места себе не нахожу. Могу ведь в интернет заглянуть, но нет, хочу сам. Таблетки пью, а толку никакого. А после такого перерыва вообще страшно на публику выходить. Вот хотел потренироваться перед, так сказать, неискушенной аудиторией. Нехорошо это. Нельзя так. Я знаю. Все понимаю. Но что мне делать? Я уже не мальчик, не молодой ученый, не блестящий лектор, каким считался. Никому я не нужен. Вот только здесь меня еще ждут.

– Я тоже забывчивой стала, – призналась взволнованная женщина. – Вспоминала, как внучку зовут. У меня внучка есть. Сын за границей давно живет. Я внучку даже не видела, только по ватсапу. Они собирались приехать, да границы закрылись. Ну как можно имя внучки забыть? А я не помню и спросить стесняюсь. Похоже на французское имя Амели. Точно не Эмили. Может, Амаль? Или Амелия? Я внучку Анечкой называю.

– А вы зачем летите? – спросил элегантный мужчина.

– Ой, вы будете смеяться. Или решите, что я сумасшедшая. Я ведь чужда суевериям. Не понимаю, с чего вдруг…

– Ну я же признался. Ваша очередь. Обещаю, смеяться не буду. Тем более над суевериями. Это ведь своего рода спасение для мозга. Когда человеку не во что больше верить, все возвращается к истокам – язычеству, приметам, заговорам.

– Там деревня особая. Туда приезжали шаманы, ставили защиту. Идолы есть древние. К ним со всего света люди приезжают, сокровенные желания загадывают. Говорят, что эти идолы обладают настоящей силой. Да, знаю, что это сказки для туристов. Ну а вдруг?

– И что вы хотите загадать?

– Ничего особенного. Здоровья для сына, его жены и внучки. Для себя немножко. Счастье свое встретить. Я же одна. Мне бы хотелось встретить мужчину, с котором можно было бы поговорить, сходить в театр, заварить чай и посидеть тихо на кухне, молча. Дедушка не может жить без своей покойной жены, а я устала быть одинокой. Пока сын был маленький, я не позволяла себе думать о личном. Никаких серьезных отношений. Так, случайные романы, ни к чему не обязывающие. Не хотела, чтобы у него был отчим. А мне всегда хотелось семьи, настоящей, крепкой. Я ведь по натуре домоседка и квочка. Всегда мечтала быть бабушкой, которой отдают внуков или которую вызывают при первой необходимости. Когда сын вырос и уехал, оказалось, что я уже не так молода. Да и внучке не нужна, получается. Дом есть, а жизни в нем нет. Подруги советуют зарегистрироваться в тиндере, но я не могу через себя переступить. Да, сейчас все ищут пару в соцсетях, на сайтах знакомств, но я хотела так, по старинке. А если не судьба, то и не надо. Вот в этой деревушке стоит идол, который за любовь отвечает. У него и хотела попросить личного счастья. Для себя. Это совсем пошло, на ваш вкус?

– Почему пошло? Очень трогательно. Немного наивно и глупо, но я же согласился на поездку, вспомнив о девочке, в которую был влюблен в младших классах? Тоже глупо и наивно. Боюсь ее увидеть. Она уже бабушка, я лысый и седой. Но для меня она осталась девочкой с косичкой и здоровенным бантом. А у меня такие вихры в детстве были, такие кудри, что мама не могла их расчесать. Вот, три волосины осталось. Так что над кем еще смеяться.

– Паша! А если половина самолета сойдет, оставшиеся полетят? – спросила Алиса. Несмотря на заполошность, девушка умела четко сформулировать вопрос и задать его в лоб.

– Конечно! – заверил Паша. – Мы все равно улетим!

Взволнованная женщина вдруг рассмеялась:

– Мой сын. Он познакомился с будущей женой в самолете. Ему стало плохо. Аллергическая реакция. Она его за руку держала и таблетки дала. Потом они говорили, что «сами небеса соединили их». Тогда я думала, что пошлее выражение сложно придумать. А сейчас я их понимаю. Вдруг небеса решают, кого свести вместе?

– Только мы все еще на земле, – расхохотался элегантный мужчина. – Но сама идея мне нравится.

– Прекратите надо мной издеваться! – рассмеялась женщина. – Вы же тоже считаете, что все это лишь условность. Замкнутое пространство, единство времени и места, идеальная обстановка для трагедии, фарса, комедии. Плюс синдром попутчика, когда можно рассказать постороннему человеку самое сокровенное.

– Я не издеваюсь, – улыбнулся мужчина. – Я впервые за многочисленные полеты хочу отложить книгу.

– О, это лучший комплимент в моей жизни!

Сойти решили многие. Не половина самолета, конечно, но человек пятнадцать точно. Паша объявил, что пассажиров не выпустят, а сотрудники службы безопасности сами поднимутся на борт. Таковы правила: вдруг сошедшие оставили на борту что-то опасное?

Шел пятый час задержки рейса.

Наконец сотрудники службы безопасности удалились, оставшиеся пассажиры добровольно, без напоминания пристегнулись, привели кресла в вертикальное положение и приготовились к взлету. Но вдруг Паша пробежал по салону как-то иначе. Так и хотелось сказать: «Графиня с изменившимся лицом бежит к пруду». Вот один в один Паша. Явно что-то опять происходило.

– Паша, скажи мне, я имею право знать! – Алиса отстегнулась и вышла в проход, преграждая Паше путь. Оставшиеся пассажиры в тот момент ее опять мысленно благодарили. Например, дедушка с трезвонящим телефоном, который тоже встал, подошел к Паше, поднес ему телефон и кивнул – мол, теперь объясняй. Паша помялся, сделал глубокий вдох, выдох и сообщил. У их экипажа закончилась смена, полетит другой. Такие правила. Экипаж не имеет права лететь после окончания смены, даже если никто никуда так и не вылетел. Так что теперь все будут ждать, когда старый состав покинет борт самолета, а новый зайдет.

Алиса рыдала на груди Паши и просила забрать ее с собой. Впрочем, все пассажиры не отказались бы провести этот вечер с Пашей в его доме. Алиса кричала: «Паша, не бросай меня! Можно мне с тобой? Забери меня отсюда! Ты не можешь так со мной поступить!» Даже коллеги Паши с интересом смотрели на него, пытаясь разглядеть в нем то, что увидела Алиса и не заметили они. Стюард обещал звонить Алисе и спрашивать, как они взлетели и долетели.

– Обещаешь? – Алиса наконец перестала хлопать ресницами, надувать губы и стала похожа на обычную девушку, которая собирается отметить свой день рождения в компании даже не друзей, а случайных людей. Потому что семья далеко, в другом городе, до которого лететь дальше, чем до северного сияния. И туда возвращаться не тянут ни душа, ни сердце. Алиса, уже трезвая, растеряв от неожиданного известия всю свою экзальтацию, плакала так искренне, будто прощалась с единственным другом – заботливым, верным, надежным.

Паша, надо признать, таким и оказался. Он потом действительно звонил Алисе, они переписывались. Она кричала ему, что они наконец приземлились, и всем пассажирам передавала от Паши приветы и пожелания хорошо провести отпуск или благополучно вернуться к делам.

Стюарда провожали бурными продолжительными аплодисментами. Он краснел, бледнел, говорил, что не надо, хватит, ему неудобно, он просто делал свою работу. Воцерковленная женщина, узнав, что он некрещеный, обещала вернуться, отвести его в церковь и стать крестной матерью. Достала из сумки крестик, совсем простенький, на шнурке, и попросила Пашу не отказываться, взять.

– Вы наш ангел-хранитель. Я верю, что все будет хорошо, – сказала она, и Паша сам чуть не заплакал. Пока он шел по проходу, она по-матерински суетливо крестила его спину.

Минут на десять наступило затишье. То самое, которое перед бурей. Если хочется понять афоризмы или крылатые выражения, нужно оказаться в стрессовой ситуации. Буря не заставила себя ждать. Вдруг отлетела в сторону занавеска, отделявшая бизнес-класс от эконома, и в салон вошли мужчины с бутылками виски в руках. Наливали всем желающим. Сами были в очень приличном подпитии.

– Уважаемые пассажиры, – произнес громко мужчина, возглавлявший процессию. – Есть ли на борту пилот? Полетели уже, а? Я заплачу! Любые деньги!

Следующие полчаса мужчины из бизнес-класса выбирали стюардесс. Но это был тот случай, когда не совпадает градус. Алиса, которую уже знал в том числе бизнес-класс, тихонько плакала и не собиралась становиться главной стюардессой ни за какие деньги.

– Ну ладно тебе кобениться! – развязно сказал мужчина. – Давай пройдись красиво.

– Нет, я сказала! – рявкнула вдруг Алиса, и он отступил. – На места свои вернулись быстро! Или я сейчас такую истерику закачу, что вообще никуда не улетим!

Мужчина кивнул и пошел в свой бизнес-класс.

Когда на борт поднялся новый состав, ему было чему удивляться: бизнес-класс, пьяный в хлам, Алиса, взявшая на себя функции бортпроводницы, разносившая воду по салону эконома, забрав бутылки из бизнеса, женщина, стоявшая в проходе и тихо певшая церковные псалмы, замершие остальные пассажиры, наслаждавшиеся ее пением.

– Добрый день, мы приветствуем вас на борту… – подошел к микрофону стюард. – Меня зовут Павел…

Юноша был очень молод и напуган. Когда весь самолет дружно разразился хохотом и начал аплодировать, ему стало не по себе. Когда новый Паша принялся демонстрировать процесс надевания маски, все уже рыдали от хохота.

Самолет достаточно резко стартовал, его уже не поливали шампунем, не держали на взлетной полосе. Кажется, от этого борта хотели избавиться как можно скорее. Обычно пассажиры начинают хлопать при приземлении, пассажиры этого рейса дружно принялись это делать при взлете.

Приземлились мягко. Пилот объявил, что за бортом минус тридцать два градуса.

– Ой, а что происходит? – ахнула Алиса.

Почти все мужчины, за исключением разве что элегантного мужчины и дедушки, начали раздеваться до футболок.

– Кажется, я схожу с ума. – Алиса смотрела на мужчин в футболках, и это никак не вязалось в ее голове с объявленными минус тридцатью двумя градусами за бортом.

Взволнованная женщина тоже не без удивления наблюдала за процессом. Но все оказалось, как бывает в жизни, очень прозаично. Мужчины достали из ручной клади термобелье, свитера, носки и надевали на себя. Это были военные, прекрасно знавшие погодные условия своего места службы.

– Почему мне сейчас кажется, что я голая? – спросила Алиса.

Этот вопрос волновал почти всех женщин на борту.

Пассажиров стремительно выгрузили и так же стремительно выдали им багаж.

Алиса звонила организаторам поездки, сообщая, что они наконец прилетели. Сегодня сразу в отель, а северное сияние уже завтра. Молодая супружеская пара, ее компаньоны по поездке, стояли рядом, но уже было понятно, что этот полет стал для их семьи последним.

Элегантный мужчина отвечал на звонки женщины, той самой первой любви, которая пригласила его в эту поездку. Говорил, что завтра прочтет сразу две лекции. А сегодня – в отель. Нет, без ужина. Спать.

Из здания аэропорта они выходили вместе с взволнованной женщиной.

Дедушка игнорировал разрывающийся телефон. Он стоял и смотрел в окно. Ему не хотелось выходить наружу, покидать этот защищенный от всех тревог и забот зал ожидания.

Родные люди

У меня всегда были запоздалые реакции на что бы то ни было. С отсрочкой во времени, если можно так сказать. Стресс или паника накрывали не в тот момент, когда нужно, а спустя день или даже два. Поэтому можно было сказать, что мои истерики случались на пустом месте. Ну во всяком случае так считалось, когда я была маленькой. Когда падала, плакать начинала не сразу, как все дети, а спустя, например, пару часов. Так что воспитательница в детском саду никак не связывала мой плач с падением во время прогулки. Забытую в садике вечером куклу я начинала оплакивать утром и не понимала, почему мама думает, что я не хочу идти в сад. Я хотела, очень. Мне же нужно было забрать куклу! Когда лучшая подружка Настя случайно села на моего ежика, слепленного из пластилина, я тоже не сразу начала переживать. Настя немедленно залилась слезами, обещая помочь мне слепить нового, поделиться пластилином и даже отдать своего – она лепила гораздо лучше. Воспитательница вообще ничего не поняла – вроде бы успокаивать нужно меня, а не Настю, и сказала: «Разбирайтесь сами». Плакать я начала через два дня, когда работы стояли на шкафчиках, включая, кстати, моего ежика, восстановленного Настей. Мы уже лепили корзинки с яблоками. Вот тогда я и разрыдалась, оплакивая ежика. Воспитательница опять ничего не поняла, решив, что у меня не получается корзинка. Я же гадала, почему никто, включая Настю, не понимает, отчего я плачу.

Впрочем, в школе история продолжалась. У меня уже сложилась репутация девочки, которая может вдруг расплакаться. На ровном месте. А так да, вполне спокойная, уравновешенная. Любые неприятности воспринимает с холодной головой. Удивительное качество. Даже перед отчетными концертами не волнуется. Всех трясет, а она стоит и улыбается. Поэтому меня выставляли на все конкурсы, выступления и вызывали к доске во время открытых уроков. Знали, что я выйду и все сделаю как надо. А то, что спустя два дня буду лежать с температурой, мама спишет на то, что случилось резкое похолодание, а я ушла без шапки, или на съеденное мороженое, а вовсе не на стресс от выступления или выхода к доске. Полученная двойка за решающую контрольную по алгебре тоже, как всем казалось, меня вовсе не беспокоила. Когда Настя – мы попали с ней в один класс и сидели за одной партой – рыдала в туалете, твердя, что «мать ее убьет», я монотонно твердила, что «не убьет, все будет хорошо».

– Тебе что, наплевать? – возмущалась Настя.

– Не знаю, – честно признавалась я.

– Ну ты даешь! – как всегда восхищалась подруга.

Безутешно рыдать по поводу двойки я начинала на следующий день, когда выяснялось, что в году тройка не выйдет, потому что учительница Алиса Артуровна разрешит всем переписать контрольную.

– Мне тоже класс двоечников не нужен, – сокрушенно говорила Алиса Артуровна, деликатно удаляясь на заднюю парту проверять тетради. – Получается, я вас ничему не научила. Значит, я тоже двоечница. Только как я могу вас научить, если вы не хотите? Не могу же я вас заставить. Ладно, списывать тоже надо уметь – знать откуда и что именно. Давайте сегодня попрактикуем этот навык. Очень пригодится в институте.

Как же я завидовала Алисе Артуровне, не понимавшей своего счастья. Почему? Да хотя бы потому, что она обладала таким прекрасным именем-отчеством. И не менее прекрасной фамилией – Белл. Ее появление в классе для меня всегда сопровождалось звоном колоколов.

К чему я рассказываю про свои реакции и Алису Артуровну? К тому, что мне достались не просто обычные имя и фамилия, а просто издевательски обычные – Аня Иванова. Прибавьте к этому отчество Ивановна. Да, Иванова Анна Ивановна. Впрочем, из Анечки, Анюты, Аньки, Анны я очень рано превратилась в Аннуванну. Такова судьба врачей и учителей. Я же стала учителем русского и литературы в школе. Не то чтобы мечтала об этом, но мне нравилось преподавать, общаться с детьми. Не призвание, конечно, не веление сердца, но работала я с удовольствием, что уже немало. Забавляло, что многие ученики, когда я обращалась к ним на «вы», оглядывались. «Вы» для них – непременно толпа. Но потом они привыкали, как-то расправляли плечи, хотели соответствовать моему «вы». Это я к чему? К тому, что мои отсроченные реакции прекрасно объясняют, почему я лишь в сорок пять лет решила пройти путь, который обычно проходят подростки. Да, откровенно говоря, я бы и не стала его проходить. Не было нужды и интереса. Но вдруг захотелось. Так бывает. Наверное. Я не знаю. Может, только у меня такое «позднее зажигание», как всегда говорила Настя.

Я точно помню, когда для меня началась эта история. В день после юбилея, чтоб его. В школе, конечно, поздравили, слова говорили приятные – про призвание как раз, про преподавательский дар и так далее. Шутили про «бабу-ягодку», как без этого. Физрук Дмитрий Саныч уверял, что «ни за что бы не дал». Потом, когда выпил, зуб давал. Большим пальцем щелкал по зубу и уже пьяно и оттого восхищенно восклицал: «Ну не дашь!» Я кивала и улыбалась. Дмитрий Саныч без особой надежды приобнял меня ниже талии. Мне было приятно, не скрою. Все-таки физрук у нас был молодым специалистом двадцати восьми лет. Когда Дмитрий Саныч прилег на стульях, устроившись головой на коленях географички, я подумала, что и сама себе не дала бы. Ну какие сорок пять? Я ощущала себя на тридцать. А иногда и меньше. Не знаю, у всех так или только у меня. Когда кажется, что тебя, ребенка, засунули в другое тело и решили, что ты взрослая женщина. И никого нет за спиной, чтобы оглянуться и спросить, что делать, как поступить.

Настя говорила, что я была взрослой еще в детском саду, в отличие от нее. А мне казалось, что все с точностью до наоборот. Настя, отплакав, быстро успокаивалась и начинала действовать. Она умела принимать решения и за себя, и за меня. Всегда находила выход из положения. Как с ежиком, которого она перелепила для меня, сломав свою старую поделку. Как с контрольной по математике – именно она убедила Алису Артуровну не портить показатели успеваемости класса. Наверное, поэтому она сейчас мать троих детей, и ей приходится нести за них ответственность. А иногда и за мужа, и за свекровь, и за своих родителей. У Насти большая семья, и в этом только ее заслуга. Она решала, выходить замуж или нет, рожать детей или нет. Я ею восхищаюсь. Не понимаю, как у нее получается все успевать. У меня детей нет. Не получилось. Да и семья – я и муж Степан. Есть еще моя мама, но мы почти не видимся. Ни братьев, ни сестер, ни других родственников. Но у меня есть ученики, Настя, ее дети, которых я считаю родными… племянниками, близкими… не важно. Спасибо, что она мне позволила считать себя названной сестрой, тетушкой. Наверное, большего я бы и не потянула – эмоционально, прежде всего. У меня из-за Настиных детей сердце обрывается, за учеников я переживаю. Но опять же не сразу, а спустя пару дней накрывает паника, доходящая до болезни. На экзаменах я всегда спокойна, отвожу детей в другую школу, где они сдают ЕГЭ, чтоб его. Ношу с собой воду, шоколадки. Подбадриваю их как могу. Но когда они начинают писать и сообщать баллы, как правило, очень высокие, чувствую, как подступает тошнота. Плакать я себе давно не позволяю, все же уже возраст. Наутро проснусь без глаз и с опухшим лицом, будто меня покусал целый пчелиный рой. Но убегаю в ванную – начинается рвота, подскакивает давление. Пока от звонков и сообщений разрывается телефон: «Аннаванна! У меня девяносто два балла! Аннаванна! У меня девяносто шесть!» – я тихо умираю.

В этой истории именно Настино слово стало решающим. Она меня не подтолкнула, нет. Сказала так, как говорила своей старшей дочери, тогда еще малышке Марусе: «Пока не наденешь шапку, из дома не выйдешь». Маруся терпеть не могла шапки. С раннего детства. Сдирала с себя с остервенением. Настя выводила ее на прогулку, замотанную в шарфы, шали. Повзрослев, Маруся по-прежнему соглашалась на все головные уборы, кроме шапки. В какой-то момент Насте надоело убеждать дочь, что шапка ей жизненно необходима, особенно в мороз минус десять. Вот тогда мать и выдвинула ультиматум. Маруся рыдала, сидя в коридоре. Настя сидела напротив и ждала, когда дочь натянет на себя ненавистную шапку. Маруся же считала себя достаточно взрослой, чтобы ходить вовсе без головного убора. Младший Кирюша отчаянно вопил в коляске, запарившись в комбинезоне, средняя Кирочка возилась со шнурками. Если у Маруси были особые отношения с шапками, у Кирочки обнаружилась страсть к шнуркам и завязкам во всех видах. Она отказывалась выходить из дома, не завязав самостоятельно шнурки на ботинках, тесемки на куртке и не скрутив из шарфа подобие узла. Обувь и одежду Кирочка проверяла на наличие шнурков и наотрез отказывалась носить, если вместо шнурков на ботинках были липучки, а на куртке – вовсе ни одного не имелось, ни на капюшоне, ни на поясе. Настя гадала, какие странности возникнут у Кирюши, но тот пока был слишком мал, чтобы выразить свое отношение к деталям или предметам гардероба.

– Так, встали и вышли! – Настя взяла себя в руки. – Быстро!

Настя умеет говорить так, что ее страшно ослушаться. Маруся тогда напялила шапку, Кирочка добровольно отказалась от шарфа. Кирюша, даром что младенец, предпочел замолчать.

– Пока ты с этим не разберешься, так и будешь страдать. Хорошо, не страдать, но будешь думать. Надо уже это сделать один раз и успокоиться, – строго рявкнула на меня Настя, так же, как тогда на детей.

Я послушалась и закрутила всю эту историю.

А в день моего юбилея, когда еще ничто не предвещало, коллеги подарили букет угрожающего размера. В корзине. Еле дотащила. Оставила внизу в подъезде, заливаясь слезами и соплями.

– Ну чего так убиваться-то? Не конец жизни! – попыталась успокоить меня консьержка. – Точно оставите? Может, все же заберете? Букет-то дорогущий!

– Не могу. Аллергия на цветы, – прохлюпала я.

– Ну да, ну да. Аллергия. Конечно. Мне уже шестьдесят пять, я и то не убиваюсь. У вас-то сейчас, вон, все возможности. Были бы деньги. И подбородок второй убрать, и жир, где не надо, откачать и куда надо влить. Не то что мы: детский крем на все места. – Консьержка в аллергию не поверила, а поверила в то, что я так тяжело переживаю достижение возрастной планки.

Дома я выпила сначала одну таблетку от аллергии, потом еще одну. Ну и от головы хватанула, потому что сил уже не было терпеть боль. Уснула на диване, не раздевшись. Хорошо, что завтра суббота. Это я успела отметить, прежде чем провалиться в бессмысленный, пустой и тяжелый, как всегда под таблетками, сон.

Мой муж Степан зашел, прикрыл пледом. Я это почувствовала, но сделала вид, что сплю. Не стал меня ни о чем спрашивать, спасибо ему за это. Он у меня вообще очень деликатный человек. Никогда первым не спросит, не потревожит. Наверное, поэтому я вышла за него замуж. Знала, что не придется отчитываться, объясняться. Что буду жить так, как сочту нужным, не докладывая, куда поехала и зачем. Я не терпела контроль ни в каком виде. К счастью, в школе это быстро поняли и оставили меня в покое. Я считалась опытным педагогом, который стабильно выдавал высокие показатели успеваемости. Мои ученики побеждали на олимпиадах или занимали призовые места. Когда я выходила замуж за Степана, с абсолютно холодной головой, без всякой страсти или хотя бы влюбленности, мне казалось, что его деликатность и умение уважать чужое личное пространство достаточны для нашей семейной жизни. Да, у нас получился долгий брак, спокойный и размеренный. Брак, в котором не случилось ни одного скандала, ни одной пролитой мною слезы. Такой крепкий союз уважающих друг друга людей, но не более того. Любви в нашем браке не зародилось. Наверное, поэтому и детей не было. Дети ведь рождаются от любви. Не смейтесь, я в это верю. Настины дети родились и росли в любви. Настин муж Леша обожал и жену, и детей. Жизнь за них готов был отдать. В их квартире никогда не было тихо, как у нас со Степаном, когда слышно, как тикают часы в соседней комнате. У Насти с Лешей всегда была какофония – кто-то рыдал, кто-то смеялся. Настя пыталась всех перекричать. Леша тоже вопил, что сейчас оглохнет. Они ругались, мирились, снова ругались. Но в этих криках, страстных разрывах и не менее страстных примирениях слышалась и чувствовалась настоящая любовь. Такие страсти могут полыхать только у людей, которые не равнодушны друг к другу. Так оно и было. Настя безумно ревновала мужа, а Леша переживал, что Настя, после родов расцветшая, ставшая невероятно женственной, мягкой и нежной, найдет ему замену. В том, что ей это удастся сделать хоть с тремя детьми, хоть с целой группой детского сада, он не сомневался.

Кому-то наши со Степаном отношения покажутся странными. Настя так и вовсе таращила глаза, когда я ей рассказывала про него. Мне иногда казалось, что, если я пропаду на три дня, он даже не позвонит. Чтобы, не дай бог, не поставить меня в неловкое положение. Всегда сначала пишет «можно тебе позвонить?» и звонит только после разрешения. Будто не муж родной, а посторонний человек. Очень вежливый. После десяти вечера так вообще ни за что и никогда не станет беспокоить – неприлично. Как-то я задержалась с коллегами – отмечали день рождения завуча. Всем моим коллегам мужья уже телефоны оборвали. Биологичка Надежда Львовна сорвалась и убежала, не попрощавшись – муж уже форменный скандал закатил. Она считала себя счастливой – раз муж так ревнует, значит, любит. «Ну к каждому столбу», – с гордостью сообщала на педсовете Надежда Львовна, поправляя шейный платок. Она всегда ходила в шейных платках, которые заматывала с исключительным мастерством. Ревнивый муж регулярно обещал однажды ее задушить. И Надежда Львовна, прикрывая на шее очередной синюшный след, верила, что так оно рано или поздно и случится, поэтому неслась с работы, когда еще звонок с последнего урока не прозвенел.

– Зачем такое терпеть? – спросила как-то я.

– Со своей жизнью разберитесь, а потом спрашивайте, – резко ответила Надежда Львовна.

Да, она была права. Я не могла разобраться со своей жизнью. Вот, решила. В сорок пять лет.

А тогда, на том праздновании, одна я сидела спокойно, убрав телефон в сумку и выключив звук.

– Анна Ивановна, если нужно позвонить, предупредить, вы не стесняйтесь, – разрешила завуч.

– Все хорошо, спасибо, – ответила я.

Но поскольку завуч смотрела на меня так, будто я сморозила глупость, пришлось позвонить мужу.

– Степан, все хорошо, немного задерживаюсь. С коллегами, – сказала я настолько громко, чтобы это слышала Гнездо. Это ее дети так прозвали за прическу. Ну и я заодно. Про себя, конечно. Ведь правда гнездо на голове.

– Который час? – удивился Степан. – Почему ты звонишь в такое время?

Да, в двадцать минут одиннадцатого мой супруг не готов отвечать на телефонные звонки. Если бы со мной что-то случилось или позвонили ночью из морга, Степан счел бы это неприличным и попросил бы перезвонить после девяти утра.

Почему я рассказываю про Степана? Потому что его деликатность тоже имеет не последнее значение в этой истории. Если бы он полюбопытствовал или хотя бы спросил, возможно, я бы не стала ждать до сорока пяти лет. Спустя годы мне хотелось разбить ему тарелку об голову. За его равнодушие, которое я считала исключительной деликатностью.

Мне хотелось кричать, вопить на весь дом, но кому кричать? Степану? Он бы не понял. Он не знал про мои отсроченные реакции. Поэтому, когда я вдруг заливалась слезами спустя два дня после педсовета или другой неприятности, он молча приносил мне рюмку с валокордином и воду. В последние годы, когда я стала мучиться давлением, приносил тонометр и упаковку с таблетками. Подавал стакан воды.

Как-то рано утром приехали Настя с Марусей.

– Возьми ее с собой в школу. Пусть посидит у тебя. Свекровь с радикулитом свалилась, Киру надо к стоматологу, Кирюшу на прививку в поликлинику. А у этих учительница заболела, замены нет. Сидят и ерундой страдают. Заберу в час, – попросила Настя.

Маруся побежала в комнату и включила мультики. Настя пошла следом.

– Ого, кто-то спит с мужем, а кто-то с тонометром, – заметила моя подруга. Я знала, что она перешлет мне двадцать пять телефонов врачей и будет звонить каждый день, требуя, чтобы я сходила на консультацию. Вот поэтому Настя была взрослой, а я – нет. Она все знала про стоматологов и прививки, говорила, кто куда должен пойти и что делать. А я не знала, правда. У меня был исключительно деликатный муж, который даже не поинтересовался, почему у нас нет детей. Да, это так. И такое случается. За все годы замужества – ни одного вопроса. Если бы он спросил… Возможно, я бы пошла на ЭКО, решилась бы взять ребенка из детского дома. Или мы бы вместе прошли лечение. Пытались, старались, не теряли надежды, как мне говорили врачи. Но я не знала, что думает об этом Степан. Как ни собиралась спросить, все было не вовремя. Сейчас чего уж сетовать. Поздно.

Если бы муж, тогда еще жених, спросил, почему на нашей регистрации брака в загсе нет моих родственников, даже матери, я бы рассказала. Наверное. Не знаю. Но его это нисколько не смутило. Свадьба была тихой – его мама, двоюродная сестра с мужем, которых Степан видел, кажется, второй раз в жизни, Настя с Лешей. За все годы мой деликатный супруг так и не поинтересовался, есть ли у меня родственники, хоть седьмой воды на киселе. Как не спросил, почему я не могу родить ребенка. Я ждала этого разговора каждый день. Придумывала ответы, проговаривала про себя варианты. Подбирала слова… Ведь по всем анализам выходило, что я абсолютно здорова и могу зачать ребенка хоть завтра. Врачи говорили, что нужно обследовать супруга и лишь после этого делать выводы и назначать лечение. Но Степана наша бездетность вовсе не беспокоила. Моя свекровь скончалась спустя год после нашей свадьбы, так что мне не перед кем было оправдываться. Мы хорошо жили. Спокойно. За ужином я рассказывала про сочинения учеников, про проделки, жизнь школы. Степан ел, уставившись в книгу. Он всегда ел, ходил в туалет, принимал ванну, мыл посуду только с книгой. Степан читал мемуары политиков, общественных деятелей. Многотомные, многостраничные.

В один из вечеров я завела разговор про необходимое обследование, про то, что можно сделать ЭКО. Степан кивнул, будто речь шла о курице на ужин. Не слышал или не захотел услышать, не знаю. Я не стала настаивать. Позвонила Насте.

– Это нужно проходить вместе, – решительно заявила она.

– Да, ты права, – согласилась я и не стала ничего проходить, поскольку уже знала, что меня ждет. Степан не стал бы делать мне уколы в живот и ходить в клинику в выходные дни. Он не стал бы нарушать свой давно сложившийся график: по субботам обязательный бассейн, по воскресеньям – долгая прогулка по парку. На эти дни он отключал телефон, и ничто в жизни не заставило бы его ответить на звонок. А в будни? У Степана была своя жизнь, у меня своя.

Но я это приняла и просто жила дальше. Что хотела бы исправить в своей жизни, будь у меня такая возможность? Только это. Я бы родила ребенка. Со Степаном или без его участия. Стала матерью. Только за это себя корю каждый вечер перед сном и каждое утро, просыпаясь. Днем, к счастью, у меня передышка от подобных мыслей. Если бы не ученики, давно бы сошла с ума.

Так вот, история заключается в том, что в сорок пять лет, а точнее на следующий день после этого прекрасного события, я решила найти своего отца. Идиотская идея, согласитесь. Я отдавала себе в этом отчет. И это, поверьте, была не моя инициатива, а Госуслуг. Отцовство их интересовало больше, чем меня все эти годы.

Проснулась с мутной головой – у меня действительно дикая аллергия на срезанные цветы всех видов, от роз до, упаси господи, лилий. Лилии – это вообще сразу анафилактический шок. Впрочем, я вообще равнодушна к цветам, а уж тем более к сложносочиненным букетам, что для учителя настоящее проклятие. Не могу же я показать ученикам, что не рада цветам. К счастью, мои рыдания принимают за слезы благодарности и особую чувствительность к знакам внимания. В День учителя я плачу целый день. Таблетку выпить не могу – усну прямо на уроке. От антигистаминных препаратов у меня наступает не просто сонливость, а кома. Так что заливаюсь слезами и прошу учеников написать сочинение на свободную тему, но так, чтобы развеселить меня, как царевну Несмеяну. Они стараются. Я все равно рыдаю, уже от смеха. Мне удается скрывать свою аллергию много лет. А это ох как непросто.

Поскольку в сорок пять лет требуется менять паспорт, я села за ноутбук, чтобы подать заявление. Ничто не предвещало, как говорится, пока Госуслуги не потребовали заполнить данные про родителей: мать – имя, отчество, дата и год рождения, отец – соответственно. И тут у меня случилась та сама отложенная реакция. Я вдруг поняла, что не знаю ни фамилии, ни отчества отца, ни тем более даты и года его рождения. Только имя – Иван, раз уж я Ивановна. Но и по поводу этого я не готова была побиться об заклад. Мать всегда может указать любое отчество ребенка при отсутствии законного супруга. Госуслуги к тому же требовали, чтобы я подтвердила указанные в электронном виде данные оригиналами документов, когда меня вызовут. И среди оригиналов значилось свидетельство о рождении.

Все документы у меня хранятся в папке-портфеле. И я очень трепетно отношусь к бюрократическим бумажкам. Могу предъявить читательский билет в библиотеку имени Некрасова времен студенчества. Первый курс, как сейчас помню. В Некрасовке писала курсовую. Помимо свидетельства о браке, включая три копии на всякий случай – в отдельной папке, вот, пожалуйста, приглашение на регистрацию, с датой и временем. Все загранпаспорта, начиная с первого, в отдельном конверте. Школьный аттестат, свидетельство о прохождении курсов стенографии и машинописи, свидетельство об успешном окончании курсов по оказанию первой помощи. Вкладыш в диплом об окончании института плюс две копии.

Я вообще по натуре «хранительница» – программки спектаклей, календари прошлых лет, удачные или забавные сочинения учеников. Фотографии всех видов и размеров – на белом фоне, цветные. Но среди вороха документов, нет, не вороха, а аккуратно сложенных и подписанных конвертов и папок, не нашлось свидетельства о рождении. Я пересмотрела несколько раз. Да и не помню, чтобы его видела когда-либо. Не осталось в памяти – «было же такое, зеленого цвета». Не помню. Ни цвета обложки, ни самого вида. Я сидела перед ноутбуком на сайте Госуслуг, которые настоятельно требовали указать данные отца. Там, конечно, имелась строчка «данные неизвестны». Но я не решалась на нее нажать. А вдруг свидетельство существует и Госуслуги о нем знают? Получится, что я предоставила неверную информацию. А если мое свидетельство тоже есть? Можно было, конечно, затребовать данные у тех же Госуслуг – пусть они займутся поисками документа, подтверждающего мое рождение, раз он вдруг стал необходим спустя сорок пять лет. Но паспорт требовался срочно: планировалась поездка на конференцию в Питер, моя собственная в Плес – давно хотела там побывать. Да и не хотелось привлекать внимание госструктур к семейным скелетам в шкафу.

Что мне оставалось? Позвонить собственной матери. Заодно проверить ее данные – я помнила, что у нее реальный день рождения и записанный в паспорте разнятся. И я так и не знала точно, в каком месяце она родилась – в июне, как утверждала она, или в июле, как было записано в паспорте. Или наоборот?

Если мой супруг отличается удивительной деликатностью и маниакальным соблюдением норм приличий, на которые не могут повлиять ни вселенская катастрофа, ни близкое родство, то моя мать не так уж далеко ушла от собственного зятя по части странностей.

Она пребывает в образе, и ей требуется время, чтобы в него войти. К ней нельзя приехать без предупреждения, а лишь в четко оговоренное время. Если я приеду на пятнадцать минут раньше, буду стоять на лестничной площадке или сидеть на лавочке под домом. Мама раньше назначенного часа не откроет. Четыре пакета с продуктами, я насквозь мокрая, с шести утра за рулем. Умираю, хочу есть или хотя бы попить воды. Хотела ведь заехать на заправку купить несколько бутылок про запас. Последние часа три живу на таблетках – от давления, головной боли, успокоительная. Давление опять скачет, как теперь всегда происходит во время стрессов или от усталости. Я уже научилась его чувствовать без всяких тонометров. Всю жизнь – гипотоник, восемьдесят на шестьдесят, а я еще хожу и вполне прытко бегаю по школьным лестницам. И вдруг к этим своим сорока пяти стала гипертоником. Почти привыкла. Подташнивает. Сижу на лестничной клетке на лестнице, рассасываю еще одну таблетку и жду, когда мама соизволит открыть дверь. Хотя бы стакан воды вынесла, я просила через дверь. В округе ни одной кофейни так и не появилось. Просто удивительно, как здесь остановилась жизнь. Будто в прошлое попадаешь. А ты в него и попадаешь. Надо задать детям сочинение – я попал не в будущее, а в прошлое. Пусть повспоминают. Во рту – горечь от таблетки. Металлический привкус. Пить хочется до одурения. Можно, конечно, позвонить соседям, но там наверняка уже другие люди живут. Знаю, что тетя Люда, соседка справа, умерла. Соседи слева вроде бы давно квартиру сдают. Ладно, потерплю. Открыла пошире окно на лестничной клетке. Стою, делаю глубокие вдохи. Десять минут до маминого выхода на сцену.

Мама появляется на пять минут позже. Накрашенная, в кольцах, в красивом фартуке, припорошенном мукой.

– И чего ты здесь на самом сквозняке? – ахает она, явно переигрывая волнение или что она там пыталась изобразить.

Я несусь в туалет – меня рвет таблетками и желчью. Есть хочу, аж голова кружится. Умываюсь, пью воду прямо из-под крана – хуже уже не будет, снова иду на лестничную клетку, где остались пакеты с продуктами. Маме, конечно, не пришло в голову их занести. Как и спросить, как я себя чувствую. Обычно на мои жалобы она вскидывает бровь и объявляет:

– Ну что ты жалуешься? А мне тогда что, ложись и помирай? Какие могут быть жалобы в твоем возрасте?

– Мам, мне уже не так мало лет, – отвечаю я.

– Прекрати напоминать про мой возраст! – возмущается она. – Лучше скажи, как я выгляжу? Правда, хорошо?

– Да, правда, – соглашаюсь я. У мамы давно наступил период отрицания не своего, а моего возраста. Она не желает признавать себя матерью дочери, которой уже далеко за сорок. Иногда она с легкостью отказывается от родства – в аптеке или в магазине. Не дай бог мне обратиться к ней, назвав «мамой».

– Ну что ты мамкаешь! – шипит родительница. – Обязательно всем сообщать про мой возраст?

– Мам, я хотела лишь спросить, туалетную бумагу брать или нет, – отвечаю я.

– Откуда я знаю? Я вообще не собиралась сегодня в магазин! – огрызается она и обиженно уходит, оставляя меня с полной тележкой, куда я докладываю остальное по собственному усмотрению.

– А почему ты не взяла бородинский хлеб? И колбасу краковскую? Я так хотела! – возмущается мама уже дома. Холодильник забит под завязку. Но я действительно не купила ни бородинский хлеб, ни краковскую колбасу, помня, что в прошлый раз мама отказалась от мучного по соображениям талии, а от колбасы у нее сильная изжога.

– Мам, а ты сказать не могла? Словами? Я должна догадываться, чего ты хочешь или не хочешь? Или ловить сигналы Вселенной? – возмутилась я.

– Почему я вообще должна о таком говорить? Я же не прошу кольцо с бриллиантом или поездку на море! Хлеб и колбаса! Все! Мне больше ничего не надо! – Мама начинает плакать. Ей вообще легко заплакать. Удивительная способность. У меня такая ученица была, Наташа Смирнова. Чуть что – сразу в слезы.

– Что ты плачешь? – спрашивала я.

– Не знаю, – отвечала честно Наташа. – Просто поплакать захотелось.

К слезам Наташи я привыкла и выдавала таблетку валерьянки. А вот к слезам собственной матери так и не смогла. Как не научилась различать, когда она плачет искренне, а когда на публику. То есть для меня. Я для нее тоже публика.

Раскладываю продукты в холодильнике. Захожу на кухню и понимаю, что все – не сделаю больше ни шагу. Кухня засыпана мукой до потолка. Раковина завалена грязной посудой. На столе – что-то невообразимое.

– Я тебе беляши решила испечь. – Мама красиво стоит в дверях. – Только убрать не успела. Помоешь? Тут всего две тарелки.

– Можно мне кофе? – прошу я.

– Конечно! Ты же дома! Знаешь, где что стоит. – Мама делает красивый жест, мол, все в твоем распоряжении, и удаляется.

Следующие два часа я отмываю кухню, забыв про кофе, который не знаю где стоит. Мама давно все переставила по своему вкусу. Я не в силах открывать ящики и искать банку с кофе, поскольку перемываю посуду, отмываю холодильник, плиту и долепливаю беляши. Точнее, просто леплю – мама оставила заготовки, фарш и кружочки теста. Уговариваю себя, что лучше промолчать.

Нахожу в холодильнике полпакета кефира и выпиваю с наслаждением. Заедаю куском хлеба, найденным в недрах хлебницы. Мою полы. Мама выходит на кухню, садится на стул и поднимает ноги, чтобы я могла помыть под ее стулом. Смотрит, как я мою.

Меняю постельное белье, протираю пыль.

– Мам, откуда здесь шерсть? – спрашиваю.

– Я хожу в шали, – отвечает она.

– Надо ее выбросить.

– Тебе лишь бы выбросить. Тебе ничего не нужно. И я не нужна. Моя дача не нужна, моя квартира не нужна.

Мама плачет. Как всегда. Я присаживаюсь на край табуретки – ноги не держат, руки дрожат. Устала не как собака и даже не как сто чертей. Подумала, что дам задание своим одиннадцатиклассникам – пусть вспомнят смешные фразеологические обороты и свои придумают. Заставляю себя встать и домыть полы. Ванную еще надо оттереть, отдраить. Не сейчас. Совсем нет сил. Домой бы доехать по пробкам. Начинаю собираться.

– Ты неблагодарная, – говорит мама, поджав губы.

– Почему?

– Мои беляши так и не попробовала. Я все утро с ними провозилась!

Мама звонко захлопывает дверь за моей спиной. Ладно. Не в первый раз. Интересно, для кого она затевала беляши и для кого наряжалась? Слишком быстро захлопнула дверь. Если спрошу – все равно не ответит. Или будет отрицать. Почему? Не знаю, если честно.

Заезжаю на заправку. Нет ни бензина, ни аппетита. Ем какой-то бутерброд, запиваю каким-то кофе. Потом несусь в туалет – опять рвота. Нервы. Отсроченная реакция. Видимо, на Госуслуги. Умываясь над грязной раковиной, вспоминаю, что так и не попросила у мамы найти мое свидетельство о рождении. А это означает, что придется звонить. Нет, не сегодня, пожалуйста. Сегодня не выдержу. Звоню Насте, зная, что это единственный человек, который меня накормит и напоит в любое время суток. Мне отчаянно нужно прийти в себя. Домой ехать не хочу.

– Можно я к тебе заеду? Через полчаса, – прошусь я.

– Так, дети, помолчите минуту! Я себя не слышу! – орет Настя. – И быстро убрали комнату! Сейчас тетя Аня приедет.

На заправке покупаю маффины, шоколадки, конфеты.

В доме у Насти всегда бедлам, ор, крики и при этом удивительно тепло и спокойно. Я еще не успела помыть руки, а она уже ставит на стол тарелку с супом.

– Сметанки дать? Или хлеба? – суетится подруга. – Дети, умоляю, подарите нам пять минут тишины!

Я киваю, соглашаясь и на сметану, и на хлеб.

– Спасибо! – говорю с набитым ртом.

– Ну что случилось? – Настя уже сварила мне кофе и собралась подогревать три котлеты с горой жареной картошки.

– Сорок пять случилось. Тебе это тоже предстоит.

Настя младше меня на восемь месяцев.

– И что? – не поняла она. У нее удивительно наплевательское отношение к возрасту – никаких комплексов, никаких кризисов, принятий и осознаний. Да и некогда рефлексировать, когда трое детей.

– Паспорт надо менять. А Госуслуги требуют свидетельство о рождении. Я к маме ездила и забыла попросить найти.

– И как мама? Чудит? – хмыкнула Настя. Она прекрасно знала мою мать.

– Как всегда, – кивнула я.

– Ладно, свидетельство, а в чем проблема? – все еще не понимала подруга.

– Я не знаю отчество и дату рождения своего отца. Вообще ничего не знаю. Может, я не Ивановна вовсе. И не Иванова. Я не знаю, меняла мама фамилию или нет.

– Тогда все меняли. Но, правда, твоя мать могла и с девичьей остаться.

– Вот и я о том же. То есть, если мама записала меня на свою фамилию, получается, что я даже фамилии отца не знаю.

– Подожди, но ты же помнишь, что записано в твоем свидетельстве о рождении?

– Нет, вообще не помню. Мне кажется, я его видела в последний раз в шестнадцать лет, когда первый паспорт получала. Но, веришь, честно не помню, что там значилось, – призналась я. – Да и у мамы месяц рождения в паспорте другой записан. Кошмар какой-то. Все не как у людей.

– Так, хорошо. И в чем проблема-то? – Настя села и приготовилась составлять план действий.

– На Госуслугах требуют данные родителей, которые я не знаю и поэтому не могу заполнить заявление, – устало ответила я.

– Ладно. Не думаю, что ты первая такая в истории Госуслуг. Сделай запрос. Ты же в Москве родилась. Свидетельство можно восстановить через загс. – Настя все еще не понимала, из-за чего я страдаю.

– Мне паспорт срочно нужен. Конференция. Билеты надо покупать. Пока я отправлю запрос, пока мне ответят… – промямлила я в свое оправдание.

– Хорошо, ну возьми у них временную справку, – пожала плечами Настя.

– Сейчас не дают вроде бы…

– То есть ты не знаешь наверняка. И ни у кого не спрашивала. Не ходила в МФЦ и не пыталась решить вопрос вручную? – Настя смотрела на меня как на полоумную. Ей, матери троих детей, было не привыкать общаться и с Госуслугами, и с прочими госорганизациями, оформляя свидетельство многодетной матери, получая материнский капитал и прописывая детей в квартиру. Настя брала младшего Кирюшу с собой. Кирюша терпеть не мог сидеть на руках у матери, а любил ездить в машине, поэтому немедленно начинал рыдать. Да так громко, что Настю везде пропускали без очереди. Кирюша с младенчества обладал звонким, хорошо поставленным баритоном. Если его не хватало для быстрого решения проблемы, Настя шла сражаться с бюрократией, вооружившись еще и Кирочкой. А та умела одним взглядом растопить любое чиновничье сердце. Если взгляда не хватало, Кирочка начинала рисовать на стенах, полу, столах и стульях. При этом Настя заранее выдавала ей черный маркер. Если кто-то, включая мать, пытался отобрать в тот момент у Кирочки маркер, она начинала тихонько плакать. А плакала она очень горько и выразительно. Тут сдавались самые черствые и бессердечные чинуши.

– Так, и что ты хочешь сделать, раз не собираешься подавать запрос? – строго спросила Настя.

– Надо звонить маме и просить ее найти мое свидетельство. А она опять обидится, решив, что я намекаю на ее возраст. И она точно скажет, что свидетельство в глаза не видела, а свой месяц рождения не помнит. Я сегодня опять на лестничной клетке сидела с пакетами. Потом ее квартиру отмывала. Полпакета кефира выпила. Она мне даже воды не вынесла, хотя я ее просила. Рвало уже два раза, – ответила я.

– Так, доедай суп, котлету обязательно съешь, потом выпьешь таблетку. – Настя умела быстро принимать решения. – Вот успокоительное и желудочное.

– Хорошо, – покорно согласилась я.

– А теперь ответь мне на вопрос. Дело только в паспорте или еще в чем-то?

Настя меня слишком хорошо знала. Командировка, пусть и срочная, не могла настолько выбить меня из колеи. В силу профессии я все-таки отличалась крепкими нервами и достаточной стрессоустойчивостью.

– Не знаю. Мне вдруг захотелось найти своего отца. Ты считаешь, я сошла с ума, раз такое пришло в голову? – спросила я.

– Почему? Нормальное желание. Слегка запоздалое, но имеешь полное право. Только ты же готова к тому, что твой отец уже сильно в возрасте или умер? Ему сколько было лет, когда ты родилась? – Настя, как всегда, рассуждала здраво и исключительно по делу.

– Понятия не имею! Я не знаю год его рождения! Может, он был моложе моей матери? Госуслуги требуют еще и дату, день и месяц! Может, не стоит начинать? Нажать кнопку «данные неизвестны» и надеяться, что так оно и есть.

Вот тогда Настя и произнесла фразу, которая стала решающей:

– Пока ты с этим не разберешься, так и будешь ходить с этой мыслью в голове. Надо сделать и успокоиться.

– Может, я его и не найду.

– Может, и не найдешь, – пожала плечами Настя. – Так, звони матери. Сейчас. Пусть начнет искать твое свидетельство и заглянет в свой паспорт, – велела она таким тоном, каким засаживала Марусю за домашку.

– Не могу, Насть, правда. Завтра позвоню. Я сейчас ничего не соображаю, – взмолилась я.

– Нет, не завтра. Ты будешь тянуть до последнего, я тебя знаю. А твою мать нужно вывести из образа, то есть создать ей невыносимые условия. А где ты их найдешь, как не у меня? Сейчас я выключу мультики, и ты получишь идеальный фон для разговора – дети будут вопить полчаса точно. Хочешь, они еще в трубку станут что-нибудь орать? Они это любят. В последний раз моей свекрови орали, что она какашка. Мне потом пришлось долго объяснять, что это не я их научила обзывать бабушку, а просто Кирочка научилась выговаривать шипящие и логопед велела дома закрепить успех. А звук «ш» в «какашке» ей особенно удавался.

– Могу представить себе лицо Людмилы Андреевны, – рассмеялась я.

– Ой, не надо! Она в воскресенье приедет, – закатила глаза Настя.

– Насть, скажи мне, почему у меня в семье так? Вот ты знаешь, как зовут твоих родителей, бабушек и дедушек, даже прабабушек и прадедушек. Почему я не знаю? И никогда не хотела узнать? Разве это нормально? Ты ведь знаешь, как для девочки важен отец. Почему мне это было не нужно?

– Ох, ну ты всегда была не такая, как все. Не знаю. Мне казалось, что тебе вообще никто не нужен – самодостаточная, сильная. Помнишь, как ты за свою маму ходила на родительские собрания в школу?

– Да, помню, – улыбнулась я.

К счастью, тогда классной руководительницей была Алиса Артуровна, которую мало чем можно было удивить. Так что, когда я сообщила, что моя мать категорически отказалась посещать родительские собрания, а других родственников у меня нет, поэтому я вроде как и за них, и за себя, та даже бровью не повела. Про то, что я с седьмого класса жила одна, знала только Настя. Возможно, Алиса Артуровна догадывалась, но ни разу меня ни о чем не спросила. Оставляла после урока, чтобы быстро объяснить, когда нужно сдать деньги на питание, когда на экскурсии.

– Ты сможешь? – уточняла она.

– Да, конечно, – отвечала я.

Деньги у меня всегда были, даже больше, чем я могла потратить. Да и тратить я не умела и не хотела. Мама тогда переехала к своему новому мужу и приезжала ко мне раз в месяц. Иногда мы и не виделись. Я понимала, что она появлялась, по конверту, оставленному на столе. На нем всегда было написано: «На Аню». Не «для Ани», а именно с предлогом «на». Когда я увидела это «на» на конверте впервые, меня не просто покоробило – я онемела и покрылась холодным потом. Утром в школе мне было нехорошо. Алиса Артуровна отвела меня в медкабинет. Медсестра с ней шепталась. Я услышала про давление: «Семьдесят на сорок. Как она вообще ходит? Ее в больницу надо, немедленно. Гипотонический криз! Кто будет отвечать? Родителям позвонили?»

Потом я долго пила горячий крепкий и сладкий чай, который приготовила медсестра. Ела шоколадку, принесенную Алисой Артуровной. Настя отвела меня домой, заверив классную, что обязательно за мной присмотрит.

Еще дня три я валялась дома, не в силах встать. Думаю, это была реакция на мамин отъезд, опять же запоздалая. Голова сильно кружилась. Прибегала Настя, приносила домашний суп и котлеты. Когда я появилась в школе, Алиса Артуровна сделала вид, что ничего не произошло. Даже справки от меня не потребовала.

Я жила одна почти год. Как потом говорила мама – год ее самого ужасного брака. Целый год ее, а не моей жизни. Ее самого сильного разочарования и моего одиночества.

– Ох, сирота при живой матери, – тихонько причитала Настина мама Светлана Петровна. Если бы не они с Настей, не знаю, что бы со мной было.

– Я не сирота, – отвечала я. – У сирот никого нет, а у меня есть вы. – Светлана Петровна уходила плакать.

Впрочем, с возвращением матери ничего не изменилось. Я как ходила на родительские собрания, так и продолжала ходить. Как готовила сама себе еду, так и готовила.

– Насть, а вдруг я кому-нибудь наврежу? Вдруг своими поисками принесу кому-нибудь горе? Наверняка у отца помимо меня были дети. Жена или жены. А если они не будут рады появлению новой родственницы? Ты же знаешь, сколько сейчас таких историй. У меня ведь нет никаких доказательств. Не анализ же ДНК делать. Я-то взрослый человек, а вдруг там внуки… Ну зачем я буду вторгаться в чужую жизнь? Ну представь, к тебе на порог заявится дамочка и объявит, что она твоя родственница. А что будет со Светланой Петровной, то есть женщиной, которая знать не знала, что у мужа есть еще какие-то дети. Нет, я не могу… это как-то неправильно, неэтично.

– Ты еще ничего не начала делать, а уже ищешь пути к отступлению. Реши для себя, нужно тебе это или нет. И отвечай только за себя. Хотя за себя сложнее всего отвечать и что-то решать, – ответила Настя.

– Ты же можешь. Каждый день несешь ответственность не только за себя, но и за детей.

– Нет, я просто делаю вид, – рассмеялась Настя. – На самом деле я в постоянной панике. И когда кто-то кричит «мама», мне хочется обернуться и поискать маму за своей спиной. А мама, оказывается, это я.

– Теть Ань, поможете мне написать сочинение? – На кухню зашла старшая Настина дочь Маруся.

– Какая тема? – спросила я.

– Что-то про Россию и культуру, – промямлила обреченно Маруся.

– Боже, ну как можно давать пятиклашкам такие темы? – ахнула я.

– Даже не начинай. – Настя закатила глаза. – Заодно объясни ей про приставки. Никак не может понять. И про суффиксы заодно.

– Марусь, давай я тебе сама быстро напишу сочинение, а ты потом перепишешь, – предложила я.

– А что, так можно? – ахнула от восторга Маруся.

– Нет, так нельзя! – рявкнула Настя. – Но тетя Аня сегодня не в себе, поэтому в виде исключения можно.

– Спасибо! – дружно крикнули мы с Марусей.

– Но сначала тетя Аня позвонит своей маме! – объявила угрожающе Настя.

– Нет, Насть, можно я пойду сочинение писать? – попросила я жалостливо и сбежала с Марусей в детскую.

Да, Настя рассуждала правильно. Если бы я озаботилась поисками родного отца лет в шестнадцать, было бы больше шансов найти его в добром здравии. Сейчас же… Ему должно быть за семьдесят. Может, больше. А может, и меньше. У мамы в разные годы были мужчины и младше ее намного и столь же намного старше. Впрочем, ровесники тоже попадались. Мама в отличие от меня могла похвастаться насыщенной событиями личной жизнью. Она находилась в постоянном поиске и именно этим моментом, как мне казалось, наслаждалась больше всего. Стабильные отношения ее не устраивали. Семейная жизнь с одним мужчиной тут же оборачивалась скукой и тоской. У мамы было коронное выражение: «Я не грущу, я тоскую. От грусти невозможно умереть, а от тоски сердце остановится в любой момент». Мама начинала тосковать, едва добившись своего – мужчины, новой жизни, совместных планов и новой кровати. Кто-то меняет постельное белье, занавески, полотенца, посуду и сковородки, а моя мама с началом нового жизненного этапа меняла диваны, кровати, кушетки. В нашей квартире и в чужих. Ей непременно нужно было начать новую жизнь не с чистого листа, а с новой кровати. Вернувшись домой, она могла поставить вместо удобного дивана на кухне корявый уголок, а вместо своей кровати раскладной диван. Свою кровать я отвоевывала как могла – мама и на нее покушалась, решив, что мне нужна большая, а не узкая односпальная.

На следующий день я все же ей позвонила. Для начала решив узнать месяц рождения, записанный в ее паспорте.

– Мам, можешь посмотреть свой паспорт? Какой там месяц рождения указан? – спросила я, перед разговором приняв две таблетки пустырника.

– Зачем тебе? – удивилась мама.

– Понимаешь, Госуслуги требуют официальные данные…

– Кому они вообще нужны? Кто будет проверять? Ну июль, – ответила мама.

– Или июнь? – уточнила я.

– Может, и июнь, – мама начала раздражаться.

– Пожалуйста, посмотри. Мне нужно знать точно, – попросила я.

– Мне нужно вставать и идти в коридор, а я не хочу.

– Хорошо. Когда ты захочешь встать, поищи заодно, пожалуйста, мое свидетельство о рождении.

– Даже не собираюсь. Оно у тебя.

– У меня нет, это точно.

– Значит, и у меня нет. А что такое СНИЛС? Пошла в поликлинику, а они это требуют! Откуда я знаю, что это такое?

– Такая зеленая карточка. Мы с тобой вместе ее оформляли. Поищи, наверняка где-то лежит. Может, и мое свидетельство заодно найдешь. – Я, как могла, старалась сдерживаться.

– Как я не люблю все эти бумажки… – Мама перешла на тон, который гарантировал скандал, причем в ближайшие минуты.

– Я тоже их не люблю, но иногда они жизненно необходимы. Без СНИЛСа и медицинского полиса я тебя даже в больницу не смогу положить. – Я говорила настолько вежливо и ласково, насколько могла.

– А с чего ты меня в больницу собралась отправлять? – Мама все же закипела.

– Не собралась. Исключительно для примера. СНИЛС нужно найти. А ты, случайно, не помнишь данные моего отца? Его отчество, фамилию, дату и год рождения? – Я все еще надеялась, что будет хоть какой-то толк от моего звонка.

– Кого? – Мама по-прежнему пребывала в настроении «скандал».

– Отца. Моего. У меня же был отец. – Я держала телефон плечом и капала себе дополнительную порцию пустырника.

– Откуда? Не было у тебя отца! – объявила мама.

Я подумала и смешала пустырник с валерьянкой.

– Ты же меня не от святого духа родила! – Я пыталась пошутить, но мама юмор не оценила.

– Почему ты мне звонишь и говоришь гадости? – родительница все же завелась. – Почему нельзя просто позвонить и спросить, как мои дела, как я себя чувствую? Тебе обязательно что-то от меня нужно!

– Мам, это не так. Я звоню тебе каждый день, если ты забыла. И спрашиваю, как дела и как ты себя чувствуешь. Но сейчас мне действительно нужны официальные данные и документы. Мне нужен паспорт. И, поверь, это не прихоть – вдруг потребовать свидетельство о рождении.

– В свидетельстве не указан ни год, ни месяц, ни дата рождения родителей, – рявкнула мама.

– Откуда ты знаешь? Ты нашла свидетельство? – уточнила я с надеждой. Мама говорила слишком уверенно, будто в тот самый момент смотрела в документ.

– Нет! Я сказала, что у меня нет твоего свидетельства и никогда не было! – Она начала кричать. Еще полминуты – и заплачет. Я могла засекать время.

– Можешь мне хотя бы отчество и фамилию отца сказать? – попросила я, пока она не бросила трубку.

– Иванов, Иванович, – ответила мама и все же нажала на отбой.

«Ну да, могла бы и сама догадаться», – сказала я сама себе.

Получалось, что мой отец был Ивановым Иваном Ивановичем. Ну, практически мистер Джон Смит. То есть шансы его найти стремились к нулю. Проще было поверить в непорочное зачатие.

Одним из вечеров – тихих и молчаливых, как сложилось в нашей семье, я все же решила оторвать Степана от прочтения мемуаров Генри Киссинджера. Впрочем, мой супруг находился в начале первого тома, а их, томов, было столько, что я искренне позавидовала Киссинджеру, его богатой событиями жизни. Мои мемуары не потянули бы даже на тонкую брошюрку.

– Ты знаешь, я решила найти своего отца. Думаешь, это хорошая идея? – спросила я.

– Кого? – Степан от книги не оторвался. Я точно проигрывала Киссинджеру.

– Отца. Своего. Родного. Биологического, как сейчас принято говорить.

– Зачем? – спросил Степан. Киссинджер явно был увлекательней моей семейной истории.

– Затем, – буркнула я. – Захотела найти свои корни, узнать предков. Многих посещает такое странное желание.

– Ладно, – ответил Степан.

– Прохладно, – не задержалась с ответной репликой я. Мои ученики так говорят, ну и я от них набралась. Мои любимые одиннадцатиклассники, с которыми я могу шутить, смеяться, дурачиться. Которым могу преподать тот русский язык, который люблю сама. Без тестов ЕГЭ, без нескончаемых галочек и табличек. Я честно у них спросила, что они хотят от меня получить на уроках. И они ответили – чего угодно, только не егэшные тесты. Для этого у них есть репетиторы. Я обожала своих выпускников. Ради этих уроков, наверное, и работала в школе. Эти дети, уже совсем взрослые – умные, серьезные, талантливые, – разрешали мне творить, размышлять, получать настоящее удовольствие от профессии. Ученики щедро делились со мной современным сленгом и аббревиатурами, которые были в ходу у молодежи. Мне с профессиональной точки зрения было невероятно интересно, и они чувствовали мою искренность. Впрочем, многое я не принимала, о чем сразу же предупреждала – звуковые сообщения, игнорирование знаков препинания в переписке в мессенджерах. Особенно в обращениях. Но, например, прилагательное «ламповый» мне нравилось. «Ламповая встреча». Да, уютная, тихая, интимная, под лампой.

– Может, не стоит? – спросила я у Степана.

– Может, не стоит, – пробубнил он.

Прекрасный муж. Очень тактичный и вежливый.

Пока я думала, почему все еще живу со Степаном, позвонила Маруся. Если бы она мне не звонила в момент тяжких раздумий… Настя и ее дети возвращали меня к реальности. Ради них хотелось жить дальше.

– Тетя Аня! – завопила в трубку Маруся, перекрикивая среднюю сестру и младшего брата. – Опять сочинение на завтра задали! Срочно!

– И что? Тебе тема не понятна? – уточнила я.

– Тема понятна! Как писать непонятно! – орала Маруся.

– Почему ты еще не спишь? Уже половина одиннадцатого, – спросила строго я.

– Заснешь тут с ними! Можно потише? Мне еще географию делать! – Маруся горько расплакалась.

– Так, географию сделаешь на перемене. Спиши у одноклассников, в конце концов. Сочинение я тебе напишу. Утром встанешь и перепишешь. Сейчас спать. Немедленно. Я тебе дарила маску для сна и затычки в уши. Самое время ими воспользоваться. Поняла?

– Спасибо, теть Ань.

Маруся меня любила, я это знала и чувствовала. Я была ей нужна. Только она могла позвонить просто так и спросить, ловила ли я сегодня снежинки ртом. Или валялась ли в опавших листьях, которые собрал дворник. Маруся была романтичной мечтательницей. Она чувствовала язык, красоту выражений. Ей нравилось фантазировать. Она не боялась спрашивать.

– Теть Ань, а почему рассвет румяный? И почему тогда на пироге румяная корочка? Или пирог подрумянился, то есть почти сгорел? Рассвет ведь как румяна розовый, а не как сгоревший пирог, – спрашивала Маруся. – А почему утро прозрачное? А почему…

Я выходила на улицу и ловила снежинки ртом, чтобы потом описать Марусе ощущения. Ложилась на опавшие листья или в сугроб. Делала то, что и Маруся. Мне было важно передать ей краски, эмоции, полутона прилагательных…

– Ну что, звонила? – Настя забрала телефон у дочери.

– Звонила.

– И что? Узнала?

– Ага. Моего отца звали Иванов Иван Иванович.

Настя выругалась.

– Пожалуйста, не выражайся при детях, – попросила я в стомиллионный раз.

– Ну подбери мне синонимы, – хохотнула Настя.

– Блин, ужас, кошмар, жесть, зашибись, – ответила Маруся на заднем фоне.

– Нет, Марусь, иногда ненормативная лексика может быть как никогда уместной, и тетя Аня тебе это подтвердит, – заявила Настя.

– Да, подтверждаю, – ответила я, – но не стоит это повторять в стенах школы.

– Ты сказала Степану? – спросила Настя.

– Сказала. Но эта информация не заставила его отвлечься от мемуаров Киссинджера, – призналась я.

Настя снова выругалась.

Это может показаться странным, но меня действительно никогда не заботило собственное происхождение. Я не искала предков, не пыталась выстроить генеалогическое древо. В детстве я вполне попадала под норму – у многих детей не было отцов. Или они напоминали о себе только алиментами. Скорее, полные семьи, а уж тем более многодетные, считались чем-то удивительным. Даже рождение второго ребенка имело веские причины. Или появление у мамы нового мужа, которого требовалось «удержать общим ребенком». Или если муж рассчитывал на появление наследника, а рождалась девочка. Тогда да, женщины предпринимали вторую попытку. Была, конечно, еще одна распространенная причина – если муж решил уйти из семьи и его опять нужно было «удержать всеми способами». Самый простой – забеременеть. По закону мужчина не мог развестись с женой до того времени, пока ребенку не исполнится год. А за это время многое могло измениться. Не каждая любовница согласится ждать. Настя, например, как раз была вторым ребенком, который выполнил свою миссию – отец не ушел из семьи. Светлана Петровна, Настина мать, нежная, хлопотливая, заботливая с внуками, идеальная бабушка, так и не смогла простить мужу измену – спустя годы и десятилетия пилила его каждый божий день, припоминая, упрекая, проклиная. Настин отец стоически терпел. Однажды признался, что не зря – ради счастья видеть внуков. Он стал замечательным дедушкой – часами гулял с коляской, играл, читал, пел песни, носил на руках, укачивая.

Словом, ничего необычного в том, что я в детстве не искала своего отца, не было. У меня часто менялись отчимы, и я росла с четким осознанием, что только мама может быть постоянной величиной, а мужчины в семьях обычно не задерживаются, и на них рассчитывать точно не стоит. Они уйдут, исчезнут так же неожиданно, как и появились, а мать останется. И мне с ней жить дальше. Один эпизод лишь подтвердил этот факт.

Дядя Миша мне очень нравился. Можно сказать, я его любила. Он меня смешил, покупал мороженое, иногда варил кашу утром. Был очень добрым и никогда ни в чем не отказывал. Помогал делать математику и рисовать контурные карты. Если я плакала, старался насмешить и успокоить. У него всегда находилось на меня время. Если что-то требовалось – деньги на карманные расходы, разрешение поехать с классом на экскурсию или ходить после уроков на хор, – я шла не к маме, а к дяде Мише. И уже он объяснял маме ситуацию, и я получала разрешение от родительницы. Не знаю, почему мама решила расстаться с дядей Мишей. Я уже надеялась, что он останется с нами если не навсегда, то надолго. Для меня наступило счастливое время – я перестала ходить на продленку и вечером к нам не приходила мамина лучшая подруга тетя Наташа со своим сыном Димкой. Он был младше на четыре года, и мне его хотелось придушить. Димка старательно доводил меня до того, чтобы я схватила его за руку и сделала «крапивку» – когда держишь руку обидчика и крутишь ладонями в разные стороны. Димка немедленно начинал вопить на весь дом. На крики прибегала тетя Наташа и долго рассказывала, какой отвратительной девочкой я расту. Димка за спиной матери хихикал и корчил рожи. Тетя Наташа жарила на ужин отвратительную картошку с мясом и заставляла меня ее есть. Димку она кормила отдельно – макаронами с котлетой, которые приносила из дома. Мне казалось, что тетя Наташа специально, от ненависти ко мне, пересаливает картошку, а мясо зажаривает до черных корочек. Как-то она пожарила на ужин грибы с картошкой и заставила их съесть. Очнулась я в больнице – острое отравление. Я говорила маме, что тетя Наташа хотела меня отравить, но мама отмахнулась.

– Можно я сама буду готовить себе ужин? – спросила я маму, выписавшись из больницы. На мне не то что лица не было – я была похожа на ходячий скелет. Так сказала Светлана Петровна, когда меня увидела. – Пусть тетя Наташа не приходит.

Настина, а не моя мама через день возила мне в больницу бульон и паровые котлетки. Настя писала письма – про жизнь в школе, про учителей. Передавала тетради с домашним заданием, чтобы я не отстала по программе. Моя мама приехала только на выписку.

– Нужно сказать спасибо тете Наташе, что она согласилась за тобой присматривать и кормить. Она меня очень выручает. А ты опять безобразно себя вела, как она мне сказала. Когда ты перестанешь трепать мне нервы? – ответила мама.

– Я не буду есть то, что она готовит, – отрезала я. – Сама ешь, если тебе так нравится.

Как я теперь понимаю, именно дядя Миша убедил мою маму, что тетя Наташа нам не нужна. Он жарил для меня сырники на ужин. Я впервые в жизни видела мужчину, который готовит. А еще дядя Миша умел шить! Я ужинала, а он пришивал воротничок к школьному платью или зашивал дырку на колготках. Мама же считала, что я должна ходить с дырой на попе, пока не научусь зашивать сама. Я училась, старалась. Но проблема была в том, что я, как и многие из моего поколения, переученная левша. Писала правой рукой, но шить могла только левой. И не знала, можно ли так делать, а спросить было не у кого. В школе, на уроках труда я не могла сшить даже простейшую игольницу, потому что мне было неудобно шить правой, а левой учительница не разрешала. Я бы с легкостью зашила дыру левой рукой, но не знала, как к этому отнесется мама.

Дядя Миша стал для меня и нянькой, и поваром. И он действительно ко мне очень хорошо относился.

Так уж случилось, что в тот момент, когда мама сообщала дяде Мише, что их совместная жизнь закончена и он может убираться хоть сейчас, я была дома. И слышала каждое слово. Мама кричала, дядя Миша молчал. Я решила его защитить.

– Мам, не надо, – ворвалась я на кухню. – Не прогоняй дядю Мишу, пожалуйста. Он очень хороший.

Да, у меня никто никогда не спрашивал, кого я больше люблю – маму или папу. Извечный вопрос, который вводит детей в ступор. Не знаю, что было в голове моей родительницы, когда она поставила меня перед выбором.

– Тебе нравится дядя Миша? – рявкнула мать. – Ты любишь его больше, чем родную мать?

Опять же, не знаю, что на меня нашло, но я вдруг ответила:

– Да.

– Тогда и живи с ним, раз у тебя такая плохая мать.

Конечно, я ни за что бы не призналась маме, что часто об этом думала. Как было бы хорошо, если бы мы с дядей Мишей жили отдельно, а мама отдельно. Как было бы спокойно. Мама была столь же непредсказуемой, неспособной жить без скандалов, сколь спокойным и уравновешенным был дядя Миша.

Сейчас я думаю, что маме просто стало скучно жить с таким мужчиной. Он ее любил, но тихой любовью. Заботился о ребенке, но делал это, не считая, что совершает подвиг. А маме требовались подвиги, яркие эмоции, адреналин. Она умела с наслаждением ругаться и с наслаждением мириться. Дядя Миша мог бы стать идеальным отчимом для меня, но маме не хватало брутальности, зашкаливающих эмоций, слез и признаний, чего она ждала от потенциального супруга.

– Ну что? Ты готов ее забрать? – спросила с вызовом мама у дяди Миши. – Пожалуйста, я не возражаю!

Дядя Миша молчал.

– Кишка тонка? Ты же вроде мне рассказывал, как будет страдать Анечка, как ты к ней привязался всем сердцем. – Мама уже откровенно издевалась. Я смотрела на дядю Мишу, ожидая, что он сейчас ответит: «Да, я ее заберу».

– Анют, прости, я не могу, – выдавил из себя дядя Миша. – Ты же мне не родная дочь, понимаешь?

Я не понимала. Честно. Внутри все рухнуло.

– Что и требовалось доказать, – расхохоталась мама. – Запомни, заруби себе на носу, ты никому не нужна, – сказала она мне. – А если хоть на минуту в это поверишь, значит, ты полная дура.

Я ушла в свою комнату. Села делать уроки. Плакать не могла. Думать тоже. Просто сидела, уставившись в учебник.

Дядя Миша исчез и больше никогда не появлялся, хотя я ждала. Звонка, записки, письма, открытки с поздравлением на день рождения. Ждала больше года, это я точно помню, все еще не веря, что так просто можно было от меня отказаться.

И да, мама оказалась права. Я получила очень важный жизненный урок и уже не верила следующим отчимам. Даже когда они пытались завоевать мою симпатию, я знала, что все закончится как в прошлый раз – отчим исчезнет, а я останусь с матерью.

Мама после случая с дядей Мишей тоже от меня отдалилась. Не то чтобы мы были особенно близки. Но иногда она бывала и нежной, и взволнованной. Но после того вечера – никогда. Будто так и не смогла простить предательство, когда я выбрала не ее, а чужого мужчину. Когда, по сути, отказалась от нее. Я много раз плакала, просила прощения, но мама так и осталась с этой обидой. Она не простила. И часто припоминала, что я могу с легкостью отказаться от собственной матери. Так я стала не нужна никому. Не думаю, что это нанесло какую-то непоправимую травму. Наоборот, я вела себя смелее и наглее. Раз уж никому не нужна, могу делать так, как нужно мне. И просто однажды не открыла дверь тете Наташе. Мама потом ругалась, требовала, чтобы я извинилась, но мне было все равно. Тетя Наташа, к счастью, отказалась со мной сидеть, и все получилось так, как я и хотела – я осталась одна. Маме не было дела ни до моего хора, ни до продленки. Удивительно, но я почти не болела в то время. Видимо, очень хотела жить. Понимала, что мама не станет меня лечить.

Степану, как оказалось, я тоже была не особо нужна. У меня теплилась надежда, что муж станет по-настоящему близким человеком, родным. Что я смогу с ним делиться и горем, и радостью. Смогу однажды рассказать о маме, о своем детстве – выговориться наконец. Но Степан как не вторгался в мою жизнь с самого начала, так и осталось спустя много лет брака. Он бы скорее заметил отсутствие нужной книги, чем мое. Устраивало ли это меня? Не знаю. И да, и нет. Так сложилось. Менять что-то мне не хотелось. Точнее, я боялась. Не расставания с мужем, а того, что предшествовало бы этому – разговоры, слезы, объяснения. Любые скандалы, даже рабочие, выбивали меня из колеи. И я как могла избегала их, пусть в ущерб себе.

Реалии быстро менялись. Уже никого не удивлял бездетный брак. Или женщины, которые рожали «для себя» в достаточно зрелом возрасте. Или не для себя, а потому что так случилось. Ну и что, что в сорок два. Вон, Моника Беллуччи в сорок шесть родила! А когда молоденькая учительница английского Олеся Михайловна, двадцати трех лет от роду, объявила, что скоро уйдет в декретный отпуск, все несколько обалдели. Так рано рожать? Когда только начинается карьера, когда замуж вышла буквально год назад и живет у свекрови, что не предвещает счастливой семейной жизни…

Мне же коллеги советовали найти другого мужчину или воспользоваться банком доноров. Не сочувствовали, не жалели. Предлагали разумные решения. Если раньше в бездетности обвиняли женщину, то в последнее время виновными все чаще назначали мужчин. Наверное, это был и мой случай. По настоянию Насти я прошла полное обследование, которое показало, что я способна родить хоть пятерых. Врач предложил обследовать супруга. Я сказала Степану, что было бы желательно ему сдать необходимые анализы.

– Зачем? – спросил он.

– Чтобы назначить лечение и понимать, что делать дальше.

– Я хорошо себя чувствую.

Кажется, он так и не понял, о каком обследовании идет речь. Жизнь показала, что я была права – Степана все устраивало. Отцом он стать не стремился. Мы это не обсуждали, но я видела – мой супруг самодостаточен и совершенно не страдает от отсутствия детей.

Как-то он заметил, что даже счастлив, что у нас такой брак. Бездетный. Настя попросила посидеть вечером с детьми. Степан ушел в кабинет, едва они появились на пороге, и вышел лишь после того, как все ушли.

– Хорошо, что у нас нет детей, – сказал он. – Это невозможно выдержать. Почему они не умеют говорить тихо? Обязательно было с ними бегать по коридору?

– Мы играли. Дети. С ними нужно играть.

– Чем так отвратительно пахнет?

– Памперсом Кирюши. Ребенок покакал. Сейчас вынесу мусор.

– Почему полотенце в ванной валяется на полу?

– Потому что дети мыли руки и случайно уронили. Я повешу новое.

– Из-за этого… – Степан разумно решил не конкретизировать. – Из-за Настиных детей я не смог сегодня работать. Потерянный вечер.

Я не стала говорить, что мне жаль. Мне не было жаль. Я прекрасно провела время – насмеялась, набегалась и наелась блинчиков, которые мы дружно пекли. И ели сгущенку из банки, причем столовой ложкой. А когда я держала Кирюшу на руках, меняла ему памперс, кормила, то была счастлива тем самым абсолютным счастьем, которое может дать только материнство. Когда ничего больше и не нужно – лишь бы держать этого ребенка на руках, лишь бы он был сыт и весел.

– Теть Ань, мы совсем не нравимся дяде Степану? – спросила Маруся, которая понимала больше, чем должна была в своем возрасте. А то, что не понимала, чувствовала интуитивно. Она меня восхищала своей способностью доверять интуиции, чувствам, ощущениям. И не сомневаться в них. Ее было невозможно обмануть – Маруся чувствовала ложь сразу же.

– Мне кажется, ему вообще дети не нравятся, – честно призналась я Марусе, зная, что другого ответа, кроме правдивого, она не примет.

– Поэтому у вас нет детей?

– Не знаю, может, и поэтому.

Маруся задумчиво кивнула, сделав какие-то выводы.

Госуслуги опять прислали напоминание, что я должна поменять паспорт. Банк тоже требовал обновления данных. Все как сговорились. Школьный бухгалтер прислала ссылку на штраф, который мне грозит в случае несвоевременной смены документа. А организаторы конференции прислали угрожающе-вежливое письмо, в котором сообщалось, что меня могут зарегистрировать до такого-то числа и строго по паспорту. Коллега спрашивала, каким поездом поедем на конференцию – хорошо бы взять билеты коллективно, в один вагон. В подъезде все еще невыносимо пахло лилиями и стухшими розами – мой букет консьержка заботливо подрезала и убирала лишь совсем увядшие цветы.

– Давайте его уже выбросим, – каждое утро умоляла я. – Запах как на кладбище!

– Ой, ну что вы такое говорите! – возмущалась консьержка. – Рука не поднимается такую красоту выбросить!

Каждый день звонила Настя и сообщала, что я должна закрыть гештальт.

– Насть, у меня нет гештальтов, и я ничего не должна закрывать, – устало отвечала я.

Но не это все стало решающим. Вдруг отличился Степан.

– У меня для тебя подарок, – объявил он.

– По какому случаю? – уточнила я. Надо было проверить тетради и подобрать для восьмиклассников контрольный диктант, от которого они не впадут в глубокую кому на третьем предложении.

– Поздравляю с днем рождения! – объявил Степан.

– Спасибо, конечно. Но вроде бы уже прошел, – ответила я.

Степан помнил, когда родился Киссинджер, в каком году тот стал госсекретарем США. Мой супруг мог назвать день и месяц события, обозначенного в мемуарах политического деятеля, но ни разу за все годы не поздравил меня вовремя. Я к этому привыкла и не обижалась.

– Да? Разве? – удивился Степан. – Прости, пожалуйста. Но посмотри почту. Я туда отправил подарок.

Я открыла ноутбук и почту. Еще пять сочинений от одиннадцатиклассников. Спасибо, что прислали, называется. Вовремя, конечно, сдать нельзя. Ну хоть не голосовым сообщением зачитали, как уже случалось. Мои ученики уяснили, что я терпеть не могу голосовые сообщения и не слушаю их. Исключение делаю только для Пети. Он поступает в театральный, и это тот случай, когда человек может телефонный справочник прочесть как увлекательный детектив. Петя часто присылал мне записанные стихи и прозу, чтобы я сделала нужные смысловые акценты.

– Прости, это? – спросила я у Степана, показывая ссылку.

– Да, туда придут результаты, – ответил муж, вручая мне небольшой пакет.

– Не понимаю, что это?

– Тест на анализ ДНК. Ты можешь узнать свое происхождение. Откуда твои предки, где они жили. В процентном соотношении. Ты же этого хотела? – Степан стоял очень гордый своим подарком. – Возможно, найдешь и других родственников.

– Спасибо, это прекрасный подарок, – ответила я, не понимая, что делать с пакетом и ссылкой. Если уж я и хотела узнать историю своей семьи, то точно не в процентах. Из родственников меня интересовал только один – мой отец. Не то чтобы я мечтала найти четвероюродную сестру. Ну узнаю я, допустим, что во мне есть два процента татарской крови или пять процентов еврейской. И еще десять процентов будут указывать на выходцев из Украины или стран Балтии. И что мне делать с этим знанием? Ничего. Вряд ли это изменит мою жизнь.

Да, я считала себя счастливым человеком в глобальном смысле слова. У меня было любимое дело и дети, с которыми мне общаться интереснее, чем со взрослыми. Я бы с радостью завела собаку или кошку, поняв наконец, кто я – кошатница или собачница, но Степан утверждал, что у него аллергия на шерсть. Мне не хотелось выяснять, на какую именно. Зато Нюся Степанова завела в кабинете биологии крыс для исследовательского проекта. Она кормила их разными кормами, решив изучить, как питание влияет на рост и развитие домашних питомцев. Крыс было трое – Ваня, Веня и Вова. Почему все мальчики? Так решила Нюся. Ей были важны график и качество питания, а не половая принадлежность. Крысы переехали в мой кабинет, поскольку пятиклашки, особенно девочки, заходящие в кабинет биологии, начинали визжать при виде крыс. Те отвлекались от питания, забиваясь в угол клетки, и срывали Нюсе проект. Я вела русский язык и литературу только у старшеклассников, которые на крыс реагировали спокойно. Даже забегали на переменах их покормить. Когда занемог Веня, мои одиннадцатиклассники бегали с ним в ветеринарную клинику. Потом в классе поселился мадагаскарский таракан Гоша, которого Нюся завела дома, уже для души, а не для проекта. Но Нюсина мама не захотела жить с тараканом, и моя ученица со слезами принесла его в школу.

– Анна Ивановна, пожалуйста, можно Гоша побудет у вас? – просила Нюся.

– Можно, но только пообещай, что не принесешь в класс змею. Я не готова ее кормить Ваней, Веней и Вовой. Они мне уже как родные!

– Анна Ивановна, вы самая лучшая! – расплакалась Нюся.

Так что недостатка в домашних питомцах у меня тоже не было.

Настя же, еще одна моя любимая ученица, попросила разрешения принести в класс цветы в горшках.

– Дома уже ставить некуда, – объяснила она.

– Настюш, пожалуйста, у меня и дома-то цветов нет. Они сразу засыхают. – Я попыталась найти отговорку. – И запахи… Сама знаешь, у многих аллергия на цветение…

– Анна Ивановна, мои не такие! – воскликнула Настя.

На следующий день в классе появились горшок с ростком алое и кадка с лимоном. Лимон, правда, представлял собой чахлую веточку. А спустя полгода в мой кабинет можно было водить экскурсии почти как в оранжерею. Настиными усилиями лимон стал колоситься, денежное дерево выросло до таких размеров, что я могла рассчитывать на приличное состояние. Рождественский цветок цвел не по графику, а по велению сердца. В углу стояли кадка с пальмой и еще несколько горшков с цветами, названия которых я так и не запомнила.

– У вас хорошая энергетика, цветы это чувствуют, – говорила Настя, обходя оранжерею.

– Конечно, я им стихи каждый день читаю, – рассмеялась я. – У меня крысы скоро диктанты начнут писать и выделять запятыми деепричастные обороты. В Вову я очень верю. Как начинаю рассказывать, он застывает и слушает.

Урок русского для одиннадцатиклассников, измученных репетиторами и тестами, стал для меня одним из лучших за всю педагогическую практику. Дети помогали мне сдать анализ ДНК – повозить палочкой во рту, заполнить данные. Все хохотали, делясь предположениями, что покажет тест, какие родственники у меня могут объявиться и что я с ними буду делать. А если окажутся родственники-иностранцы? Как я буду учить их русскому? В общем, прохохотали весь урок.

– А я паспорт не могу получить, – призналась я детям. – Госуслуги меня замучили. Даже анкету не могу заполнить.

Дети кинулись помогать. Дошли до данных родителей.

Пришлось признаться, что я ничего не знаю про отца, а про мать знаю, но не точно.

– Давайте телефон вашей мамы, – велел Петя.

Он позвонил, блестяще войдя в роль сотрудника МФЦ. Именно ему моя мама призналась, что в паспорте записан июль, а не июнь, как я думала. Кристина, собиравшаяся поступать на факультет информационных технологий, вбивала полученную информацию.

– Требуются данные вашего супруга, – продолжал играть роль Петя.

Кажется, моя мама тогда была не в себе, раз решила поддержать разговор и признаться в том, в чем мне никогда не признавалась. У Пети был не просто талант, а прирожденный дар. Все в классе замерли, слушая, как он получает данные. Слышался только стук клавиш – Кристина вбивала данные.

– Год рождения вашего супруга пятидесятый? Точно? – строго спрашивал Петя. – Что значит родился осенью? Сентябрь? Нет? Октябрь? Тогда остается ноябрь. А число? Как вы можете не помнить? Что значит придумать самому? Все данные подлежат проверке. Да, это новые требования. Про перепись населения слышали? Да, мы обязаны проверять каждую дату. Нет, штрафы не для нас, а для вас. Наши разговоры записываются, так что я не могу перепутать и услышать другое. А вот вы понесете наказание. Конечно, административное, в виде штрафа. Так тридцатое ноября или припомните точную дату? Двадцать седьмое? Хорошо. Да, мы занесли данные. Спасибо. Хорошего дня.

Тут я чуть не расхохоталась. Мои дети, то есть ученики, прекрасно знают, что мне ни в коем случае нельзя желать «хорошего дня», а если они присылают сочинение и в письме желают «доброго времени суток», я могу сразу влепить двойку, не читая работу. Но тут Петино пожелание оказалось как никогда уместно.

– Петя, ты гений, – сказала я, и весь класс разразился бурными аплодисментами. Мальчик раскланялся.

– Анна Ивановна, все готово, – тихо сказала Кристина. – Вас должны вызвать для проверки данных с оригиналами документов. Приглашение придет на почту. Ее я почистила. Удалила спам и совсем старые сообщения. Надо бы еще диск почистить. Да, и в следующем году вам нужно будет поменять загранпаспорт. Жилищный налог я оплатила. И на всякий случай поменяла вам пароль для входа – у вас слишком простой. Не волнуйтесь, новый я сохранила в системе.

– Кристина, как? – ахнула я. – Спасибо тебе огромное. А как ты налог оплатила? Я про него вообще забыла!

– Вот, вы банковскую карточку на столе оставили. Больше так не делайте, – пожала плечами Кристина.

Теперь уже я первая начала хлопать в ладоши, а класс меня поддержал. Петя театральным жестом подал руку Кристине, вывел ее к доске, и они уже вдвоем кланялись, будто стояли на сцене.

В тот момент я была счастлива. И почти забыла про желание искать биологического отца. Но вдруг позвонила мама. А это означало одно – не к добру. Моя спокойная жизнь закончилась.

– Нюсечка, как ты? Как Степа? У вас все хорошо? – пропела мама.

Ну все. Обращение «Нюсечка» не предвещало ничего хорошего. Я точно помню моменты, когда мама называла меня именно так.

Мне едва исполнилось шестнадцать, я получила паспорт – тогда его получали именно в шестнадцать, а не как сейчас, в четырнадцать. Мама приготовила праздничный ужин. Да, в те годы выдачу первого паспорта отмечали почти так же, как и получение свидетельства о браке. С меньшим размахом, но праздновали обязательно. Мама накромсала оливье и запекла в духовке отбивные под майонезом. Она всегда все продукты заливала щедрым слоем майонеза. Я его и в детстве терпеть не могла, а сейчас от одного вида начинает тошнить. Благо Степану все равно, под каким соусом и что есть. За столом, во время еды, он читает и не смотрит в тарелку. Это обидно, если честно. Я люблю, когда и тарелка красивая, и то, что на ней лежит, выглядит аппетитно, а не как пережеванная и выплюнутая субстанция. Поэтому предпочитаю свежие салаты из овощей. Никаких соусов, только оливковое масло.

Но мама явно старалась в тот день. Я заставила себя проглотить ложку салата и отрезать кусок мяса, для чего требовалось приложить усилия. Мама сообщила новость в тот момент, когда я пыталась прожевать кусок отбивной. Естественно, попался с жиром, от которого меня немедленно начинало тошнить.

– Я решила сделать тебе подарок, – торжественно объявила родительница.

– Может, не надо? – Я пыталась говорить внятно, но кусок мяса исключал такую возможность.

– Ты будешь жить отдельно! Самостоятельно! Представляешь? – Мама говорила восторженным тоном.

– Нет, не представляю, – ответила я честно. Мне казалось, что мы с мамой и так живем отдельно. Да и самостоятельной я давно научилась быть.

Потом мы куда-то долго ехали. Помню только, что приходилось переезжать бесконечные трамвайные пути. Стемнело. Трамваи мигали и сигналили. Но мы ехали дальше. Туда, куда не доходили трамвайные пути, да и признаков городской жизни не обнаруживалось: ни автобусов, ни фонарей, ни многоэтажных домов. Раздолбанная дорога – водитель такси ругался и говорил, что, знал бы, ни за что не поехал в такую жопу. Про жопу я запомнила и более емкого и точного определения не могла бы подобрать.

– Какой здесь воздух! – театрально воскликнула мама, когда мы выгрузили вещи из такси.

– Свалкой, что ли, воняет? – заметил таксист. – Точно, свалкой.

Мы зашли в подъезд пятиэтажки. Мама подхватила мой чемодан и потащила по лестнице – лифта не было. Я вообще не понимала, что происходит.

Дверь открыла бабуля. Но не милая, а совсем не милая.

– Парней пусть не водит. Квитанции здесь, оплачивайте вовремя. А она не больная у вас? Почему молчит? Странная какая-то. Я бы не сдала, но у меня пенсия маленькая. И дед мой болеет. А лекарства, сами знаете, сколько стоят. Убирается пусть тут. Приеду через две недели. Если увижу срач, выгоню сразу же. Мебель не двигать, в тот шкаф ничего не вешать. Там мои вещи. Белье свое привезите. В ванной пусть не плескает на плитку, кто ее потом отмывать будет? Плесень пойдет еще. И чтобы никаких кошек-собак – не выветришь потом запах.

– Да, конечно, как скажете, не беспокойтесь, – отвечала моя мама.

– Я теперь здесь буду жить? – спросила я. Бабуля посмотрела на меня так, будто я подтвердила ее опасения – девочка слабоумная.

– Да, разве ты не рада? – воскликнула мама. – Если бы мне на шестнадцать лет подарили такую возможность!

– Я не рада. А если я не хочу тут жить?

– Она у вас точно нормальная? – уточнила хозяйка квартиры.

– Давай мы потом поговорим, хорошо? – Мама начала нервничать. – А сейчас поблагодарим Майю Александровну за то, что сдала нам эту прекрасную квартиру.

– Майя – красивое имя, – сказала я.

– Ладно, располагайтесь. Задаток прямо сейчас. И залог. За первый и последний месяцы, – буркнула хозяйка.

– Да, конечно. Вот. Пересчитайте. – Мама выложила на стол деньги, которые Майя Александровна сграбастала и, послюнявив палец, начала пересчитывать.

– Чем тут пахнет? – спросила я.

– А чем ты хотела? Розами? Вот, понюхай настоящую жизнь, – зло хмыкнула хозяйка.

– Ну спасибо вам еще раз, – залепетала ласково мама. – Нюсечка, располагайся.

– Если ключи потеряет, за свой счет замок будете ставить, – пригрозила на прощание Майя Александровна. – И потише. Дверью пусть не грохает. Выселю, если соседи пожалуются, и задаток не верну. Понятно?

– В ванной можно песни петь? – спросила я. У меня начиналась истерика. Я не могла понять, что происходит, почему мама привезла меня в эту квартиру. Пахло не свалкой, а старостью, затхлостью, смертью. И почему моя родительница так пытается умаслить хозяйку? Неужели другой квартиры для меня не нашлось? Только эта? На отшибе, на свалке, пропахшая нафталином и злобой.

– Нельзя, – рявкнула на меня мама.

– Вот это правильно, с ними только так и надо, – обрадовалась хозяйка. – А то нежничаешь с ними, а они потом проститутками становятся.

– Я не собираюсь становиться проституткой, я в пединститут поступать буду.

– Та же проститутка, только с виду приличная. – Майя Александровна задержалась на пороге. – Все вы одинаковые.

Мама вышла с Майей Александровной. Я лежала на кровати с продавленной сеткой и гадала, почему моя родительница со мной так поступила. За что? На кухне грохотал старый холодильник. Иногда он умолкал, но стоило мне задремать, начинал гудеть на всю квартиру. Дверца тумбочки еле держалась и с громким стуком падала на пол. Каждую ночь. Я пыталась прикрутить шурупы, но дешевое дээспэ давно прогнило. Пришлось заклеить тумбочку пластырем. От запахов начинала нестерпимо болеть голова.

Запах нафталина и запах старости – два разных запаха. Нафталин пахнет так, будто кто-то умер в шкафу много лет назад и успел разложиться. А старость пахнет надеждой, что кто-то придет, присмотрит, что ты не одинок и кому-то еще нужен. Запах нафталина не выветривается годами, хоть проветривай, хоть освежителями прыскай. Не поддается хлорке. Пока шкаф, в котором лежала таблетка, не разломаешь и не выкинешь, запах так и будет стоять в квартире. А запах старости тут же улетучивается, когда в доме появляются маленькие дети. Откуда я это знаю, если у меня нет своих детей?

Когда Светлана Петровна, Настина мама, упала на улице и сломала ногу, Настя привезла ее из больницы в свою квартиру. Бедная Светлана Петровна научилась так ловко и быстро скакать на костылях, как на двух ногах не бегала. С тремя внуками и не на такое будешь способен. Когда Светлана Петровна сбежала домой, Настя приезжала, привозила продукты и лекарства. Дети же в это время мучили бабушку и разносили ее квартиру – Настя перевезла туда часть игрушек, чтобы детям было чем заняться, пока она наводит порядок и варит суп… Я приехала забрать Марусю и отвезти ее на танцы. И в тот момент, когда стояла в коридоре, поняла, что квартира Светланы Петровны изменилась. Не потому, что повсюду были разбросаны игрушки, а диван разворочен – дети выстроили из подушек тоннель. А потому, что в квартире по-другому пахло: детьми, куриным супом, рыбными котлетами, а не старостью – хлоркой, лекарствами, тоской, вдруг накатывающей ни с того, ни с сего. Отчаянно пахло любимыми духами Светланы Петровны, которые решила «попробовать» Кира. Пахло использованными памперсами – Кирюша плохо среагировал на прикорм в виде брокколи и кабачков. И в этом всем был запах будущего, продолжающейся жизни.

В той съемной квартире мне начали сниться кошмары. Спать я стала на кухне. Соседи, как оказалось, докладывали хозяйке, что я делаю и в какое время. Доложили и про то, что свет горит на кухне, а в спальне нет. Но подтвердили – живу тихо, песни не пою, никого в квартиру не вожу.

– Почему на кухне свет по ночам жжешь? – спросила Майя Александровна, придя с проверкой. Я выкладывала ей оплаченные квитанции за свет, воду и телевизионную антенну.

– Не могу спать на той кровати, – призналась я.

– Чего так? – удивилась Майя Александровна. – Мой дед покойный на ней спал и не жаловался.

– Ваш дедушка? – не поняла я.

– Да муж мой!

– А отчего он умер?

– Так от жизни и помер. Я утром к нему зашла, а он уже того. Окочурился. – Майя Александровна рассказывала это так же буднично, будто про капусту, которую собиралась купить и потушить на ужин.

– На той кровати умер? – уточнила я, хотя уже знала ответ.

– А на какой еще? – удивилась Майя Александровна вопросу.

– И вы ее не выбросили? – Мне стало нехорошо.

– Вот еще! Зачем выбрасывать-то? Нормальная кровать. Сетка прочная. Сейчас такие не делают. Все на соплях. Еле держится. Вон я тумбочку купила, разорилась, так дверца через год и отвалилась. А ты чего? Нежная, что ли? Или брезгливая? Так деда-то быстро забрали. Не успел провонять. А матрац я перевернула на другую сторону, не переживай.

– А моя мама знает? – У меня стучали зубы.

– Про что? Про кровать? Конечно. Сразу предупредила. Мол, кровать менять не буду.

– Но вы же говорили, что вам деньги на лекарства нужны. Для него. Поэтому и квартиру сдаете.

– И что? Ты деньги в чужих карманах не считай. Свои сначала заработай. Я на тебя посмотрю, как ты врать будешь, когда копейка лишняя понадобится, – хмыкнула Майя Александровна.

Едва дождавшись ухода хозяйки, я позвонила маме. Та долго не подходила к телефону. Я звонила снова и снова. Наконец она взяла трубку.

– И чего ты трезвонишь? Случилось что? – спросила мама слегка раздраженно. Было не похоже, что она волновалась за меня.

– Ты знала, что здесь был покойник, и все равно меня заселила? Сама живи и спи на той кровати. Я возвращаюсь, – прокричала я в истерике.

– И что такого? Да ты хоть представляешь, с каким трудом я нашла квартиру? Никто не хочет пускать к себе такую, как ты!

– Какую? – опешила я.

– Такую. Тебе еще восемнадцати нет. Неизвестно, что ты завтра выкинешь. Может, компании будешь собирать или парней водить. Или вообще на наркоту подсядешь.

– У меня нет ни компаний, ни парней, и на наркоту я не подсяду. – Я не понимала, почему мама так плохо обо мне думает. Неужели она совсем меня не знает?

– Ой, да что такого особенного случилось? Мало ли кто где умер? Не нравится на кровати, спи на полу.

– Нет, я возвращаюсь.

– Ты не можешь вернуться. Я не одна.

Я положила трубку. Все опять повторялось. Мама завела очередного любовника, а я ей мешала. На следующий день позвонила снова и потребовала привезти матрас. Срочно. И новое постельное белье.

– Какая ты все-таки капризная. И эгоистка. Только о себе и думаешь, – ответила мама, но привезла и матрас, и белье.

Сколько бы еще я прожила в той квартире, неизвестно. Да, я привыкла к пьяным компаниям в загаженном подъезде, скандалам соседей сверху и кошатнице снизу. От ее квартиры шла такая вонь, что даже бомжи иногда не выдерживали и сбегали в соседний подъезд. Я знала, что Майя Александровна приходит в мое отсутствие и просматривает мои вещи, мусорное ведро. Что она хотела найти? Пустую бутылку, сигареты? Мне было все равно. Нет, она пыталась что-то сказать про матрас, но быстро замолчала.

– Не волнуйтесь, я вам его оставлю, когда съеду. И постельное белье тоже.

Дармовым вещам Майя Александровна очень радовалась. Могла притащить кастрюлю и долго рассказывать, как нашла ее на помойке. Вот люди пошли! Зажрались. Кастрюли почти новые выбрасывают. Однажды торжественно открыла ключом старый шкаф, к которому мне даже приближаться было запрещено, и достала меховой полушубок.

– Вот, дарю! – Майя Александровна ждала, что я ахну от восторга.

– Спасибо, не надо.

– Сволочная молодежь пошла, – обиделась хозяйка, – носы воротят. Все вам не так и не эдак. Зажрались на всем готовом.

Она забрала полушубок и вернула его в шкаф.

– Его выбросить надо. От меха ничего не осталось уже. Моль проела, – заметила я.

– Неблагодарная ты дрянь, – сообщила мне Майя Александровна, – правильно тебя мать подальше отправила. Только жизнь тебя ничему не учит. Как была эгоисткой и хамкой, так и осталась. Наплачешься еще.

Вот в этом я нисколько не сомневалась. Наплачусь, это да, вне всяких сомнений. Ничего хорошего я от жизни не ждала. Ни на какие подарки судьбы не рассчитывала. Хотя что считать подарком судьбы? Пожар можно?

Он случился ночью у соседей сверху. Муж с женой то дрались, то орали, то бурно отмечали примирение. Понять, из-за чего случился пожар, так и не удалось, да никто особо и не пытался выяснить. И зажженная сигарета была, да и короткое замыкание в старом доме могло случиться. Дом давно был определен под снос, но, как часто случается, или руки не дошли, или новое начальство признало его пригодным для жилья.

Меня спасло то, что я спала на полу на матрасе. Форточка была открыта. Дверь, в которую были врезаны три замка, и Майя Александровна требовала, чтобы я запирала все, когда уходила, на ночь я закрывала только на один. Все вещи и документы так и держала неразобранными в сумке. Каждый день надеясь, что у мамы включится разум и она позовет меня домой. Так что мне оставалось быстро одеться, взять сумку, пнуть дверь, которая держалась на соплях, и выбежать на улицу. Спала я всегда чутко. Даже дымом надышаться не успела. Соседи сверху погибли при пожаре. Как и соседка-кошатница. Кошки спаслись. Кажется, они, как и я, были только рады вырваться из плена. Во всяком случае мы с кошками оказались во дворе первыми. Я хотела вызвать пожарных, но не смогла заставить себя добежать до телефонной будки. Стояла и смотрела, как поднимается дым и полыхает пламя. Мне вдруг стало хорошо. Я знала, что наконец вернусь домой.

Ночь я провела в здании местной школы, куда определили всех пострадавших при пожаре. Кто-то позвонил моей маме и велел ей меня забрать – я продиктовала номер домашнего телефона, фамилию, имя, отчество матери, предъявила паспорт. Какая-то женщина из милиции спрашивала, почему я живу здесь, если прописана в Москве, но в другом районе? И почему вообще живу в той квартире, если хозяйка не приходится мне родственницей? Я не отвечала, что списали на пережитый стресс. Я же предвкушала, как будет объясняться мама. Мне хотелось, чтобы хоть кто-то объяснил ей, что так быть не должно. Что я имею право жить в своей квартире, в своей комнате, а не в этом ужасном доме.

Всем было, конечно, наплевать. Но мама, видимо, испугавшись тех же вопросов, быстро забрала меня домой. Больше Майю Александровну я не видела. Мне нравилось вспоминать, как горит ее квартира, тот шкаф с проеденным молью полушубком, все квитанции, которые она требовала аккуратно собирать, скалывать скрепкой. Все ее кастрюли и сковородки, подобранные по помойкам. И, конечно, та кровать, на которой больше никто не сможет спать. Наверное, я не должна была так думать, но вопросы морали отпали, когда я вдруг осознала, что я и сама могла сгореть. Или умереть другой смертью, каждый день пробегая мимо свалки, компаний бомжей и местных бандитов. Меня могли зарезать, чтобы снять пальто или сапоги, изнасиловать ради забавы. Я носила в кармане перочинный нож, всегда открытый. Сжимала его рукой. Я могла сама кого-нибудь зарезать, давая отпор, и сесть в тюрьму. Так что тот пожар стал для меня спасением. Не знаю, кто уберег – судьба, ангел-хранитель, провидение. Но точно не мать, которая должна была меня защищать, как любой родитель своего ребенка.

Не знаю, куда делся мужчина, из-за которого мама меня переселила. Будто и не было его. Я зашла в свою комнату, легла на свою кровать и впервые за все время мгновенно уснула. Спокойно, без кошмарных снов.

Позже, когда я жила в общаге, где меня приютила подруга, у знакомых, которые в обмен на крышу над головой просили поливать цветы или выгуливать собаку или кормить кошку, все всегда спрашивали, откуда я приехала. «Ниоткуда. Я – москвичка. Вот прописка», – я показывала паспорт. Все удивлялись, но не требовали объяснений. Всякое бывает в жизни.

– Я нашла твое свидетельство о рождении!

Мама позвонила рано утром. Я надеялась поспать еще полчаса – до часу ночи проверяла сочинения девятиклассников.

– Хорошо, спасибо, – ответила я.

– Когда приедешь? Тебе же оно срочно нужно? – уточнила мама.

– Постараюсь завтра во второй половине дня. Если не будет педсовета, то к четырем. Если будет, то к шести.

– А поточнее?

– Поточнее может сказать только директор школы. А что ты хотела?

– Я хотела? Я давно ничего от тебя не хочу. Это тебе все время от меня что-то нужно! Мне тут звонили из этих Госуслуг и требовали данные. Почему они мне звонят?

– Потому что ты гражданка этой страны и пенсионерка.

– Они спрашивали про тебя! Точнее, про меня и твоего отца! Это обязательно? При чем тут я? Неужели нельзя без этого обойтись?

– Нельзя. Такие правила и требования, когда меняешь паспорт, – ответила я, невольно отметив реплику «при чем тут я?». Мне уже сорок пять, а я все еще обижаюсь на мамины реплики.

– Никогда такого не было.

– Так что тебя беспокоит? – уточнила я.

– Я дала им неверную информацию. Но я же не могу все помнить! Мне, в конце концов, уже восемьдесят лет!

– Семьдесят, мам.

– Я столько раз меняла паспорт, и никогда таких проблем не возникало! Почему с тобой всегда так сложно?

– Не знаю. – Я пыталась говорить спокойно.

– Твой отец родился в 1950 году, в октябре. Ты тоже октябрьская. Такая же ненормальная, как и он, – заявила мать.

– Может, ты вспомнила, какого числа? – уточнила я, чувствуя, как кровь приливает к голове. Опять давление поднимается.

– Двадцать первого. Ты же родилась двадцать второго. Я еще удивлялась, как можно было родиться почти в один день с отцом.

– Мам, если что, я родилась второго октября, – заметила я, выковыривая таблетку из облатки.

– Ну какая разница?

– В принципе да, никакой. – Я рассасывала таблетку и пыталась измерить давление.

– Мне нужны лекарства! Я бы и сама купила, но в наших аптеках их нет.

– Хорошо, я привезу лекарства. Продукты нужны? – Мне было совсем нехорошо, что неудивительно – тонометр показывал сто шестьдесят на сто десять. И пульс девяносто семь ударов в минуту.

– Ничего мне от тебя не нужно! Я еще в состоянии купить себе пакет молока. Привези мне лекарства и забирай свое свидетельство!

Да, вполне в духе моей мамы. Отдать не просто так, а в обмен. Но я хотя бы получила информацию.

– Ну и что тебе это дает? – спросила Настя, которой я позвонила сообщить новые вводные данные.

– Как что? Я могу сузить круг. Но буду искать только тех, кто живет в Москве. Уехать все равно не смогу. Ну и у меня теперь есть свидетельство о рождении, – ответила я.

– А может, все-таки отправить официальный запрос или нанять специальных людей, которые восстанавливают генеалогическое древо? – предложила Настя.

– Нет, древо я точно не хочу, – рассмеялась я.

– Как мама?

– Как всегда. Я притащила лекарства, три сумки с продуктами, а она возмутилась, что я не привезла чистящее средство для плиты и стиральный порошок. Но в целом все хорошо. В свидетельстве действительно значится, что мой отец – Иванов Иван Иванович. Я хотя бы паспорт смогу получить. Забрать сегодня Марусю из школы?

– Да, если можешь. На пару часов. Сделай с ней домашку. А то я с ума сойду от этих деепричастных оборотов!

– Хорошо.

Все-таки нынешнее поколение детей меня восхищает. Марусе я быстро объяснила про причастные и деепричастные обороты, она делала домашку. Я же пыталась понять, с чего начать поиски. Забила в Яндекс «Иванов Иван Иванович» и смотрела на полученный результат. Может, правда, не стоит и начинать?

– Тетя Ань, вы что делаете? У вас такой вид, будто у вас ноут лагает, – заметила Маруся.

– Подбери синоним к глаголу «лагает», – попросила я.

– Виснет, глючит. Так чего там у вас?

– Пытаюсь найти одного человека и не знаю, как это сделать, – призналась я. Только с Марусей я могла говорить откровенно. Она никогда не выдавала мои тайны, волнения, переживания. Никому не рассказывала, даже матери.

– Он старый или молодой? – уточнила Маруся.

– Лучше говорить «пожилой». Ему больше семидесяти лет сейчас.

– Тогда надо искать в Одноклассниках, – ответила Маруся. – Фотка у вас есть?

– Маруся, фотография, изображение, как угодно, только не фотка. Хотя бы при мне, – попросила я.

– Хорошо. Фотография этого человека у вас есть? – уточнила Маруся.

– Нет, – призналась я, – но я знаю дату рождения. И что он точно родился в Москве. Но, возможно, уже умер.

– У вас есть аккаунт в Одноклассниках?

– Нет.

– Ладно, зайдем через бабушкин. Я знаю ее пароль. – Маруся забрала у меня ноутбук и принялась бойко щелкать по клавишам. – Не, этот урод какой-то, и этот тоже. – Маруся комментировала полученные результаты поиска. – А вот этот ничего. Смотрите, как вам?

– Какой-то страшный. На Кощея Бессмертного похож.

– Это он на ЗОЖе. Еще и голодание практикует. Ой, нет, теть Ань, он еще верит в заморозку. Хочет себя после смерти заморозить в криокамере. Жесть какая.

Маруся отвергала почти всех потенциальных мужчин, годящихся мне в отцы.

– Марусь, ну мы же не мужа для меня ищем, – взмолилась я.

– А кого, кстати? – уточнила она.

– Ну вроде бы моего отца, – призналась я.

– О, круто. Биологического? – обрадовалась Маруся.

Да, современные дети все знают и про биологических отцов, и про небиологических. Про суррогатное материнство и про ЭКО наслышаны. Они не страдают от этого знания. Воспринимают как должное. Наверное, это хорошо. У этого поколения точно не будет такой травмы, как у меня. Сообщи им, что они получились благодаря современным медицинским технологиям, из размороженной яйцеклетки, например, они ответят: «Круто» – и будут спокойно жить дальше. Даже не спросят, чья яйцеклетка – родная или донорская.

– А этот как вам? Вроде нормальный с виду, не маньяк, – показывала мне Маруся очередное фото.

Про маньяков эти дети тоже имеют представление.

– Ну да. Но я вообще на него не похожа. – Я придирчиво рассматривала фото претендента на звание моего отца.

– Ну и что? – пожала плечами Маруся. – Может, отфотошопился.

– Зачем ему? – удивилась я.

– Затем! Чтобы казаться моложе и привлекательнее. Хотите, мы вас тоже отфотошопим?

Маруся накладывала на мои изображения блестки, вытягивала мне нос и ноги, увеличивала глаза. Мы обе хохотали.

– Я похожа на престарелую диснеевскую принцессу. – У меня уже живот от смеха болел.

– Можно еще грудь увеличить, конечно. – Маруся смотрела на результат своих усилий.

Мы бы хохотали и дальше, если бы не зазвонил мобильный.

– Твоя мама звонит, – прошептала я Марусе.

– Ну вы где? – Настя казалась нервной и раздраженной.

– Как где? У меня. Уроки сделали, все хорошо, – не поняла я.

– Я вас ждала час назад, – заявила Настя.

– Подожди. Ты же сама собиралась забрать Марусю. Или я что-то перепутала? – не поняла я. Но Настя нажала отбой.

– Ничего не понимаю. Кажется, я забыла тебя отвезти домой, – сообщила я Марусе, набирая Насте. Но она отключила телефон. – Ладно, собирайся, поехали.

– А можно у вас остаться? – попросилась Маруся. Она иногда действительно оставалась у меня. Ей нравилось. Так она могла передохнуть от сестры и брата. Ей доставалось все мое внимание. Я читала ей книжку на ночь. Мы болтали. Она рассказывала про учителей и одноклассников. Мы засыпали вместе, благо кровать была большая, а Степан давно перебрался на диван в кабинет.

– А вы не спите с дядей Степаном? – спросила как-то Маруся.

– Нет, ему удобнее в кабинете. Мне рано вставать, а он работает допоздна, – ответила я.

– Вы сами-то в это верите? Теть Ань, я знаю, почему взрослые не спят в одной кровати. Когда они поругались или когда им дела друг до друга нет.

– Да, ты права. Нам с дядей Степаном давно нет друг до друга дела, – призналась я.

Маруся любила оставаться у меня на ночь, но специально никогда не просилась.

– Почему ты хочешь остаться? Что-то случилось?

Маруся сидела, насупившись, резко превратившись из подростка в маленькую девочку.

– Ничего. Все равно придется ехать. – Она начала кое-как запихивать учебники в рюкзак. – Мама уже обиделась, а потом еще больше обидится.

– Марусь, объясни, что происходит. Я правда не помню! Что я забыла важного? – взмолилась я, заводя машину.

– Сегодня день рождения Андрюши. Четыре года. Мама торт заказала и ездила его забирать, – ответила Маруся.

– О господи, я совсем забыла… – промямлила я.

– Да, я бы тоже забыла, и папа тоже. Но мама не дает, не разрешает… – Маруся тихонько заплакала. – Теть Ань, когда это пройдет, вы не знаете? У вас же нет детей, а у мамы нас трое. Почему мы должны отмечать?

Я не знала, что ответить.

– Наверное, надо заехать в магазин и купить пирожных, как думаешь? – спросила я у Маруси.

– Наверное, – ответила та.

– Пожалуйста, перестань плакать. Я тоже еле сдерживаюсь. Не знаю, что тебе сказать, правда.

– Я вырасту и буду как вы. У меня не будет детей. Не хочу, – Маруся утирала слезы.

– Марусь, все не так просто. Я бы очень хотела иметь детей, но не получилось. Но у меня есть вы и ученики. Без вас я бы давно умерла.

– У мамы трое детей, а она все равно что умерла вместе с Андрюшей. Будто мы ей не нужны совсем. Она мне такой торт на день рождения не заказывала, какой для Андрюши заказала. Еще со мной советовалась про начинку, – призналась Маруся.

– Наверное, она хотела, чтобы вам было вкусно. – Я не знала, как ее успокоить.

– Теть Ань, поговорите с мамой. Она вас послушает. Папа уже пробовал, но они только поругались сильно. Папа собрал сумку и уехал к бабушке. Потом вернулся, конечно. На меня мама тоже обиделась. Вроде бы простила, но я чувствую, что нет. Мы были в поликлинике, и врач спросила, сколько у меня братьев и сестер. Я ответила – младший брат и младшая сестра. Мама со мной два дня после этого не разговаривала. Она всегда говорит, что у нее четверо детей. Две дочери и два сына. Разве вы не замечали? – Маруся опять расплакалась.

– Нет, никогда, – призналась я.

– А я постоянно. Она даже детскую одежду и игрушки покупает до сих пор. Для Андрюши. Может, ее к врачу надо? Я-то уже привыкла, что мама на Андрюше двинута, а Кира ничего не понимает, маленькая еще. Сразу плакать начинает. Она думает, что это для нее мама подарки купила. Кире же не объяснишь, кто такой Андрюша. Кирюша – брат, настоящий, а Андрюша кто? Почему его нельзя увидеть и поиграть? Папа тоже срывается. Мама на него обижается, и они спят в разных комнатах. Потом мирятся. Но не потому, что помирились по-настоящему, а ради нас. Ради Киры и Кирюши. Если бы их не было, мама с папой давно бы разошлись. Я-то взрослая, все понимаю. А им как объяснишь? Кира без папы вообще не засыпает. Пока его не дождется вечером, не угомонится.

– Господи, Марусечка, я постараюсь сделать все, что в моих силах…

– Вот вы отца своего хотите найти. А вдруг он не хочет вас видеть? Вдруг вы ему никогда не были нужны? Как Андрюша папе? Папа его не хотел. Я не подслушивала, просто папа с мамой громко ругались. А вдруг ваша мама тоже, как моя мама, сказала, что это не папе решать, а ей? А потом… когда все это случилось, сказала, что папа во всем виноват. Раз он не хотел ребенка. Но разве папа виноват? Разве вообще кто-то виноват?

– Да, ты права. Виноватых нет. Так случается. Возможно, мой отец тоже не был готов к семейной жизни. Я не знаю, что у них случилось. Но как подумаю… Есть человек, уже пожилой, одинокий. И вдруг я окажусь ему нужна? Вдруг он думал обо мне все эти годы?

– Теть Ань, так только в книжках бывает. В жизни по-другому. – Маруся надела наушники и уставилась в окно. Остаток пути мы обе молчали.

Да, я не имела права забыть. Но и предположить не могла, что все так серьезно. Ни Настя, ни Маруся мне ничего не рассказывали. С виду все было хорошо, как прежде.

Настя была беременна, ждала мальчика. Имя придумала сразу – Андрюша. Только так его называла, когда еще пол будущего ребенка не был понятен. Но Настя твердила – будет мальчик, Андрюша. Она ждала его больше, чем Марусю и Киру. Не знаю почему. Никогда не спрашивала. Но знала, что Леша, Настин муж, был не то чтобы против, но просил подождать. Он выплачивал ипотеку, мечтал о новой просторной квартире. Был счастлив, что у него есть две девочки-дочки. Настя не работала. На двоих детей Лешиной зарплаты хватало. Но третьего ребенка он боялся не потянуть, только и всего. Леша как-то признался мне, что хотя бы через год, через два было бы легче. Но Настя мечтала о сыне, как некоторые мужчины – о наследнике рода. И собиралась рожать, несмотря на проблемы со здоровьем, два кесаревых сечения, с помощью которых появились на свет Маруся и Кира. Насте все врачи твердили, что опасно, много рисков, не стоит, но она никого не слушала. Беременность была тяжелой. Настя лежала на сохранении неделями. Надо отдать должное Светлане Петровне – она слова не сказала. Приезжала по первому зову к внучкам. Готовила, убирала, отвозила еду Насте в роддом. Скрининги показывали, что ребенок родится больным, если вообще родится. Генетическая поломка, в которую Настя верить отказалась наотрез.

Она родила на два месяца раньше срока. Когда Леша вез ее в роддом с открывшимся кровотечением, Настя твердила, что многие великие люди родились семимесячными. И что семимесячные дети чаще выживают, чем восьмимесячные. И что их сын точно родится гением. Экстренное кесарево. Андрюша прожил ровно сутки. Настя его видела всего несколько секунд. Леша получил на руки сразу два документа – свидетельство о рождении и свидетельство о смерти. Держался из последних сил, лишь бы не испугать дочек. Чего ему это стоило – остается только догадываться. Настя все это время находилась в больнице. Физически она восстанавливалась, но жить не хотела. Врачи кололи успокоительные и советовали сразу после выписки обратиться к врачу.

Настя так и сделала. Нашла психолога. Именно он ей посоветовал вступить в группу в социальной сети, где общаются женщины, пережившие такую же трагедию, потерявшие ребенка на ранних сроках, с замершей беременностью и такие, как Настя, – матери детей, которые родились раньше срока и которых не смогли спасти. Настя с головой ушла в онлайн-общение.

Все терпели. Леша работал чуть ли не круглыми сутками. Светлана Петровна полностью взяла на себя быт и готовку. Я занималась с Марусей и Кирочкой. Когда могла, забирала их в кино, в музеи или на прогулку.

Когда Настя решила отметить месяц со дня рождения Андрюши, как делала это и с Марусей, и с Кирочкой, все промолчали. Настя заказала торт и шарики. Девочки бегали и играли, ели торт. Кирочка ничего не понимала, а Маруся не спрашивала. Светлана Петровна плакала.

– Прекрати, ты не на поминках! – закричала на нее вдруг Настя.

– Но это тоже… уже перебор, – сказал тихо Леша.

Настя расплакалась и ушла в спальню. Светлана Петровна пошла мыть посуду. Леша выбросил остатки торта в мусорное ведро.

– Как долго это будет продолжаться? – спросил он. Я зашла попросить Светлану Петровну сварить мне кофе.

– Не знаю, правда, – ответила я.

– Ты не заходила в эту группу? Нет? А я заходил. Они там все сумасшедшие. Пишут, как разговаривают со своими детьми, поздравляют друг друга с днями рождения, будто эти дети живые.

– Но вдруг это поможет Настеньке? – подала голос Светлана Петровна.

– А мне это поможет? Марусе? Хорошо еще, Кирочка ничего не понимает, – чуть ли не закричал Леша. – Мы для нее перестали существовать.

– Нужно время, нужно потерпеть, – тихо твердила будто сама себе Светлана Петровна.

– Ты можешь с ней поговорить? – попросил меня Леша.

Да, я сделала одну попытку и больше не пробовала.

– Ты ничего в этом не понимаешь, – отрезала грубо Настя. – Ты никого не теряла. У тебя нет детей. Не знаешь, каково это – потерять ребенка, которого чувствовала в животе. Живого. Который бился ножкой или ручкой. Которому придумала имя и представляла, каким он родится. Ты не знаешь, что такое роды, и просто не в состоянии представить, каково это – когда ребенка не кладут тебе на грудь, а сразу же уносят. Для начала стань матерью, потом поговорим.

– Зачем ты так? – Я задохнулась. От нее я такого не ожидала. Настя ведь знала, насколько для меня это болезненная тема. И била по самому больному.

Мы тогда не общались месяца три или четыре. Я обиделась. Знала, что не должна, не имею права.

– Анечка, ну прости ты ее, – звонила Светлана Петровна, – это не она говорит, это ее боль. Я терплю из последних сил. Настя сейчас совсем за свои слова не отвечает. И меня обижает, и Лешу. На девочек срывается.

– Да, Светлана Петровна, я все понимаю, я постараюсь, – отвечала я.

Но ничего не могла поделать с собственными чувствами. Была не в силах простить сразу, быстро. За это время я, конечно, зашла в группу, к которой присоединилась Настя. Наверное, она была права – я не имела права ни судить, ни давать советов, ни даже высказываться. Я действительно не понимала, не пережила то, что эти девушки, женщины. Они, не скрывая имен, рассказывали о личных трагедиях. Просто и честно. Откровенно, с подробностями. С грамматическими ошибками, на которые я невольно обращала внимание и мысленно исправляла. И от этого становилось еще страшнее и больнее. Страшнее читать эти истории, которые не заканчивались. И больно, потому что я представляла себе женщин, исходя из написанного текста и количества ошибок. Ничего не могла с собой поделать. Будто пыталась защититься, поставить невидимый барьер, считая количество пропущенных запятых. В этом и была разница, Настя права. Я не в состоянии понять, раз даже не могу отключить профессиональный навык. Татьяна, например, писала, что сегодня ее девочке исполняется шестнадцать лет, и все ее поздравляли. Я привожу их не в оригинальной орфографии и пунктуации, а так, как написала бы сама.

Я была молодой. Первый курс института. Поступила в шестнадцать лет. Мама мною очень гордилась. А дальше – первая любовь. Мне казалось – на всю жизнь. Беременность заметила моя мама. Я думала, что меня тошнит от волнения. И на аборт отвела меня тоже мама, за руку. Она не ругалась, не кричала, просто монотонно твердила, что я загублю свою жизнь, что надо учиться. И я была с ней согласна. Кивала. Только все время плакала. И на лекциях в институте, и по ночам. Гриша даже не подошел ко мне ни разу после той ночи. Делал вид, что вообще со мной не знаком. Я хотела сказать ему про беременность, но никак не могла – Гриша все время был в компании друзей. А подойти и сказать: «Нам надо поговорить», – я не решалась.

Я была рада, что мама не стала меня ругать. И рада, что есть человек, который говорит, как мне нужно поступить. Сама бы я доходила беременность и родила лишь потому, что не смогла решить, идти на аборт или нет. Маме я верила. Раз она говорила, что так надо, значит, надо. Если бы Гриша со мной поговорил, если бы хоть кто-то, врач например, сказал бы, что не стоит… Но рядом была только мама, которая решила, что так для меня будет лучше. Если бы да кабы… Тогда бы сейчас я была мамой прекрасной девочки. Мама все время находилась рядом, сидела под дверью, ждала, забрала меня домой, клала мне ледяную грелку на живот, давала таблетки, поила чаем. Говорила, что скоро все пройдет и не стоит по этому поводу так убиваться.

Я помню, что плакала, лежа на кушетке перед абортом. И плакала после. Но в момент операции даже слезинки не проронила, хотя мне было так больно, как никогда в жизни. До сих пор помню ту боль – тянущую, не прекращающуюся, нескончаемую. Я не понимала, как могу выдержать еще хотя бы минуту. Хотела умереть. Но не умерла. Врач шептала маме, что моей девочке было почти двенадцать недель. Еще несколько дней – и ничего нельзя было бы поделать. Она говорила об этом так, будто речь шла о чем-то страшном. О том, что нельзя было бы сделать аборт, а не о том, что я могла бы родить ребенка. Мама считала, что спасла мое будущее. Врач ее в этом поддерживала. Через месяц та же врач поставила мне внутриматочную спираль. Я даже не знала, что есть такие и зачем они нужны. Спросила у врача: зачем? Она ответила: «Трахайся сколько влезет. Не залетишь. И скажи спасибо матери, что она тебя не прибила, а сюда привела». После этого я вообще не могла ни на кого смотреть. Замуж вышла почти в тридцать лет. Сейчас у меня двое детей – сыну годик и дочери шестнадцать. Столько, сколько было мне, когда я ее могла родить.

У меня были сыновья-близнецы. Сашка и Пашка. Мы смеялись с мужем: Сашка – в честь моего отца, Пашка – в честь его. Он со мной везде ходил – и в консультацию, и на УЗИ, и на анализы. Хотел при родах присутствовать, пуповину перерезать. Сам, я не просила и не заставляла. Обещал, что не упадет в обморок. Мы много смеялись тогда. По любому поводу. Не беременность, а сплошное веселье. Я хохотала так, что боялась родить раньше времени. Умоляла мужа перестать меня смешить. Это было счастье, те месяцы. Будто судьба мне отпустила всю радость за многие годы вперед. Я не предполагала, что больше никогда не смогу смеяться так, как тогда. Муж искал, где пятка Сашки, а где попа Пашки. С животом разговаривал. Удочки купил детские – он рыбалкой увлекался и мечтал, как с сыновьями будет рыбачить. Мы хохотали, представляя, как он за тремя удочками будет следить. Сколько смеялись, столько потом и плакали. Даже больше. Замершая беременность. Меня вычистили. Больше я родить не могу. Муж ушел. Не смогли мы это пережить. Пытались. Не получилось. У мужа все хорошо. Он женился. Теперь у него есть дочь. У меня никого. Только мои мальчики. Каждый день их вижу во сне, наблюдаю, как они растут. Они красивые и умные.

Я не была молоденькой дурочкой. Двадцать три года. Дима был старше на десять лет и казался мне очень умным и очень взрослым. Ко мне он относился как к маленькой девочке – опекал, оберегал, помог найти работу. Делал подарки, покупал одежду, джинсы и туфли. Я даже носить их боялась, настолько они были дорогими и красивыми. Я знала, что Дима женат, он не скрывал, сразу предупредил, но уверял, что с женой они давно не вместе, живут как соседи. Говорил, что надо потерпеть и он обязательно разведется. Но то жена заболела, то у сына какие-то проблемы. Сейчас не время. Как будет подходящий момент, так сразу все расскажет жене. Но любит он только меня. Я верила его словам. Дима был нежным, заботливым и щедрым. Мог неожиданно приехать, вытащить меня с работы и повести пить кофе. Чаще всего мы встречались по утрам, он заезжал до работы. Иногда получалось вечером, но Дима всегда спешил. Я готовила ужин, к которому он не притрагивался. А спустя час убегал, объясняя, что нужно еще в аптеку – у сына температура поднялась. Я думала, что мне достался самый лучший мужчина на свете. Надо только потерпеть. Я никогда ему не звонила, никогда не тревожила. Мне бы и в голову не пришло ему навредить или как-то подтолкнуть к решению. Дима очень во мне ценил это качество. А я ему верила и просто ждала. Два года. Наверное, ждала бы и дольше, но и противозачаточные таблетки не дают стопроцентной гарантии. Я забеременела и была счастлива. Даже не сомневалась, что Дима тоже обрадуется. Мне хотелось родить девочку. Ведь сын у Димы уже был, а я мечтала подарить ему дочь. Приготовила ужин и сообщила Диме новость. Он вышел в коридор, вернулся с бумажником и положил на стол деньги. Много. Я улыбалась, как дурочка. Думала, что это на коляску, кроватку, распашонки. Так ему и сказала. Что он самый замечательный и я знала, что он обрадуется. Дима посмотрел на меня как на полную идиотку и сказал, что это деньги на аборт. И дети ему не нужны – ни девочка, ни мальчик. Что он не собирается уходить из семьи и никогда не планировал. Считал, что меня все устраивает, и лишь поэтому со мной встречался так долго – я была беспроблемной. Нет, я не устроила скандал, не зарыдала, не бросила ему деньги в лицо. Сделала аборт. В хорошей клинике. Ничего не чувствовала. До сих пор ничего не чувствую. Как тогда уснула под наркозом, так до сих пор под ним и нахожусь. У меня нет ни детей, ни мужа. Есть кот. Больше я никого не смогла полюбить так, как Диму. До сих пор его люблю. Всех мужчин с ним сравниваю. Идиотка, загубившая себе жизнь? Да, так и есть. Сегодня я могла бы сидеть с дочерью и отмечать ее десятилетие. Испекла пирог и вставила в него свечи. Каждый год так делаю. Только не задуваю. Смотрю, пока они не догорят, и представляю, какой была бы моя девочка.

У меня две дочери. Старшей двадцать один, младшей – восемь. Они – мое счастье, моя радость. Лизонька-старшая и Лизонька-младшая. Старшую я потеряла. Меня никто не заставлял идти на аборт, я сама пошла. Никому не сказала. У меня был жених, мы планировали свадьбу. На встрече выпускников я увидела Стаса – свою первую любовь. Мы познакомились, когда он сидел дома в гипсе, а я принесла ему учебники. Он играл для меня на синтезаторе и пел. Я влюбилась в него сразу же. Мы считались парой с десятого класса, все об этом знали и ждали, что поженимся, как только нам исполнится восемнадцать. Но детская влюбленность прошла. Я работала, Стас искал себя – играл в группах, писал музыку. Мы расстались спокойно и незаметно. Потом я встретила Вадима. Он был надежным и верным. У него все было расписано на годы вперед. Я знала, какая меня ждет жизнь, и мне это нравилось. Никаких сюрпризов, как со Стасом, от которого не знаешь чего ждать. И вдруг эта встреча выпускников. Не собиралась идти. Но на нее пригласили нашу директрису Дину Львовну, классную Светлану Анатольевну, вся параллель собиралась. Ребята из разных городов специально на встречу приехали. Мне вдруг захотелось вырваться, повидаться с одноклассниками, посмеяться со школьными подругами. Да и директрису с классной хотела увидеть – они много для нас сделали. Стеной стояли, переживали за каждого ученика. Стас совсем не изменился. Он играл на гитаре, пел, шутил, был душой и заводилой вечера. Я опять хохотала до истерики. Мы сбежали к нему – он так и жил в том же доме. Даже в его комнате ничего не изменилось. Мне было хорошо от легкости. Я помню, что хохотала всю ночь. Стас меня смешил. И все было так, как после выпускного – мы молодые, пьяные, влюбленные. Да, я была счастлива в ту ночь и не жалею о ней ни секунды. Когда я поняла, что беременна, у меня возник единственный, банальный и пошлый вопрос – от кого? От Стаса или от Вадима? Решила не рисковать и сделала аборт. Вышла замуж за Вадима, родила дочь, которую назвала Лизой. Это имя мы придумали со Стасом, когда мечтали, что поженимся. Он как-то сказал, что ему всегда хотелось иметь дочь Лизу. С Вадимом мы прожили пять лет и развелись – я задыхалась от его планов, контроля. Почему решилась на развод? Потому что перестала смеяться вообще. Была серьезной, строгой, уверенной. Но не способной на радость, дурацкий хохот без причины. Раньше всегда хохотала, только палец покажи. И вдруг как отрезало. Лиза, наша с Вадимом дочь, росла неулыбчивой. Даже грустной. Вадим считал, что дочь растет серьезной, сознательной, сосредоточенной. Ему нравилось, что Лиза похожа на него – не припомню ни одного случая, чтобы Вадим рассмеялся в голос. Или хохотал, пока слезы на глазах не выступят. Я вдруг поняла, что должна научить дочь смеяться. Просто так, на пустом месте, от ерунды, от любой шутки, до истерики, до колик в животе. А это было возможно только без Вадима. Так и объяснила ему. Он не понял. Сейчас я не замужем. Стаса больше не видела. Одноклассники говорили, что он переехал куда-то за город. Вроде пишет музыку. Мне он не звонил. Я ему тоже. Почти каждую ночь думаю – а если бы родила тогда? И наплевать, от кого. Как бы сложилась моя жизнь? И знаю ответ – я была бы мамой двух дочек.

Я читала эти посты, отложив тетради для проверки. Слезы лились сами по себе. Да, Настя была права – я ничего в этом не понимаю. Просто потому, что у меня не случилось даже такого счастья – знать, что беременна и ношу ребенка. У меня не было ни одной беременности, поэтому я не понимала, что такое – пойти на прерывание. В моей медицинской карте давно был записан диагноз – бесплодие. Если честно, я даже завидовала женщинам, которые чувствовали, что это такое – знать, что ты станешь матерью. Они жили дальше, рожали детей, теряли мужей, разговаривали со своими нерожденными детьми. У меня был муж, но мне не с кем было поговорить. Решилась бы я родить от первого встречного? Случайного любовника? Да, не задумываясь. Но у меня и такого не случилось. Вся моя жизнь была посвящена маме, Степану, ученикам, Насте и ее детям. Другим людям в ней места не нашлось. Может, поэтому я хотела найти отца? Узнать, что у меня есть братья, сестры, племянники, пусть и сводные. Отдавая себе отчет в том, что мама и муж для меня давно чужие люди, у учеников свои семьи, а Настя – лучшая подруга, но не сестра по крови. Для ее детей я все же не тетя, а мамина подруга.

– Прости меня, – позвонила мне Настя. В ней было это качество, которого я была лишена: умение первой пойти навстречу, попросить прощения, признать вину, способность забыть обиду и жить дальше.

– И ты меня прости, – ответила я.

– Как ты? Еще ищешь отца? – спросила Настя.

– Да и нет, не знаю, – призналась я.

– Приезжай, а? Маруся про тебя все время спрашивает. Правда, я была не в себе. Совсем беда с нервами, – сказала Настя.

– Конечно, приеду. Хоть сегодня, – согласилась я.

– Что тебе приготовить на ужин? – радостно спросила подруга. – Хочешь сырничков или овощное рагу? Салат сделать, как ты любишь? Еще есть детская запеканка и куриный суп.

Вот за это Настю я и любила. За ее желание, причем искреннее, сделать так, чтобы мне было хорошо. Я знала, что она тут же побежит к плите и приготовит специально для меня то, что мне захочется. Маруся подойдет сзади и обнимет за шею так, что я дышать не смогу. Кирочка усядется на колени и будет ждать, когда я ее накормлю – эта девочка есть хотела все время. А маленький Кирюша будет возить по столу паровозик или машинку. Мне будет хорошо и спокойно. Я наконец окажусь в семье, где меня ждут и любят. Пусть и не родной по крови.

Я приехала и рассказала, к чему привели поиски отца. Его я нашла на сайте одноклассников, благо Маруся сохранила для меня пароль Светланы Петровны. Совпадали имя, отчество, фамилия, дата и место рождения. Адрес узнать тоже не представляло труда. Я хотела сначала позвонить, но не знала, что скажу. Поэтому просто поехала. На что рассчитывала? Ни на что. Хотела убедить себя в том, что мои поиски – авантюра, причем бессмысленная. И я никого не найду. Или мне попросту не откроют дверь.

* * *

– Лиана, кто там? Если не Гия, не открывай! Если Гела, сделай вид, что никого нет дома!

– Там женщина. Незнакомая.

– Может, это Ника? Ах, какой он красавчик! С детства такой был. Девочки в школе не хотели с ним за одной партой сидеть, потому что он садился рядом и всех затмевал! Учителя только на него смотрели! Лиана, почему Ника к нам стал часто ходить? Слушай, ты держись подальше от Этери. Она так на тебя смотрит, что скоро зарежет! Так хочет, что даже я это вижу!

– Мама, Ника к нам ходит, потому что он лучший друг Сосо, а то вы не знаете! Наверное, пришел поздравить с праздником. Этери на меня нормально смотрит! Что вы себе сюжет выдумываете? Или больше говорить не о чем?

– Да, дорогая, мне скучно. Как ярко мы жили, и как скучно вы живете – даже посплетничать не о чем. Никакой интриги! Дай хотя бы помечтать!

– Мама, я вас очень люблю, вы знаете. Но уже хватит вкладывать в голову Сосо, что Ника на меня смотрит со значением! Нормально он на меня смотрит, без значения! И я могу отличить женщину от мужчины! Там за дверью точно женщина стоит!

– Бедная Ламара…

– Почему Ламара бедная?

– Потому что ее Этери родилась такая глупая, что ничего не замечает! Если бы мой муж так смотрел на другую женщину, я бы начала немножко нервничать. А Ника на тебя смотрит. В какой очереди стояла Ламара, когда бог детям раздавал мозги? Подошла бы ко мне, я бы ее вперед пропустила! Мой Сосо такой умный родился. Еще в коляске лежал, и такой взгляд у него был, будто уже институт окончил. Но Ника такой красавчик. Вот скажи, как матери разорваться, чтобы сын был и умным, и красивым?

– Сосо и умный, и красивый. Вы в двух очередях, наверное, стояли. Так что, открывать дверь или нет?

– А кто там?

– Я же говорю, женщина, незнакомая.

– Совсем чужая?

– Да, мама, совсем чужая.

– Ох, ну как ты смотришь? Надо внимательно посмотреть! А вдруг мы ее знаем!

– Мама, я смотрю в дверной глазок, а не в бинокль. И на лестничной клетке опять не горит лампа. И, если вы опять забыли, она все слышит.

– Кто она?

– Женщина, которая стоит сейчас под дверью. Она слышит наш разговор. Можно я открою, пока она не подумала про нас плохое? Может, случилось что и нужна помощь.

– Ох, если бы что случилось, она бы там не стояла, а бегала туда-сюда. Не открывай. Мы же не знаем, какая у нее нога. А про Гию я точно знаю! И про Гелу тоже.

Анна действительно стояла под дверью и слышала весь разговор. Откровенно говоря, наслаждалась им. И ей очень хотелось крикнуть: «Да хорошая у меня нога, очень хорошая», перефразируя фразу героини из фильма «Москва слезам не верит»: «Аккуратная, очень аккуратная». Анне вдруг стало легко, захотелось рассмеяться таким дурашливым смехом. Смех ведь тоже бывает разный, не только слезы. Люди смеются от отчаяния, бессилия, искренней радости и вежливости, в конце концов. Но лучший смех – именно легкий. Когда просто хорошо. Пусть не смех счастья, не до колик в животе, а вот именно такой, теплый, спокойный. Анна подумала, что ей стоило сюда прийти хотя бы ради этого подслушанного диалога, ради улыбки – она стояла и улыбалась. И конечно, ей хотелось узнать про Гию и Гелу с хорошими ногами.

– Может, это Этери? Тогда открой дверь и быстро отскочи! Вдруг она все же решила тебя зарезать! Только сначала помоги мне выйти в коридор. Я хочу это видеть!

– Мама, это не Этери. Она была сегодня утром, пила кофе и резать меня точно не собиралась!

– Простите, что не приглашаю вас войти. Мама, моя свекровь, настаивает, чтобы первым порог дома переступил Гия. – Дверь приоткрылась, и Анна увидела милую молодую женщину, которой явно было неловко. – У вас что-то случилось? Вы новая соседка?

– Добрый вечер, Лиана. Простите, что я без звонка и приглашения, – начала говорить Анна.

– Кто там? – раздался голос из глубины квартиры.

– Женщина. Не волнуйся, я ее не пускаю, просто спрашиваю, что случилось, – крикнула в ответ Лиана. – Но она знает, как меня зовут.

– А как ее зовут, ты спросила? – уточнил голос.

– Простите, как вас зовут? – переспросила Лиана.

– Анна.

– Мама, она говорит, что ее зовут Анна.

– Ани? Лиана! Зачем ты держишь ее на пороге? Немедленно открой дверь, или ты совсем свою голову где-то забыла? И помоги мне выйти! Или ты думаешь, я взлететь могу и долететь до кухни, чтобы сварить кофе? Я когда просила сварить кофе? Или ты хочешь, чтобы я умерла оттого, что некому сварить мне кофе?

Лиана закатила глаза, открыла дверь и убежала в комнату.

Анна вошла в квартиру, прикрыла за собой дверь, но так и осталась стоять в прихожей. Из комнаты выбежала девочка, резко остановилась, увидев незнакомую женщину.

– Здравствуйте. – Девочка подошла к Анне и подставила щеку для поцелуя. Анна скорее почувствовала, что нужно именно поцеловать девочку. Та обняла ее и побежала дальше. Анна спросила саму себя, хотела бы она, чтобы эта семья оказалась ее родней, и не задумываясь ответила – да, но так не бывает.

– Почему ты держишь Ани в дверях? Что о нас люди подумают?

В коридоре появились Лиана и пожилая женщина. Женщина опиралась на палку, мужскую, с внушительным набалдашником. Лиана ее поддерживала.

– Ани, девочка, как я рада тебя видеть! – Пожилая женщина подошла и обняла Анну. – Подожди, я посмотрю на тебя. Встань сюда, под люстру.

Анна встала, куда показала пожилая женщина. Наклонилась, чтобы та могла ее разглядеть.

– Лиана, как ты могла ее не узнать? Она же копия Гии! – воскликнула пожилая женщина, прижимая голову Анны к своей груди. Потом поцеловала ее в макушку и подставила щеки – Анна поцеловала женщину в ответ.

– Гии? – не поняла Лиана.

– Ох, да не нашего Гии, который пусть сегодня уже наконец придет, а его деда! – ответила женщина. – Почему ты еще не на кухне и не варишь нам кофе? И перестань меня держать, я еще способна дойти до кухни! Ани, девочка, проходи, как ты выросла! Где ты была раньше? Нет, не отвечай. Я все знаю про современную молодежь. У вас работа, дела, все время заняты. Вот мой сын, скажи? Где он? Я тебе скажу! На работе! В такой день! Если он забудет, какой сегодня день, а он забыл, я, клянусь, слова ему не скажу! Буду молча ему сигналы посылать, как мама недовольна!

Из комнаты опять выбежала девочка.

– Мария, счастье мое, иди на кухню и скажи своей матери, что я мечтаю о кофе. Почему я должна мечтать о кофе? – велела девочке женщина.

– Да, бабушка, – ответила девочка и шмыгнула на кухню.

– Пойдем, дорогая, пойдем, как хорошо, что ты пришла в такой день. Пусть Гия со своей ногой не торопится, я уже счастлива.

Женщина протянула руку, и Анна догадалась, что нужно помочь. Она довела ее до кухни и усадила на стул, на который та указала. Стол на кухне был накрыт так, будто ждали минимум пятьдесят гостей. Лиана уже разливала кофе по чашкам.

– Пожалуйста, – Лиана показала на блюда.

– Простите, я, наверное, должна представиться и объясниться. Мне правда неловко. Даже не знаю, с чего начать, – сказала Анна.

– Как не знаешь? – удивилась женщина. – Надо начинать с лобиани, разве ты забыла?

– Да, конечно, – кивнула Анна, потому что на ее тарелке оказалось не только лобиани, но и хачапури, пхали и салаты.

– Ешь, девочка, на здоровье. Пусть для тебя год будет счастливым, – говорила пожилая женщина. Она пила кофе. Лиана стояла рядом, готовая исполнять любые пожелания. На кухню опять забежала девчушка.

– Мария, сердце мое, возьми хачапури и не бегай так быстро. Хотя бы иногда ходи медленно! – сказала женщина.

– Да, бабушка. – Девочка взяла кусок пирога и пошла медленно, но уже в дверях сорвалась на бег.

– Ну что с ней делать? Слушай, такая худая, что смотреть на нее не могу! – пожаловалась Анне пожилая женщина. – А как она будет толстой, если пирог не успевает отложиться на попе? Очень хочет отложиться, но не может. Мария не умеет спокойно ходить.

– Как красиво вы ее называете, полным именем, – заметила Анна.

Она была рада, что есть повод не говорить о главном – зачем она появилась в доме.

– О, дорогая, ты не представляешь, сколько Лиана слез пролила из-за этого! – рассмеялась женщина. – Так девочка убивалась, что места себе не находила! Ну почему ваше поколение такое? Никогда не скажете, что болит на душе, что беспокоит? Разве так сложно? Свари кофе, сядь и расскажи. Зачем волнение в сердце держать?

– Иногда бывает, что не с кем поговорить или сложно решиться, – ответила Анна.

– Ох, детка, давай ты сначала поешь. Почему ты не ешь?

Анна начала есть, а женщина говорила.

– Ты же знаешь, какая у нас традиция? Детей называть в честь родителей мужа. Лиана – хорошая невестка, пусть каждой свекрови так повезет, как мне. И заботливая, и дом всегда в порядке, и готовит так, что я не понимаю, почему мой сын и моя внучка до сих пор такие худые, а я такая толстая! А тут ходит и глаза в пол прячет. Плакать начала. А мне каково на нее смотреть? Лиана ребенка ждала, ей плакать нельзя. Я к сыну. Подумала, что он мальчика хотел, а Лиана девочку ждала. Ох, как я на него кричала, чтобы сам себе мальчика рожал, если так хочет, а Лиана пусть кого хочет, того и рожает.

– Да, он тогда так испугался! – рассмеялась Лиана.

– О, это ты сейчас смеешься! А тогда, Ани, ты можешь себе представить, что я пережила? Чуть сердце не остановилось! Ничего не понимаю! Всех соседок спросила, никто не знает, почему Лиана в слезах. Как так может быть, что никто не знает?

– А кому я могла сказать? – ахнула Лиана. – Кто бы меня понял?

– Да, никто, – расхохоталась женщина. – Так вот я усадила Лиану, вот на этот стул, на котором ты сейчас сидишь, и спросила, почему она хочет, чтобы у меня сердце остановилось? И она призналась, что очень хочет назвать дочь в мою честь. Очень хочет, но совсем не может. Так не может, что до слез! Слушай, я тогда так обрадовалась, что чуть танцевать не пошла! Какая мне умная невестка досталась! Не захотела в мою честь бедную девочку называть. Я так и сказала Лиане: «Какая ты у меня умная! Не надо называть девочку Сирануш!» Ты же знаешь, что оно означает?

– Нет, – призналась Анна.

– О, мой отец считал, что оно означает «верная», а моя мама – «сладостная красавица». Как они ругались, как ругались! Все соседи слышали! Моя мама считала, что если я буду сладостной красавицей, то быстро замуж выйду. А папа кричал, что мама до сих пор вспоминает Давида, в которого была влюблена в школе. Бедный Давид тоже все слышал, потому что жил по соседству. И его жена все слышала. И вся улица. Ну, представляешь, мы ругаемся, потом жена устраивает скандал Давиду, и вся улица не спит! Знаешь, я тогда такая счастливая была. Мне так нравилось, что муж меня ревнует. Иногда нужно, чтобы мужчина ревновал. А то они, слушай, быстро расслабляются. Надо, чтобы они помнили, какое счастье упало им на голову. Но Давиду однажды надоело уверять жену, что она у него первая и последняя любовь. Он пришел к нам и объявил, что я никогда ему не нравилась. И он не мог в меня влюбиться, потому что я была не в его вкусе. Вообще ничего не могло быть. Потому что его жена в сто раз лучше меня. Ох, бедный Давид. Он всегда был глупым. Знаешь, бывают мужчины-воины, бывают-танцоры, а бывают – болтуны. Мужчина-воин начнет действовать. Танцор устроит романтику. А болтун ни на что не способен. Ох, что тогда началось! Лучше бы Давид молчал! Нелли – его жена, которая, конечно же, слышала все, как и соседки, объявила Давиду, что прямо сейчас с ним разводится! Как он мог так сказать про женщину? Как посмел? Где была его голова, раз не уследила за языком? И если он так сказал про меня, то и про нее однажды скажет такое. Соседки сбежались на крики и подтвердили – Давид недостоин Нелли, и они прямо сейчас найдут ей нового мужа, уж лучше Давида точно. И если он забыл, какое счастье ему упало на голову, так ему быстро напомнят. Давид не успел из нашего дома выйти, как его вещи стояли в нашем дворе.

– Почему в вашем? – Анна уже смеялась.

– А в каком еще? – пожала плечами Сирануш. – Он месяц жил в нашем сарае и вымаливал прощение у Нелли и у меня. Так вымаливал, что сердце разрывалось. Уже мой муж умолял нас с Нелли простить Давида. Надеюсь, твой муж не забывает, какое счастье на него свалилось?

– Не знаю. Может, и забыл, – ответила Анна.

– Тогда надо напомнить! – решительно заявила Сирануш.

– А почему вы назвали дочь Марией? – спросила Анна.

– Мне всегда имя нравилось. И оказалось, что так звали бабушку, маму Сирануш, – Мария Ивановна, – ответила Лиана.

– Да, а теща моего сына думает, что внучку в ее честь назвали, – рассмеялась Сирануш. – Ее Марина зовут. Я уже старая, мой сын поздний ребенок. В сорок два года его родила. Я такая же умная, как и взрослая. По-русски некрасиво говорят – старая. У нас про пожилых говорят – взрослая. А моя сватья – молодая. Пусть думает, что внучку в ее честь назвали. Ани, дочка, ты не ешь и не говоришь. Почему? Что сделать, чтобы ты начала говорить?

– Да история долгая, даже не знаю с чего начать… – призналась Анна.

– О, так мы никуда не спешим! Лиана, подогрей лобиани! И уже сядь за стол наконец. Кто придет, тот придет.

– Мне исполнилось сорок пять лет, – начала рассказывать Анна.

– Ой, дочка, скажи мне, что ты делаешь, я это тоже буду делать! – воскликнула Сирануш. – Если твой муж забыл, что нужно тебя на руках носить, так мы найдем того, кто будет! Никому больше не говори, что тебе сорок пять! Говори, тридцать пять, и пусть все сомневаются! Какая ты красавица! Какая умница! Я же вижу. Как ты похожа на Гию! Он тоже такой был – умный, красивый, деликатный. Такой вежливый, воспитанный мужчина.

– Спасибо, – продолжала Анна, – в сорок пять нужно менять паспорт. А для этого заполнить данные про…

В этот момент раздался звонок в дверь. Лиана подскочила и побежала в коридор.

– Лиана, почему ты молчишь? Кто там? – крикнула Сирануш.

– Сосо, – ответила Лиана.

– Тогда почему ты не открываешь? Разве он не твой муж, мой сын? – возмутилась Сирануш.

– Да, мама, но он не один, – ответила Лиана.

– А с кем? – удивилась Сирануш. – Хотя какая разница? Открывай уже дверь!

– Сосо пришел с Гелой, – ответила Лиана с ужасом.

– Скажи моему сыну, пусть там стоит! – велела Сирануш.

– Сосо говорит, что Гия задерживается у тети Лики, – сказала Лиана.

– Я так и знала, что Лика его не выпустит, чтобы другим хорошо не было! – ахнула Сирануш. – Ладно, открывай дверь, но пусть Сосо первым войдет! Ани, помоги мне, я хочу это видеть!

Сирануш начала вставать, Анна подала ей палку и придерживала. Когда Сирануш оказалась в коридоре, Лиана открыла дверь. Первым в квартиру ворвался маленький мальчик.

– Мария, отведи его в туалет! – крикнул из коридора мужчина. Мария выскочила из комнаты и увела мальчика в туалет.

– О, какое счастье! – радостно воскликнула Сирануш. – Ребенок первым переступил порог! Значит, год будет счастливым!

– Я бы не стал так радоваться, – ответил Гела, пропуская вперед Сосо. – Вдруг он взял мою ногу по наследству?

– Нет, не говори так! Мальчик от матери все хорошее принимает! – заявила Сирануш. – Проходите, Лиана уже лобиани два раза подогрела и сейчас пойдет в третий раз греть. Гела, как ты можешь думать, что я не рада тебя видеть? Разве я не люблю тебя как родного сына? Ты вспомни, когда родился Лука? Гия пришел к вам на Барбаробу, и Эка потом объявила, что ждет ребенка. Значит, Лука взял ногу Гии!

– Надеюсь, что только ногу! – рассмеялся Гела.

– Ох, зачем Эке другие части Гии, когда у нее есть ты? – ответила, улыбаясь, Сирануш. – Лука счастье принес в наш дом, за что тебе спасибо. Хорошо, что ты с ним пришел. Зачем мне теперь Гия, когда у меня есть Лука?

– Тетя Сирануш, я вас тоже люблю. Но я не виноват, что мне такая плохая нога досталась! – заявил Гела, целуя руки пожилой женщины.

– Добрый вечер, – поздоровался Сосо с Анной.

– Добрый вечер, – ответила Анна. – Я, наверное, пойду. В другой день зайду, – обратилась она к Сирануш.

– Ох, ты такая же вежливая, как твой дед! Слушай, иногда не надо быть такой! Или ты хочешь, чтобы я расстроилась и за сердце держалась? – возмутилась Сирануш.

– Дед? Вы родственница? – уточнил Сосо.

– Конечно, родственница! Внучка Гии. Посмотри, одно лицо! – воскликнула Сирануш.

– Гии? – не понял Сосо.

– Ох, да не того Гии, которого сейчас удерживает Лика, чтобы только ей хорошо было, а нашего Гии. Твоего… двоюродного прадеда? Надо потом вспомнить точно.

– Понимаете… я как раз хотела узнать… – промямлила Анна.

– Узнаешь, все тебе расскажу. И ты мне все расскажешь – как живешь, где живешь, – отмахнулась Сирануш и велела всем немедленно садиться за стол.

Из разговоров Анна поняла, что сегодня отмечают Барбаробу – День святой Варвары. По случаю этого праздника Лиана напекла лобиани. Именно в этот день важно, кто первым переступит порог дома. Если «хорошая нога», то и год будет счастливым, удачным. Без болезней и потрясений пройдет. А если человек с «плохой ногой» первым придет, все, готовься к бедам. У Гии сложилась репутация человека с «плохой ногой». Уже много раз убеждались – придет первым, сразу неприятности начнутся. А у Гии, напротив, нога считалась не просто хорошей, а счастливой. Поэтому на Гию «занимали» очередь за год. Гия, точнее его нога, был по минутам расписан. Но обязательно попадалась какая-нибудь тетя Лика, которая за графиком посещений не следила и задерживала Гию у себя. Все были уверены, что специально, чтобы насолить знакомым. Это если про тетю Лику говорить. А вот тетя Нана не специально, конечно, задерживала. Просто так получалось.

Про Гию уже легенды слагали. Мол, был год, когда он своей ногой принес всем долгожданные свадьбы – во всех домах, куда он первым зашел, девушки в тот год замуж вышли. Хотя некоторые даже в невестах не ходили. И очень хорошо вышли. А однажды Гие надоело играть роль талисмана, и он уехал в деревню к троюродной тетке. Деревня была дальняя, про его счастливую ногу туда молва точно не успела дойти. Гия хотел хоть один год посидеть спокойно за столом. Но там, конечно, тетка повела его к своей родственнице, которая помнила Гию младенцем. А оттуда они зашли к еще одной родственнице, которая его никогда не видела, но мечтала увидеть. Ну и к соседям заглянули – девушку показать. Гия был не женат, и многие семьи мечтали заполучить такого зятя.

Через полгода бедный Гия сидел на кухне у тети Сирануш, которая была единственной, с кем можно было откровенно поговорить и все рассказать. К ней многие ходили за советом – она считалась мудрой женщиной, способной предвидеть судьбу.

– Каждый раз все было так, как тетя Сирануш предсказывала! – говорил Гела, и Лиана кивала: да, так и случалось.

– Не каждый! – возмущалась с улыбкой Сирануш. – Я тебе что, битва экстрасенсов? Что я, глазами вращаю или с мертвыми разговариваю?

– Иногда разговариваете, – тихо заметила Лиана.

– Дочка, я что, виновата, если они сами ко мне приходят? – Сирануш обращалась к Анне. – Понимаешь, у меня рэпутация! Как у нашего бедного Гии. Как я понимаю бедного мальчика! Сама страдаю! Приходят родственники, просят спросить у дедушки, можно ли им продавать дом. И что я должна ответить? Что этот дом еще двадцать лет назад надо было продать? Не могу же я им в лицо сказать, что они такие глупые, что вперед посмотреть не могут. Конечно, я им скажу, что дедушка мне ответил – пусть продают и уезжают. Слушай, они верят и поступают правильно. Мне что, сложно с дедушкой поговорить? Нет. Когда веришь в то, что делаешь, все хорошо будет. А когда не веришь, ошибку совершишь.

– Как вы хорошо сказали, тетя Сирануш, – похвалила Анна, думая о том, что ей как раз не хватало той самой веры в себя. В то, что она все делает правильно. И не было рядом такой тети Сирануш, которая, пусть и через умерших родственников, вселила бы эту уверенность. – А мне потом скажете, что делать?

– Ох, девочка! Ты сама умная! Такая умная, что такие глупости говоришь, – улыбнулась тетя Сирануш. – Скажу, дорогая, все, что захочешь, скажу. Только ты и без меня все знаешь. Я хоть слепая почти, но все вижу. И сердце твое чувствую. Чистое у тебя сердце. Отдаешь его всем. Себе только не оставляешь. Девочка, ешь лобиани, сегодня надо. Лиана хорошо делает лобиани. Лука! Счастье мое! – тут же, без всякого перехода закричала тетя Сирануш в коридор. Лука выбежал из комнаты и с криком начал носиться по коридору. Мария пыталась его поймать и увести, чтобы не мешать взрослым.

Лука забежал на кухню и без всякого страха подбежал к тете Сирануш.

– Лука, возьми пирог, возьми все, что хочешь, только выключи микрофон, в который ты говоришь! – воскликнула тетя Сирануш.

Мальчик схватил кусок пирога и убежал. Но больше не кричал.

– Какой прекрасный ребенок, – заметила тетя Сирануш, – тьфу-тьфу на него. Все с первого раза понимает. Как же мы ему невесту будем искать? Другим мужчинам по три раза скажи, они не поймут, а этот мальчик знает, как угодить женщине. Лиана, дорогая, я уже умру. Пообещай мне найти для Луки хорошую девушку, которая мне понравится. Чтобы я смотрела на них сверху и радовалась.

– Обещаю, – улыбнулась Лиана.

Так вот, выяснилось, что после визита в деревню очередь на Гию удвоилась – сельские родственники звонили городским и требовали отпустить к ним его на следующий год. Умоляли. Любые подарки предлагали, лишь бы он приехал на Барбаробу, как в прошлый раз. Но городские родственники, осчастливленные ногой Гии, не понимали, почему должны отказаться и подвинуться в очереди – столько еще нужно пожелать. Девушки замуж да, вышли, но еще не все ходили беременные. А надо, чтобы все! И если Гия придет, то в семье случится долгожданное прибавление. Наконец кто-то решил уточнить у деревенских родственников, каким таким счастьем наградил Гия. Дальше все со слезами и смехом пересказывали, как после визита Гии к деревенским родственникам там начались праздники каждый день – или свадьбы, или похороны. Иногда в одном доме, в который он успел зайти.

– Так бывает, что пожилой человек уже давно умер, уже со всеми родственниками на том свете встретился, а тело никак его не отпускает, – сказала Сирануш. – Или он мечтает о смерти, умоляет, но смерть про него забыла. Только боль пришла и осталась. Но самое страшное, когда человек живет между землей и небом. Не помнит родных, не узнает внуков, себя уже не помнит, а живет. Тогда вся семья каждое утро не водой умывается, а слезами. Это очень тяжело. Никому не пожелаешь, когда твоя бабушка руки твои с себя сдирает, обзывает по-всякому, будто ты для нее все зло этого мира. Много таких стариков. Очень много. Которые вдруг в горести свои погружаются. Только плохое вспоминают. А что счастье за этими горестями следует, не помнят. Нет лекарства от этой болезни. Только любовь родных их удерживает на этом свете. Не дай бог мне такой стать…

– Мама, не волнуйтесь, я вам напомню! – заверила ее Лиана, вытирая украдкой слезы. – Позову тетю Лику, чтобы она пирог испекла. Вы сразу вспомните и меня, и Лику, и тот пирог, которым вас Лика угостила, а вам потом плохо было!

– Слушай, как можно отравить лобиани? Не понимаю! Это не тесто, а картон! Она его вырезала и слепила! Даже лобио сделала так, что я чуть не подавилась! Лучше бы подавилась, чем потом животом мучилась! Слушай, точно мне что-то подсыпала! – возмутилась со смехом Сирануш.

– Очень вкусно. Я давно так не ела, – призналась Анна, – даже дышать не могу. – Она говорила чистую правду – ей давно не было так хорошо и легко. Так спокойно. Она уже понимала, что эта семья точно не может оказаться ее родней. А именно этого она хотела больше всего на свете – иметь такую мудрую тетю Сирануш, заботливую Лиану.

Сосо взял гитару и начал петь. Гела подпевал. Все в этом доме было так, как должно быть в большой счастливой семье: смешно, вкусно, радостно. Чтобы все собирались за большим столом и вспоминали истории про счастливую ногу.

Анна слушала, как на два голоса пели Сосо и Гела. Лиана выставила на стол домашний торт, прибежали дети. Сидели за общим столом. Лука подпевал. Тетя Сирануш смотрела на них с такой нежностью, как может смотреть женщина с очень большим сердцем, в котором есть только любовь. А остальные чувства ушли, им не осталось в любящем сердце места.

Анна думала о том, что у нее никогда не будет будущего. Ни такого стола, ни детей, ни внуков, которые будут за ним собираться. В ее доме никто не будет петь и играть на гитаре. И только она в этом виновата. Или все-таки не она? Да, проще всего обвинить родителей в собственной судьбе. В том, что они не дали детям дома, уюта, запаха пирогов и традиций. Или обвинить мужа, который не хотел детей, не захотел стать отцом. Или обвинить себя, что не настояла, не пошла наперекор. Кто виноват в том, что так сложилась жизнь? Все ищут виноватых и не находят. Потому что нет в этой истории правых.

– Спасибо вам за все. За этот праздник, – сказала Анна, прощаясь. К ее изумлению, ее вышла провожать вся семья. Дети подбежали, обняли и подставили щеки для поцелуя. Лиана тепло обняла. Тетя Сирануш велела ей подойти и наклониться. Анна наклонилась, и та поцеловала ее в лоб и погладила по голове. Так, как никто никогда не делал. Анна опять едва сдерживала слезы.

– Я ведь так и не объяснила, зачем приходила, – прошептала Анна.

– Не сегодня. Сегодня – праздник. Приходи, девочка, здесь тебе всегда рады, – ответила тетя Сирануш, будто все давно поняла без всяких объяснений.

Анна ехала домой и гадала, зачем судьба привела ее именно в этот дом? Чтобы она наконец поняла, что родными и близкими могут быть совершенно посторонние люди? Чтобы оставила свои поиски отца? Или чтобы наконец отпустила прошлое, детские обиды и жила дальше, веря, что счастливая нога Луки принесет и ей счастье в новом году.

Только как отпустить, когда в деталях помнишь все, хоть голову отрезай и приставляй новую. Точно знаешь, после чего окончательно отдалилась от матери. Не в состоянии даже набрать номер телефона, чтобы поговорить. И как ни стараешься, забыть тот день не можешь.

* * *

Я уже была замужем за Степаном, работала в школе и вдруг решила поделиться с матерью историями из школьной жизни. Мужа мои истории интересовали так же, как меня мемуары, которые он читал. Слово за слово, мать не понимала, что смешного я находила в уроках у девятого «Б» и почему так переживала за какую-то Лизу Никифорову, которая вдруг передумала поступать в педагогический, хотя с первого класса мечтала продолжить семейную династию и стать учителем. Потом разговор вернулся к больному вопросу – даче, которую я давно предлагала продать, а мать категорически отказывалась. Никому не нужный клочок земли, запущенный, заросший бурьяном. Туда давно никто не ездил. Я хотела продать, чтобы купить маме квартиру в нашем районе и не добираться до нее полтора часа по пробкам.

– Если будешь жить рядом с нами, я смогу чаще к тебе заезжать, – убеждала я мать.

– Вот еще счастье! Да не дай бог такое! – огрызалась она.

– Мам, почему ты отказываешься от моей помощи? Подумай хоть раз не о себе, а обо мне. Чего мне стоит кататься к тебе на другой конец Москвы? Давай продадим дачу, эту квартиру и купим тебе большую, хорошую. Ты сможешь гулять в парке, рядом – фитнес-клуб, любые магазины, аптеки, – повторяла я в который раз.

– У меня хоть такая дача, а у тебя вообще никакой, – резко ответила мать. – Я тебя родила, а у тебя ни котенка, ни ребенка.

– Мы сейчас будем меряться дачами и детьми? – Я почувствовала, как к лицу приливает кровь, начинает тошнить и становится душно. Опять давление подскочило.

Я положила под язык таблетку и рассасывала. Мать в это время говорила, что я такая же, как все. Лишь бы урвать, лишь бы продать. Своего не нажила, так на чужое зарится.

– Мам, ты меня кем считаешь? Дальней родственницей? Подругой-завистницей? Почему ты так со мной разговариваешь? Я твоя дочь. – Я все же расплакалась, как ни пыталась сдержаться. – Да, у меня нет ни дачи, ни своих детей. И что?

– Ничего. Ты как была мямлей, так и осталась. Твой Степан… Как можно было вообще за такого идиота замуж выйти? Я тебе все дала, больше, чем остальные родители детям, но ты все просрала.

– Мам, я твоя дочь… И ты мне ничего не дала. Просрать, как ты выражаешься, было нечего. – Я заплакала, зная, что это последняя точка. Край, дальше которого падать уже некуда.

– Да иди ты! Хватит мне нравоучения читать! Достала! Я после тебя плачу еще полдня и таблетки пью. Не приезжай больше и не звони мне. Без тебя легче. Лучше бы у меня вообще никаких детей не было, чем одна такая, как ты. Ведь не хотела тебя рожать. А ты как прицепилась. Ничего тебя не брало. Как я тебя только не травила…

– Да, мам, я с детства знала, что тебе не нужна. Ты мне это все время повторяла… Только я не знала, что ты пыталась от меня избавиться. – Я вдруг почувствовала, что сердце перестало стучать. Обычно тахикардия, пульс сто, зашкаливает. И вдруг будто кровь отхлынула от головы. Мне стало холодно до трясучки. Даже зубы начали стучать. Я пошла в коридор, чтобы надеть пальто.

– И можешь не присылать мне деньги в этом месяце! – крикнула мать, решив, что я ухожу. – Без твоих подачек справлюсь!

Подачки. Каждый месяц я перечисляла деньги на карту матери, что она воспринимала как должное. Психология того поколения – мы вас вырастили, вы нам должны. Откуда вы возьмете деньги? Наших родителей это не волновало. Они считали, что деньги нам падают на голову, что мы вовсе не работаем. Не встаем в шесть утра, чтобы к семи заступить на вахту, не работаем сверхурочные. Не берем вторую, третью работу. С точки зрения того поколения, мы прохлаждались, работа у нас была «не бей лежачего». Но мы были им должны только за то, что появились на свет. Обязаны. У современного поколения детей нет подобных установок. К счастью.

– Да, знаю, что умру в одиночестве, потому что у меня нет ребенка, а мужу я давно не сдалась, – говорила я матери, пытаясь пропустить мимо ушей гадости и пошлости в свой адрес. Откуда они у нее? От последнего мужа?

Я невольно восхищалась ее способностями. С каждым новым любовником, с каждым краткосрочным мужем она менялась до неузнаваемости. Становились другими темп и стиль речи, она вдруг начинала говорить с акцентом или говором, использовать слова, которых до этого не было в ее лексиконе. По разговорам с матерью я могла составить словесный портрет ее нового избранника – откуда он родом, кем работает. Иногда давала задание своим старшеклассникам – по стилю речи определить происхождение человека, учитывая жаргонизмы и просторечия, его род деятельности, согласно используемой в речи профессиональной лексике. Это были самые смешные уроки, за которые меня обожали ученики.

Когда я поняла, что совершенно одинока? Прекрасно помнила тот момент. Тогда испугалась по-настоящему. Мать отправила меня в заграничную поездку. Первую в жизни. Она была воодушевлена и рассказывала про перспективы, которые передо мной откроются. «Ты не понимаешь! Это такая возможность! Мне бы такое в твои годы! Да мы и мечтать о таком не могли! Это уникальный шанс! Надеюсь, ты там и останешься!» – твердила мать, впервые в жизни помогая мне укладывать вещи в чемодан. До этого ее вовсе не заботило, что я беру с собой в пионерский лагерь, где я проводила каждое лето. Я тогда находилась будто под водой – заложило уши, я задыхалась, начинало подташнивать. Складывая юбку, видела, как вдруг начали трястись руки. Сейчас бы это назвали «панической атакой», а тогда такого диагноза не существовало вовсе. Мать еще что-то говорила, но я услышала лишь одну фразу: «Надеюсь, ты там и останешься».

Мне едва исполнилось четырнадцать. Девятый класс. Я согласилась поехать, лишь бы не ходить в эту школу, не видеть одноклассников, не участвовать в конкурсе самодеятельности и не держать дверь туалета, куда одноклассницы сбегались покурить. Не видеть Сашку, который уже достал пошлыми намеками. Не ходить вокруг дома по вечерам и не делать уроки на подоконнике лестничной клетки – мать предупредила, что раньше девяти вечера меня не ждет, у нее гости. Да, можно было пойти к Насте – Светлана Петровна была мне всегда рада. Но я не хотела, чтобы мать лучшей подруги считала меня совсем беспризорной и бездомной. Не хотела, чтобы меня жалели. Когда в девять вечера дверь квартиры так и не открывалась, на звонок никто не отвечал, я шла к Насте и оставалась у нее ночевать. Мать все равно не замечала, вернулась я домой или нет. Я согласилась на поездку, хотя она и не интересовалась моим желанием или нежеланием – лишь бы хоть что-то изменилось в жизни. Хотя бы на короткое время.

Спустя много лет, став взрослой, я поняла, что Лариса Витальевна, организатор поездки, была мошенницей, но талантливой, можно сказать, гениальной. Профессиональной лгуньей. В те годы, которые позже назовут «лихими девяностыми», проверить личность человека могли только в милиции. Нельзя было загуглить имя и фамилию, посмотреть соцсети и узнать о жизни человека все, включая наличие детей и домашних питомцев. Лариса Витальевна, с которой моя мать познакомилась случайно и немедленно подружилась, оказалась профессиональной рассказчицей, не обделенной харизмой. Имея за плечами лишь неоконченное высшее образование на факультете почвоведения заштатного института, Лариса Витальевна представлялась экологом и руководителем московского экологического движения. А в те годы мало кто знал, что такое экология и почему у нее должно быть движение, так что Лариса Витальевна совершенно случайно нашла свою золотую жилу. Позже выяснилось, что до экологического движения она возглавляла созданную ею же организацию дружбы и сотрудничества между подростками разных стран, общество по обмену опытом в области этнических танцев и структуру, которая боролась против вымирания китов. Но танцы и киты не давали того размаха, какой принесла экология. Перед защитниками природы вдруг открылись все двери и границы. Лариса Витальевна собрала группу детей-подростков, которых вывозила за границу по экологической линии. Нас она представляла активистами движения, которые денно и нощно защищают природу. Естественно, про экологию мы знать не знали. Но общий интерес у нас был – ненужность родителям. В этом смысле Лариса Витальевна тоже была гением – она точно знала, что с кого можно взять. В нашей группе оказалась девушка неземной красоты, Катя. К ней даже подойти было страшно, настолько она была прекрасна. Блондинка, ноги длиннющие. Даже ее лицо завораживало. Катя никогда не улыбалась. Застывшая боль в глазах. Царевна-несмеяна, которую хотелось хоть как-то рассмешить. Она казалась удивительно хрупкой и уже разбитой, как дорогая чашка или тарелка, которую склеили и поставили в шкаф, повернув так, чтобы не была видна трещина. Но хозяйка дома все равно знает, что трещина есть, и уже не может выставить тарелку на праздничный стол. А выбросить – рука не поднимается. По вечерам Катя сворачивалась на кровати клубочком, обнимала себя за колени и плакала. Каждый вечер. Днем ходила, спокойно разговаривала, но было видно, что она не здесь, а внутри себя. Спустя пару поездок – а у нас оказался сплоченный коллектив не детей, а родителей, которым понравилось отправлять детей не пойми куда и не пойми зачем – Катя призналась, что ее изнасиловали. Кто? Мамин друг. Да, Катя сразу же призналась маме, но та ей не поверила. Точнее, поверила и объявила, что дочь сама виновата – нечего было перед ним ходить, выставив напоказ все прелести. Любой мужик не сдержится, если его провоцировать. А мамин друг подтвердил. Мол, ходила в халате на голое тело, пыталась на колени сесть, лезла к нему каждый раз, когда мать уходила. Так что Катя осталась еще и виноватой. Мать сначала отправила ее к отцу, у которого давно была своя жизнь с новой женой и новыми детьми, и старшей дочери в этой жизни места не нашлось. Родной отец не испытал к Кате, которую не видел последние лет шесть, а то и больше, каких-то отеческих чувств и попросил ее вернуться к матери. Но предложил деньги, достаточно приличную сумму. Впрочем, денег Катя так и не увидела – в тот самый момент из комнаты выскочила новая жена отца и устроила скандал в духе того, что им самим не хватает, она устала каждую копейку клянчить, а он разбрасывается направо и налево. Откуда вообще такая заначка? Почему она не в курсе?

Катя вернулась к матери. Да, та так и жила со своим другом, которого гордо называла гражданским мужем. И Катя в соседней комнате ей точно была не нужна. С Ларисой Витальевной мать познакомилась на каком-то посольском вечере, куда будущая руководительница экодвижения попала неизвестно как. И уже там они нашли друг друга к взаимной выгоде – Катя стала активисткой-экологом, а ее мать, работавшая в посольстве, помогала оформлять визы для выезда за границу.

Про эти поездки знала лишь Настя, которая сначала отчаянно мне завидовала. Говорила, что я дура, раз не понимаю своего счастья, и она бы все отдала, чтобы хоть раз поехать за границу. Тогда я рассказала подруге про Ларису Витальевну, Катю и других детей в группе.

Я чаще всего жила с Маринкой. Ей было уже семнадцать. Терпеть ее не могла. Маринка умудрялась за считаные минуты навести бардак в комнате, разбросав по углам трусы, штаны и лифчики. От нее воняло, потому что даже душ она ленилась принимать. Была наглой хамкой, озабоченной мальчиками и гулянками. Толстая и рыхлая, она пила столько, сколько здоровый мужик не мог употребить. А ей – хоть бы хны. Выпив, она отправлялась «на гульки», выбирая самые дешевые бары. Отец-бизнесмен, успешный и богатый, устал забирать ее из засранных квартир. Маринка лежала в хороших клиниках под капельницами, где ее «чистили». К семнадцати годам она сделала уже два аборта, про которые рассказывала спокойно: анестезия, просыпаешься, и все нормально. Какие вообще проблемы? Очень удобно. Ничего, кроме выпивки, ее в жизни не интересовало. Если она пропадала, ее нужно было искать в любом ближайшем баре – Маринка умудрялась и за границей напиваться. Если Катя в свои шестнадцать выглядела на четырнадцать, то Маринка в семнадцать – лет на двадцать пять точно. Так что проблем со входом в заведения у нее никогда не возникало. Маринкин папа мечтал об одном – чтобы дочь уже захлебнулась в собственной блевотине или обкурилась до смерти. Он устал ее спасать. Снял квартиру и выдавал деньги, которых должно было хватать только на еду. Надеялся, что дочь возьмется за ум, пойдет работать – из института ее отчислили после первой же сессии – Маринка там ни разу не появилась. Но уже через неделю хозяева квартиры позвонили и попросили освободить жилплощадь – Маринка успела превратить чистенькую и аккуратную после свежего ремонта однушку в притон, провонявший бомжами, погрязший в грязи. Загажено было все – плитка в ванной разбита, как и раковина. Обои разорваны, стол и стулья разломаны. Маринкин отец оплатил ремонт, как-то договорился с хозяевами, которые собирались подавать заявление в милицию, но так и не мог решить, что делать с собственной дочерью. Она не хотела ни учиться, ни работать. Отец пристроил ее на непыльную работу к другу. Но Маринка появилась в офисе лишь один раз, вонючая, обкуренная и пьяная. При всем уважении к ее отцу, друг сказал, что такая дочь – не его головная боль.

С Ларисой Витальевной они познакомились в агентстве, которое помогало оформлять загранпаспорта – заполнять анкеты, ускорять процесс. В те годы такие агентства процветали – советские граждане пугались одного вида английских слов и не знали, как написать собственную фамилию. Да и на путешествия за границу решались немногие. Лариса Витальевна оформляла свой первый в жизни загранпаспорт и гадала, где взять деньги на авантюру. Она чувствовала, что дело может выгореть – идея отличная. Пришли уже три приглашения из разных стран приехать и обменяться экологическим опытом. Просто удивительно, что в Советском Союзе существует экологическое движение. И уж тем более просто чудо, что в него входят дети. Это ведь так важно – воспитывать именно в подрастающем поколении заботу об окружающей среде. Приглашающие стороны обещали оплатить половину проживания. Экскурсии и питание тоже брали на себя. Оставалось лишь приехать – а это оформление документов, билеты, оставшаяся половина проживания. Плюс ее работа. Лариса Витальевна вовсе не собиралась возить детей бесплатно. А вот где взять на все это деньги – непонятно. Когда она увидела в очереди солидного мужчину, который сидел ссутулившись, молчал и уже пропустил двух человек без очереди, она к нему подсела. Да, Лариса Витальевна, как и все мошенники разных типов, умела быть очаровательной, нежной, понимающей, мудрой. Какой было угодно потенциальной жертве, такой и становилась. Она спросила про детей и попала в точку. Когда рассказала про свою идею и экологию, и Маринкин отец согласился проспонсировать любую поездку, лишь бы его дочь оказалась подальше, Лариса Витальевна поверила в то, что сама судьба на ее стороне. Все будто само собой складывается. Предприимчивая мошенница строила грандиозные планы, собираясь просить денег на развитие экологического движения у заграничных партнеров и благотворителей. Маринкин отец согласился оплатить проезд не только своей дочери, но и Ларисы Витальевны и ее дебильноватого двадцатилетнего сына Аркаши. Сын был единственным слабым местом Ларисы Витальевны, она его от себя не отпускала. Почему отец Маринки согласился стать спонсором? Наверное, думал, что там, за границей, его дочь не будут называть шлюхой. Или просто не хотел о ней думать, своих проблем хватало. Или надеялся, что ее кто-нибудь уже пришибет в заштатном баре и концов точно не найдут. Да, откровенно говоря, он попросту не знал, что делать, а тут появилась эта дамочка, которая предложила выход из положения. Обещала присматривать за Маринкой, как за родной дочерью, и уверяла, что за границей очень строгое отношение к детям – до двадцати одного года бутылку пива не продадут без документов. И в бары точно не пустят. Так что домой вернется, как после лучшей наркологической клиники.

Лариса Витальевна отпустила от себя своего полоумного Аркашу, небритого, прыщавого, с сальными волосами и лишним весом, лишь один раз. Недоглядела, упустила, подумала, что ничего за один вечер не случится. Аркаша уж очень просился поиграть в игровые автоматы. Тогда в каждом подвале такие появлялись. Так в нашей группе появилась Веруся. Самая младшая из нас. Ребенок. Ей едва исполнилось одиннадцать. Нет, Аркаша не просадил деньги и не взял в долг. Он и до подвала-то не дошел. Отправился в булочную – очень хотел купить рогалик. Мать старалась его ограничивать в мучном. Там, в булочной, он купил и рогалик, и бублик, и булку с маком. А уже на выходе увидел девочку, которая горько плакала – потеряла целый рубль, а мать велела купить хлеб и принести сдачу. Аркаша купил девочке хлеб и поделился бубликом. Потом предложил зайти в гости выпить чаю и взять в подарок целый пакет шоколадных конфет. Почему девочка согласилась с ним пойти? Она так и не смогла ответить. Твердила лишь, что ей было неловко отказаться. Он ведь ее спас – хлеб купил и бубликом угостил. Думала, что зайдет на пять минут и домой вернется. Но Аркаша ее не выпустил. И чаем напоил, и конфет дал, но твердо объявил, что она останется с ним. В тот вечер Лариса Витальевна задержалась у Елены – переводчицы, без которой не смогла бы так активно вести переписку с зарубежными экологами. Елена была одинока, жила с матерью, работала в бюро переводов, но денег отчаянно не хватало. К тому же Лариса Витальевна убедила ее, что они вместе делают благое дело – приучают детей к «разумному потреблению», как сказали бы сейчас. А тогда – учили беречь природу. Елена верила, что несет разумное и вечное, да и деньги, которые платила Лариса Витальевна за переводы, были совсем не лишними. То, что экологическая организация, возглавляемая якобы известным экологом и общественным деятелем, получала приглашения посетить заграничных коллег и обменяться опытом, во многом было заслугой Елены. Она писала прекрасные письма, можно сказать, шедевры. Сама же Лариса Витальевна, умевшая уболтать кого угодно, сделать что угодно, двух слов не могла связать в письменной речи, а английским владела на уровне школы, то есть никак. Именно Елена убедила Ларису Витальевну подготовиться к первой поездке – сделать фотографии на грядках, фотографии с якобы выращенными детьми овощами. Если бы тогда знали про презентации, фотошоп, пауэрпойнт и другие программы… Все это появилось много позже. А в те годы Лариса Витальевна везла с собой увесистый конверт с обычными фотографиями, которые сделала на собственном дачном участке – заброшенном, с покосившимся домишком-сараем. За небольшую мзду в виде конфет соседские деревенские ребята честно копали грядки, сажали семена и позировали с морковкой и картошкой, купленными на ближайшем рынке.

Елена стала ездить с Ларисой Витальевной в качестве переводчика. И переводила куда лучше и грамотнее, чем говорила глава делегации. Многое добавляла от себя. Для нее это было наслаждением, даже творчеством. То, что Лариса Витальевна, откровенно говоря, попросту врет, Елена догадалась почти сразу. Дурой она точно не была. Но благодаря деньгам, которые вдруг полились пусть не рекой, но стабильным ручьем, она смогла пристроить маму в приличную частную лечебницу для пожилых людей – обычный дом престарелых, которому дали более благозвучное название. По сути же ничего не изменилось. Старики там умирали быстрее, чем даже ожидали родственники. Елена успокаивала себя мыслью, что маме было уже все равно, где находиться, что есть и пить, кто с ней рядом. Она давно никого не узнавала. Здесь же, под действием уколов, она пребывала в полуовощном состоянии. У Елены если и просыпалась совесть – нельзя же так откровенно обманывать людей, – то быстро засыпала. Она наконец могла жить свободно – пробовать фрукты, про которые читала в книгах, покупать книги и журналы на английском, разговаривать с носителями языка, смотреть кино, новости. К тому же она вдруг поняла, что еще не все потеряно для личной жизни – за границей на нее обращали внимание мужчины, делали комплименты, приглашали в рестораны. Елена открыла для себя радость шопинга и, возвращаясь из поездок, неизменно производила фурор в своем бюро переводов. Впрочем, из бюро она вскоре уволилась. Ее английский, особенно разговорный, стал слишком хорош для этого места. Она вдруг оказалась, можно сказать, уникальным специалистом – знала разговорный английский, могла обсудить новинки книг и фильмов, новости. Елена начала работать переводчиком в посольствах и на международных конференциях, куда попала по протекции Катиной мамы. Та как раз не могла найти достойного, точнее «современного» переводчика, а не того, кто владеет книжной речью, но теряется, не зная, как перевести сленг. Языки тогда менялись так же быстро, как менялась жизнь. Словари не поспевали за новыми речевыми оборотами, аббревиатурами и уж тем более молодежной лексикой.

Почему организация, которую создала Лариса Витальевна, просуществовала так долго? Она сама отвечала на этот вопрос, хохоча: «Да пока они разберутся, кто мы такие и откуда приехали, все сто раз изменится». Так и получилось, кстати. Советский Союз стал Российской Федерацией. Лариса Витальевна из эколога превратилась в героиню. Пока в России происходило бог знает что, она занималась детьми и морковкой, выращенной без пестицидов. Просто святая женщина. Благо на все вопросы о политике отвечала Елена.

Но я думаю, все это держалось лишь потому, что мы, дети, никому не были нужны. И оказались в своего рода детском доме, где о нас хоть кто-то заботился, кормил, поил, выдавал футболки и шорты, чтобы мы выглядели «командой», что ценилось зарубежными «коллегами». Взамен мы должны были улыбаться, произносить зазубренную речь, отвечать на одинаковые во всех поездках вопросы одинаковыми ответами – Елена занималась с каждым из нас, и мы поражали взрослых прекрасным произношением и богатой речью. Пыль в глаза научились пускать мастерски. А что еще нужно на неделю поездки? Когда нас спрашивали, когда мы сможем приехать еще раз, отвечали: «Не знаем, от нас мало что зависит». И не лукавили. Принимающая сторона кивала, думая, что речь идет о политике, смене режима, нестабильной ситуации в стране. Но мы, дети, говорили о себе. Сколько еще мы будем нужны Ларисе Витальевне? Да, это был своего рода стокгольмский синдром. Мы ненавидели нашу руководительницу до трясучки, ненавидели отвечать на вопросы и ездить по фермам и огородам, рассказывая, как получили урожай огурцов и помидоров в собственноручно построенном парнике, как выращиваем петрушку, укроп и лук на грядках и как собираем небывалый урожай яблок, а в свободное от школы время ходим по паркам и лесам, убирая мусор. Еще всей душой переживаем за озоновый слой атмосферы, озоновые дыры, космический мусор и таяние ледников. Ну и, конечно, за редких животных, которые находятся на грани уничтожения. Врать мы научились не моргнув глазом. Не врали мы разве что про ежегодный сбор макулатуры, который все еще устраивался в школах в обязательном порядке. Впрочем, все сомнения в нашей искренности развеивались на первом же ужине или обеде: мы таращились на брокколи – о существовании такой капусты никто из нас и не подозревал. Зарубежные экологи заливались слезами, увидев, что мы не знаем, как есть киви – этот фрукт мы тоже видели впервые в жизни. На кресс-салат, латук, рукколу мы без всякой наигранности смотрели, выпучив глаза. Конечно, после этого Лариса Витальевна получала деньги на развитие экологического движения в Советском Союзе, то есть в Российской Федерации, или как теперь называется ваша страна? Чтобы дети узнали, как выращивать рукколу и что такое сельдерей и спаржа. Узнали и рассказали остальным детям и подросткам. Мы же не могли сказать, что в наших овощных магазинах помидоры не каждый день появляются, а картошка продается только черного цвета. И не от земли. А потому что такая уродилась – с червоточинами. Лариса Витальевна велела нам молчать про то, что наша морковка не такая хрумкая и задорная, с пышными яркими листьями, а скукоженная, мягкая, пролежавшая в подвале, сто раз замороженная и размороженная. Она не хрустит. Ее жуешь как бумагу. В ней даже вкуса не осталось. И что за колбасой нужно отстоять очередь, дожидаясь пока ее «выбросят» – откроется ставня подсобки, продавщица именно что выбросит несколько кусков и снова захлопнет ставню. Народ кинется хватать куски, и не важно, какая именно колбаса – надо брать.

– Себе по голове постучи! – открывает ставню продавщица и вопит на женщину, которая решила узнать, будет сегодня еще колбаса или нет.

И так в каждом магазине – очереди за всем. Некоторые отчаявшиеся или просто те, кто понаглее, норовят прорваться вперед, но их безжалостно выталкивают локтями.

Однажды мы замерли над стейками. Обычными кусками мяса. Я разглядывала специальный нож, которым нужно было резать стейк.

– Что вы меня позорите? – прошипела Лариса Витальевна.

Но мы не умели резать стейки, не знали, что мясо бывает именно таким. Дома – суповой набор. Котлеты из фарша, в котором страшно представить, что было намешано. Жесткий подгоревший шашлык из палатки в Парке культуры многие из нас видели, но не такое мясо. Елена вытерла покатившуюся невольно слезу.

– О, простите, вы, наверное, вегетарианцы? – ахнула женщина, отвечавшая за наше пребывание. Очень милая и казавшаяся нам смешной. У нее была короткая стрижка ежиком и невероятное количество украшений. Все пальцы в перстнях, а на шее гирлянда из бус. – Я попрошу унести мясо и принести овощи.

– Нет, – дружно, не сговариваясь, ответили мы и начали есть мясо, засовывая здоровенные куски в рот. После таких стейков можно было стать и вегетарианцем – до сих пор считаю, что это были самые вкусные стейки, которые я ела в жизни.

Елена и Лариса Витальевна даже не успели ничего сказать. Теперь уже женщина роняла слезы, глядя, как мы едим.

Вечером после ужина Лариса Витальевна устроила нам разбор полетов.

– Нам не нужна их жалость. Прекратите вести себя как сбежавшие из голодного края. Нам не нужны подачки из милости. Нам нужна репутация. Мы должны вызывать уважение, а не сострадание. Из жалости дают один раз, а нам требуются прочные связи. Мы не бедные родственники, от которых хочется побыстрее избавиться, мы – коллеги. Зарубите себе на носу: ваши проблемы никому не интересны. Вы должны быть уверенными и сильными. Тогда будете интересны и с вами захотят общаться. Нищие и голодные никому не сдались. Еще раз так себя поведете, выгоню из группы и найду новых. Не проблема. Ваши поездки – это работа. Или вы думаете, вас за красивые глаза возят, кормят? Нет, дорогие мои, или отрабатывайте свою поездку, или сидите в жопе. Вы что-то расслабились, мямлите на встречах, на вопросы отвечаете так, будто хотите, чтобы от вас все уже отвязались. Елена, надо сменить репертуар. Ты что-то тоже уже мышей не ловишь. Они тарабанят, как роботы. Слушать противно. Ни единому слову не веришь.

Елена кивнула и решила внести разнообразие в наши рассказы, чтобы мы выглядели достаточно искренне и воодушевленно. Для нового доклада она выбрала меня.

Рассказ был про то, как упавшие с дерева яблоки, падалицу, не выбрасывают, а отдают на корм козам или коровам. Яблоки становятся для них вкусным и полезным завтраком. А мы пьем сладкое козье и коровье молоко, которое нам отдают благодарные фермеры. Что-то вроде того. Я прекрасно рассказала все это, но принимающая делегация стояла молча. Я посмотрела на Елену, которая тоже не понимала, что происходит. Наконец одна из членов принимающей стороны спросила: «Разве у вас не кормят коз и коров специальным кормом? Они едят сгнившие яблоки? А почему яблоки падают и гниют на земле? Разве их не снимают с дерева вовремя?» Тут даже Елена не нашлась, что ответить. Лариса Витальевна устроила нам скандал и сказала, что такого провала она еще не переживала и больше не возьмет нас в поездки.

Что произошло дальше? Мы с Еленой плакали и говорили, что хотели как лучше, и просили, чтобы Лариса Витальевна не исключала нас из делегации. Мы обещали все переписать и переучить. Только пусть она нас простит. Такого больше не повторится. Ладно, Елена была зависима материально от Ларисы Витальевны, но что заставляло меня плакать и просить не выгонять из группы? Не знаю. Нет, я никогда не хвасталась перед друзьями, что каждый день ела киви на завтрак, ананас тоже каждый день на завтрак, хоть уешься, и что йогурты имеют разные вкусы. Я боялась признаться самой себе, что боюсь вернуться к обычной жизни. К матери, которой не нужна. И что прекрасно обойдусь без йогуртов и прочих деликатесов, лишь бы жить как все дети – утром есть подгоревшую яичницу, ходить в школу, ковырять вилкой серые макароны в школьной столовой. Я безумно хотела вернуться и больше никогда в своей жизни не видеть Ларису Витальевну, но прекрасно понимала, что никому, кроме нее, не нужна. Тогда до меня дошло, что такое работа, что такое отрабатывать. Елена переписала текст, я выучила и уже на следующей встрече говорила так, что сама верила в то, как кормлю коз не падалицей, а свежими яблоками, которые до этого собственноручно сняла с яблони.

Что мы привозили из поездок? Туалетную бумагу, которую воровали в лагерях или в семьях, в которых жили. Зубные пасты и щетки. Мыло, шампуни. В одном из лагерей Маринка увидела на стене прикрепленный к стене кулек. Ребята и девушки пробегали мимо, брали из кулька что-то и бежали дальше. Маринка тоже взяла.

– Ты знаешь, что это? – сказала она мне, показывая маленькую пачку.

– Нет. А это что? – я показала пачку, которую мне выдали на местной ферме. У меня был насморк, я хлюпала носом, и мне дали пачку, которую я не осмелилась открыть. Боялась опозориться – прямоугольная пачка была очень красивая и чем-то вкусно пахла, что я смогла почувствовать даже с заложенным носом. Что находилось внутри – понятия не имела.

Мы сели на кровать и открыли пачки. Из своей я вытащила обычные салфетки, бумажные, только очень мягкие. Те, которые сейчас есть у каждого школьника в рюкзаке. Те, которые полностью заменили тканевые носовые платки. Я тогда впервые видела салфетки, пахнущие ментолом, и не понимала, как в них можно высморкаться и выбросить? Как можно выбросить такую ценность? На ферме женщина жестами объясняла, что это для высмаркивания, но я решила, что неправильно ее поняла. Маринка же достала из своей пачки тоже что-то пахнущее то ли клубникой, то ли другой ягодой, но липкое и странной формы.

– Фу, гадость какая, – сказала я.

– Если гадость, зачем они ее все берут? – задумалась Маринка.

Она растянула содержимое пачки и вдруг догадалась.

– Это этот… гондон, – радостно воскликнула она.

– Что?

– И как его натягивать? Офигеть, – восхищалась Маринка.

– Надо спросить у кого-нибудь, – посоветовала я, не понимая, что так обрадовало Маринку. И что это такое – тоже не поняла.

Наверное, Маринка получила мастер-класс. Каждый день она выгребала половину содержимого кулька и складывала в тумбочку.

– Зачем тебе столько? – спросила я.

– Про запас, – ответила она, – ты думаешь, у нас такое можно купить?

– А что это?

– Чтобы аборт не делать и не лечиться от гонореи. У меня было. Так хреново! От уколов жопа болит. Возьми себе, пригодятся, – ответила Маринка, но я опять ничего не поняла.

Маринка воровала все что можно – халаты, тапочки, ложки, чашки. Ее чемодан был забит вещами. Дешевыми, одноразовыми.

– Зачем тебе? У тебя же папа богатый. Он тебе все купит, – удивлялась я.

– Это – мое. То, что он покупает, потом забирает. А это не отберет. Это – мое, понимаешь?

Я понимала. Маринка ничем от нас не отличалась. Она тоже была, по сути, детдомовской. У нее не было даже собственной чашки.

Верусю, нашу малышку, мы все хотели защитить, обогреть, стать ей старшими сестрами. Самая младшая из нас, самая трогательная. Лариса Витальевна использовала ее на первых встречах с потенциальными спонсорами чаще других. Верусе достаточно было просто спеть песню или рассказать стих, чтобы Лариса Витальевна получила деньги на развитие экологии. Позже она поняла – чем младше ребенок, тем больше он вызывает умиление, и в ее группе стали появляться дети все младше и младше. Но я, к счастью, этого уже не застала.

Как Веруся попала в нашу группу? В тот день Лариса Витальевна пошла к Елене переводить письма для зарубежных экологических организаций. Засиделись допоздна. Лариса Витальевна приняла предложение Елены переночевать на диванчике. Куда ехать в три часа ночи? Лариса Витальевна уснула спокойно. Аркаша умел запирать дверь на ключ и не открывал незнакомым.

Утром она вернулась домой, но дверь была заперта не только на ключ, но и на щеколду. Тогда многие ставили по три-четыре замка на двери, сооружали железные клетки на несколько квартир, перекрывавшие вход. Помимо замков врезали в двери щеколды, штыри, чтобы уж наверняка. В те годы по домам перестали ходить «погорельцы». Они просто исчезли, хотя еще несколько лет назад их ждали, чтобы отдать старые вещи или игрушки. Так и говорили, перебирая шкафы: «Это для погорельцев». Не знаю, как в центре города, но на окраинах, в районах-новостройках, дважды в год в дверь звонили и стучали женщины с детьми разного возраста. На заднем плане маячил молчаливый мужчина. Женщины, одна помладше, другая постарше, возможно, мать и дочь, или внучка с бабушкой, начинали рассказывать про пожар в деревне, что остались без крова, родных нет и так далее. Им отдавали заранее собранные вещи, получая в знак благодарности несколько битых яблок в бумажном кульке или банку варенья. Иногда вовсе ничего. Вслед за погорельцами по квартирам шли продавцы картошки, лука, моркови. Мешками продавали. Их тоже ждали. Выходило дешевле, чем в овощном, да и удобнее. То, что картошка оказывалась наполовину гнилая, как и лук, не имело значения. В овощном не лучше. Вслед за продавцами картошки шли девушки и женщины, предлагавшие помыть окна. Брали дешевле, чем в фирме «Заря». А потом подтягивались мастера на все руки – люстру поменять, карниз повесить, капающий кран подкрутить. Бытовые услуги. Конечно, был ЖЭК, но местный сантехник Толик опять ушел в запой, а его сменщик Пашка еще оттуда не вышел. Так что умельцев тоже ждали. Но вдруг все исчезли, будто и не существовало никогда ни погорельцев, ни девушек, ни мастеров. Да и не нужны они стали. Денег не хватало на самое необходимое, на еде экономили. Погорельцам стало нечего отдавать – старые вещи доставали, донашивали. Зато вновь оказались востребованы домашние швеи – перекроить, перешить, надставить. Швейная машинка вдруг снова стала представлять ценность. Случаи воровства в квартирах участились, хотя и воровать было особо нечего – домушники уносили последнюю золотую цепочку. Милиция, конечно, никого не находила, да и не искала особо. Жертв бытовых пожаров от замкнувшей проводки или непотушенной сигареты тоже стало больше. Законопатятся на все запоры, вот и выйти не могут. Сколько тогда угорело? Никто и не считал.

Лариса Витальевна звонила в дверь, стучала. Прислушивалась – за дверью явно слышались шаги. Она обрадовалась – какой Аркаша молодец, не открывает кому ни попадя. Стала кричать, что это она, мама. Но Аркаша не открывал. Тогда Лариса Витальевна начала волноваться уже всерьез. Ну что с ним такое? Опять забыл, что сначала нижний замок надо открыть, а потом верхний? Такое уже бывало. Но нет, он и не пытался открыть. Даже ключ не вставлял в замок. Лариса Витальевна не знала, что и думать. Принюхивалась – дымом не несло. Ничего такого. Криков из квартиры не доносилось. Она спустилась к подъезду, решая, вызывать слесаря или подождать? Сколько раз уже замки меняли, вскрывая квартиру. Сейчас вообще не до того. Такие перспективы открываются. Поездка буквально на носу. А столько еще надо сделать. Хотя бы еще одного ребенка найти в группу. Только где их искать?

– Твой вчера малышку домой привел, – сказала, проходя мимо, тетя Света, соседка снизу.

– Какую малышку? – не поняла Лариса Витальевна.

– А я откуда знаю. Девчушка. Совсем маленькая. Он что, ее с кутенком перепутал или гормон заиграл? Так ты поговори с ним, чтоб ширинку не расстегивал. Или бабу ему взрослую сама приведи. Мало, что ли, проституток в округе? Вон, Оксанка из восьмого подъезда, ей все равно с кем, лишь бы платили. Дешево берет. Твоему в самый раз.

У Ларисы Витальевны на глаза опустилась не пелена, а стена. Она перестала видеть и слышать. Тетя Света еще что-то говорила, но Лариса Витальевна только кивала. В голове стучал молот. Девчушка, маленькая.

– Не выходили точно, – услышала она сквозь эту стену, – как вчера привел, так и не выпускал.

Лариса Витальевна поднялась на этаж. Бежала, задыхаясь, по лестнице – лифт ехал долго. Тарабанила в дверь – руками, ногами – до тех пор, пока Аркаша не открыл.

Она ринулась в его комнату. Там и нашла Верусю, забившуюся в угол. Девочка уже не плакала, только тихонько скулила. Аркаша был раздражен.

– Она не хочет со мной играть. Я просил. Печенье ей давал и вафли. Она не ест. Только плачет. Надоела. Уведи ее. Она еще описалась. Я ей давал лоток, она не захотела в него ходить. Я ее носом тыкал, она не понимает. Газетой ее бил, тоже не понимает. Из блюдца есть не хочет.

Лариса Витальевна думала, что страшнее периода, чем детство Аркаши, в ее жизни уже не будет. Она знала, что рано или поздно это должно было случиться. Недоглядела, недосмотрела. Расслабилась.

Лариса Витальевна подняла Верусю и увела на кухню. Быстро пожарила яичницу, поставила перед ней тарелку.

– Ешь, – сказала она.

Аркаша появился на пороге кухни, придя на запах, но Лариса Витальевна рявкнула: «Уйди немедленно. Чтобы я тебя не видела!» Сын насупился, но ушел. Почувствовал, что с матерью сейчас лучше не спорить. Веруся начала есть. От нее пахло мочой. Лариса Витальевна не знала, что делать. Ей хотелось отмыть девчушку, но она боялась даже дотронуться до нее. А еще спросить самое главное, что разрывало сердце, обволакивало липким, животным страхом. Аркаша… Он сделал с ней что-то?

Чтобы очнуться, Лариса Витальевна пошла в ванную. В коридоре запнулась о пластмассовый короб, в котором лежала нарванная клочками газета. Опять перед глазами обрушилась стена. Стало плохо. Раньше тоже прихватывало вдруг, ни с того ни с сего – голова горела, а тело трясло как в лихорадке. Подкатывала тошнота. Давление. Надо выпить таблетку. Пройдет, сейчас, только немного подождать, прилечь. Лариса Витальевна выпила таблетку, посидела в коридоре, но жар, внутренний, не отступал. Тошнота усиливалась. Она больше не могла сдерживаться. Еле добежала до ванной. Ее вырвало. Умывшись, она думала, что делать дальше, но внутреннее чутье, которое обычно ей подсказывало, когда говорить, а в какой момент промолчать, онемело. Лариса Витальевна испытывала только одно – дикую, утробную панику. Не за девочку. Конечно, нет. На девочку ей было наплевать. За сына. Он мог сделать плохое, не отдавая себе в том отчета. Ему давно было место в психдиспансере. Чего только стоило Ларисе Витальевне оставить его дома. Скольким врачам она дала взятки, мелкие подачки, сколько диагнозов было переписано. Лишь бы защитить, лишь бы оставить при себе. Любыми способами.

Поздние тяжелые роды. Еще в роддоме ей предлагали отказаться от ребенка. Говорили, овощем вырастет, если не умрет. Но не умер и не овощ. Только ребенок. Как был, так и остался. Не понимает, что творит. Нежный мальчик. Добрый. Искренний. Никого, кроме него, нет, не было и не будет. Ради него все это. Все эти экологи, чтоб им… Надо Аркашу туда отвезти и оставить. Там лучше – и медицина, и уход. Здесь его в дурку отправят при первой возможности. А если с ней что случится? Нет, лучше за границу. Пристроить в клинику. Она их видела – чистенькие, светлые, радостные. Кто-то коробочки клеит, кто-то из бисера браслеты плетет. В наших его привяжут к кровати ремнями, укол сделают, чтобы признаков жизни не подавал. Ей давно советовали – мол, положи в психушку, через месяц будешь свободна как ветер. Умрет Аркаша, и никаких проблем. Сколько раз она об этом задумывалась? Каждый день. Чем старше становился сын, тем страшнее становилось, тем чаще она думала о том, о чем мать не может, не должна, не имеет права помышлять – избавиться от собственного ребенка. Когда начала ездить за границу, когда увидела, какими бывают клиники, поняла, ради чего вся авантюра. Ради Аркаши. Разузнать условия и оставить его в клинике. Все ради него. Заплатить за годы вперед. Она оправдывала сама себя – сколько еще она сможет о нем заботиться? Сил уже никаких. Давно закончились. И второе, третье, пятое дыхание закончилось. Невозможно так жить, в постоянном страхе за него. На секунду не расслабишься, не уснешь. Раньше, в детстве, у Аркаши то судороги, то подергивания по ночам начинались. Сворачивался вдруг клубочком, не плакал, пыхтел, сопел. Сколько врачей обошли, сколько специалистов его смотрели. Говорили: «Мамочка, а что бы вы хотели? Сами все знаете. Нет лекарств, нет волшебного средства, терпите. Если не можете, определите в больницу». А как объяснить, что да, все знаю, все понимаю, но не могу определить. Умрет ведь без заботы и ухода. Без матери сын – не жилец. Вот там, за границей, да. Она видела, как такие же дети, как ее Аркаша, с этой гадской морковкой возятся и счастливы. Как они рисуют, играют на музыкальных инструментах. Одеты не в рванье, не в халаты больничные, не в штаны драные и мерзкие, а в чистые рубашки, джинсы. Едят не баланду больничную, а киви на завтрак и пудинг на ужин. Там ему место, и она жизнь положит, чтобы его туда устроить. Ей не надо, она уж как-нибудь доживет. Но Аркашу надо любыми путями. Все эти поездки, махинации ради одного – устроить сына в заграничную клинику. Она умрет, он и не узнает. Пусть живет, сколько сможет. Ящики сколачивает, из глины горшки лепит, что они еще там делают? Такие дети… Здесь – уроды, отбросы, никому не нужные, а там – люди. Некоторые даже свадьбы играют, живут вроде как семьей. Им ведь тоже нужна семья. Хоть кто-то рядом родной.

Аркаша, как стал подрастать, просил завести кошку или собаку. Однажды нашел котенка. Тот в подвале мяукал, выбросил кто-то целую коробку с котятами. Всех пристроили в добрые руки, один остался – самый хилый, то ли слепой, то ли больной, непонятно. Аркаша его в дом принес. Лариса Витальевна лоток принесла, газету нарвала. Котенка помыли, откормили. К лотку пластмассовому приучали – тыкали носом, если гадил в коридоре. Котенок то в лоток, то опять мимо. Но это ладно. Котенок, ему имя так и не придумали, Аркаша не понимал, как можно давать имя, котенок и котенок, нагадил в тапочки Ларисы Витальевны. И подрал диван. Новый. Только поставили. Полгода она на этот диван копила, в очереди стояла, взятку дала в магазине, чтобы ей в первую очередь выписали. Диван, конечно, был страшным, громоздким, как гроб. Смотрелся дико и неуместно в комнате, которую язык не поворачивался назвать гостиной. Лариса Витальевна думала, что диван раскладывается, но оказалось, что нет. Она спала на этом неудобном чудовище, занимавшем половину комнаты, страдала каждую ночь, упираясь спиной в декоративные пуговицы, но уверяла себя, что счастлива. Диван красивый, новый, модный. Сумасшедших денег стоил. Да ладно денег. Усилий. И котенок подрал диван. Лариса Витальевна взяла газету, скрутила в рулон и отшлепала котенка. Не сдержалась и заплакала. Из-за дивана, из-за котенка, из-за своей жизни. Она устала. Ей было страшно, что ничего не получится. Все же это была самая главная авантюра в ее жизни. Самая рискованная и опасная. Но чем старше становился Аркаша, тем страшнее становилось находиться с ним в одной квартире. Страшнее не только за его жизнь, но и за свою. Ларисе Витальевне иногда казалось, что сын может ее убить – задушить, например. Он смотрел с такой ненавистью, когда она запрещала ему есть конфеты из подарочной коробки или не давала деньги на бублики. Аркаша спокойно мог убить от обиды или раздражения. Он был ласковый мальчик, нежный, любил, когда она его гладит по голове. Иногда приходил ночью и ложился рядом. Обнимал, как в детстве. А потом вдруг превращался в монстра. Лариса Витальевна хотела как можно скорее найти сыну место проживания за границей – клиника, ферма, психушка, не важно. Лишь бы уже подальше от нее. Сил нет, правда. Никаких.

Когда Аркаша увидел, как мама плачет от продранного дивана, он задушил котенка. Взял и просто повернул шею. Принес маме трупик.

– Не плачь. Он больше не будет, – сказал Аркаша и положил мертвого котенка на колени матери.

Это было не просто страшно, а жутко. Лариса Витальевна поняла, что Аркаша может с той же легкостью свернуть и ей шею, если ему что-то не понравится. Она положила котенка в коробку из-под обуви и унесла. Не смогла похоронить. Просто выбросила в мусорный бак на улице.

После этого выбросила труп щенка, которого принес Аркаша и убил, потому что тот не хотел давать лапу, и труп еще одного котенка, который не умел писать в лоток.

Лариса Витальевна заставила себя вернуться на кухню. Веруся доела яичницу и сидела, приткнувшись в угол.

– Скажи мне, он тебя обидел? Я никому не скажу, – попросила Лариса Витальевна.

Девочка помотала головой.

– Он рассердился, что не пописала в лоток?

Девочка кивнула и заплакала.

– Он тебя не раздевал? Не трогал?

Девочка помотала головой. Лариса Витальевна выдохнула, но сделала над собой усилие и спросила:

– Нигде не трогал? Не играл с тобой? Может, сам при тебе раздевался?

– Он меня не трогал. Хотел играть, но я не знала как. Потом рассердился. Мне было страшно, я описалась. Он подошел и стал мою голову в лоток… И газетой бил. Потом уснул. Дергался странно.

– Ты мне скажешь, как тебя зовут и где ты живешь? Давай позвоним твоим родителям. Они наверняка беспокоятся.

Веруся закивала.

– А вы его мама? – спросила она.

– Да, я его мама.

– Он вас тоже головой в лоток? – Девчушка заплакала.

– Нет, зайка, он больной. Он думал, что ты потерявшийся котенок. Хотел тебя спасти. Он да, болеет, но никогда бы не причинил тебе зла, не сделал бы ничего плохого. Я его знаю. Он хотел тебя обогреть, только и всего. Всегда домой приносит щенят и котят.

– И где они? – спросила девчушка.

– Кто? – не поняла Лариса Витальевна.

– Котята и щенята.

– Мы их потом в другие семьи отдаем. Он думал, что ты котенок. Скажи мне… обещаю… никто не узнает. Он хотел проверить, ты мальчик или девочка? Ну, как котят или щенят проверяют? – спросила, едва сдерживая истерику, Лариса Витальевна.

– Нет, ему было все равно. Он просто хотел, чтобы я осталась с ним жить и не драла диван. Еще хотел, чтобы я писала в лоток и пила молоко из блюдца, – ответила Веруся.

Лариса Витальевна позвонила родителям Веруси. Там была полная, счастливая семья – папа, мама и еще четверо детей. Многодетные. Веруся была третьей снизу. После нее родилась еще Надя. И мама опять была в положении. Лариса Витальевна, наверное, впервые в жизни, рассказала все как есть, без прикрас. Да, она воспитывает больного сына. Одна, без мужа. Да, работает в экологическом движении и с радостью возьмет Верусю в следующую поездку. Чтобы хоть как-то искупить вину. Сын не понимал, что творит. Принял ребенка за кутенка или котенка. Ничего плохого не сделал. Просто хотел поиграть. Увидел маленькую девочку и решил, что ей, как котенку, нужна забота и тепло. Про участь прочих питомцев Лариса Витальевна решила промолчать. Веруся испугалась, конечно. И она, Лариса Витальевна, просто не знает, что делать.

У нее не проходил внутренний жар. Она не представляла, как отреагируют родители девочки. Ей было так страшно, как никогда в жизни. В этой ситуации не знала, как поступить. Куда идти? Кому давать взятки? И чего еще ждать от сына? Сколько еще она сможет его контролировать? А если бы он с Верусей что-то сделал… ох, лучше об этом не думать. Надо его увозить, срочно.

– А вы приезжайте к нам, – предложила Верусина мама.

– Куда к вам? – не поняла Лариса Витальевна. Она плохо соображала, напившись успокоительного. Руки все равно тряслись.

– В храм. Вы же православная? Крещеная? – ласково спросила Верусина мама.

– Да, конечно, – быстро ответила Лариса Витальевна, вспоминая, где может лежать крестик. Тот самый, первый, самый простой, из латуни, на обычном шнурке. Его купила бабушка, она же и крестила внучку. Лариса Витальевна после рождения Аркаши не верила ни в бога, ни в черта. Никто так и не дал ей ответ на вопрос – за что? За какие грехи? Не было в ее жизни такого проступка, за который назначалась бы такая жестокая плата. А то, что по силам ей нести такую ношу, так нет. Не по силам. Никакой матери не по силам. Это не ноша, а приговор, конец жизни. Разве она хотела становиться тем, кем стала – мошенницей, лгуньей, можно сказать, преступницей. Нет, конечно. Все ради Аркаши, ради него. На себя ни копейки не тратила, все откладывала на заграничную больницу. Чтобы ему хватило до конца жизни. Да и сейчас – деньги нужны на лекарства, а те только по рецепту и после психушки выдают. Но без этих таблеток Аркаша совсем дурным становился. А если есть деньги – любой рецепт можно купить. И любые препараты достать.

Мысли в голове Ларисы Витальевны путались. О чем она? Да, крестик надо найти. Откуда-то вдруг в памяти всплыла дата – восьмое апреля. Именины. Бабушка всегда ее поздравляла с именинами, а не с днем рождения. Говорила, раз в году всего именины. У Марии – сорок один раз отмечают, только выбирай дату. А у Ларисы – восьмое апреля.

– Приезжайте, заодно Верусю привезете, – ласково сказала мама девочки. – У нас хороший храм. Служба сегодня вечерняя. Отстоите, а потом и поговорим.

Лариса Витальевна вытряхнула все шкатулки и нашла тот самый крестик.

– Платок надо, – сказала Веруся, следившая за ее действиями.

– Что? – не поняла Лариса Витальевна. Она думала, что сказать родителям девчушки, и не могла придумать.

– Платок. Мы же на службу? И юбку длинную. В штанах нельзя, – объяснила Веруся.

– Да, конечно. Я давно в церковь не ходила. Точнее, никогда, – призналась Лариса Витальевна.

– Я тоже не хочу туда ходить, – ответила Веруся. – Только вы родителям не говорите, что я так сказала.

– Конечно, не скажу.

Лариса Витальевна повязала платок и приехала на службу в храм, где Верусин отец, как оказалось, служил священником, а мать продавала свечки, вела бухгалтерию. Отец Иоанн и матушка Ксения. Лариса Витальевна отстояла службу, все еще гадая, что говорить родителям девочки. Они встретились в столовой при храме. Женщина, выставлявшая на стол чай, сушки и баранки, явно была не рада гостье.

– Платок, – прошипела она Ларисе Витальевне.

– Что? Да, простите, – Лариса Витальевна натянула платок, который сняла после службы. Он ее душил, она задыхалась от запаха ладана и духоты. В столовой было слишком жарко. Или все же давление? Она украдкой достала таблетку и положила под язык. К столу подошла Веруся и потянулась взять пряник. Женщина шлепнула ее по руке. Веруся тяжело вздохнула и пересела на скамью.

Они были совсем молодые, измученная женщина со слишком ранними проблесками седины в волосах и мужчина, тоже еще молодой. Заикался, но едва заметно. Борода смешно топорщилась. Лариса Витальевна попыталась представить его без бороды – милый мужчина, можно сказать, юноша. Лариса Витальевна растерялась. Начала рассказывать про крестик, тот самый, первый, бабушкин. Про именины раз в году, с которыми только бабушка и поздравляла. Про то, что давно не была в церкви, а Веруся помогла ей одеться, про то, что устала, не знает, как жить дальше, боится за сына, за себя. Что нужны лекарства, что никаких сил не осталось.

– Хорошо, что вы приехали, – сказал Верусин отец. – Вам здесь всегда рады. Приходите, когда захотите.

– Спасибо, – ответила Лариса Витальевна.

Родители Веруси заявили, что будут счастливы отдать дочь под опеку женщины, которая живет таким благим делом – воспитывает больного сына и несет свой крест. Не надо спрашивать за что, надо спрашивать почему? Именно господь направил ее – заниматься чужими детьми, искать выход, новые дороги.

Лариса Витальевна вышла из церкви в недоумении. Она понимала, что у отца Маринки нужно попросить деньги на непредвиденные расходы в виде Веруси. И не понимала, как сможет девчушка ездить в одной компании с Аркашей. Она вообще ничего не понимала. Веруся выскочила вслед за ней и порывисто обняла.

– Спасибо! – шепнула девчушка. – Спасибо, что заберете меня! Я все сделаю! Все, что скажете!

Лариса Витальевна села в снег и завыла, как больная собака. Мимо шли люди, но никто не подходил. Обходили ее, как чумную или сумасшедшую. Сколько она так просидела, не помнила. Как добралась до дома, тоже. Но уже дома поняла, что беда обошла ее стороной.

Аркаша ездил в поездки на таблетках. Он или спал, или находился в дреме. На окружающую действительность реагировал вяло. Верусю не узнал. Все время проводил в гостиничном номере. Смотрел телевизор или в стену. Лариса Витальевна набирала на завтраке булки, фрукты, колбасу, сыр и оставляла Аркаше на целый день. Кажется, она давала ему слишком большую дозу. К концу поездки он превращался в овощ.

После первой поездки последовала вторая и третья. Мы стали костяком делегации. Новые дети присоединялись, но мало кто задерживался. Мы были вымуштрованы. Веруся стала нашим главным козырем, выбивающим слезу у потенциальных спонсоров.

Я не помню, откуда мы возвращались. Помню, что заболела еще в поездке и не смогла поехать на очередную ферму с экологической морковкой. Мой текст должна была срочно выучить Маринка, и ее это не радовало. Память у нее была хорошая, но ей было лень напрягаться. Однако Лариса Витальевна сказала, что, если она не вызубрит текст, вылетит из состава делегации. Маринка вылетать не хотела – ей нравилась свободная жизнь, пиво, которое можно было употреблять в любых количествах. Она сильно поднаторела в английском благодаря своим похождениям. Гордо заявляла Елене, что лучший способ выучить язык – завести любовника. Даже собиралась поступать в институт Мориса Тореза. Ее отец не переставал спонсировать Ларису Витальевну, видя такие успехи дочери. Маринка находила себе любовников все старше, начала читать книги на языке и иногда подменяла Елену в качестве переводчика. Тогда в наших разговорах появилось слово «отработать». За отработанный визит Лариса Витальевна выдавала наличные деньги. Маринка спускала все на выпивку и книги. Про наркотики, надо признать, забыла начисто.

Я покупала что-то нужное из одежды – махровый халат, удивительно мягкий, с капюшоном. Пальто на осень – старое стало совсем мало. Тогда впервые у меня появилось нормальное нижнее белье – трусы с кружевами и лифчик, который идеально подходил по размеру. Часть денег я откладывала, понимая, что могу надеяться только на себя.

У мамы было удивительное качество. Наверное, оно есть у всех людей в той или иной степени. У меня оно отсутствует напрочь. Я не умею очаровываться людьми. Ни при первой встрече, ни при второй. Мама же всегда приписывала людям качества, которых те были начисто лишены. Так, Ларису Витальевну мама считала умной, заботливой, чуть ли не подвижницей и злилась, когда я пыталась сказать, что нашей руководительнице и котенка нельзя доверять, не то что ребенка. Что та могла и хотела заботиться только о собственном сыне. На остальных детей ей было наплевать: поели или остались голодными, спали в кровати или мерзли на полу, как случилось один раз в какой-то экологической деревне, где полностью отсутствовало отопление и нам выдали грелки. Кто-то из детей заболел и лежит с температурой? И на это наплевать.

Веруся сильно ударилась ногой, налетев на камень. К вечеру большой палец распух, и девчушка едва ходила. Но твердила, что все хорошо, ничего страшного. Мы уже научились заботиться о себе сами. Объяснялись в аптеках жестами, показывали, что болит. Нас жалели и давали лекарства. Верусю мы отвели в аптеку и продемонстрировали провизору ее распухший палец. Женщина начала кричать, размахивать руками и кинулась к телефону, чтобы вызвать «Скорую помощь». Но мы кое-как ее убедили никого не вызывать, а продать нам мазь от ушибов.

Идея принадлежала Маринке. Мы подошли к Ларисе Витальевне и попросили денег на непредвиденные расходы в виде необходимых лекарств.

– Совсем обнаглели? – возмутилась наша руководительница.

– Тогда завтра сами выступайте и рассказывайте про морковку, – заявила я.

– Неблагодарные твари. Какого рожна вам еще не хватает? Кормишь вас, поишь, никакой благодарности, только дай да подай, – рявкнула Лариса Витальевна.

– Хотим Верусю отвести в кафе-мороженое и в магазин сладостей. Она там никогда не была, – сказала Маринка.

– Вот, подавитесь, – Лариса Витальевна бросила на кровать десять долларов.

– Каждому, – тихо сказала Маринка.

Кажется, мы скупили тогда половину аптеки. Провизор смотрела на нас с нескрываемым ужасом. Мы же закупались впрок – болеутоляющими, пластырями, жаропонижающим, прокладками… До сих пор удивляюсь, почему эта женщина, увидев измученных, явно нездоровых детей, не вызвала полицию. Потом мы отправились в кафе-мороженое, в магазин сладостей и игрушек. Все выданные деньги потратили на Верусю. Она то смеялась, то плакала и снова смеялась. Это были самые счастливые траты. Тот самый день, ради которого мы все работали и терпели Ларису Витальевну. Тот день, который я никогда не забуду. И абсолютное детское счастье, которого не было у нас, но мы смогли подарить его Верусе.

Верусю мы мазали и бинтовали каждый день. Но опухоль не спадала. Она все еще ходила, немного хромая. Никто не спрашивал, почему девочка хромает, а Ларисе Витальевне это было только на руку. Веруся еще петь не начинала, а организаторы-спонсоры готовы были вручить грант на развитие экологического движения. Впрочем, Лариса Витальевна заметила это не сразу, кажется, после третьего выступления Веруси. Когда та так пронзительно пела «Тихую ночь», все рыдали. Идея принадлежала Елене – мы ездили зимой, накануне католического Рождества, и она учила с нами колядки. Елена оказалась талантливым концертмейстером, раскладывала на голоса самые популярные песни. Мы были только рады – от стихов и заученных текстов уже сводило скулы. Мы пели вполне достойно. Но Веруся… У нее оказался удивительный музыкальный слух, чистый голосок, как колокольчик. А боль в ноге придавала пению совсем другую интерпретацию. Веруся солировала так, что все начинали хлюпать носами и плакать.

– Ее надо к врачу, – сказала Маринка. Всегда равнодушная, сама по себе, Маринка заботилась о Верусе, как о младшей сестре. Ради нее она даже по барам перестала ходить – сидела с ней каждый вечер, дожидаясь, пока девочка уснет. Веруся, как оказалось, боялась темноты. Лариса Витальевна заходила по вечерам в комнату, где мы собирались. Нет, не узнать, почему не спим, и не поблагодарить за концерт. Сообщить, по какому сценарию «отрабатываем» завтра.

Веруся тихонько плакала, когда мы ей бинтовали ногу.

– К какому врачу? У нас завтра утром переезд. Чтобы в восемь стояли у автобуса! – рявкнула Лариса Витальевна.

– На хромой сиротке больше зарабатываете? – хмыкнула Маринка. – Ну еще нам руки-ноги переломайте, пусть калеки выступают, тогда вообще в шоколаде будете.

– Ты представляешь, сколько здесь стоит больница? – заорала Лариса Витальевна. – Что, все отменять? Ты хоть понимаешь, чего мне это будет стоить?

– Да насрать, – как всегда емко и четко выразилась Маринка, и мы были с ней согласны.

Верусю отвезли в больницу и сделали рентген. Оказалось, все это время она ходила со сломанным пальцем.

– Я смогу выступать, я вас не подведу, – твердила Веруся, – только не отправляйте меня домой.

Верусю закатали в гипс и прописали покой, за чем следила Маринка. Она перебралась в комнату к девочке, не спрашивая разрешения Ларисы Витальевны.

– Твари, вы просто неблагодарные твари, – вопила Лариса Витальевна.

– Ага, мы такие, – отвечала Маринка.

– Почему ты о ней заботишься? – спросила я Маринку.

– Не хочу, чтобы ей было больно, так, как мне. Пусть хоть она не чувствует себя одинокой. Мне пофиг вся эта жизнь, пусть у нее все будет. Это сучье будущее, с детьми, мужем, семьей и любовью на всю жизнь. Пусть она почувствует себя принцессой. За меня, за всех нас, – ответила тихо Маринка.

– Она не почувствует, – заметила Катя, – мы тут все проклятые уродцы из цирка. Разве вы не видите? Нам нужно сдохнуть, чтобы мы никому не мешали жить. Мы никому не нужные ошибки, о которых хочется забыть. Сборище искалеченных людей…

После того, как все закончилось, мы никогда больше не встречались, ни разу. Даже когда появились социальные сети. Мы друг друга не искали, чтобы не вспоминать прошлое. Чтобы отрубить эти воспоминания. Я не знаю, как сложилась жизнь Кати, Веруси, Маринки и всех остальных. Хотела ли узнать? Нет, никогда.

Но я так и не рассказала Насте, что одинокой чувствовала себя не в этих поездках, а в тот вечер, когда наша группа вернулась в Москву. Я тогда решила, что больше никуда не поеду с Ларисой Витальевной. Ни за что. Порву загранпаспорт, и пусть мать хоть оборется. Решение пришло сразу. Я не сомневалась, что оно правильное. В аэропорту обняла Катю, Маринку, Верусю. Ничего не сказала, но мы давно научились понимать друг друга без слов.

Верусю домой повезла Лариса Витальевна. За Маринкой приехал отец, за Катей – мать. Остальных детей тоже встречали. Лариса Витальевна никогда не задерживалась, не следила, чтобы все дети были сданы на руки родителям. Уезжала первой. Я осталась одна. Из ворот выходили пассажиры других рейсов, менялись встречающие, только я стояла, застыв на месте. Сколько простояла? Точно помнила даже сейчас. Три часа семнадцать минут. Отойти позвонить из телефона-автомата боялась. Вдруг мы с мамой разминемся? Мобильных телефонов тогда не существовало. Вот в тот момент я и поняла, что больше никогда не смогу быть близка с матерью. Что я одна. Абсолютно. Нет ни сестер, ни братьев, ни других родственников. Ни бабушек, ни дедушек. Никого, кому можно было бы позвонить, приехать переночевать. Никого, кого можно было бы назвать родней, пусть самой дальней.

Некоторые взрослеют постепенно. Я же повзрослела резко, за три часа семнадцать минут. В тот самый момент, когда стояла одна в аэропорту.

Я взяла такси, благо деньги были.

– Чё одна-то? Не страшно? – удивился таксист.

– Нет, – ответила я. Таксист замолчал.

За дверью квартиры была слышна музыка. Я открыла дверь своим ключом и вошла.

– Ой, откуда ты здесь? – Мать застыла с бокалом вина.

– Оттуда, – ответила я и пошла в свою комнату. – Ты забыла меня встретить. Попроси своих гостей уйти. Я устала и хочу спать.

Мать действительно быстро всех выпроводила. То ли чувствовала себя виноватой, что напрочь забыла про мое существование. То ли я говорила другим голосом.

– Нюсечка, как ты съездила? Как поездка? Привезла что-нибудь? – Мать зашла в комнату и заговорила ласково, заискивающе. Я действительно привозила ей из поездок то духи, то пудру, то сумку. «Нюсечка». Мать все же чувствовала себя виноватой?

– Себя. Я привезла себя, – ответила я.

Я не понимала, как можно не видеть очевидного. Как-то у матери появился поклонник. Она твердила, что он – лучшее, что случалось в ее жизни. Тот самый мужчина. Больше никто не нужен.

Мать достала из почтового ящика бланк об уведомлении. Посылка. Еще три дня жила фантазиями. Могла получить посылку хоть завтра, но не спешила на почту.

– Это от него. Я точно знаю… Интересно, что там? Если посылка, значит, что-то весомое. Даже не бандероль. Что он мне мог прислать? – гадала она, и в ее голосе чувствовались и надежда, и предвкушение сюрприза, и счастье, какое бывает у детей, когда они лезут под елку, чтобы достать подарок от Деда Мороза.

– Почему обязательно он? Может, коллеги по бывшей работе? – Я пыталась вернуть мать к реальности.

– Нет. Это точно он. Я знаю, чувствую. Неужели он запомнил адрес? Удивительно. Он такой внимательный, чуткий.

– Адрес помнят организации и бухгалтерии, – заметила я.

Но мать продолжала находиться в экзальтации. Она придумала себе не только отправителя, но и содержимое посылки. Ходила счастливая. Удивительная способность радоваться собственным фантазиям.

Наконец отправилась на почту. Дома улыбалась, собиралась нажарить котлет на неделю вперед и сварить суп. Ходила вокруг посылки, не решаясь открыть. Наконец открыла. Ахнула. В коробке лежали конфеты, упакованные в пластмассовые часы – традиционный детский набор под елку.

– Это точно от него. Я же говорила ему, что у меня есть дочь. – Мать смотрела на конфеты, будто бриллианты в подарок получила.

– Ты не уточняла, какого возраста твоя дочь? Это набор для маленьких детей. Нам в детском саду такие дарили. А это для кого? – Я достала из посылки варежки, которые подошли бы по размеру взрослому мужику. – И вот это.

В посылке лежали кухонные полотенца, набор постельного белья и дорожные шахматы.

– Вот, тут открытка. «Дорогие Леночка и Володя. Поздравляем вас с наступающим Новым годом…» – прочла я.

Посылка предназначалась нашим соседям снизу. Тете Лене и дяде Володе. Отправители ошиблись номером квартиры. Я собрала посылку и отдала. Мама как сидела молча, так ничего и не сказала.

Тогда я подумала, что долгое ожидание, надежды, фантазии не лишены смысла. Это дает те эмоции, ради которых жили многие женщины, верившие, что про них не забыли случайные возлюбленные. Что знаки внимания предназначены только им. Что очаровываться людьми можно и нужно, чтобы потом получить все ощущения, связанные с разочарованием. Настолько жестоким, что сидишь и смотришь в одну точку.

Во мне эти эмоции убиты, уничтожены матерью и Ларисой Витальевной. Наверное, нужно быть им благодарной за невозможность влюбиться с первого взгляда, за отсутствие романтизма и девичьего восторга. За то, что мне никогда не приходилось страдать от расставаний, невозможности встреч, ожидания. От всего того, что делает жизнь настоящей, полноценной. Возможно, поэтому я и вышла замуж за Степана, такого же эмоционально ущербного человека. Возможно, поэтому у нас нет детей, потому что с детьми постоянно ощущаешь зашкаливающие чувства – страх и счастье. Нежность до разрыва сердца.

* * *

– Ну что? Как сходила? – позвонила Настя.

– Хорошо сходила, это точно не мои родственники. К сожалению, – ответила я.

– Будешь еще искать?

– Не знаю. Нет, наверное. Это даже не иголка в стоге сена.

– Тут Маруся тебе хочет что-то сказать…

– Тетя Аня! Я нашла! – Маруся, видимо, стояла рядом и выхватила телефон из рук матери. – Это точно ваш папа! Все совпадает! Хотите, я с вами поеду?

– Маруся, зайка, понимаешь…

– Вы только один раз съездили! Надо еще раз попробовать! – кричала в трубку Маруся.

– Хорошо, только еще один раз, – сдалась я.

Оказалось, что Маруся успела списаться с мужчиной, рассказать, что ее тетя ищет родного отца, узнать адрес, телефон и договориться о встрече.

– Маруся, я тебе сто раз рассказывала, что в социальных сетях нужно быть осторожной! Ты еще ребенок! А если это преступник или мошенник? Или маньяк какой-нибудь?

– Теть Ань, я ему никаких данных не оставляла. Только его взяла. И для маньяка он слишком грамотный. Пишет прям как вы, со всеми запятыми, – хмыкнула Маруся. – Скину вам скрин.

– Маруся, можно то же самое, но по-русски? – рассмеялась я.

– Отправлю вам фотографию экрана, – ответила Маруся, подхихикивая. – Только вы мне потом все расскажете!

* * *

Анна стояла перед дверью подъезда. Старый дом в переулках, ведущих от Пятницкой улицы. Да, мать рассказывала, что они сначала жили на Пятницкой, и дом, который она описывала, был похож: старый, уютный, затерявшийся в окрестных зданиях.

Она не знала, что сказать, когда ответят на звонок домофона – это Анна, ваша дочь? Это Анна, возможно, ваша дочь? Но дверь тут же открылась. Старый подъезд, большая лестница. Конечно, никакого лифта. Анна поднялась на этаж.

– Заходите, скорее, если я открываю входную дверь, на кухне образуется настоящий смерч! – на лестничной площадке стоял мужчина в твидовом пиджаке. С заплатками на локтях. Вельветовые штаны в рубчик. Зелено-серая гамма. Аккуратно выбритый. Красавец для своих лет. Анна застыла. Нет, так не бывает. Чтобы и твидовый пиджак, и вельветовые штаны.

– Добрый день. Я – Анна… простите. Моя племянница вам писала по собственной инициативе. Маруся… она дочь моей близкой подруги, даже не племянница, но я считаю ее родной… – начала лепетать Анна.

– Позвольте я закрою дверь, а потом вы мне все расскажете, – улыбнулся мужчина.

Квартира была удивительной. Шикарная библиотека, фарфоровые чашки на столе. Чай, заваренный в чайнике. Хрустальная конфетница. Идеальная чистота. Мужчина помог ей снять пальто, велел не снимать обувь. Разливал чай. Все казалось слишком… киношным, что ли. Будто специально для этой встречи были выстроены декорации, подобран актер, а костюмеры слегка переборщили с костюмом. Анна поймала себя на мысли, что только шейного платка не хватает для полноты образа. Мужчина тем временем показывал заранее выложенные на стол фотоальбомы, рассказывал удивительную историю любви, которая закончилась внезапно.

– Ваша мама, она была удивительной красавицей, в нее невозможно было не влюбиться… – говорил Иван Иванович. – Я вспоминаю ее почти каждый день. Я был счастливо женат, у меня есть прекрасный сын. Но супруга умерла, а сын уехал за границу. Я один. Наши встречи с вашей мамой… удивительное счастье, любовь, страсть. Такие чувства… Молодость… Я не знал, что у меня есть дочь. Что вы хотите узнать, дорогая?

Иван Иванович рассказывал, как они познакомились, когда были студентами. Она первокурсница, он – уже выпускник. Как гуляли по ночной Москве, как встречались здесь, в этой квартире. И какие это были мгновения – вместе смотреть на звезды, дышать одним воздухом.

– Это мой сын, а это внук. Я его никогда не видел, к сожалению. – Иван Иванович листал семейный фотоальбом. – Это моя покойная супруга.

– У вас нет фотографий с моей мамой? – спросила Анна.

– Есть, конечно, есть. Сейчас. Они в другой комнате. Я привык хранить их под замком. Так и не смог от них избавиться.

Иван Иванович ушел в дальнюю комнату и вынес несколько фотографий.

– Мы были такими молодыми, полными надежд и счастья, – сказал Иван Иванович, передавая Анне фотографии. – Они удивительные. Смотрите, какая ваша мама на этом фото. В ней столько задора. Она всегда была смешливой. И кокетливой. Ее ямочки на щеках. Они завораживали. Я готов был на все, лишь бы вызвать у нее улыбку и любоваться ямочками. А вот на этом фото… столько нежности. Ее удивительные руки с тонкими запястьями. Когда она меня обнимала, я умирал. Да, да, каждый раз. Столько в этих объятиях было любви. Не понимаю, почему она мне не сказала, что ждет ребенка. Хотя понимаю. Мы тогда ссорились, мирились по сто раз на дню. Любили и ненавидели друг друга. Сгорали от страстей. Меня после окончания института должны были отправить работать в Венгрию. Требовался срочный брак. Конечно, ваша мама могла решить, что я ее предал. Но, поверьте, это не так. Тогда другие были времена, я не мог жить только чувствами. Я женился на Ларочке, своей однокурснице. Она была мне хорошей женой, грех жаловаться. Ларочка все делала, чтобы я мог спокойно работать, заботилась обо мне. Была замечательной матерью для Андрюши. У меня была счастливая жизнь, счастливая семья. Но я не переставал думать… о Наташе.

– О ком? – переспросила Анна.

– О Наташе. О Нате, так ведь ее называли в семье? Я ее называл Тусей, ей не нравилось свое имя. Мы смеялись, что, когда у нас родится дочь, назовем ее Нюсей – Туся-Нюся. И вдруг появились вы – Анна, Нюся. Я сразу понял, что вы моя дочь. Все совпадает. Ваша… эээ… племянница отправила мне даты вашего рождения и фотографию. Это было наше время с Тусей. Хотите, сделаем анализ ДНК, как сейчас принято? Но мне он не нужен. Я чувствую, вы моя дочь. Вы удивительно похожи на свою мать. Такая же красавица. Нужно вас познакомить с моим сыном, конечно. Думаю, это будет непростой разговор. Но, уверен, он будет рад. Обрести вот так, вдруг, близкого человека, сестру – это ведь счастье, не так ли?

– Простите… – выдавила из себя Анна. Она едва сдерживалась, чтобы не расплакаться.

– О, вот эта фотография – моя любимая. Туся здесь удивительная. И вот эта – видите? Это я, играю на гитаре, а Туся меня обнимает. Скажите, Туся… она жива? Или… Поэтому вы решили меня найти только сейчас?

– Что? – Анна чувствовала, что сейчас упадет в обморок. Вдруг накатила слабость.

– С вами все хорошо? – Иван Иванович положил руку на запястье Анны. – У Туси тоже всегда были холодные руки и ноги. Даже в жару.

– Все хорошо, спасибо, – промямлила Анна, стараясь дышать глубоко и избавиться от нахлынувшего морока.

– Доченька, я так счастлив, что ты появилась… – У Ивана Ивановича дрогнул голос.

– Нет, – выдавила из себя Анна.

– Что, детка?

– Я не ваша дочь. Мою маму зовут не Туся, не Ната, не Наталья. Елена. На фотографиях – прекрасная женщина, но точно не моя мать. Простите… Мне правда очень жаль. Мне очень хотелось бы иметь такого отца, как вы. Еще раз простите.

Анна выбежала из квартиры. Иван Иванович ее не удерживал.

Тут же зазвонил мобильный. Маруся.

– Теть Ань…

– Маруся, не могу сейчас говорить…

– Это не он?

– Нет. Просто пожилой человек. И очень одинокий.

– Блин.

– Давай без блинов, пожалуйста. Мне и так нехорошо. – Анна плакала.

– Теть Ань, только не плачьте, я еще поищу!

– Марусь, не надо никого искать. Мне норм, как вы говорите. – Анна нажала на отбой.

На следующий день на почту пришло странное письмо. Анна не сразу вспомнила про поиски родственников через слюну и анализ ДНК. Там обозначались местности, из которых могли происходить ее родственники. Ничего интересного. Балты, украинцы, какие-то минимальные проценты. Даже по анализу она оказалась ничем не примечательной. Никакого смешения кровей, никакой интриги. Что и требовалось доказать.

* * *

– Ты как? – спросила Настя. Жизнь вернулась в привычную колею. Я занималась с Марусей русским, проверяла тетради, готовила ужин для Степана.

– Все хорошо, – ответила я.

– Как мама?

– Пока спокойно. Я звоню, быстро спрашиваю, как дела, и говорю, что мне пора. Мы давно не разговаривали дольше минуты. Но впервые за долгое время не ругаемся. Кажется, этих секунд достаточно и ей, и мне.

– А твои поиски?

– Нет, хватит. Знаешь, чему я удивляюсь? Меня не выставили за порог, не назвали мошенницей, не обвинили в корысти. Наоборот, мне были рады. Разве это не странно? – призналась я.

– Ну не все люди сволочи. В той кавказской семье… Знаешь, как говорят? После трех уже не важно, сколько у тебя детей. Мне сейчас приведи еще пятерых, я даже глазом не моргну. Ты бы стала еще одной троюродной сестрой или четвероюродной племянницей. А тот мужчина… Просто одинокий человек. Странно, что его не взяла в оборот какая-нибудь ушлая бабенка.

– Теть Ань! Теть Ань! – На кухню с выпученными глазами влетела Маруся.

– Что случилось? – спросила я.

– Я случайно, не хотела, честно. Знаю, что нельзя читать чужие письма. Но вы оставили открытой почту на ноутбуке. И пришло письмо. Я подумала, что-то важное. – Маруся все еще таращила глаза.

– Марусь, ты задание сделала? О чем ты говоришь? – не понимала я.

– Теть Ань, кажется, у вас есть брат! – торжественно объявила Маруся.

– Господи, напугала… – рассмеялась я. – Уж кого-кого, а брата у меня точно нет. С чего ты это взяла?

– Это не я взяла, а ваш анализ ДНК. Вот, смотрите сами. Эта организация присылает письма, если есть совпадения с вашим ДНК, – начала объяснять Маруся.

– Ничего не понимаю, – сказала я, читая письмо, которое показывала Маруся.

– Теть Ань, ну даже я могу это прочитать и понять, хотя у меня по английскому четверка! Но это потому, что наша англичанка точно с биполярочкой. Еще и буллит нас.

– Маруся, а теперь переведи все это на русский язык, желательно литературный. – Я едва сдерживалась от хохота.

– Ох, теть Ань, я вам про брата, а вы про свой русский! – возмутилась Маруся. – Наша учительница английского языка иногда ведет себя очень странно. И она над нами издевается. Все? Довольны? Вот, здесь, смотрите. Есть мужчина, который сдал анализ в этой же фирме, и у вас совпадение. Что означает, вы – родственники! Напишете ему?

– Нет, Марусь, я не готова, не хочу. Знаешь, я поняла, что у меня есть родственники – вы. Я твоя, пусть и названная, тетя. Твоя мама мне как сестра. Вы мне роднее, чем самые родные кровные родственники.

В этот момент из комнаты раздался громкий плач Кирюши и вопль Киры.

– Повезло вам с родственничками. – Маруся состроила гримасу. – Мам, скажи им! Мне еще математику делать, а они опять орут!

Север

Я вспомнила эту историю, когда мой уже взрослый сын-студент показал работы своих однокурсников. Студенческий конкурс рассказов. Ежегодный, традиционный. Сын решил, что мне будет любопытно. Работа победительницы была, что называется, «крепко сделанной» – сюжет, стилистика, все на месте. Но меня потрясла работа девушки, занявшей третье место. Там и сюжета, по сути, не было. Она просто описывала виды пара на морозе. Как испаряются вода, спирт, моча, кровь. Рассказывала про холод, не однодневный или двухдневный, а постоянный, неизбежный, не дающий надежды на хотя бы относительное потепление. Девушка писала про то, как при минус сорока градусах по Цельсию трансформируется пар из выхлопных труб машин. Как сначала задыхаешься, выходя из теплого помещения на мороз, а потом впадаешь в спячку, оказавшись в теплом помещении, в котором опять ловишь ртом воздух, настолько пересыхает в горле.

– Мам, ты чего? – спросил сын. Я сидела и плакала. Пыталась дышать.

– Надо было ей первое место дать, – ответила я. – Девушка описала то, что чувствовала сама, и то, что чувствовала я в своем детстве. Слишком откровенно, слишком натуралистично. Она описала свой холод, а заодно и мой.

Я не стала рассказывать сыну, что та девушка написала далеко не все. Испугалась идти до конца или ее уберегла судьба. Не дала увидеть всю подноготную. Меня не уберегла. А возможно, молодой автор решила, что, если она напишет всю правду, ей никто не поверит. Сочтут вымыслом, причем дурным.

История, которую расскажу я, случилась в действительности. В ней нет авторской фантазии, интерпретации. Еще никому из писателей не удавалось переплюнуть обычную жизнь.

Я никогда не вспоминала, когда впервые оказалась на Севере. Не на том, где можно увидеть северное сияние, а на другом, где существует только холод. Да, Юг одинаково теплый, сытный, яркий, смешной, безалаберный. Север очень разный по ощущениям. Есть места, где идешь и слушаешь скрип снега под ногами. А есть места, где этот же снег будто впивается в тебя иглами. Осколок льда в сердце Кая вовсе не художественный вымысел, а чистая правда. Только сначала ты смотришь на себя в зеркало и видишь, что ресницы, брови, прядь волос вдруг стали белыми. Потом понимаешь, что не можешь сжать пальцы в кулак. Варежка, самая теплая, замерзла и встала колом. Что такое вечная мерзлота? Тот момент, когда ты не можешь согнуть пальцы. Страшное ощущение, на самом деле. Ты вдруг становишься беспомощным, безруким. А еще безногим. От налипшего на валенки снега они становятся неподъемными. И требуется приличная физическая подготовка, чтобы сделать хоть шаг. Постепенно организм привыкает к холоду, становится все равно. Человек будто впадает в спячку – в сказке про Кая и Герду это описано очень точно. Только мозг еще подает сигналы бедствия – нельзя садиться, если устал идти. Нельзя засыпать, даже если нестерпимо клонит в сон. Нужно двигаться. Шапка, шапка. Нельзя спать без шапки – первый навык выживания. Мне кажется, ночные колпаки имели жизненно важное значение, дело вовсе не в моде.

И уже потом осколок льда достигает сердца. Человек впадает в анабиоз или погружается в криокамеру. Он замерзает изнутри. Его ничего не волнует, не беспокоит. Больше ничего не хочется. Все тревоги, все проблемы будто отступают. В этом Север похож на Юг. При жаре наступает то же чувство – не хочется даже двигаться. Нет ни мыслей, ни чувств, ни желаний. Только покой. Но покой от жары другой. Теплый. Ты знаешь, всегда найдется тот, кто плеснет в лицо ледяной воды или окунет в холодное море. Ты очнешься, морок спадет. На Севере нет такой надежды. Никто не спасет. Только сам. Все сам. Выживание – дело исключительно личное. Каждый сам за себя… Герда не спасла Кая на самом деле. Лишь в этом проявился писательский вымысел. Кай должен был умереть, замерзнуть насмерть. Никогда не любила эту сказку, не верила в нее. На Севере выживают только те, кому нечего терять, и оттого они еще отчаяннее держатся за жизнь. Те, кто научился жить с осколком льда в сердце.

Мы летели в городок, тогда еще поселок, претендующий на звание городского типа, из Москвы. Мама забрала меня от бабушки буквально за неделю до отъезда. Я горько плакала.

– Собери теплые вещи, – велела мама, упаковывая свой чемодан.

Все теплые вещи остались у бабушки. Вязаная кофта, которую я надевала на школьное платье под фартук. Минус один – жуткий мороз. Тапочки зимние из бараньей шерсти – в них было жарко. В доме топилась печка. Я спала в комнате, которая примыкала к печке. Стена всегда была теплая. Не успевала остывать. Я прижималась к стене, согревалась и тут же засыпала. На зимней кухне печь тоже топилась сутками. Была летняя кухня, большая, открытая, с большим столом, и зимняя – маленькая, печка занимала почти все пространство. На зимней бабушка гладила, подшивала пододеяльники, иногда писала. Я там делала уроки, вязала, читала. Никогда не чувствовала холода.

Я смотрела на связанные соседкой шерстяные носки из шерсти барана Бяшки, которого знала лично и помогала вычесывать шерсть после стрижки, и красивую телогрейку с вышитыми узорами, подаренную мне на день рождения. Положила в чемодан свитер, модный, с горлом, который мама «достала через десятые руки», как она мне объяснила, и который я терпеть не могла – свитер кололся, и я все время чесалась. Рейтузы, в которых ходила гулять. И шаль, кружевную, белую. Бабушка мне ее купила для выступления – я танцевала в местном ансамбле национальных танцев и солировала лишь в одном – русском народном. Бабушка мною очень гордилась и подарила эту шаль – белую, невероятно красивую, вологодского тонкого кружева.

Мы летели на самолете. В московском аэропорту все сверкало огнями. Казалось, мы отправляемся в сказку. Мама, видимо, от нервов, вдруг решила как-то меня приободрить:

– Помнишь, фильм «Морозко»? Вот мы почти туда и летим. Не совсем туда, конечно, но там тоже морозы, снег, елки… наверное… или другие деревья…

– Чтобы замерзнуть насмерть? – уточнила я, поскольку мама и нежность в голосе плюс сентиментальность явно не предвещали ничего хорошего.

– Почему замерзнуть? Там тоже люди живут. Нас должны встретить. – Кажется, мама убеждала саму себя.

Сейчас я ее понимаю. Она летела не пойми куда, не пойми зачем, то есть зачем понятно – заработать денег, но все равно не пойми куда, – и тащила за собой ребенка. Ребенок при этом отчаянно страдал, тихонько плакал и хотел только одного – вернуться к бабушке.

– А там очень холодно? – спросила я.

– Ну минус двадцать, тридцать бывает, – ответила мама.

Когда в бабушкином селе случались жуткие морозы, это означало минус пять градусов, печи топились углем, а не дровами, чтобы подольше хранили тепло. Детей заматывали в шали, упаковывали в штаны и телогрейки. Под школьный фартук на форменное платье обязательно нужно было надевать шерстяную кофту, а уже сверху – фартук. Снять даже в школе теплые штаны – не приведи господь. Учительница упадет в обморок при мысли, что ребенок, особенно девочка, будет сидеть только в колготках, шерстяных носках и шерстяных же подштанниках, которые надевались под штаны. Шапкам бабушка не доверяла категорически. Как и все женщины в селе, девочки носили платки. Точнее, два. Один тонкий, из обычной хлопчатобумажной ткани, нижний. А уже сверху повязывался теплый, шерстяной, естественно. В школе разрешалось снять верхний платок, но ни в коем случае не нижний. Не дай бог вспотеем, бегая на перемене, и застудимся с мокрой-то головой. Наша учительница Светлана Эдуардовна считала, что, если снять платок, точно будет менингит. «Вы что, дурочками хотите стать? Кто вас тогда замуж возьмет? Замуж выйти хорошо тоже нужно мозги иметь. Вот замуж выйдете, потом ходите без платков, сколько захотите. В браке мозги не нужны. Лучше немножко дурочкой быть».

Мы, конечно, не очень понимали, как связаны мозги с замужеством, но не хотели расстраивать Светлану Эдуардовну. Она хваталась за сердце каждый раз, когда видела платок, спущенный ниже затылка. На ее уроках мы сидели так, чтобы платок прикрывал даже лоб.

Вот только сейчас вспомнила. Как я могла забыть? Ночные платки тоже были. Лежали вместе с ночнушками – зимними и летними отдельно, естественно. Летние – легкие, а зимние непременно байковые. С длинными рукавами, в пол, и под самое горло. Платки тоже были разными. Летом тонкие, батистовые, а зимой – байковые. Голову зимой мыли вечером, для чего особенно жарко топилась печка на зимней кухне. Мыть голову мы все терпеть не могли.

– Пойдешь сегодня гулять? – спрашивали подруги.

– Нет, сегодня мне голову будут мыть, – отвечала страдалица.

Голову девочки сами не мыли, только с помощью мам, бабушек, старших сестер, тетушек. Самим никак не справиться. Сначала намылить мылом – если летом, то дустовым, на всякий случай, чтобы вши не завелись. Запах такой, что глаза слезятся. Но быстро привыкаешь – у всех волосы пахли дустом. Запах стойкий, долго не смывается. Если зимой, то детским мылом. В шампунь никто не верил. Намылить голову, смыть. Намылить второй раз и снова смыть. После этого лежать головой вниз в тазике с разведенной смесью – закваска, что шла на сыр, вбитые в нее яйца, немного уксуса. После этого опять нужно лежать в тазу – в отваре ромашки или крапивы. Раз в две недели крапиву и ромашку в виде каши втирали в голову и велели ходить час или два. Потом промывали в пяти водах и снова ополаскивали отваром. А потом наступал период расчесывания. Каждую прядь расчесывали сначала крупной расческой, потом мелкой. По нескольку раз. Считалось, что чем больше раз проведешь расческой, тем гуще станут волосы. На стадии расчесывания у всех сдавали нервы. Особенно у меня.

Бабушка приглашала маму моей лучше подружки Фатимки, чтобы она помыла мне голову и расчесала. Чтобы я страдала не одна, Фатимке тоже мыли голову в эти же дни. Мы стонали, отползали, рыдали, норовили опрокинуть тазик с ромашкой. Обещали больше не делать заколки из репейника, застрявшего в волосах, и самостоятельно расчесываться каждое утро.

– Вы же девочки! Как вы можете ходить с колтунами? – восклицала Фатимкина мама. – Ну как это раздирать? Только остричь!

– Да, мама, остриги, пожалуйста, – умоляла маму Фатимка.

– Вот еще. Лысая замуж пойдешь? – хмурилась та. – Сейчас вычешу, сиди спокойно.

После того, как наши бедные головы были вымыты, вычесаны, Фатимкина мама заплетала нам свободную косу и повязывала платок. Затягивала потуже на шее, чтобы мы не смогли сразу его сорвать. Мы спали в платках.

Только летом, в совсем жаркие дни, нам разрешалось не повязывать на ночь платок. А так – всегда. При любой погоде. Зимой в приказном порядке.

– Все будет хорошо, – объявила мама, что испугало меня еще больше. Обычно она говорила, что ничего хорошего ждать не стоит, но мы разберемся. Не справимся, а именно разберемся. Во «все хорошо» она никогда не верила. Значит, ей было по-настоящему страшно.

Мы прилетели совсем не в сказку, а в крошечный по сравнению с московским аэропорт. Когда приземлялись, я смотрела в иллюминатор, надеясь увидеть заснеженный лес из сказки, Деда Мороза и теплые дома-избушки. Но видела только что-то черное, беспросветное. До сих пор стараюсь не смотреть в иллюминатор. Я не боюсь летать, но во время приземления меня настигает настоящая паника. До слез, до истерики. Родные об этом знают, поэтому не удивляются, когда я вытираю размазанную по щекам тушь, рыдаю и хватаю воздух ртом. Это точно психосоматика. То, про что сейчас говорят: «проработайте это с психологом». Но… Если бы вы хоть раз отправлялись в место, которого нет на карте – городок просто не успели на нее нанести, – темное, черное, без единого огня. Если бы вы даже не могли предположить, что вас ждет. Если бы вообще не понимали, где находитесь… К страху, кстати, нельзя привыкнуть, как и невозможно его перебороть. С ним можно лишь договориться жить совместно. Иногда по возможности не мешать друг другу. Короче говоря, психолог тут не поможет. Это ваши личные отношения с фобиями. С ними можно обсуждать ситуацию. Иногда они соглашаются на компромисс и отступают.

Я не помню, как тогда мы приземлились – жестко или мягко, как добрались до здания аэропорта – пешком или на автобусе. Помню, что ждала маму, которая «ловила» наши чемоданы. Их было всего два. Мама собиралась вернуться в Москву через месяц и забрать все необходимое. Четко запомнилось – мама в модных кожаных сапогах на высоких каблуках, в перчатках и короткой дубленке по последней моде. Я в демисезонном пальто, вязаном платье и старых сапогах, которые отчаянно малы и жмут.

Я послушно села на стул. Было очень холодно. Я дышала ртом и мечтала, как расскажу об этом моменте бабушке – изо рта выходит пар, его можно увидеть. А если вдохнуть глубоко – в нос и в горло впиваются миллион осколков. И ты вдруг начинаешь задыхаться. Бабушка любила слушать про то, чего не знала, что не могла почувствовать сама. Ей нравились истории, похожие на сказку. Я решила запоминать все, чтобы потом ей пересказать.

Через некоторое время я ощутила на себе чужие взгляды. Очень неприятное чувство, должна признать. До сих пор его не люблю. Когда на тебя смотрят, разглядывают, как диковинку. Для меня это стресс. Я страдаю от повышенного внимания. К тому, что на мою маму все смотрели раскрыв рты, я давно привыкла. Мама – звезда, всегда, в любой ситуации. А я неизменно оставалась тенью, чемоданом, ручной кладью при ней, чему только радовалась. И тут вдруг именно на меня смотрели женщина и мужчина, и еще одна женщина. Девочка моего возраста дергала маму за рукав и показывала на меня. Впрочем, на маму тоже все оборачивались. Застывали на месте и рассматривали. Даже чаще, чем обычно. Мама всегда эпатировала публику, ей было не привыкать, она высматривала на багажной ленте чемоданы. Но вдруг та девочка, показывая своей маме на мою, покрутила пальцем у виска. Мама девочки одернула ее, сняла с себя здоровенный мохеровый шарф, подошла ко мне и повязала так, как повязывают шарфы маленьким детям. Чтобы закрыть рот и нос. Она затянула потуже.

– Так надо, – сказала она. – Дыши через шарф.

Еще одна женщина сняла с себя варежки – огромные, явно мужские – и натянула на меня. Я часто оказывалась в незнакомых местах и знала, что в таких ситуациях лучше ничего не говорить и не спорить. Соглашаться и говорить «спасибо». Умение мимикрировать, ассимилироваться у меня было развито слишком сильно и слишком рано. Я так сливалась с окружающей действительностью, мгновенно перенимая говоры, манеру поведения, стиль в одежде, что даже меня пугало это свойство. Мама же всегда оставалась яркой, не такой, как все, плыла против течения, не изменяла себе. Она была бельмом на глазу, женщиной, на которую показывают пальцем и крутят у виска. Насколько я умела слиться с обстановкой, став неприметной, настолько моя мама умела привлечь к себе внимание.

Мама стащила чемоданы, расстегнула дубленку и стояла, обнажив глубокое декольте. Она всегда путешествовала так, будто из аэропорта сразу же собиралась в ресторан. Вокруг нее собралась толпа. Все смотрели, как эта ненормальная женщина стягивает с шеи шелковый шарфик и обмахивается им. В детстве я всегда восхищалась мамой, ее способностью произвести впечатление на окружающих. Но я не могла для себя решить – моя мама по-настоящему сумасшедшая, раз так себя ведет, или ей просто нравится так себя вести? В тот момент стало очевидно, что мне досталась мама «точно ку-ку», как часто про нее говорили мои одноклассники. В каком бы городе, в какой бы школе я ни оказалась, моя мама рано или поздно, а чаще сразу же признавалась «совсем ку-ку». Наверное, из-за этого с ней боялись спорить директора и завучи школ, соглашаясь взять меня посреди года в тот класс, в котором я не должна учиться. Однажды я целый год проучилась в восьмом классе вместо шестого лишь потому, что мама забыла, какой класс я окончила. Моя учеба ее мало интересовала. Еще полгода я училась в восьмом классе вместо девятого, потому что мама запомнила, что я окончила седьмой, а про то, что было дальше, – не помнила. Меня экстренно принимали в пионеры в шестом классе. А в комсомол приняли в пятом, так, на всякий случай. Так что комсомолкой я стала раньше, чем пионеркой. Поскольку ни галстука, ни значка у меня не имелось, в новой школе я ходила без всяких опознавательных знаков. Могла ходить каждый день в белом фартуке лишь потому, что черный мы забыли то ли в Москве, то ли у бабушки. Или, наоборот, в черном, потому что забыли белый. В этом северном городке я пришла в школу в синей форме, только введенной в столице. Мама отчего-то решила ее непременно «достать» через знакомую заведующую в «Детском мире» и, что совсем удивительно, не забыла положить форму в чемодан. Я была единственной девочкой, кто ходил в школу в форме. Остальные носили штаны с начесом, ватники и сидели на уроках в накинутых на плечи тулупах. Лишь я была одета по столичной моде, потому что у меня не было ни ватника, ни тулупа, ни штанов.

– Маша! Ты где? Маша! – Я очнулась от маминого крика.

– Я здесь, – ответила я.

Мама не опознала меня в груде одежды.

К тому моменту я была замотана не только в мохеровый шарф, упакована в варежки и штаны, но и стала обладательницей шапки-ушанки. Мне наконец стало тепло и хорошо, и я не собиралась расставаться с дарами добрых людей.

– Что на тебе надето? – Мама посмотрела на меня с удивлением, но без особого интереса. – Мне надо найти машину. Нас не встретили. Посиди еще, – велела она и поцокала на своих каблуках к выходу. Люди перед ней с ужасом расступались.

Кажется, я опять задремала. Проснулась оттого, что какая-то женщина терла мои руки и щеки, причем пребольно. Одна варежка слетела с моей руки, а шарф я сама стянула на шею.

– Обморозилась! – кричала женщина. – Аж почернела!

Потом это повторялось достаточно часто. У бабушки я загорала почти до черноты. И загар долго не смывался. Я поняла, что моя чересчур смуглая кожа вызывала тревогу у добросердечных женщин.

– Давай, надо ходить, нельзя сидеть. – Женщина велела мне встать и делать махи руками.

Я послушно ходила и махала руками, хотя хотелось наконец уснуть, чтобы никто не дергал. Но меня все время кто-то тормошил.

– Это загар. – Я пыталась успокоить взволнованную женщину.

– Пошевели пальцами. Хорошо. Руки болят? А ноги? – Женщина продолжала меня растирать. – Надо бы водку… Спать хочешь? Спать нельзя. Ни в коем случае. Уснешь – сразу умрешь.

Сколько раз я вспоминала ту женщину из аэропорта? Каждую зиму. Там, на Севере, я отморозила руки, пройдя от дома до музыкальной школы без варежек. Забыла и опаздывала на занятие. Не стала возвращаться. Сейчас, спустя почти тридцать пять лет, при легком морозе я не чувствую кистей. Знаю, что они есть, но не могу сжать руку в кулак, а пальцы превращаются в разбухшие в воде сардельки. Кисти ломит так, что хочется их отрезать. Врачи говорят, что это тоже психосоматика – не может быть такой боли. Но она есть. Я каждый раз переживаю эту боль, будто впервые: когда ты не можешь согнуть палец, а должен играть на фортепиано гаммы. И хроматическая опять не получается. Снова двойка. Я плачу от боли, моя учительница бьет меня по безымянному пальцу перстнем – она носила перстень, повернутый камнем внутрь, к ладони, и била им, если ученики нажимали не ту клавишу или не тем пальцем.

– Пошли, я нашла машину, – рядом со мной опять появилась мама.

Женщина, растиравшая мне руки, посмотрела на мою родительницу так, как смотрят на то, чего не может быть в природе вообще никогда. Например, одноглазый гуманоид, который говорит человеческим языком. Бедная женщина застыла с раскрытым ртом.

– Спасибо большое, – вежливо поблагодарила ее я и поплелась вслед за мамой, натянув повыше шарф и поправив ушанку. Штаны с меня спадали, и я придерживала их одной рукой. Из-за варежек, мужских, здоровенных, мне было неудобно тащить чемодан, но я старалась поспеть за мамой.

Мама же вышагивала в распахнутой дубленке, неся чемодан так, будто он был пустым. Юбка по последней моде, выше колен, капроновые колготки… Никакой шапки, естественно. Мама и сейчас терпеть не может шапки, шарфы и норовит расстегнуться. Колготки под джинсы? Джинсы с начесом? Нет, это не для нее. После таких прогулок она, естественно, заболевает.

– Ты опять голая ходила? – спрашиваю я.

– Нет, я просто остановилась покурить! – отвечает мама.

А это означает, что она распахнула пуховик или шубу, уселась на холодную скамейку и потом удивляется, почему опять кашляет.

Мы вышли на улицу и пошли к машине, представляя собой живописное зрелище – ненормальная женщина, упавшая с другой планеты, и ребенок, одетый с чужого плеча как бомж.

– Деньги вперед. Дизель нужно купить, иначе не доедем, – сказал маме водитель.

Она состроила гримасу и полезла в сумочку за кошельком. Но сумка не открывалась, замок примерз. Мама отчаянно сражалась с замком, но тот не поддавался.

– Ладно, садитесь, в машине отдашь, – велел водитель.

Мама залезла в кабину. Это был, как сказали бы сейчас, минивэн, похожий на машину ГАИ или «Скорой помощи».

Я смотрела, как из выхлопной трубы вылетает облако. Белое, чистое. Не черный выхлоп, как обычно, а что-то невесомое.

– А что это? – спросила я, поскольку знала, что из выхлопной трубы выплескивается черный дым, вонючий и противный.

– Пар, – ответил мужчина.

В тот момент я поверила, что оказалась в сказке. Раз уж в этом месте машины ездят на пару, превращающегося в облако.

– Чемоданы, – напомнила я водителю.

– И куда мне их? – возмутился тот, открывая багажник. Пока мама грелась в машине, мы с ним рассматривали багажник, соображая, как пристроить наш багаж.

Мой сын так разглядывает полки холодильника. Он достает кастрюлю с супом, контейнеры с котлетами и макаронами, а потом не знает, как их впихнуть обратно.

В багажнике стоял какой-то здоровенный ящик и еще два поменьше.

Наши чемоданы водитель, немного помешкав, водрузил прямо на здоровенный ящик.

– А что там? – спросила я.

– Трупешник, – ответил мужчина.

Я кивнула на всякий случай – такого слова не знала. Женщина, которая приняла мой загар за обморожение, спрашивала про «кисы́», мол как же я без них. И еще один мужчина заметил, что мне «кисы́» нужны. Я подумала, что речь идет о кошке, которую непременно надо завести. Решив, что без кошки не выжить. Так что на «трупешник» я отреагировала так же, как и на «кисы́».

– Эти в салон надо. – Водитель показал на ящики поменьше.

– Хорошо, – согласилась я.

Мне было вовсе не удивительно, что взрослый мужчина советуется со мной, ребенком, как лучше впихнуть чемодан и куда переставить остальной груз. Маме это было неинтересно, а я боялась потерять вещи, к которым относилась очень трепетно. Настолько, насколько мама – наплевательски.

Мы погрузились. В салоне было тепло. Мама смотрела в окно, думая о своем.

Я задремала. Очнулась оттого, что один ящик упал с сиденья на пол. Я полезла поднимать, надеясь, что ничто не разбилось.

– Да пусть валяется, – сказал мне водитель. Он представился дядей Пашей. – Ничего ему не будет.

– А что там? – Мама очнулась от собственных раздумий и решила поддержать разговор. – А пледа нет какого-нибудь? Холодно. Печку можно посильнее включить?

– Ха! Можно. Только плати, – рассмеялся дядя Паша.

Мама расстегнула сумочку и выдала водителю купюры.

– Заедем, тут недалеко, залью еще дизеля, – кивнул дядя Паша.

– Так что в ящиках? – Мама настроилась на беседу. Видимо, нужно было отвлечься. Я знала, что ей совсем неинтересно, но она так работала – думала, потом «переключалась», потом опять уходила в себя. Я привыкла. Когда требовалось – замолкала. Иногда мама слушала, не вникая, оставаясь в собственных мыслях. Так было и в этот раз. Иначе я не могу объяснить ее спокойствие.

Дядя Паша будто ждал вопросов. Тут же начал рассказывать.

В поселке, куда мы ехали, мужик умер, еще нестарый вроде бы. Но самый пожилой в поселке. Шестьдесят два года. Очень ценный специалист, инженер известный, тоже из Москвы приехал. Обычно молодежь приезжала, а тут, считай, мэтр. Неделю отработал и прямо на совещании упал.

Ну многие падали от перепада температуры. Когда с холода в теплое помещение заходишь, сразу в сон клонит, да так, что по первости срубает. Падают и спят. Думали, что и он так же, с непривычки. Решили не беспокоить, не тревожить. Специалист уникальный, знаменитость все-таки. Еще и одеялом укрыли, подушку под голову подложили. А когда утром зашли в кабинет, тот уже замерз вместе с одеялом и подушкой – ночью оконную раму ветром сорвало. Ну и все в инее – столы, стулья, специалист знаменитый под одеялом. Те, кто уже обжился здесь, привыкли, что рамы на честном слове держатся. А ветра такие случаются – не то что рамы, временные строительные вагончики сносит. Никто не ложился спать, не надев шапку. Все в шапках спали и оленьей шкурой прикрывались – их выдавали всем, особенно на буровых. Потом многие уже своими обзавелись, сапогами высокими, в которых ханты и манси на охоту ходят. Те, которые до самых бедер. Инженеру этому тоже положили рядом и шкуру, и сапоги, и шапку. Но, видать, умер он сразу, еще во время совещания. Может, сердце не выдержало. Батареи включали только на день, когда совещания важные, на ночь отключали от греха подальше: или потекут, или прорвет от морозов. Обогреватели на ночь не ставили – угоришь в два счета, так что трагическое стечение обстоятельств, можно сказать.

А трупов в их поселке еще не случалось. Травмы были, обморожения, но чтобы до смерти – так нет. Поселок молодой, старше сорока лет вообще никого из жителей не найдешь. И те уже считались рисковыми, раз поехали на Крайний Север. И тут на тебе. Все в шоке – не уберегли ценнейшего специалиста.

Кинулись искать родственников. Никого. Инженер один приехал. Тут же пошли слухи, что ему такой оклад пообещали, что сложить все оклады рабочих, и то меньше получится. Любой бы поехал за такими деньжищами. Наконец нашли на Большой земле племянницу. В Мичуринске. Она даже не сразу поняла, о ком речь идет и кто умер. Дядю своего она в жизни не видела, но по прописке он там значился. Племянница твердила, что у него в Москве и жена, и дети вроде бы, а она – ну никто. А прописка? Так сто лет прошло. Данные давно устарели. Как был прописан в квартирке однокомнатной, так и остался. Никому не мешала та прописка. Про племянницу дядя вовсе не вспоминал. Хотя да, официально – дочь старшей сестры. Но там ссора какая-то случилась, они не общались. Еще неделя ушла на то, чтобы узнать, кто и кем тому инженеру приходится. Жена оказалась не жена, а сожительница, дети заявили, что пусть хоронят папу где хотят. Им точно он не нужен в виде трупа.

Племянница из Мичуринска оказалась единственной, кто от дяди не отказался и не отрекся. Уникального специалиста, скоропостижно скончавшегося, решили отправить на Большую землю. На этой северной земле даже кладбища не существовало, как и роддома. Как и морга, кстати. Здесь еще никто не умирал и не рождался.

Тело инженера хранили в вагончике, снесенном очередной бурей и приспособленном под хозяйственный. Туда складывали консервы, инструменты. Туда и положили. Со всем уважением. Инженер и спустя неделю лежал так, будто уснул. Никому не мешал. Ящик и ящик. Когда племянница написала, что готова принять тело дяди, еще искали тот ящик – на него уже успели сложить канистры с дизелем, электрические пилы и ящики с новым поступлением консервов. Пока нашли, по́том облились от волнения.

Полет согласовали, доставку оформили спецрейсом. Но не получилось – все вылеты отменили из-за погодных условий. Буран, видимость нулевая. Велели ждать. Ящик с инженером вернули в вагончик и опять завалили припасами и инструментами.

Но в этом месяце произошла трагедия. Двое рабочих в вагончике угорели. Как раз от обогревателя. Да так, что ничего ни от вагончика, ни от рабочих не осталось. Но для отчетности сколотили два ящика, написали, что состоялась кремация и в урнах находится прах. Какой там прах? Снег можно было положить. А прах точно нет.

Написали начальству заявку на спецборт – помимо ящика с трупом инженера последуют два ящика с прахом рабочих. Куда последуют? Труп в Мичуринск, а ящики – на Большую землю. Пока без точного адреса. Родственников ищут.

На Север тогда приезжали неприкаянные, лишенные всякой надежды на будущее люди. Те, кого никто не ждал и кто иной раз желал самому себе страшной смерти. Люди, которым нечего было терять. Север был для них последней возможностью заработать и расплатиться с долгами, доказать, что чего-то стоят в этой жизни, начать новую, с чистого листа. Но и местом, откуда они никогда не вернутся на Большую землю. Только если в ящике. И пепла от них не останется. Наверное, они мечтали умереть на этой мерзлой земле, стать частью ледника. Наверное, понимали, что родственники не захотят тратиться даже на захоронение урны. И будут радоваться, что рейс отменили из-за погодных условий, в надежде, что урна с прахом останется там, где и должна – выброшенной в лесу, развеянной по ветру, зарытой в первом попавшемся овраге, который заметет снегом, и следов не найдешь.

– А волки здесь есть? – спросила я дядю Пашу.

– И волки, и медведи. Но хуже всех олени. Смотри, видишь, у меня зубов нет? Это мне олень выбил. Запомни, если поднимешь руки выше плеч, олень встанет и выбьет передними ногами твои зубы. Охотники своим оленям зубы удаляют. Хлебом их кормят. А дикие нападают.

– Какие олени и волки? – вдруг очнулась моя мама. Все-таки она была профессионалом и ухватила самое важно в рассказе. – Мы что, с трупом в багажнике едем? А в ящиках прах?

– Ну да, – пожал плечами дядя Паша.

Мама выдала фразу с отборнейшим матом. Дядя Паша аж присвистнул от восхищения.

– Ты почему сразу не сказал? – рявкнула мама, прекрасно понимая, что она не может, как в столице, заявить: «Немедленно останови машину», – и выскочить, чтобы тут же поймать другое такси.

– Я сказал, что с грузом, – ответил дядя Паша.

– А я с ребенком! И она сейчас на коленях держит прах! – заорала мама.

– Да не, я ж нормальный. Что я, не понимаю? Нет там ничего. Так, склянки для виду поставили, – заверил маму дядя Паша.

– А в ящике?

– В ящике да, инженер. Пусть земля ему пухом будет.

– Каким, на хрен, пухом? Почему ты вообще… не разгрузился? – Мама пыталась сообразить, как поступить в подобной ситуации. Но ее богатый жизненный опыт не давал подсказки. Да, еще были случаи, когда даже у моей родительницы сдавали нервы и она терялась.

– Так рейс задержали! Ваш самолет, считай, чудом сел. На сутки перенесли вылет. А мне что? В аэропорту валандаться? А тут ты на меня накинулась. Отвези да отвези. Ну, и тебе хорошо, и мне выгода. Чего кипишуешь? Не бойся, инженер не разморозится. Я вас отвезу и сразу назад.

– Ну вообще! – Мама ахнула и снова выразилась крайне неприлично.

– Мам, не ругайся, мне несложно ящики подержать. Ну и что, что с прахом. Это просто ящики, – сказала я.

– Твою ж мать, – тихо сказала мама.

Думаю, даже для нее это был перебор. Она понимала, что дочь на заднем сиденье с прахом – не вполне нормальная картина. Как и соседство с трупом в багажнике.

– Довези нас до ближайшего поселка. Мы найдем другую машину, – объявила мама.

– Так нету, – пожал плечами дядя Паша.

– Чего нету? Машины? Я найду.

– Ты-то найдешь… Поселка нету. Да ладно, тут ехать два часа осталось.

Через полчаса мама пила спирт, разбавленный водой из фляжки дяди Паши. Грелась в его тулупе и его же варежках. Я сменила головной убор и сидела уже в дяди-Пашиной шапке-ушанке, такой лохматой, что ничего не видела. Шапку дядя Паша велел завязать под подбородком. Шерсть попадала в рот, и мне приходилось отплевываться.

А еще через полчаса мы заглохли. Я уснула и проснулась оттого, что вдруг стало холодно. Мама отчаянно пыталась прикурить сигарету на сорокаградусном морозе. Дядя Паша матерился.

– У тебя хоть рация какая есть?! – орала мама.

– Есть, но сдохла! Батарейки замерзли!

– И что делать?

– А хер знает! Говорили мне не соглашаться везти инженера. Предупреждали. Проклятый он. Не хочет на Большую землю возвращаться. Его уже в шестой раз пытаются отправить. То машина заглохнет, то рейс отменяют, то с самолетом проблемы. Это там, для отчетности, его второй раз вывозят, а наши мужики-водилы говорили, что даже из поселка выехать не могли. Сейчас вроде все хорошо было – и машина завелась, и до аэропорта я доехал, так рейс перенесли. Еще ты на мою голову свалилась. Точно, инженер все подстроил. И я идиот, что согласился вас отвезти. Теперь только сдохнуть. Ничего, нас найдут. Наши все знают, что я инженера повез, так что не боись, найдут точно. Да и спецборт под него заказан, а это другая отчетность. Вопрос когда? Ты напиши на бумажке на всякий случай, куда тебя с дочкой отвозить да кто принимать гроб и хоронить будет.

– Иди в жопу! – завопила мама. – Хочешь – помирай, а я не собираюсь!

Мама еще раз устроила кремацию. Она вытащила два ящика якобы с урнами с якобы прахом и разожгла костер. Отогрела рацию и сообщила, что спецборт никуда не улетит, за что прилетит всему начальству. Потому что груз спецборта в количестве трех покойников в разных видах, точнее, их доставка, заглохла на дороге. Где? В….

– Оль, может, ко мне поедем? Ну когда нас найдут, – предложил после сеанса связи совершенно ошалевший дядя Паша. Таких женщин он точно никогда не встречал.

– Иди в жопу, – повторила мама.

– Я Машку удочерю, – сделал еще одну попытку дядя Паша.

– Не получится, – подала я голос. – Мама на такое давно не покупается. Меня многие хотели удочерить. Предложите что-нибудь новое. Если что, я согласна на удочерение. Но договаривайтесь с мамой.

Дядя Паша с восхищением выругался.

– Просто жизнь, обычная жизнь, – ответила тихо я.

Сообщение про спецрейс как-то подействовало на начальство. Или, возможно, сработал мамин дар убеждения. Во всяком случае, когда нас приехал забирать внедорожник, мы были живы. Правда, уже без груза, который должен был оказаться на спецборте.

Мы стояли на трассе, замерзая. Мама решила, что надо жечь инженера.

– С ума сошла? – ахнул дядя Паша.

– Он не возражает, – ответила мама.

– А что я предъявлю? Груза-то не будет!

– Ты хочешь сам, вместо инженера, грузом стать? Лучше помоги, надо вытащить гроб. А то костер уже догорает, – велела мама.

Они с дядей Пашей вытаскивали ящик, мама оступилась, ящик упал.

– А где инженер? – ахнул дядя Паша. Никаких следов инженера в ящике не наблюдалось.

– А я откуда знаю? Может, потерял по дороге? – хмыкнула мама. – Но, думаю, никакого инженера в нем не было. Пустышка, как и ящики с урнами.

– Нет, не может быть. Я лично видел труп, – не понимал дядя Паша. – Разве так можно? А как хоронить? Пустым? Это же грех большой.

– Паш, мы сейчас сдохнем, если не сожжем этот ящик. И моя смерть и смерть моей дочери останутся на твоей совести. Вот это грех. Давай, вытаскивай и жги.

Потом все было хорошо. Нас с мамой доставили в поселок по месту жительства. Дяде Паше выписали премию за спасение ценного кадра, то есть моей мамы, и жизни ребенка, то есть моей. А на самом деле, чтобы помалкивал про то, что инженера потеряли. Ящики якобы с урнами и гроб под инженера думали сколотить заново, но нашлись дела поважнее. Родственники рабочих так и не обнаружились, а племянница не обрывала телефон с вопросом, где тело дядюшки. Так что все как-то само собой и разрешилось.

Дядя Паша подарил моей маме тулуп и перчатки. Мне – шапку и сапоги.

Спустя пять лет, когда мама вдруг решила вернуться в столицу, нас снова вез дядя Паша. Она позвонила на автобазу и вызвала именно его. Маме ответили, что других дураков точно не найдется – на дорогах заносы, только сумасшедший согласится ехать в буран. Дядя Паша приехал через час.

– Отвези меня назад, – попросила мама.

Водитель кивнул.

Я скатывала ковер, который висел в моей комнате над кроватью. Складывала в чемодан теплые вещи – телогрейки, варежки, носки.

– Вы куда? – спросил дядя Паша.

– Не знаю, на всякий случай, – ответила я.

– Вот, возьми мои варежки, в них спать на морозе можно. – Дядя Паша снял здоровенные рукавицы.

– Спасибо. – Я чуть не расплакалась.

Конечно, я была рада вернуться на Большую землю. Не важно, в какой город или поселок. Я хотела забыть, как руки примерзают к варежкам и как волосы покрываются инеем. Как громко – так, что закладывает уши, – может скрипеть снег под ногами. И как бывает красиво, когда все вокруг занесено снегом. А еще помню, как хочется лечь и уснуть. Как становится жарко и душно, когда попадаешь с холода в тепло. И как сильно першит в горле, начинает мучить жажда. Есть хочется все время, постоянно. Невозможно терпеть голод. Кажется, что умрешь, если не поешь. Я многое хотела бы забыть, но не получилось. Помню. Так же отчетливо, как в детстве.

– В этот раз без груза, надеюсь? – спросила мама дядю Пашу.

Тот нервно хохотнул.

Мы доехали без приключений, и рейс не отменился, хотя предупреждали, что в ближайшие дни вылеты невозможны по погодным условиям.

– Ну, будешь здесь, заезжай, – обнял дядя Паша маму.

– Нет, лучше уж вы к нам, – рассмеялась мама.

Она снова превратилась в ту столичную модницу – в дубленке нараспашку, в сапогах на высоких каблуках, без шапки, – какой приехала сюда. Я же шла следом, замотанная двумя шарфами, в шапке-ушанке, теплых варежках. Дядя Паша смотрел на нас с нежностью и тревогой.

Кома

Как-то знакомая, мать взрослой замужней дочери и дважды бабушка, на вопрос, как дела у молодой семьи и внуков, ответила: «Когда я им не звоню, у них все хорошо. Сами все решают, сами справляются. Но стоит только позвонить, как все становится плохо. Не у них, у меня. То одно нужно, то другое. От сушилки для белья до новой прогулочной коляски. А еще посидеть с внуками. Я сказала дочери – или сижу с внуками, или работаю и покупаю сушилку и коляску. Она обиделась. Ну вот скажи, почему нам не приходило в голову просить у родителей денег на коляску?»

У меня пока нет взрослой замужней дочери и внуков, но есть мама. И когда я ей не звоню, все хорошо. Но стоит только позвонить, как сразу все плохо. У меня. И я опять решаю какие-то проблемы. Не звонить не могу. Сейчас выдерживаю пару дней, собираюсь с силами, разгребаю рабочий график, на всякий случай откладывая дела, и после этого набираю номер, не зная, чего ждать.

На звонки с незнакомых номеров я не отвечаю. Но и когда на экране телефона высвечивается «мама», меня тут же бросает в холодный пот.

– Что случилось? – спрашиваю вместо приветствия. И хоть бы раз мама ответила: «Ничего не случилось, просто позвонила узнать, как у вас дела».

– Случилось то, что люди – идиоты, – обычно констатирует мама. – И без чувства юмора.

– Ты опять неудачно пошутила? – уточняю я, гадая, чем мне грозит очередная мамина шутка. Она предпочитает жанр черного юмора.

Вот хотя бы последний случай. Как всегда, я куда-то ехала. Телефон лежал в сумке. Никаких важных звонков я не ждала. Припарковавшись около дома, достала телефон и увидела четыре пропущенных звонка от мамы. Я сделала круг вокруг дома, чтобы успокоить нервы. Мама могла позвонить и своему любимому зятю, и своему любимому внуку, а уж они бы точно мне перезвонили. Или она опять оставляет «проблемные» звонки для меня, решив не беспокоить дорогих ее сердцу мужчин. Зятю моя мама пишет регулярно. Не перестаю восхищаться ее умением подбирать синонимы и определения к слову гений. «Гениальный гений, гениальнейший из гениальнейших, гений чистой воды, абсолютный гений, алмаз среди гениев» и так далее. Но что потрясает еще больше – мой муж в это верит и готов исполнить любой каприз тещи. Любимому внуку моя мама просто отправляет деньги. Он благодарит бабушку и приходит ко мне с отчетом. Что означает – я должна компенсировать маме траты на подарок для внука. Такой у нас круговорот денег в семье.

Опять припарковалась, сделала вдох и выдох.

– Что случилось? – спросила я, решив на всякий случай не глушить мотор.

– Манечка… – воскликнула радостно мама, – как хорошо, что ты позвонила!

Манечка… все, капец, как говорят сейчас дети.

– Ты можешь объяснить, что мне не нужна никакая опека? – продолжала мама. – Тем более от этого государства! Когда государство обо мне заботилось? Почему они вообще ко мне пришли? И чем мне это грозит? Я что, больная? Слабоумная? Да мне моих лет никто не дает! Я ехала недавно на такси, и Ашот сказал, что я выгляжу максимум на сорок!

– Ну, раз Ашот так сказал… – Я лихорадочно пыталась сообразить, о какой опеке идет речь.

– Вот, поговорите с моей дочерью, она вам все объяснит, – услышала я голос мамы.

Жаль, она мне не сказала, что я должна объяснять и кому.

– Органы социальной опеки беспокоят, – проговорил женский голос.

Я очень болезненно отношусь к использованию третьего лица в тех случаях, когда человек говорит о себе. У меня есть один знакомый, который даже в соцсетях пишет про себя исключительно в третьем лице. «Иван Петров считает…» «Иван Петров прокомментировал…» И я все не решаюсь узнать, почему Иван Петров не использует первое лицо даже в тех случаях, когда речь идет о погоде. Все-таки подпись: «Иван Петров сражается с последствиями снегопада» под картинкой, как Ваня отгребает машину, выглядит странно, на мой вкус.

– Простите, как вас зовут? – уточнила я. Не могла же я вести диалог со всеми органами опеки, вместе взятыми.

– Зинаида, – ответила женщина.

– Очень приятно. Меня зовут Мария. Я – дочь Ольги Ивановны. Что она натворила?

– Нам поступил сигнал. Мы отреагировали, – сказала Зинаида.

– Спасибо за оперативную реакцию. – Я пыталась потянуть время, чтобы понять, как самой реагировать. – А можно подробнее? Сигнал на что именно?

Все мамины соседи давно усвоили, что на нее лучше не реагировать. Себе дороже. И даже если кажется, что она сошла с ума, стоит пройти мимо. А если кажется, что ей требуется помощь, точно нужно проходить мимо. Так было, когда моя родительница стояла в одиночном пикете перед сберкассой, требуя дополнительных выплат пенсионерам.

– Мам, тебе не хватает денег, которые мы присылаем? Зачем ты вообще вышла на этот пикет? – спрашивала я позже.

– Я не за себя, я за остальных, – ответила мама.

– Это понятно. Но ты же отдавала себе отчет в том, что все могло закончиться не так хорошо? – Я пыталась призвать свою мать к здравомыслию.

– У меня огромная пропасть, – ответила мама.

– Прости, я потеряла нить разговора. Между чем и чем у тебя пропасть?

– Между внутренним содержанием и внешним проявлением. Разве это нужно объяснять? – возмутилась мама.

– И этот диссонанс заставил тебя выйти с одиночным пикетом? – уточнила я.

– Нет. Просто стало так тоскливо… Понимаешь?

– Нет, не понимаю. Мне не бывает тоскливо. Я не могу себе это позволить.

– Ты всегда была такая. Без внутренних порывов. В тебе нет ярости, бушующей страсти, надрыва, – заявила мама.

– Может, и слава богу, что нет? Мне твоих с головой хватает.

Мама нарисовала плакат и повесила себе на грудь. Стояла молча, курила, лозунгов не выкрикивала, движению не мешала, спиртные напитки не употребляла. Но нервировала прохожих своим присутствием. Ее тогда забрал местный наряд полиции и привез в отделение. Мама сопротивления не оказывала, представителей органов правопорядка не оскорбляла. Заметила только:

– Не стыдно вам, молодежь, пенсионерку восьмидесятилетнюю задерживать? Вот шибанет инфаркт прямо в камере, на вашей совести будет смерть бабули. – После чего бодро запрыгнула в полицейскую машину, покурила с разрешения в форточку. За пятнадцатиминутную поездку стала чуть ли не родной матерью Леше и Степану – младшим лейтенантам. Они ей в камеру предварительного заключения принесли из ближайшей кофейни кофе и бутерброд. Мама предлагала деньги, но ребята отмахнулись. Мол, не надо, уж простите, что так вышло. Положено реагировать. Действуют по уставу. Мама их простила и, кажется, даже благословила. За кофе она и не на такое способна. Когда мимо камеры проходил подполковник Тарасов, Вячеслав Петрович, он бросил взгляд на тех, кого доставили. И аж присел от ужаса.

– Кто привез? Зачем? – прошипел подполковник Тарасов, все еще находясь в полуприседе.

– Славик! Привет! Это я! – окликнула его мама.

– Ольга Ивановна, я сейчас, минуточку, недоразумение… – Подполковник Тарасов забегал и лично открыл дверь камеры.

– И этого тоже выпусти. – Мама показала на мирно лежащего на лавке пьянчужку.

– Он с вами? – вежливо уточнил подполковник.

– Со мной, конечно. Сокамерник. Своих не бросают.

– Вас куда довезти? Домой? – уточнил подполковник.

– Давай домой. Устала я что-то. Сам понимаешь, возраст уже не тот. Раньше бы скандал устроила. А сейчас тихая пенсионерка. Ребята у тебя хорошие, вежливые, воспитанные. Ты их не ругай. Они ж не знали…

Маму с ветерком довезли до дома. По дороге в магазин заехали продукты купить. Тяжелые пакеты Леша со Степаном лично до квартиры дотащили.

Потом подполковник Тарасов провел подчиненным инструктаж – никогда, ни при каких обстоятельствах не задерживать эту гражданку. Вот однажды, лет семь назад, пришел вызов – угроза теракта. Забрали Ольгу Ивановну, которая действительно угрожала поубивать буйных соседей. Взяла такую штуку – орехи колоть, в форме дракона. Сверху салфетку набросила и пошла разбираться. Так благодаря ей притон прикрыли. Единственный сын пожилых родителей, регулярно устраивавший гулянки, еще и наркодилером оказался. Соседи – не только эти, а вообще все – после этого стали тихими и пугливыми. А до этого – что ни день, так жалобы и вызов участкового.

Три года назад Ольга Ивановна предотвратила похищение ребенка. Она остановила на улице женщину с маленькой девочкой. Ребенок плакал, женщина кричала. Ольга Ивановна шла следом и наблюдала. Потом окликнула женщину и спросила у ребенка, кто эта тетя. Девочка молчала, насупившись. Женщина кричала, скандалила и советовала не совать нос в чужие дела. Ольга Ивановна вызвала полицию. Выехали, думая, что очередная сумасшедшая чудит. Ну и потом – только успевай разгребать. Женщина оказалась новой пассией отца ребенка. С судимостью за воровство. Мать девочки была не против встреч дочери с отцом, но и в страшном сне предположить не могла, что дамочка решила перевезти девочку в другое место – как раз в район, где жила моя мама, и вернуть только в обмен на половину квартиры. К которой бывший муж не имел никакого отношения. Квартира – большая, в хорошем районе – досталась матери девочки еще от бабушки. Но дамочка решила, что надо делиться.

Потом эта предприимчивая особа уверяла, что ничего бы с мало́й не случилось. Мол, подержала бы пару дней, пока ее мать квартиру отпишет, и вернула. Искренне не понимала, за что ее под суд-то? Ничего ведь не сделала! И не похищала она ребенка! Начали проверять отца девочки. Тот сначала отпирался, а потом признался, что знал о планах сожительницы. И тоже не понимал – а чё такого-то? Ничего бы с ребенком не случилось. Он все-таки отец родной. А квартирой да, надо делиться. Ему ж тоже жить нормально хочется. Вот и получалось похищение несовершеннолетнего группой лиц по предварительному сговору. А это уже совсем другая статья. И с чего все началось? С того, что Ольге Ивановне не понравилось, как женщина с ребенком обращается.

Не говоря уже о том, что бывший начальник отдела МВД полковник Киреев Ольге Ивановне руку при встрече целовал, только в собственном кабинете принимал, провожал до порога, машину с мигалкой выдавал по первому требованию. Почему? Так как теперь узнать? Полковник скончался, пусть земля ему будет пухом. Но ходили слухи, что он Ольге Ивановне крупную сумму проиграл. Или ящик коньяка? В шахматы играли, а не в карты. А шахматный долг поважнее карточного считается.

Так что моя мама вовсю пользовалась своей репутацией. Закурив в районной, только что отремонтированной и оснащенной по последнему слову техники поликлинике, выявила проблемы с пожарной безопасностью в здании – датчики дыма прикрепили исключительно для красоты, а не для дела. Попрыгала в лифте и выявила сбой в системе. Лифт мог рухнуть в любой момент.

И каждый раз вызывали меня, точнее, мне звонила мама и просила приехать и все объяснить.

– Мам, зачем ты прыгала в лифте? – спрашивала я.

– Не знаю, но ведь я оказалась права!

– Зачем ты курила в здании поликлиники? Тем более под датчиками?

– А где еще? Там не было оборудованной курилки! – возмущалась мама.

Хорошо, что она не страдает лишним весом, иначе бы оборудовала местную поликлинику специальными кроватями или я не знаю, чем еще.

Во всяком случае, в аптеке, куда она регулярно ходит, всегда в наличии все препараты. Без рецепта, кажется, даже валерьянку не продадут. В местном сетевом магазине просроченные товары тут же списываются – вдруг моя родительница решит сегодня зайти за молоком или хлебом?

– Мам, ты можешь включить видео? Что там у вас происходит? – попросила я.

Мама перевела телефон на видеосвязь. В ее квартире находилась уставшая женщина, активная молодая девушка, сосед дядя Коля, неизвестная женщина, неизвестный парень.

– Я – активный гражданин, – говорила молодая девушка уставшей женщине, судя по всему, Зинаиде – представителю органов социальной опеки.

– Так это вы стучите на тех, кто машины на бордюрах припарковывает? – возмутился дядя Коля.

– Да, в том числе, – гордо ответила девушка.

– Ах ты дрянь малолетняя! Да я парковался на этом бордюре, когда тебя еще в проекте не было! Из-за тебя мне штраф пришел на пять тыщ?

– Может, и не из-за меня. – Девушка держалась, но была напугана.

И правильно. Свой старый «Форд» дядя Коля действительно парковал на бордюре рядом с помойкой. И все об этом знали. Это было его место, которое никто никогда не занимал. Еще со времен «Волги», на которой гонял дядя Коля в молодости. Почему на бордюре? Так привык. Никогда никому не мешал, а тут вдруг штраф пришел. Из-за этих активных граждан.

– Так, Ольга, если что, я на твоей стороне. Что ты там опять учудила? – заявил дядя Коля, который выбрал против кого сражаться.

– Ничего не сделала! Вот клянусь здоровьем дочери! – воскликнула мама.

– Мам, может, не надо моим здоровьем? Ну так, на всякий случай, – подала голос я.

– Ой, ты еще здесь? – Мама уставилась в телефон.

– Можешь мне объяснить, что происходит? – попросила я.

– Ольга, это Маша? Скажи ей, что дядя Коля на твоей стороне! – прокричал дядя Коля.

– Да, я слышу, спасибо большое, – ответила я.

С помощью видеоконференции выяснилось следующее. Мама шла домой из продуктового магазина, и на нее наехал доставщик еды. Конечно же, моя родительница шла по проезжей части, а не по тротуару, так что формально была виновата она. Но, учитывая, что тротуары не чистили – старый дворник уехал на историческую родину, а новый выходил чистить снег делая одолжение, по проезжей части пройти было легче, чем по тротуарам.

– Он совсем обнаглел! Не знаю, что с ним делать! – закричала незнакомая женщина, оказавшаяся соседкой и старшей по подъезду. – Я ему говорю, что мусор надо выбросить, а он отвечает – пятьсот рублей. У него на все ответ – пятьсот рублей. Я собрала деньги с жильцов, высадила ели перед подъездом, а этот идиот забросал их снегом. Я ему говорю: «Ты зачем на деревья снег бросаешь? Бросай в другую сторону». А он смотрит на меня и не понимает. Убить готова.

– Так он по-русски ни бельмеса, – хохотнул дядя Коля.

– Зато пятьсот рублей очень хорошо понимает, – ответила старшая по подъезду. – Дармоеды. Ничего не хотят делать. Ну не хочешь – не работай. Пока не наору, лопату в руки не возьмет. А если берет, то я его сама готова этой лопатой прибить. Я говорю, людей пожилых у нас много. Надо дорожки почистить и посыпать. Ну упадут, не дай бог, что сломают. Тебе людей-то совсем не жалко? А он стоит и глазами хлопает. Уже жаловалась в управляющую компанию, просила нового дворника прислать, все без толку. Говорят, новых нет.

– Я свидетель! – сказал молодой человек, заглянув в мамин телефон. От неожиданности я аж отшатнулась. – У меня есть видеозапись. И как он наехал, и как женщина упала, как в снегу лежит. Потом как поднялась и пошла дальше. Все записал.

– А помочь не пробовал? – заметил дядя Коля. – Ну что за поколение такое? Одна стучит на соседей, «Форд» ей мой помешал. Другой видео снимает, как пожилая женщина подняться пытается. А бросить телефон и пойти помочь им в голову не приходит.

– Ой, Коль, даже не начинай, – отмахнулась моя мама. – Ну я хоть стану звездой соцсетей? – уточнила мама у парня.

– Не, я не выкладывал. Я ж нормальный. Зачем над бабулькой смеяться, – ответил гордо парень.

– Вот зря ты меня бабулькой назвал. Бабулька тебе давала разрешение на съемку? Нет. А бабулька – бывший адвокат со связями в местном отделении полиции. И в московской адвокатуре остались еще такие же бабульки. Мы ж тебя к такой ответственности привлечем, что ты всю оставшуюся жизнь будешь нас через дорогу переводить, как пионер. А еще контент твой проверим и закроем тебя, милок. Сам удалишься из всех соцсетей. Сколько у тебя там подписчиков? Так ни одного не останется.

Парень явно офигел от маминой речи. Если честно, я тоже. Нет, я прекрасно знаю, что мама пользуется соцсетями и в мои тоже входит под разными никами, как делают многие отцы, которые хотят следить за жизнями своих взрослых дочерей.

– Неужели нельзя самим приготовить? Ну что сложного-то суп сварить? – возмутилась старшая по подъезду. – А эти ездят туда-сюда. Консьержки жалуются – только успевай открывать. Будто других дел нет. А они еще подъезды и этажи моют. А эти приходят, обувь не обтрусят и снова за ними мой. Никакого уважения. Ни здрасте, ни спасибо. Ничего не видят и не слышат. По телефону болтают. Машины только успевают затормозить. Так неудивительно, что наехал. Небось тоже по телефону болтал. Слышь, свидетель? По телефону, спрашиваю, курьер разговаривал?

– Да, разговаривал, – признался парень.

– Ну вот! Так что Ольга Ивановна не виновата! – радостно воскликнула старшая по подъезду.

Пока я понимала, что мама шла по проезжей части и на нее наехал доставщик еды на велосипеде. Мама упала. Ничего страшного, но обидно – вся в грязи с ног до головы. Курьер не остановился и поехал дальше.

– А кому жаловаться? Концов не найдешь, только нервы истреплешь, – возмущенно заметила старшая по подъезду. – Куда ни позвони, все кругом ни при чем. Никто ни за что не отвечает!

Мама отряхнулась и пошла домой. Уже около подъезда столкнулась с дядей Колей.

– Ты откуда такая? – спросила он.

– С кладбища.

– И чего там забыла?

– Да вот, отрылась и домой иду, – ответила мама. Ей было плохо – нога все же болела, да и шубу жаль – придется в химчистку отдавать.

Дядя Коля поржал. Но этот разговор слышала старшая по подъезду и девушка, ставшая активным гражданином.

Новость разнеслась по соседям. Кто-то вспомнил, что мама переписала квартиру. Вроде бы на дочь, но это не точно. А может, на мошенника какого? Сейчас их столько развелось. На любой вкус. Таких людей обманывают – и умных, и образованных.

Да, так оно и было. Мама собралась в очередной, седьмой или восьмой, раз замуж. И решила выйти замуж непременно по большой любви, для чего переписала квартиру на меня. Я до последнего отказывалась. Говорила, что мне не нужна еще эта ответственность. Но мама мечтала о новом браке. Ведь если у нее ничего нет, никакого имущества, значит, брак будет точно по любви.

Старшая по подъезду, одинокая женщина маминого возраста, восприняла проблему как свою и решила вмешаться. Мама опять возвращалась то ли из аптеки, то ли из Сбербанка. И старшая подкараулила ее у подъезда.

– Вы Ольга Ивановна? – спросила женщина.

– Да.

– Вы переписали квартиру?

– Да.

Свидетелем разговора опять случайно стала девушка из «Активного гражданина», которая и позвонила в социальную службу. Сообщила, что пожилая женщина отписала квартиру не пойми кому, но явно мошенникам, а сама живет на кладбище. Примите меры. Иначе она напишет в соцсетях, и на официальном портале, и вообще во всех местах, потому что она не просто так, а известный блогер. Видимо, в социальной защите от блогеров тоже уже стали шарахаться, раз так быстро среагировали и пришли с проверкой. Маме действительно полагался социальный работник. И непонятно, почему никто до сих пор не пришел.

Я-то знала, что служащая из соцзащиты приходила и через пять минут сама сбежала – мама не самый милый клиент. От нее все сбегают. Но, видимо, служащая из-за моей мамы больше не захотела помогать одиноким старикам или решила помогать только на возмездной основе, причем весьма существенной, – из официальных органов она уволилась в один день. Думаю, что в день знакомства с моей мамой.

Я заверила Зинаиду, что маме не нужна опека, потому что опека тоже сбежит, а оно им надо? И что новая сотрудница тоже маме не нужна – моя родительница прекрасно умеет пользоваться онлайн-ресурсами, заказывает себе все необходимое по интернету и живет точно не на пенсию. И если что – в городское МВД тоже лучше не жаловаться. Возможно, у нее и там есть связи. Я не удивлюсь. Так что плохо будет всем. Опеке прежде всего. Ну зачем им внеплановые проверки? Поверьте, я знаю, о чем говорю.

– Ольга, скажи Маше, пусть они оставят в покое мой «Форд»! – крикнул дядя Коля, который все это время кивал с такой амплитудой, что я боялась, как бы он не повредил себе шейный отдел позвоночника.

– Да, и оставьте в покое дядю Колю. И его «Форд», – сказала я. – Мы же не хотим выяснить, где еще у моей мамы имеются давние связи и бывшие любовники. Я точно не желаю этого знать.

– Ольга, обожаю тебя! – Дядя Коля кинулся лобызать руки моей мамы.

– Простите, я хотела как лучше. Я сама… осталась без жилплощади… дети постарались. – Старшая по подъезду расплакалась. – Вот, на старости лет, одна, на птичьих правах. Дети разрешили пожить, пока не умру. Ждут. А я все не умираю. Хочу, а не могу.

– А мне что делать? Я же свидетель, – подал голос парень.

– Спасибо за содействие, – строго сказала Зинаида из органов социальной опеки. – Можете быть свободны. В следующий раз помогайте, а не снимайте на видео.

Девушка из активных ушла незаметно.

Через пару дней маму встретила соседка.

– Ольга, я думала, ты умерла! Говорили, что ты на кладбище! – ахнула она и перекрестилась. – Я ж за тебя свечку поставила.

– Лучше бы выпила… Да нет, не умерла, как видишь. Впала в кому. Очнулась уже в гробу. Отрылась и к вам вернулась. Еще здесь поживу.

Соседка села в сугроб, который накидал новый дворник прямо перед подъездом.

Невозвратный билет

– Ольга, как же ты мне надоела! Что ты опять устраиваешь? Я точно с тобой умру от инфаркта! Оставь ребенка в покое! Ну ты ладно – горбатого могила исправит. Но Машу за что туда-сюда гонять? Только она спать стала спокойно, спасибо Варжетхан и ее настойкам. А то что ни ночь, так она подскакивает в слезах. Куда ты ее опять тащишь? – кричала бабушка на собственную дочь, мою маму.

– Тащу я ее на море, между прочим. На целый месяц. Представляешь, какая удача – получить в распоряжение квартиру, да еще на такой срок и бесплатно! Будет плавать, загорать. Здоровья наберется. Маша, собирайся! У нас поезд в шесть утра. Отсюда в четыре надо выехать, – отвечала моя мама.

– Ну конечно, в три утра ребенка поднять не пойми зачем. Можно вообще не ложиться. Зачем ей высыпаться? Пусть ходит с кругами под глазами! – продолжала причитать бабушка. – В другое-то время поезда не ходят, видимо. Нельзя было взять нормальный билет… Надо непременно с подвыпер… тьфу, с подвыпервер… с подвыподвертом!

Бабушка в то время изучала со мной скороговорки, чтобы я правильно артикулировала. Я уже все прекрасно артикулировала, но бабушка увлеклась и продолжала использовать в речи слова из скороговорок.

– Бабушка, ну ты же прекрасно говоришь. Зачем мучаешься? – спрашивала я.

– А вдруг придется выступать на Первое мая с докладом? Или на Девятое мая с трибуны? – удивлялась бабушка моему вопросу. Она всегда готовилась к большим мероприятиям и выступлениям заранее. И приучала к этому меня. Подготовить черновик, проговорить все сложные слова, отрепетировать речь. Мама же, регулярно выступавшая в судах с адвокатской речью, никогда ничего не репетировала. Готовилась в последний момент. Она считала, что экспромт и запинки говорят об искренности, волнении, и это гораздо больше трогает людей. Бабушка планировала командировки, мама обрушивалась на наши с бабушкой головы без предупреждения. Наверное, благодаря этому я сейчас планирую все, как бабушка, но умею действовать в стрессовых ситуациях, как мама. Когда этими качествами восхищаются мои близкие, я напоминаю им, что делаю все возможное и невозможное, чтобы они моих знаний и умений были лишены.

– Мам, нельзя. Только на этот поезд билеты оставались. И то по блату достала, еще и с переплатой, – ответила мама.

– У меня таких проблем не было, – хмыкнула бабушка.

– Потому что ты ветеран войны, у вас льготы.

– А ты взяточница. Даже слышать не хочу про твои взятки. Как тебе не стыдно? Что о тебе люди подумают? – возмутилась бабушка.

– Ой, мам, мне уже давно наплевать, что обо мне подумают. Пусть сплетничают, если заняться больше нечем, – отмахнулась мама.

– Ох, Ольга. Что ты со своей жизнью делаешь? Оставь ребенка здесь. Она и здесь и позагорает, и искупается. – Бабушка присела на стул и положила руку на сердце. – Чувствую, плохо эта поездка кончится. На душе неспокойно. Да и Варжетхан не говорила мне про дальнюю дорогу.

Варжетхан – бабушкина близкая подруга, знаменитая гадалка и знахарка. Она варила отвары от всех болезней и гадала на бобах, которые предсказывали судьбу и будущее. Варжетхан была лекарем в полном смысле этого слова. Целебные свойства ее отваров имели медицинское и даже научное подтверждение, а бобы… Как говорила сама Варжетхан, «иногда люди скорее поверят бобам, а не лекарствам и смогут выздороветь». Сейчас бы про это сказали: «Психосоматику никто не отменял».

– Мам, тебе всегда неспокойно. А твоя Варжетхан со своим гаданием на бобах скажет то, что ты хочешь услышать. Странно, что ты в это веришь. Ты еще пасьянс разложи на удачу!

– Зайди к Варжетхан поздороваться. Соблюди приличия, – попросила бабушка. – И для Маши хоть отвар возьми или травы. Пусть ребенок спит спокойно.

– Найду я ей все отвары! Наплавается и уснет. Мам, я везу ее на море! Фрукты, солнце, пляж… А здесь где она искупается? В грязном Тереке, чтобы ее течением унесло? Как в прошлом году? Или ты уже забыла? Или в бочке с водой для полива грядок? Не смеши меня.

– Никуда Машу не уносило, не выдумывай, – отмахнулась бабушка. – Ну совсем немножко унесло, так выловили же!

Да, в прошлом году меня действительно «немножко унесло» течением. После чего мне было категорически запрещено даже приближаться к реке. Бабушка тогда устроила такой скандал, что я удивляюсь, как Терек не начал течь в обратную сторону. Я была наказана, и мое плавание заключалось в погружении в большую ржавую бочку, вода в которой предназначалась для полива огорода. А поливать огород я была обязана дважды в день. Тоже в качестве наказания. Кажется, это был единственный год, когда мы получили вполне приличный урожай картошки, зелени и клубники.

– Бабушка, вообще-то я чуть не утонула! – возмущалась я, таская на огород воду в ведрах. – Могла бы меня и пожалеть, а не наказывать. Разве ты не рада, что я осталась в живых?

– Очень рада. Так рада, что не знаю, какое еще тебе наказание придумать! – отвечала бабушка.

Кстати, я прекрасно умею стричь машинкой. Просто ювелирно. Откуда у меня этот навык? Тем летом бабушка определила меня на своего рода стажировку к дяде Эдику, который считался главным специалистом по стрижке баранов. Дядя Эдик пытался убедить бабушку, что баранов стригут исключительно мужчины. Как и режут. А девочка пусть на кухне помогает – овощи и кишки моет. Или пусть травы собирает – липу, ромашку, чабрец.

– Эдик, дорогой. Ты много видел женщин – главных редакторов газет? – ласково спросила бабушка.

– Ни одной не видел. Вы, Мария, уважаемая, первая, – ответил Эдик.

– А много ты видел девушек, которые три раза, а с тобой четыре, от женихов сбегали и их в Тереке не утопили? – уточнила бабушка.

– Только одну видел, – понуро ответил дядя Эдик, который был первым по счету женихом, от которого сбежала моя мама в возрасте пятнадцати лет. К счастью, тот случай удалось замять, и мамины побеги считались уже со следующего жениха.

– Поэтому Маша будет стричь баранов! – решительно заявила бабушка.

Как вышесказанное приводило к «поэтому», Эдик решил не уточнять.

Многие девочки мне завидовали. Я считалась особенной, раз мне доверили стрижку баранов. Прибегали помочь, чтобы освоить необычный навык. И я превращалась в Тома Сойера, который разрешал за плату покрасить забор. Дядя Эдик закрывал глаза на толпу девочек, которые вставали в очередь на стрижку овец. Мы тогда дружно перевыполнили план по стрижке, дяде Эдику выписали премию, от которой он пытался отказаться как от незаслуженной. Но премию вручили, дядя Эдик передал ее нам, девочкам, участвовавшим в стрижке, и мы объелись мороженым на всю жизнь. Еще и на семечки хватило. Я тут же слегла с больным горлом, так что пришлось признаваться бабушке и в мороженом, и в добровольных помощницах в стрижке овец. Просила никого не ругать. Твердила, что сама виновата, а дядя Эдик вообще ни при чем. Но бабушка, вместо того чтобы устроить мне нагоняй, хлопнула в ладоши и заявила, что это прекрасный материал для статьи.

Мамы девочек, участвовавших в стрижке, проливали горькие слезы и кричали дочерям: «Как ты могла нас так опозорить?» Папы девочек говорили, что дочери теперь никогда не выйдут замуж. И их младшие сестры не выйдут замуж, потому что никто не возьмет замуж девушку, которая стригла овец, или сестру девушки, которая стригла овец. Дядя Эдик заперся в доме и никому не открывал дверь.

Но спустя буквально двое суток ситуация кардинально изменилась. Моя бабушка написала статью про стрижку овец, которая вышла на первой полосе районной газеты. В ней говорилось, что наше село, и без того передовое, теперь самое передовое среди передовых. Потому что у нас даже девушки учатся стричь баранов наравне с парнями. И что Эдик следует веяниям модернизации, урбанизации, еще какой-то «ции» и что он новатор, вдохновитель и борец за равноправие женщин. А девушки – смелые, сильные, гордые и тому подобное. Если они не побоялись стричь овец, то какими они станут женами и матерями? Да самыми лучшими! Бабушка их еще по именам назвала.

Статья не прошла незамеченной. И буквально на следующий день из города приехало телевидение. Главный республиканский канал. Плюс корреспондент городской газеты. Девушек и девочек, ошалевших от вдруг нахлынувшей славы, которая не пойми чем им грозила, срочно собрали у дяди Эдика. Телевизор хотел показать процесс стрижки и героинь. На Эдике лица не было. Почему? Потому что все его бараны, овцы до самого последнего барашка были пострижены. Так что моделей для стрижки, то есть баранов, пришлось собирать по всем окрестным селам. Дядя Эдик мог отвечать за своих подопечных – они были спокойными, привычными к стрижке. Каждого барана в лицо знал. Знал, с какой стороны лучше подойти. А чужих не знал. Боялся, что кто-то боднет случайно. Но съемка прошла идеально. Чужие бараны описались и обкакались от страха, но в кадре это не было заметно. Девочки улыбались так, как им велели, что в жизни выглядело, будто у них перекосило лица, а на экране – что у них сдержанная улыбка, как и подобает достойной будущей жене и матери. Дядя Эдик казался не испуганным, а немногословным, серьезным наставником. Даже бараны в кадре выглядели красавцами.

Когда в вечерних новостях показывали репортаж, в домах, где были телевизоры, собрались все соседи. Многие смотрели из коридора.

Родители девушек плакали – к ним после вышедшей статьи выстроились сваты. Все хотели взять замуж девушку, которая умеет стричь овец. А после репортажа по телевидению женихов можно было в штабеля складывать.

– Как же хорошо получилось! – говорила бабушка. Она радовалась, когда ее репортажи и статьи имели долгосрочный эффект.

– Напиши про нас с мамой. Пусть она меня оставит с тобой, – просила я бабушку почти каждый день. – Пусть никто не забирает детей куда ни попадя.

В тот вечер я, глотая слезы, собирала чемодан, а бабушка продолжала ругаться с мамой. Ничего необычного. Маме за очередной адвокатский подвиг благодарная клиентка предложила провести месяц в Геленджике. Бесплатно. Квартира в полном распоряжении. До моря от дома – два шага. Красота, одним словом.

– Бесполезно с тобой спорить, – отмахнулась бабушка, – ищешь себе очередных приключений на задницу.

– Да, очень ищу. Устала как собака, – подтвердила моя мама.

В три утра она меня разбудила. Мы доехали до ближайшего города, откуда должны были уже на поезде отправиться в Геленджик. Естественно, опаздывали.

– Паспорт, – строго сказала проводница.

– Девушка, дорогая, давайте в поезде! – попросила мама, доставая билет.

– Я не девушка и не дорогая, – ответила проводница. – Паспорт предъявите.

Мама рылась в сумке, но паспорт не обнаруживался.

– Ну билет же есть! Не знаю, куда паспорт засунула! Может, так договоримся? – Мама приложила к билету купюру.

– Не договоримся, – отрезала проводница.

– В смысле, мало? – уточнила мама.

– В смысле, не договоримся. У нас проверки одна за другой.

– Мы с дочкой на море. Ну пожалуйста, найду я вам паспорт. Ребенок всю ночь на ногах. Какая сейчас проверка? – Мама решила давить на жалость.

– Отойдите, женщина. Не мешайте работать. – Проводница была непреклонна.

Мама открыла чемодан и вывалила на перрон содержимое – платья, нижнее белье. Паспорт нашелся в самом низу, в лифчике.

– Нашла! Вот! – Мама вручила проводнице паспорт.

– Мария Алексеевна? – уточнила проводница, разглядывая паспорт.

– Что? Кто? Да, – ответила, не моргнув глазом, мама.

– И вам уже шестьдесят пять лет, – продолжала проводница.

– Что? Да.

– А ведь не дашь.

– Понимаете, я живу в Москве. А там есть институт красоты. Людмила Гурченко там подтяжку делала. И Любовь Орлова. Вот и я сделала. – Мама врала неубедительно.

– Ну да. Тогда я Муслим Магомаев, – ответила проводница.

– Почему Муслим Магомаев? – не поняла мама.

– Потому что, женщина, это не ваш паспорт.

– А чей?

– Вам виднее. – Проводница вернула паспорт. – Поезд отправляется. Провожающие, выходим из вагона! – закричала она.

– И что нам делать? – спросила у нее мама. Она не привыкла получать отказы и славилась своим умением договориться хоть с чертом, хоть с дьяволом. А тут с какой-то проводницей не справилась. – Девушка, ну давайте так. – Мама положила к билету десять рублей, что считалось совсем грабежом в данной ситуации.

– Не давайте. Вот ваша мама жива, дай бог ей здоровья и долгих лет. А моя умерла. Я вот этими трешками, пятерками на ее лечение собирала. Каждый рейс тряслась. А еще напарнице, начальнику поезда отсыпь, чтобы глаза закрыли. Не помогли маме мои деньги. Всем наплевать. Лишь бы урвать. Не хочу больше. Надоело. А вы на автобусе можете добраться. Автовокзал рядом. Там паспорта не проверяют. – Проводница опустила ступень и подняла флажок.

Мама заплакала.

Потом мы бежали на автовокзал, и мама пыталась взять билет на ближайший автобус.

– Обратный берите сейчас. Потом не будет, – посоветовала кассирша.

– Достану, – отмахнулась мама.

– Было бы что доставать, – заметила кассирша, но мама ее уже не слушала.

Мы искали автобус, бегая по автовокзалу. Водитель даже билеты не проверил. Плюхнулись на сиденье. Мама выдохнула.

– Ничего. Доберемся, – сказала она то ли мне, то ли самой себе.

– Я есть хочу, – тихо сказала я. Мне было так плохо, что подташнивало. Из-за маминого приезда я не успела поужинать. А обед пропустила, потому что играла с подружками. Получалось, что в последний раз я ела почти сутки назад.

– Успеете. Тут рядом пироги продают, вот налево бегите, – посоветовала женщина, устраивающаяся за нами.

– Яблоко съешь, – сказала мама. Она не желала никуда бежать. Но под укоризненным взглядом женщины все же встала и пошла на выход.

– Ждать не буду, – крикнул ей вслед водитель.

– Я так считаю. Никогда не знаешь, сколько времени в дороге проведешь. Еду с собой всегда надо брать. Вот, возьми конфеты. В карман положи. Есть захочешь, шоколадную съешь. Если тошнить начнет, то карамельку рассоси. И вот пирожок еще, и яблочко. – Женщина выдавала мне провизию.

– Так мама сейчас пироги принесет. – Я пыталась отказаться из вежливости. Да и не хотела, чтобы женщина считала нас бедными.

– Если принесет. Знаю я таких мамаш, – отмахнулась женщина, выдавая мне сладкую пастилу и кусок халвы.

– Моя мама не мамаша, – обиделась я, хотя знала, что будет так, как сказала женщина. Моя родительница вообще не умела планировать жизнь. Да и не стремилась. Ей было скучно жить по плану. А уж делать запасы в дорогу, с ее точки зрения, вообще было бессмысленно. Приедем – поедим в лучшем ресторане. Закажем все, что захотим. Мама спокойно переносила вынужденный голод, в отличие от меня. В чем я, конечно же, признаться боялась. Мне становилось нехорошо, до обморока. Мама же могла пойти в магазин за молоком, а вернуться с пельменями. Или заказать дорогущий набор в столе заказов – банку икры, колбасу, рыбу холодного копчения, шоколадные конфеты. Все съесть в один день, а потом еще месяц или два экономить на всем, включая хлеб. Прекрасно помню, как я складывала в кошелек сдачу, если мама отправляла меня в магазин. Сдачу она никогда у меня не спрашивала, что позволяло накопить достаточно денег, чтобы нам хватило на самое необходимое. Мама ни разу не похвалила за умение экономить. Только удивлялась, когда я ей выдавала три, а то и пять рублей мелочью:

– Странно, почему ты себе мороженое не купила? Или что-нибудь вкусное?

– Потому что сейчас на эти деньги мы можем купить колбасу, сыр, молоко и яйца, – отвечала я, не понимая, как мама не осознает такие очевидные вещи.

Если мама владела искусством тратить, то бабушка умела экономить. А потом спускала все сэкономленное на помощь нуждающимся. Как сказали бы сейчас – на благотворительность. Бабушка с мамой, с моей точки зрения, ничем не отличались друг от друга. Мама тратила деньги на вкусности, рестораны, наряды, а я экономила, чтобы хватило на хлеб и колбасу. Бабушка могла отдать всю зарплату тем, о ком писала репортаж, и не важно, на что требовались средства – керосин от колорадских жуков или комбикорм. А я опять экономила. Бабушка вообще не считала траты на еду. Меня часто кормили соседи. Но за свет и газ все же требовалась ежемесячная оплата. Мама называла меня Милочка-копилочка, на что я обижалась. Соседки твердили бабушке, что мама родила меня от еврея, раз расту такой экономной. Что меня тоже обижало, поскольку я не знала, кто такой «еврей», от которого меня родили. Я спрашивала у бабушки, но та только отмахивалась.

Наверное, та поездка повлияла на всю мою дальнейшую жизнь. Слова женщины, тети Томы, я запомнила и, собираясь в дорогу, которая займет минут двадцать, беру с собой еду. Воду, конфеты, яблоко. Если еду с детьми, везу как минимум полноценный обед плюс перекус. А вдруг в пробке застрянем? А вдруг нехорошо станет? Мои близкие шутят, что я все время вожу за собой дом. И сумка у меня тоже дом – в ней лежит «нз» – неприкосновенный запас, которого точно хватит часов на пять. Вода, еда, таблетки, бинты, салфетки.

Мама вернулась в автобус с бутылкой вина, уже открытой и отпитой, вместо пирогов. Тетя Тома закатила глаза и выдала мне лаваш, вареное яйцо и кусок сыра.

– Ешь, дорогая, ешь, – приговаривала добрая женщина.

В автобус зашла колоритная пара: яркая женщина со спутником. Из-за обильного, слегка размазанного макияжа, прически-начеса на измученных завивкой и пергидролью волосах и чересчур короткой юбки определить точный возраст дамы не представлялось возможным. Но по восторженным взглядам, которые она бросала на своего спутника, и горделивым, которым удостаивала остальных, ей было около сорока. Спутнику было явно меньше, но не до такой степени, чтобы его можно было спутать с сыном женщины. Он нервничал и щипал жидкую бороденку. Так делают мужчины, которые не привыкли к растительности на лице и которым отчаянно хочется побриться.

– Котюш, давай, сюда. У окна хочешь сесть? – суетилась дамочка.

– Все равно, – буркнул мужчина.

– Фу, какая тут грязь. Котюш, сумку наверх убери. Ох, духота. Котюш, окно открой. Пить хочется. Котюш, сбегай, купи газировочки. Надо было на поезде ехать. Я так плохо переношу дорогу. Меня обязательно начнет тошнить. Котюш, и мороженое купи еще. Умираю, хочу мороженое. Только не шоколадное. В вафельном стаканчике возьми.

Женщина болтала без умолку, войдя в образ капризной барышни. Спутник, которого она называла Котюшей, видимо производное от Кости, Коти, выполнял поручения молча.

– Ой, поверить не могу, что получилось уехать. Котюш, ты меня слышишь? Ты можешь поверить? Две недели на море. Надеюсь, номер в гостинице окажется приличным и кровать не будет скрипеть слишком громко, – хихикала дамочка, хлебая тархун из бутылки. Поперхнулась, закашлялась.

– Тут дети вообще-то, – строго одернула ее тетя Тома.

– А что я такого сказала? – удивилась женщина. Она была слишком возбуждена, чтобы скрывать эмоции, и полезла обниматься с мужчиной. Прильнула и застыла, демонстрируя полное счастье. Мужчина смотрел в окно. Даже не сделал попытки обнять. Но она сама взяла его руку и положила на собственное колено. И издала протяжный стон, чтобы услышали все в автобусе.

– Прилично себя ведите, да! А то высажу! – прикрикнул на них водитель автобуса. Он произносил вместо «и» «ы» и наоборот. Звучало как «прылычно, висажу».

– Уважаемый, когда уже поедем? – спросила мама.

– Когда график наступит, тогда и поедем. Врэмя отправлэня, – строго ответил водитель.

– А много еще людей будет? – уточнила тетя Тома.

– Я что, калкулатр? – хмыкнул водитель.

В этот момент в автобус поднялась молодая женщина с мальчиком.

– Давай, поднимайся, проходи. Сейчас я чемодан уберу, – говорила женщина.

– А папа с нами поедет? – спрашивал мальчик.

– Нет, не поедет. Он не может, – ответила явно не в первый раз женщина.

– А почему не может?

– У него много дел. Его с работы не отпустили. Я же тебе уже говорила. Но нас ждет бабушка. Ты же помнишь бабушку?

– Не помню.

– Ничего, она тебя обнимет, и ты сразу вспомнишь. У нее знаешь кто живет? И куры, и гуси, и кошки.

– Я помню бабушку, – кивнул серьезно мальчик. – Меня гусь у нее укусил.

– Ох, ну не укусил, а щипнул слегка. Я думала, ты давно забыл. Того гуся уже нет, не волнуйся. Там другие, хорошие гуси, которые не щиплются.

– Не хочу к бабушке, хочу к папе, – продолжал кукситься мальчик.

– Аркаша, пожалуйста, не мучай меня. Я тебе уже объясняла. Папа не может с нами… – Мать мальчика едва сдерживалась.

– Ой, зайка, иди сюда! А что тебе тетя Тома даст? В какой руке – в правой или левой? Ну, угадаешь? – Тетя Тома выставила перед Аркашей руки.

– В правой! – ответил Аркаша.

– Вот, держи конфетку! – воскликнула тетя Тома.

– Аркаша, что нужно сказать? – напомнила мальчику мать.

– Спасибо.

– Вот, еще яблочко. Вкусное, сладкое. Сколько тебе лет? – сюсюкала тетя Тома.

– Мне пять лет. Я уже большой, – ответил Аркаша.

– Спасибо вам огромное, – поблагодарила молодая женщина.

– Да не за что! Меня тетя Тома зовут. Я ж сама давно бабка. Если что, обращайтесь – и водичка есть, и пирожки, и конфетки.

– Спасибо. Я Катя, – представилась молодая женщина.

– Вы к бабушке едете? Отдыхать? Как хорошо! Бабуля небось соскучилась, – улыбалась тетя Тома.

– Я домой хочу. Мы с папой хотели корабль достроить, – буркнул Аркаша.

– Достроите еще, – ответила Катя и отвернулась к окну. Заплакала, но не хотела, чтобы ее слезы видел сын.

– А у бабули море, солнце, ракушки можно собирать и из них пещеры строить, – начала рассказывать тетя Тома. – А если гуси есть, так настоящий головной убор из их перьев можно сделать! Как у индейцев!

– Я пиратов люблю. А гуси кричат противно. – Аркаша пребывал в дурном настроении.

– Отправляэмся! – закричал водитель.

– Ну поехали с богом, – тихо сказала тетя Тома.

Ехали спокойно. В автобусе было тихо. Аркаша уснул, и тетя Тома так глянула на женщину с Котей, что та умолкла. Котя смотрел в окно, как и Катя – мама Аркаши. Моя мама уснула еще до отправления. Тетя Тома дремала, но просыпалась от собственного храпа. А храпеть она начинала, едва засыпая. Я пыталась читать книжку, но от тряски не получалось.

Автобус въехал в тоннель. Вдруг стало темно.

– Надо желание загадать, – прошептала мне тетя Тома, в очередной раз очнувшись от собственного храпа, – обязательно сбудется.

– Я не знаю, что загадывать. Да и не верю в приметы. Бабушка говорит, что приметы сбываются, только если человек усилия прилагает. А на голову ничего само собой не падает, – призналась я.

– Мудрая женщина твоя бабушка. А я все равно загадаю. Пусть все будут живы и здоровы. Больше ничего и не нужно, – прошептала тетя Тома.

Вдруг раздался звук, точнее, грохот, будто на тоннель падают камни. Погасли те редкие лампочки, которые хоть как-то освещали дорогу. Звук только нарастал.

– Что такое? Землетрясение? – испуганно спросила тетя Тома.

– Что происходит? – закричала дамочка. – Котюша, что случилось? Котюш, откуда такой грохот?

– Мам, мы приехали? – проснулся Аркаша.

– Что? Нет. Что-то случилось. – Катя обняла сына так, как обнимают только матери – защищая своим телом ребенка.

– Ты меня сейчас задушишь! – возмутился Аркаша, пытаясь вывернуться из материнских объятий. Ему хотелось посмотреть в окно.

– Что случилось? – спросила моя мама у водителя.

– Я что, болшой советскый энцыклопэд? – ответил водитель. Он сам был напуган не на шутку. Остановился, заглушил мотор. Откуда-то сверху доносился грохот, который усиливался.

– Точно, землетрясение, – тихо проговорила тетя Тома.

– А почему мы стоим? Надо ехать! Водитель! Почему мы остановились? – завопила дамочка.

– Зачем так кричишь? Куда ехат? Камен на голову себе хочешь? Я нэ хочу. У меня семья, дети, – ответил водитель. – Как я поеду, когда дорогу не вижу? Я что, лодка под водой? У меня нет этот, антен!

– И что делать? – прошептала сама себе тетя Тома. – А вдруг завалит? Здесь и останемся. Ох, боже, боже. Спаси нас, господи. Убереги.

– Котюша, что делать? Котюша, страх-то какой! – опять закричала дамочка.

– Детей не пугайте, – строго одернула ее моя мама. – Кофе есть у кого? Или выпить?

Тетя Тома закатила глаза.

– Вот, коньяк есть, – неожиданно предложил моей маме фляжку Котюша.

– Откуда у тебя коньяк? Ты что, пьешь? Втайне от меня? – дамочка выпучила глаза.

– А что ему остается? – хмыкнула мама. – Я бы давно забухала, а он вон еще держится.

– Женщина, вы хамка! – опять завопила дамочка.

– Меня зовут Константин, ее – Анастасия. Что делать? – спросил Котюша.

– Сейчас, надо подумать, – ответила мама, делая еще один глоток.

Котюша каким-то чутьем выбрал мою маму в лидеры. Возможно, почувствовал то, что чувствовали ее многочисленные клиенты, – силу, бесстрашие, харизму.

Катя тихонько плакала. Тетя Тома перекладывала продовольственные запасы из двух сумок в одну. Водитель рассматривал свои руки на руле. Потом открыл солнцезащитный козырек, к которому оказались прикреплены фотографии детей. Водитель погладил пальцем каждую.

– Так, надо выбираться, – наконец объявила мама. – Вещи оставим в автобусе, а сами пойдем. Тут недалеко, насколько я помню. Метров триста. Уважаемый, как вас зовут?

– Кого? Меня? – очнулся водитель. – Ашот.

– Ашот, уважаемый, вы останетесь в автобусе. Когда все это прекратится, потихоньку поедете. Мы вам сообщим, если дорога окажется завалена. Пока Константин не придет, оставайтесь на месте. Все понятно? Я пойду впереди, потом Катя с Аркашей, Маша, проследи за ним, Константин – вы в конце. Следите, чтобы никто не потерялся. У кого-нибудь есть фонарик?

– У меня есть. Мне папа подарил на день рождения, – сказал Аркаша.

– Отлично. Включай свой фонарик. Будешь нам путь освещать.

– Я провизию не оставлю, – категорично объявила тетя Тома.

– Тетя Тома, в вас я даже не сомневалась, – улыбнулась мама. – Ну что, готовы? Выходим.

– А чего это ты тут раскомандовалась? Ты что, главная? Может, я вообще не собираюсь никуда идти! У меня каблуки, туфли новые. Я в автобусе останусь! – объявила дамочка.

– Настя, не дури, – пытался образумить ее Константин.

– А ты чего перед ней пресмыкаешься? Коньяком поишь, заискиваешь. Замену уже мне нашел? Сориентировался на местности? Предатель. – Настя заплакала.

– Настя, я только тебя люблю. Ты же знаешь. Не волнуйся, я рядом, с тобой. Никого у меня нет. Это просто испытание. Нашей любви. Ты сама так мне говорила, – успокаивал ее Константин, который явно мечтал побыстрее выбраться из автобуса.

– Жить хочешь, пойдешь. Не хочешь, сиди здесь. Только если вопить начнешь и панику наводить, я тебя сама камнем пришибу. Поняла? – рявкнула моя мама.

– Слушай, дорогая, я тоже жить хочу. Можно я тоже пойду? – уточнил Ашот у мамы.

– Ашот, уважаемый, а как перед автопарком отчитываться за имущество? Вы же наш капитан корабля. А капитаны корабль последними покидают. Да и вы такой умный мужчина, сразу же видно. Ну вы же не дамочка истеричная, – ласково сказала мама.

Ашот кивнул. Вряд ли он понял про капитана корабля, а вот про имущество и отчет понял прекрасно.

– Я не истеричная дамочка! Может, вам жить не хочется, а у меня все хорошо! И будет все хорошо! Понятно? Я жить хочу! С Котюшей! – расплакалась Настя. – Я не могу сейчас умирать! Только не сейчас! Котюша, надо идти, да?

– Да, надо, – кивнул уверенно тот.

Дальше ничего страшного не случилось. Камнепад прекратился. Мы спокойно вышли из тоннеля. За нами шли пассажиры еще одного автобуса. Спустя некоторое время в тоннеле вдруг вспыхнуло аварийное освещение, которое было в разы лучше постоянного. Наш автобус выехал. Ашот радостно махал руками, призывая всех садиться.

– Ну что, все? – спросил Ашот. – Так вас сейчас быстро довезу, как в молодости ехал! У меня, считай, второй день рождения. Слышь, брат, у тебя еще есть коньяк?

– Нет его. Его нет! – закричала Настя. – Котюша, Котюша!

– Аркаши нет, – воскликнула Катя. – Его Маша за руку вела. Он со мной не хотел. Хотел впереди с фонариком. Я разрешила. Он обещал с Машей быть и не убегать. Аркаша! Аркаша!

– Господи, боже мой, спаси и сохрани, что ж это делается, – прошептала тетя Тома. – Маши тоже нет.

– Назад я не проеду. Надо пешком возвращаться, – сказал Ашот.

– Сумка пропала! Где моя сумка? Воры! Воры! Сумку украли! – завопила Настя. – Никто не выйдет из автобуса, пока я сумку не найду! Там деньги, и серьги золотые, цепочка, еще кольцо-печатка.

– Да кому твои серьги сдались? – охнула тетя Тома. – У нас дети пропали.

– Плевать на ваших детей! В сумке – все деньги. Я в долг брала и на работе еще в счет зарплаты. Там много денег. Выворачивайте карманы! – орала Настя.

– Слушай, какие деньги сейчас? Кому они нужны? Мне точно не нужны! Я домой хочу живым вернуться! К детям, к жене! Я родился второй раз. Я выпить хочу за свое рождение! Ты понимаешь, женщина, что судьба тебе шанс дала? – замахал руками Ашот. – Скажи спасибо, что она как женщина – иногда немного умная, а всегда совсем глупая. Зачем тебе шанс, если тебе не надо? Вот мне надо.

– Мне деньги мои нужны. Мне нужны мои деньги! – кричала Настя, залезая под все сиденья и переворачивая верхние полки. – Вам, мужикам, молодую дуру подавай. А мне что делать? Если я тоже еще жить хочу? И мужика хочу молодого, а не старого. Я ж не для себя, для Котюши. Чтобы он со мной подольше побыл. Зачем я ему сдалась без копья в кармане? Да он завтра же себе другую найдет – старую и никому не нужную.

– Альфонс, что ли? – хмыкнула моя мама.

– Нет! Со мной он по любви! Сами слышали – он меня любит! – Настя уже впала в истерику.

– Я всякое в жизни видела, но чтобы мужика покупать… Вроде наоборот бывает, – заметила задумчиво тетя Тома.

– Теперь он меня точно бросит, – причитала Настя. – Как я долги отдавать буду? На что мне жить-то теперь? Что на работе скажу? Меня ж в тюрьму посадят!

– Ты вроде взрослая уже, а как дурочка. Кто ж все деньги в одну сумку кладет? К лифчику бы карман потайной пришила или к трусам, – качала головой тетя Тома.

– Хватит, – тихо сказала моя мама, и все замолчали. Она умеет так говорить. Тихо, но тут же становится страшно. – Катя, пойдешь со мной. Ашот, вам нужно отъехать. Найдите место на обочине и ждите нас.

– Дорогая, конечно, как скажешь. Тут недалеко совсем. Метров сто, – заверил водитель.

– Тетя Тома, проследите тут за всем. Если дети появятся, пусть сидят в автобусе и ждут нас. Никуда их не выпускайте, – продолжала мама.

– Котюша, а как Котюша? – всхлипнула Настя.

– Тетя Тома. Увидите Константина, тоже не отпускайте из автобуса, – ответила мама.

– Все сделаю, не волнуйся, на дороге стоять буду. Ох, дай бог, чтобы обошлось. Дай-то бог, – запричитала тетя Тома.

– Давайте поспокойнее. Катя, пойдем, – велела мама.

– Вот, возьмите водички и конфет. Мало ли что. – Тетя Тома сунула маме кулек с провизией.

В это самое время я стояла в тоннеле и не знала, что делать. Аркаша, до этого спокойно шедший рядом, вдруг вырвал руку и побежал назад.

– Аркаша! Аркаша! – Я кинулась следом. Но из-за того, что по тоннелю шли люди из другого автобуса и частных машин, своего подопечного я потеряла. И теперь стояла и думала, как поступить. Ответ был один – без Аркаши, которого оставили под моим присмотром, вернуться не могла. Меня так приучили в деревне у бабушки. Старшие девочки часто присматривали за малышами и, если что-то случалось, надо было найти выход из положения и только потом сообщать родителям.

Когда Норик упал с велосипеда, его старшая сестра Заринка сначала отвезла брата в больницу и только потом, уже в гипсе, вернула домой. Когда я залезла на тутовник и не могла слезть, Фатимка, которая отвечала за меня перед моей бабушкой, сначала спустила меня с дерева и только потом привела домой – ободранную и перепуганную. Когда уже я присматривала за младшим братом Фатимки, а он упал и содрал коленку, я с ним на руках прибежала к Варжетхан, которая обработала малышу коленку и напоила успокоительным отваром, и только потом «пошла сдаваться» Фатимкиной маме.

Все из детства. Мне в голову не приходило начинать паниковать или плакать, когда что-то случалось с детьми. Я сначала решала проблему и только потом могла расплакаться, испугаться, впасть в истерику.

Тогда же, в тоннеле, я понимала, что должна найти Аркашу любой ценой. Иначе из тоннеля не выйду.

– Аркаша! – кричала я и двигалась внутрь, заглядывая в канаву, в каждый угол. Я шла против людского течения – навстречу бежали люди, которые так же застряли в тоннеле. Кто-то кричал и хотел побыстрее добраться до выхода. Кто-то сохранял спокойствие. Водители гудели. Освещение то зажигалось, то снова отключалось. Если честно, мне было очень страшно, особенно когда становилось темно. Вдруг опять раздался грохот. На тоннель падали камни. Люди кричали, садились на корточки или ложились на живот и прикрывали головы руками. Многие, наоборот, бежали, не видя ничего перед собой, наступая на ноги, руки тех, кто лежал на земле.

– Вы мальчика не видели? – кидалась я к женщинам. Чужой мальчик в той ситуации никого не волновал, нужно было выживать самим. Это я тоже запомнила с детства.

– Понимаешь, Манечка, так нужно, – говорила моя бабушка, когда я спрашивала, почему она сразу же кидается на помощь совершенно чужим людям. Я ее ревновала – к этим чужим, к их горю и проблемам. Мне казалось, что для бабушки они важнее меня, внучки. Бабушка уезжала на день, два, неделю, чтобы помочь, решить проблемы, чего-то добиться, войти в закрытые кабинеты. А я любила бабушку больше всех на свете, больше мамы, и тяжело переживала расставание с ней даже на сутки.

– Понимаешь, Манечка. Это моя работа – помогать людям. Я не врач – не могу излечить их раны. Не Варжетхан, которая может успокоить сердце травами и гаданиями, точнее разговорами и умением выслушать. Я – журналист и главный редактор газеты. Если я напишу о чьей-то проблеме, горе, трагедии, ко мне прислушаются. Не смогут закрыть глаза, отмахнуться. Понимаешь, я обязана помогать людям, чем могу. А могу только словом. Могу выслушать их историю. Заставить чиновников тоже ее услышать. У меня больше возможностей, чем у обычных людей. Значит, я обязана эти возможности использовать.

– А они тебе потом спасибо не скажут, – буркнула я.

– Кто тебе такое сказал? – возмутилась бабушка.

– Мама всегда так говорит. Что за доброе дело никто спасибо не скажет. И не делай добра – не получишь зла, – ответила я.

– Твоя мама… она другая… совсем. Да, люди встречаются разные. Многие и спасибо не скажут. А кто-то будет всю жизнь вспоминать добрым словом. Да и не про благодарность это. А про то, чтобы перед самим собой быть честным. Отдавай, что можешь. Делись, чем можешь. Доброта от людей к тебе вернется. А если не вернется, то хотя бы совесть не замучает.

– Мама говорит, что надо думать о себе. Что нужно уметь выживать самостоятельно, без помощи.

– Да, она в чем-то права… Но ты знаешь, как было на войне… Люди сразу проявлялись. Было понятно – кто за себя, а кто за других готов жизнь отдать. И вот какая штука. Те, кто за других боролся, спасал, дольше жили. И сейчас живут. А те, кто только за себя, умирали рано или поздно.

– А мама говорит, что подлецы и сволочи живут дольше и бед не знают. А честные, умные и порядочные умирают.

– Да, так тоже бывает. Ты сама реши, как тебе лучше. Вот я решила, что буду помогать, пока есть силы.

– И я буду. Как ты.

В том тоннеле тоже было как на войне. Кто-то спасал собственную шкуру, кто-то помогал упавшим встать и добраться до выхода. Опять раздался гул и погасло освещение. Этот камнепад длился дольше предыдущих. Люди уже не кричали. Тихо подвывали и стонали. Не от травм, от страха. Свет так и не зажегся. Видимо, аварийное освещение тоже отключилось.

Моя мама с Катей, мамой Аркаши, в этот момент находились в начале тоннеля.

Именно на ту часть пришелся основной удар. Мама оттащила Катю к стене, давая возможность толпе бежать к выходу.

– Сиди или задавят, – велела она.

Катя не сопротивлялась.

– Это моя вина. Не надо было уезжать. Вот так срываться, – тихо начала говорить она. – Аркаша по отцу очень скучает. А как я ему объясню, что не могу, пока не могу.

– Изменил? – догадалась мама.

– Да. То есть нет. Это была не измена. Я так думаю. Наверное, он влюбился по-настоящему. Как в меня когда-то. Я не первая жена. Тоже из семьи увела. Получается, правду говорят, что закон бумеранга обязательно сработает. Только у них с бывшей детей не было. А у нас Аркаша. Зачем он так со мной? Чего ему не хватало? За что? – Катя не плакала, говорила спокойно, даже буднично. Как говорят о погоде. Ну почему такой ветер сегодня, аж сносит, а по прогнозу – ничего не предвещало. Солнечно. Вот в прошлый раз тоже прогнозу поверила, зонт не взяла и промокла до нитки. Еще и заболела. Но от такой будничности тона каждое слово источало нестерпимую боль.

– Ну, на этот вопрос никогда не будет ответа, – ответила тихо моя мама.

– А можно простить, как думаете? Простить измену, предательство? – спросила Катя.

– Простить можно, забыть нельзя.

– Надо было закрыть глаза. Ради Аркаши. Потерпеть. Все же терпят. И живут десятилетиями. Нагулялся бы и вернулся. Он бы вернулся? – спросила Катя то ли у мамы, то ли у самой себя.

– Ты-то сама как хочешь?

– Не знаю. Не понимаю. Я ведь считала, что у меня счастливый брак, что мой муж лучший на свете. И что уж точно замечу измену. Ведь все уловки его знала, до последнего слова. А получилось как в пошлом анекдоте – узнала только тогда, когда любовница на пороге появилась. Не постеснялась, главное. Пришла к нам в дом и попросила меня отпустить Володю. Вы представляете? Не понимаю, как я вообще это выдержала. Вежливо пообещала отпустить и пожелала счастья. Собрала сумку и вот, уехала. Володю так и не видела. Не могла. Так что, получается, сбежала – от ответственности, от решения, от проблем. Аркаша не хотел ехать. Плакал. Не понимал, почему мы срочно должны собираться. Я на него накричала. Впервые в жизни голос повысила. Он так плакал, что у меня сердце чуть не остановилось. Я ведь не такая. Совсем. Умею решать проблемы, всегда с холодной головой. А сейчас в тряпку превратилась. Безвольную.

– Тебя с Аркашей предали и обидели. Да, именно так. Когда мужчина изменяет, он предает не только жену, но прежде всего ребенка. Такие вещи меняют людей. Дети страдают больше взрослых. У тебя брак рушится, а у ребенка – жизнь, – пожала плечами мама.

– На что я надеялась? Что проблема сама собой разрешится? Что проснусь и окажется – ничего не было? А все это – дурной сон? Что мне делать с Аркашей? Как ему сказать? Он любит отца. Нуждается в нем. Я мечтала, все сделала для того, чтобы у моего ребенка была нормальная семья. Я вам сейчас рассказываю, и мне кажется, что все это пошло, мерзко, банально до тошноты. Самой противно себя слушать. – Катя вытерла слезы.

– Ты правильно сделала, что уехала. Решения лучше принимать по утрам, на свежую голову. На похмельную не стоит, – попыталась пошутить мама. – Возможно, муж сам примет решение. За всю вашу семью. И тогда будет проще строить планы на будущее.

– А если Володя захочет развода? Тогда что делать? А если Аркаша захочет жить с папой? Если есть ребенок, тогда через суд разводиться? Не могу взять себя в руки. В голове каша какая-то, – призналась Катя.

– Квартира приобретена в браке? – уточнила мама.

– Что? Нет. Это моя квартира. Володя оставил бывшей жене свою. Да там и нечего было оставлять – клетушка.

– Ну и прекрасно. Ребенок прописан в твоей квартире? У него есть своя комната? Ходит в детский сад по месту жительства? Прикреплен к детской поликлинике? – продолжала задавать вопросы мама.

– Да, конечно, как же еще? Почему вы спрашиваете? – удивилась Катя

– Потому что я адвокат. Специализируюсь на бракоразводных делах, разделе имущества и так далее. В вашем случае все настолько прекрасно, что итог понятен. Ты останешься в своей квартире с ребенком. А муж скоро будет ползать на коленях и вымаливать прощение.

– Почему вы так уверены? – спросила Катя.

– Потому что идти твоему Володе некуда – вряд ли у новой барышни есть хоть что-то за душой, – пожала плечами мама, закуривая сигарету.

– Нет, она студентка. В общежитии живет. Сама из деревни какой-то. Она говорила, я не запомнила. Что-то еще мямлила про больную маму, что Володя – единственный близкий ей человек, что без него она жить не может…

– Ну… и зачем этой студентке твой Аркаша сдался на голову? Наверняка Володя ее приводил в ваш дом, и она уже в мечтах жила не в общаге, а в вашей квартире. Только без тебя и без Аркаши. Твой муж наверняка забыл сообщить любовнице, что жилплощадь принадлежит законной жене. Я тебе потом дам свой номер телефона. Дойдет до суда, буду адвокатом. Вот за это вообще не волнуйся. Не такие дела выигрывала. Но по опыту – будет так, как я сказала. И только от тебя зависит – захочешь жить дальше с мужем или нет. Сейчас мяч на твоей стороне. Твоя подача.

– Какая подача? – не поняла Катя.

– Как в теннисе. Ну, или как в шахматах. Твой ход, – улыбнулась мама.

– А я захочу? – тихо всхлипнула Катя.

– Мне кажется, да. Ради Аркаши. Ради семьи, которую ты мечтала дать своему сыну, – ответила мама.

– Разве это правильно? Ради ребенка, а не ради себя? – спросила Катя.

– Конечно, правильно. Слезы ребенка не стоят наших обид. Прощать ошибки можно и нужно. Правда, смотря на каких условиях, – хмыкнула мама.

– Вы замужем? Наверняка у вас счастливый брак. Вы так верно все говорите.

– Я вдова с двадцати восьми лет. Муж умер, когда Маше еще года не исполнилось. И свекор со свекровью выставили меня с ребенком за дверь – мы жили в их квартире. Так что после этого я ушла в адвокатуру и стала специализироваться на делах о разводе, наследстве… Хотя всегда мечтала заниматься уголовными преступлениями и стать следователем.

Катя открыла от удивления рот и не нашлась, что ответить.

– Так, кажется, камнепад прекратился. Пойдем. Надо найти детей, – строго сказала мама.

– Господи, зачем я поехала? Зачем Аркашу за собой потащила? Если с ним что-то случится… я не переживу, – заплакала, не сдержавшись, Катя.

– Хватит, – рявкнула моя мама так, что в тоннеле отозвалось эхо. – Ничего не случится. Маша знает, что отвечает за Аркашу. А нести ответственность она приучена. Голова у нее на плечах есть. В сложных ситуациях не теряется. Я ее этому с детства учила. Так что, поверь, Аркаша сейчас в надежных руках и под защитой. В Маше я уверена на двести процентов. Если он убежал, она его найдет. И будет ждать меня или позовет на помощь. Найдет способ. К сожалению, мой ребенок ведет себя умнее и разумнее многих взрослых. Ей пришлось. Жизнь заставила. Пойдем. И чтобы никаких истерик. Мы их найдем, и я не хочу, чтобы Аркаша испугался, увидев мать в слезах и соплях. Дети должны знать, что родители смогут решить любые проблемы. Что они сильные и уверенные. Что они – защита. Понятно?

– Понятно, – кивнула Катя.

Я же в то самое время искала Аркашу. И уже сама готова была сесть и заплакать. Но боялась разочаровать маму, а еще сильнее – бабушку. Что бы она сказала, если бы узнала, что я потеряла в тоннеле ребенка и не смогла его найти? Пусть ценой собственной жизни.

Бабушка часто говорила – нужно сделать что-то важное, пусть ценой собственной жизни. Как правило, это касалось помощи товарищам, друзьям.

– Ценой жизни? – удивлялась я.

– Да. Жизнь на самом деле мало стоит. Самое дорогое, что есть у человека, – память о нем. Какую мы о себе оставим память? Если сделаем что-то важное, честное, нас будут помнить и после смерти. А если нет – забудут еще при жизни.

– А обязательно совершать подвиги? – спрашивала я, поскольку бабушка говорила, что каждый день нужно совершать хоть маленький, но подвиг. Кому-то помочь.

– Да, обязательно. Представь себе людей, для которых каждый день – это подвиг. Изувеченных на войне, пострадавших от несправедливости, забытых. Для них просыпаться каждый день – уже подвиг. Жить, дышать, ходить – тоже подвиг. Так что твой поступок по сравнению с их преодолением – ерунда, просто хорошее дело.

– А если я не хочу, не могу, не умею? – спрашивала я. – Не все люди способны на самопожертвование ради других, как ты. Мама говорит, что подвиги – удел или идиотов, или тех, кому нечего терять.

– Твоя мать тоже совершает подвиги. Она защищает людей, попавших в сложные ситуации. Женщин, детей. Она на стороне слабых и бессильных. Или ты думаешь, я бы пустила ее на порог своего дома, если бы было не так?

О, в этом я была уверена. Мои бабушка и мама отличались удивительной категоричностью, не свойственной мне. Мама отрезала людей от себя за малейший проступок, пусть совершенный не со зла, а от слабости. Бабушка точно так же вычеркивала людей из своей жизни, если они поступили недостойно, согласно ее представлениям о том, что такое хорошо, а что плохо. Я же всегда пыталась понять, что подвигло человека на подлость. И всегда заранее его оправдывала.

Мама считала, что я не проживу с таким отношением. Что мне не хватает жесткости. А компромиссность – удел слабаков.

– Это как рубить хвост собаки по частям. Лучше сразу купировать и успокоиться, – объясняла она мне. Напомню, мне тогда было семь-восемь лет. Пример с собакой был взят из жизни – наши соседи завели щенка, порода которого требовала купирования хвоста и ушей. Я слышала, как скулит щенок, которому сначала купировали хвост, а потом, спустя время, – уши. Щенок плакал, как маленький ребенок. Я тоже засыпала в слезах, слыша его скулеж за стенкой.

– Люди – сволочи, – твердила мне мама с раннего детства, – нельзя верить ни единому слову. Тебя обманут, предадут, продадут, не моргнув глазом. Дружба? Закончится в тот момент, когда на столе появятся деньги. Любовь? Продаются и женщины, и мужчины. Квартира получше, возможностей побольше. Хочешь верить в любовь – на здоровье. Только сначала оформи документы в свою пользу. Завещание, брачный контракт. Вся любовь должна быть зафиксирована на бумаге нотариусом.

– Мам, я так не хочу. Бабушка говорит, что… – пыталась возразить я.

– Твоя бабушка всегда была идеалисткой. Наверное, поэтому осталась без жилья, без накоплений. Что она могла мне дать? Что тебе оставит в наследство? Ничего.

– Она мне оставит память о себе. Это самое важное, – заявила я.

Мама заплакала.

Я тоже сидела на корточках у стены тоннеля, закрыв руками голову, как нас учили на уроках самообороны в школе. Больше всего на свете мне хотелось остаться в этом закутке. Сидеть и ждать помощи. Но когда прекратился грохот, я заставила себя выбраться и побежала искать Аркашу. Его нигде не было. Он не отвечал на мои крики. Тогда до меня дошло – если был один закуток, практически невидимый в стене тоннеля, крошечное углубление, значит, могли быть и другие. Я бежала вдоль тоннеля, трогая стену. Нашла еще один – пусто. А в другом нащупала кого-то рукой.

– Все, Маша нас нашла, – сказал расстроенно Аркаша и включил фонарик. – Ты что должна сказать?

– Что? – не поняла я, не веря собственным глазам. Аркаша, я его нашла…

– Туки-туки Аркаша, иначе не считается, и мы опять спрячемся, – ответил мальчик.

– Туки-туки, Аркаша, – ответила я.

– И туки-туки, дядя Костя, – потребовал Аркаша.

– Туки-туки, дядя Костя, – повторила я.

– Мы тут с дядей Костей в прятки играем. Он прячется от тети Насти. А я вместе с ним. Но ты нас нашла, – объяснил Аркаша.

– Аркаша, нам нужно выходить из тоннеля. Наши мамы нас тоже давно ищут, – сказала я.

– Нет, не пойду. По правилам, надо дождаться, когда дядю Костю найдет тетя Настя. Иначе не считается. Ты же меня искала, а не дядю Костю, – заявил Аркаша.

– Аркаша, давай мы будем выбираться, а дядя Костя дождется, когда его найдет тетя Настя, – попыталась я уговорить мальчика.

– Да, Аркаша, ты иди. Я тут тетю Настю подожду, – сказал дядя Костя.

– Ну ладно. Не хочу в автобус. Сейчас было весело. Мама не разрешает мне играть в прятки, а я люблю. Однажды спрятался в шкафу, мама меня весь вечер искала, а потом плакала и кричала. Почему никто не любит играть в прятки? – Аркаша был расстроен, что игру придется прекратить.

– Потому что мама думала, что ты пропал. А сейчас совсем не время. На тоннель падали камни. Это опасно. Поэтому и свет погас. Нам надо выходить. Вдруг снова камни начнут падать? – Я пыталась уговорить Аркашу не напугав.

– А если тетя Настя не найдет дядю Костю? – уточнил Аркаша. – Тогда как будет считаться в игре? Кто победил?

– Маша? Тебя Маша зовут? – обратился ко мне дядя Костя. – Забери Аркашу, а я потом сам разберусь с тетей Настей. Хорошо?

– Аркаша, пойдем. Видишь, дядя Костя не хочет, чтобы тетя Настя его быстро нашла, – ласково сказала я ребенку.

– Тогда я точно останусь. Я когда в шкафу прятался, меня не мама нашла, а милицейский дядя. Он меня вытащил.

– То есть мама вызвала милицию? – уточнила я.

– Ну да. Только она потом сказала, что у нее проблемы будут. Ее в тюрьму посадят за то, что она меня потеряла. Если тетя Настя не найдет дядю Костю, у нее тоже проблемы с милицией будут. Тетю Настю в тюрьму посадят, – серьезно заявил Аркаша. – Я останусь. Скажу, что мы вместе прятались.

– Не будет у тети Насти проблем с милицией. Они взрослые люди, а мы с тобой дети. За нас родители отвечают. Понятно? – резко сказала я. Мне хотелось побыстрее выйти из тоннеля и сдать Аркашу с рук на руки.

– Не отвечают за нас родители, – буркнул Аркаша, – если бы отвечали, не ругались бы, а о нас подумали. И я не маленький. Все понимаю. Мама на папу обиделась, поэтому мы уехали. А я их хотел помирить!

Мальчик расплакался.

– Аркаш, не плачь, пожалуйста, у меня вообще папы нет. И ничего, – заметила я.

– Как это нет папы? – удивился тот.

– Да, и такое бывает. А представляешь, что сейчас с твоей мамой? Она, наверное, все глаза выплакала. С ума сходит. Не знает, куда ты пропал. Давай мы ее пожалеем. Ей и так плохо. Она ведь тоже не хотела с твоим папой ссориться. Но у взрослых так бывает. Они ссорятся, мирятся. Хуже детей иногда. Так что пойдем успокоим ее. Ты же взрослый, правильно? Вот и должен заботиться о маме, пока папы нет рядом.

– Хорошо, – серьезно сказал Аркаша и протянул мне руку.

Мы успели сделать пару шагов, как на нас налетели моя мама и мама Аркаши.

– Господи, как ты меня напугал. Куда же ты пропал? – Катя стояла на коленях, обнимала и целовала сына.

– Не волнуйтесь, у нас все хорошо. Аркаша не пострадал, – отчиталась я и тоже заплакала. Нервы все же сдали. Я нашла мальчика и передала его матери. Уже не несла за него ответственность.

– Мам, я больше не буду прятаться. Честное слово, – всхлипнул Аркаша. – Хотел поиграть. И домой к папе еще хотел. А дядя Костя убежал… Мы вместе играли в прятки. Потом меня Маша нашла.

– Ничего, ничего. Все будет хорошо. И папа к нам приедет обязательно. Будете вместе в море плавать, рыбу ловить. И на катере мы поплывем! – успокаивала сына Катя.

– Правда? Обещаешь? – Аркаша перестал плакать.

– Ну конечно. Вот сейчас доедем, пойдем на почту и позвоним папе. Скажем, что мы его ждем, – ответила Катя.

– А где дядя Костя? – спросила я, оглядываясь.

– Твою ж мать, – ответила моя мама. – Маша, присмотри за Аркашей. Нам с тетей Катей нужно дядю Костю поймать.

– Ну вот, опять, – вздохнула я, – Аркаша, дай мне руку.

– Нет, я с вами. Не хочу больше прятаться, – ответил мальчик.

Так что дядю Костю мы преследовали вчетвером. Далеко он убежать не успел. И замер, когда перед ним появились две разъяренные женщины и два ребенка, тоже не слишком приветливые и милые.

– Отпустите меня, пожалуйста, – тихо простонал дядя Костя, усаживаясь на землю. – Не могу больше с ней. Ни одного дня. Она меня душит. Я ведь не такой. Я нормальный. А она меня держит за щенка какого-то. Вы думаете, что я за деньги? Нет. Просто так получилось. Познакомились в ресторане. Она одна сидела. Ну и я один. Подсел. Заплатил за ужин, вы не думайте! Она такой несчастной казалась. И очень доброй. Вот и… а потом уже не знал, как вырваться.

– Очень трогательно, – заметила моя мама.

– Ну, может, так и было? – спросила Катя.

– Да, именно так и было, – хмыкнула моя мама. – А сумка с деньгами – компенсация за невыносимые страдания. Или это ваша сумочка?

– Я тоже тратил на нее, и много! Мне нужно на что-то жить. Но я не заставлял Настю занимать! Она сама хотела, чтобы все было шикарно! Все уши мне прожужжала, как хочет лучшую гостиницу, рестораны каждый день, – воскликнул Константин.

– Простите, а кто вы по образованию? – Мама уже подхихикивала.

– Актер! Мне нужно доехать до Москвы. Меня там ждут! Приглашали на пробы! Если бы не Настя, я бы уже играл в театре.

– Вот сейчас я точно устала от спектакля, – заявила мама: – Константин, сумку отдайте и идите на все четыре стороны. Мы вас не видели, вы нас тоже. Договорились?

– Можно мне хотя бы на билет деньги взять? – спросил Константин.

– Нет! – рявкнула мама. – Пока вы только альфонс, но в шаге от того, чтобы стать вором.

– А что вы так за нее переживаете? Настя сама та еще… – Константин встал в позу и изобразил на лице праведный гнев.

– Вот сейчас вы меня сильно разочаровываете. Не стоит дурно отзываться о женщине, которая дарила вам любовь, кормила, поила, одевала… – У мамы изменилось лицо, что не предвещало ничего хорошего.

Видимо, Константин тоже чувствовал настроение и тон собеседника – сразу же отдал сумку.

– Вот и спасибо. Удачи вам на столичных подмостках, – сказала мама. – Все, быстро возвращаемся в автобус.

– Возьмите конфету, – подошел к Константину Аркаша, – на дорогу. Шоколадную и барбариску. И пирожок, – мальчик вынул из кармана пирожок. – А вас по телевизору покажут? Я буду смотреть. Сыграйте в кино пирата или ковбоя. Тогда тетя Настя вас снова полюбит. Все женщины любят актеров.

Константин взял пирожок и конфеты и побежал к началу тоннеля.

– Так, мы его не видели. Сумку нашли случайно. Истерику Насти я сейчас не выдержу, – сказала мама. Мы дружно кивнули.

– А Котюшка, где Котюшка? – закричала Настя, увидев, как мы заходим в автобус.

– Не нашли. Зато нашли сумку. У стены валялась, – ответила мама, отдавая сумку.

Настя кинулась проверять.

– Все на месте. Все деньги. – Она плакала уже от счастья.

– Константин ваш, наверное, пошел назад. Там за нами еще несколько автобусов. На следующем приедет, – успокоила ее мама. – Но с ним точно все в порядке. Пострадавших в тоннеле не было.

– Слава богу, – ответила Настя. – А как же он меня найдет? Он же не знает, в какой гостинице… Я же сюрприз готовила…

– Ну найдете себе там другого поклонника. С вашими-то данными это раз плюнуть. Получше Котюшки! – заявила, немного переигрывая, моя мама.

– Правда? Вы думаете? – ахнула Настя.

– Ну конечно, Настя. Посмотрите на себя. Да ваш Константин вам в подметки не годится. Вам нужен кто-то посолиднее. Если бы у меня было такое декольте, как у вас… Да такие ноги… – поддержала маму Катя.

– Да, вы правы. Я достойна большего, – согласилась Настя и подтянула лямки лифчика, чтобы грудь казалась выше.

Только тетя Тома смотрела на маму и Катю с недоумением. Но молчала.

– Потом все расскажем, – шепнула ей мама.

Уже на месте мы всем автобусом побежали на почту. Ашот звонил жене сообщить, что родился второй раз. И у него сегодня день рождения, поэтому пусть печет пироги, зовет гостей и наряжает детей. Три дня будут праздновать! Жена, кажется, ответила, что Ашот, если ему так хочется, может сам стоять у плиты три дня, а она больше не может – только отметили юбилей свекрови и день рождения первенца. И второе рождение мужа она сейчас не выдержит. Катя звонила мужу. Кажется, он валялся в ногах в течение всего разговора и уже завтра должен был приехать первым же автобусом. Аркаша кричал в трубку, что он очень ждет папу и что они пойдут на рыбалку. Настя отправляла переводами деньги всем, у кого взяла в долг. Моя мама позвонила бабушке и сказала, что мы хорошо доехали. Бабушка, обалдевшая от неожиданного звонка – мама никогда не сообщала, что мы куда-то благополучно добрались, – кричала, что у нее сейчас инфаркт будет. Потом просила подробности произошедшего – написать репортаж про камнепад.

– Тетя Тома, вы еще ждете вызова? – спросила мама.

– Нет, мне некому звонить. Открытку самой себе отправила. Смотри, какие красивые. У нас обычные, а тут виды, горы, море. Буду смотреть и вас вспоминать, – ответила тетя Тома.

– Как же некому? – ахнула Катя, выйдя из телефонной будки.

– Так бывает, что некому. Сама виновата. Когда дети во мне нуждались, мне не до них было. А когда очнулась и просилась, уже им не сдалась. Внуки есть, но я их не видела. Какая из меня бабка? Ни дочка, ни сын меня не ждут, сами справляются. Чужая я для них. Мужа похоронила давно. Плохо похоронила. Ни разу на кладбище не была. Памятник не поставила. Сейчас боюсь ехать – там, наверное, совсем все заброшено. Стыдно мне. Хоть бы крест какой-никакой поставить, плиту самую дешевую. Одна я. Засыпаю, а перед глазами портрет мужа. Прикрепили его кое-как, в землю воткнули. А портрет не под стеклом. Давно уж упал, наверное. Грех на мне большой. Отмолить уже не получится. Да я и не пытаюсь.

– Тетя Тома. Но вы же такая добрая… – Катя, не выдержав, расплакалась.

– Так получилось. Дети мои тоже мне это в упрек ставили – что для других я добрая, а для них – чужая. Видно, судьба у меня такая. Я ж в детском доме нянечкой работаю. Всю жизнь с чужими, выхаживаю, кормлю, сердце им отдаю. А на своих, получается, сердца не хватило. Меня чужие дети мамой называли, а свои шарахались. Дочь на свадьбу не позвала. Сказала, что не надо ее позорить. Сын… он поближе. Писал, чтобы я приезжала. Но как я могу бросить своих? Не могу. Они же ждут. Пока ходить смогу, пока глаза хоть что-то видят, в детдоме останусь. Мне Павлика надо дотянуть и Верочку. Обещала им. Павлика, пока он совершеннолетним не станет. А Верочку замуж обещала выдать. Платье ей сшить. Такая девочка замечательная. Десять лет. Надо еще восемь протянуть. Мне путевку выписали. За выслугу лет. Пансионат хороший, процедуры, питание. Только я не привыкла к такому. Всегда при ком-то. Одна не умею. Ничего… это я переволновалась. Отдохну две недели и снова на работу. Верочке обещала ракушку привезти. Большую. Если ее приложить к уху, шум моря можно услышать. А Павлику – морского конька или ежа. А еще хочу куриного бога найти. Никогда не находила. Может, в этот раз удастся. Желание загадаю и буду на шее ракушку носить.

– А что загадаете? – спросила я.

– Загадаю, чтобы вы были здоровы. Дети. Мои, чужие. Нам уже не надо, пусть у вас все будет. Ольга, а как билет обратно взять? Поможешь? Я-то в один конец купила. Говорили, что вернуть нельзя, если что.

– Купим, тетя Тома, обязательно купим, – заверила ее мама.

Тетя Тома умерла через три дня. Мама с Катей приехали ее проведать в пансионате. Оказалось, что проведывать уже некого. Только опознавать. На шее тети Томы висела обычная веревка с ракушкой – куриный бог.

– Да, это она, – сказала мама.

Катя кивнула. Я опять присматривала за Аркашей. И мне пришлось объяснять ему, что люди умирают. Аркаша не плакал. Слушал внимательно. Я рассказывала мальчику то, что слышала от бабушки. Что умершие люди присматривают за нами с небес. Что с ними можно разговаривать и советоваться. Закрыть глаза и спросить. Я так до сих пор делаю. Когда мне нужен совет, закрываю глаза и спрашиваю у бабушки – как бы она поступила? Бабушка всегда отвечает.

Content

Маша Трауб
Невозвратный билет

Зал ожидания

Родные люди

Север

Кома

Невозвратный билет