Яков Калинин

Первый шедевр

Художественное оформление: Редакция Eksmo Digital (RED)

В коллаже на обложке использована фотография:

© AndreaAstes / iStock / Getty Images Plus / GettyImages.ru

От автора

Здравствуй, дорогой друг! Ты читаешь мою первую книгу, за что я очень тебе благодарен. Надеюсь, что следующие несколько вечеров в компании с ней пройдут интересно и захватывающе, иначе зачем вообще читать художественную литературу?

История, родившаяся из сна моей любимой женщины, посвящена поиску себя в мире высокого искусства, путь к которому витиеват и тернист. Для меня, как и для главного персонажа «Шедевра» эта книга – трансформация от ремесленника к творцу. Первая и самая крутая ступень к новому этапу моей жизни. Поэтому я прошу оставить отзыв на платформе, где ты, дорогой читатель, ее купил. Твое мнение позволит мне писать другие книги лучше.

И я не мог бы оставить без благодарности моего самого преданного читателя, критика и жену. Алина, спасибо тебе за любовь, теплоту и неиссякаемую поддержку. Без тебя «Шедевр» никогда бы не родился.

Глава 1: Чистый холст

Безмятежный дорожный пейзаж на пути к графству Суррей давно наскучил. Грегори прислонил голову к стеклу, давая вибрации проникнуть в свою больную с похмелья голову. Оливия вела машину уверенно и быстро, впрочем, как и всегда, – она все еще сердилась за вчерашнюю пьяную выходку Грегори. Когда они ссорились, он неизменно прикладывался к бутылке… успокоить свою чувствительную натуру, по крайней мере, так говорил сам Грег. На деле – всего лишь замена одного наркотика на другой. Лекарство для уязвленного самолюбия.

– Лив, сыграем в нашу игру? – решил прервать затянувшееся молчание Грегори. – Я загадал персонаж…

Плечи девушки слегка дрогнули от неожиданности, она скосила на Грега свои большие голубые глаза, прикрытые желтыми стеклами солнцезащитных очков. И ничего не ответила.

– Лаадненько. А долго нам еще ехать? Может, что-нибудь уже скажешь?

– Грегори, – спокойный и твердый голос, отдающий холодом, – я очень устала, правда. Мне не хочется играть, мне не хочется слушать музыку и меньше всего мне хочется разговаривать.

Не задевай семью, Грегори, никогда не говори плохо о ее отце, сколько бы ты ни выпил и каким конченым мудаком он ни был. Этот урок давно пора усвоить, но да – его просто необходимо периодически повторять, не так ли? Грегори не хотел ехать в Суррей, тем более жить в резиденции Стоунов все лето, где даже настольная лампа будет кричать: «Ты, нищеброд, недостоин моей дочери!» – тем самым голосом сэра Стоуна. Старина Николас не любит ни одно живое существо в этом мире, кроме своей дражайшей дочки, а три года назад рядом с ней замаячил нищий иллюстратор-наркоман, затаскавший ее по самым темным наркопритонам северного Лондона. Конечно, никаких наркопритонов не было, но наркотики – да, они были причиной знакомства. В конце концов, Оливия настояла на курсе реабилитации. Для них обоих. Эта хрупкая точеная брюнетка со стрижкой под мальчика обладала характером Стальной Леди. Всегда спокойная, она переняла от отца одно из его хищнических качеств: с ней было бесполезно и даже страшно спорить. В любой ситуации она неизменно оказывалась права.

Дорожный пейзаж преобразился:«Гранд Чероки» шел вдоль озера, густо покрытого растительностью, съехал на Сандхилс-лэйн, маленькой улочке с красивыми ухоженными домами. Стриженые лужайки, вековые вязы, детишки, гуляющие с породистыми собаками, конечно же, не своими – идиллия в вакууме и самыми высокими ценами на недвижимость. Сэр Николас Стоун прикупил себе небольшое поместье за два-три миллиона на Веллингтон Авеню около десяти лет назад, еще когда был женат на матери Лив. Миссис Стоун не оценила широкий жест Николаса: по словам Лив, их брак давно трещал по швам. Оно и неудивительно, зная страсть сэра Николаса к молоденьким блондинкам, на одной из которых он решил жениться спустя полгода после развода. Поместье, задумывавшееся как семейное, оказалось никому не нужным: экс-супруга сэра Николаса по суду забрала жирную недвижимость в Лондоне и 12 миллионов, сам же Николас приезжал сюда от силы пару раз в год.

Вирджиния Уотер пропитана безмятежным снобизмом прячущихся от журналистов и звезд кино и шоу-бизнеса, бывших политиков и скучных миллионеров, обожающих играть в гольф и теннис. Где-то здесь во дворе, закрытом высоким забором на лужайке нежится на солнышке Аугусто Пиночет. Думая об этом факте, Грегори представил, как Стоун играет в гольф с чилийским диктатором на пенсии.

Лимбо для богатых.

Оливия остановила машину у двухметрового забора из красного кирпича, она потянулась к бардачку, короткие волосы защекотали недельную щетину Грегори, он вдохнул ее запах, дорогих сигарет и недорогих духов. Лив вытащила небольшой пульт и ненадолго задержалась у его лица, она сняла очки и внимательно заглянула в его карие глаза:

– Грег, наше лето начинается сейчас. Давай проведем его хорошо, – она умела требовать мягко.

«Давай проведем хорошо» означало: «Не делай никакого дерьма, Грегори».

Вместо ответа Грег поцеловал ее между глаз, а она прижалась лбом к его лицу. Последний раз они были так близки вчера днем, пока собирали чемоданы. До того как началась эта нелепая ссора.

– Сделаю все, что в моих силах, – ответил Грег.

Она отстегнула ремень и нажала кнопку на пульте, автоматические ворота неторопливо разъехались, Лив повела машину по уложенной брусчаткой дорожке к двухэтажному дому из беленого кирпича с террасой и примыкавшим к нему домику для персонала и гаражом.

– Берти и Роза уехали пару дней назад. Папа отпустил их на все лето, а значит, мы тут сами по себе. Сами готовим, сами убираем, сами стрижем лужайку, сами ходим за покупками…

– …сами подтираем себе зад, – передразнил Грегори. – Лив, я думаю, мы справимся: в Лондоне как-то справлялись без прислуги.

– Грег, в Лондоне мы сами по себе. Ты же знаешь, папа редко сюда приезжает, за домом нужен присмотр и уход.

Оливия остановила машину возле гаража и вышла, Грегори открыл багажник и первым делом вытащил огромный холст на подрамнике, лежавший на чемоданах, и вручил его девушке. Следом на площадку он начал выставлять очередной багаж: всего четыре чемодана и три сумки.

– Берти и Роза здесь живут сколько? Шесть лет?

– Восемь, – ответила Оливия.

– Восемь. Он платит им зарплату, платит за содержание дома, налог на недвижимость, но от силы приезжает всего на пару недель в год. Чтобы что? Погулять по окрестностям и поиграть в гольф со старперами…

– Грегори, – Оливия посмотрела на него отсекающим возражения взглядом. – Это его дом, он сам решает, когда и на сколько сюда приезжать и кому сколько платить. В конце концов, он позволил нам сюда приехать на все лето…

– Он позволил тебе сюда приехать на все лето. Ты говорила, что я с тобой?

Оливия вздохнула. Она вытащила связку ключей, подбирая нужный к парадной двери, прислонив холст к стене.

– Лив? Он знает?

– Ну, конечно, знает. Зачем бы я стала приезжать одна в Вирджинию на все лето? – Оливия нашла нужный ключ и загнала в замочную скважину, отворив дверь.

Грегори перехватил у нее холст и с чемоданом занес в холл. В доме было прохладно и слишком тихо, звук шагов эхом разносился от мраморного пола. Снаружи дом не выглядел большим, но внутри казался невероятно огромным: массивные двери из темного дерева вели в многочисленные игровые, обеденные и спальные комнаты, на первом этаже был кинотеатр и большая светлая терраса – отличное место, чтобы написать первую картину.

– Даже не знаю, – сказал Грегори. – Может он решил, что ты захочешь оставить своего бестолкового нарколыгу в Лондоне и провести лето, как полагается дочери члена совета «ГлаксоСмитКляйн»?

– Дочери члена совета «ГлаксоСмитКляйн» проводят лето на Карибах или в Альпах, – парировала Оливия. – И он знает, что ты в завязке. И я тоже. Я сказала, что нам нужно отдохнуть от города и…

– И что твоему обожаемому и талантливому парню Грегори нужно устроить отпуск, чтобы стать художником?

Оливия вздохнула:

– Милый, ты и есть художник, – она взяла его за запястье и наконец-то поцеловала в губы.

Обезоруженный, Грегори отправился с девушкой за остальными сумками. Два из четырех чемодана принадлежали ему: в одном была одежда, в другом – инструменты для творчества и краска с растворителями. И парочка холстов поменьше – для рутинных заказов.

– Я не художник, – буркнул Грег.

– Ох, милый, – девушка смахнула прядь волос, прилипших от пота. – Иллюстратор, художник, карикатурист, да какая по большому счету разница? Ты рисуешь потрясающие…

– Постеры, Лив, я рисую постеры. К дешевым фильмам ужасов категории B.

– Во-первых, ты делаешь это лучше всех, потому к тебе и обращаются с Голливуда. И из других стран…

– Голливуд – не страна.

– Ты меня прекрасно понял. Во-вторых, мы сюда и приехали для того, чтобы ты написал свой первый шедевр. Вдали от городской суеты…

– И моих друзей-алкоголиков, – закончил Грег.

Оливия снова вздохнула.

– Грегори, давай не будем…

Грег поднял руки в примиряющем жесте и улыбнулся. Да «давай проведем хорошо» означало «не делай никакого дерьма, Грегори» – не начинай раздувать угли вчерашней ссоры, не швыряй рамки с фотографиями в стену и не выбрасывай в окно чертову вазу из китайского фарфора, которую ее любимый папочка купил на аукционе Сотбис за 160 тысяч фунтов, чтобы показать своей дочурке, как сильно он ее любит и ценит.

«Давай проведем хорошо» – значит, не начинай заводить старую песню о главном про то, что ты бездарность, ведь в ответ ты хочешь услышать, какой ты охеренно талантливый парень. Она говорила это миллион раз, но ты продолжаешь упорно выпрашивать комплименты, которых, Грегори, ты не заслуживаешь.

«Давай проведем хорошо» означает, что ты будешь делать то, что она посчитает правильным делать. Жрать зеленый салат, бегать два километра в день, удовлетворять ее в постели и в оставшееся время писать свою картину на излишне огромном холсте, который ты вряд ли заполнишь чем-то, что хотя бы напоминало искусство.

«Давай проведем хорошо» значило, что ты перестанешь страдать той херней, которой страдал в Лондоне. Что перестанешь слоняться по пабам, пока она строит свою карьеру адвоката по ценным бумагам, чтобы хоть как-то вас содержать, пока ты строишь иллюзии, что способен написать какой-то там шедевр и получить мировое признание.

– Я сделаю все, что в моих силах, – сказал Грегори и обнял ее, закопавшись в ее короткие волосы, вдыхая аромат сладких духов и сигарет.

– По крайней мере постарайся, Грег, – ответила Оливия, обняв его за бедра.

* * *

Идиллия Вирджинии Уотер казалась Грегори излишне переоцененной. За неделю они пешком исходили все местные окрестности и достопримечательности. Проводили время, как пенсионеры, хотя им было по 28 лет. Ладно, Оливии было 29, но это не играло никакой роли.

В Лондоне же было излишне много соблазнов. Все эти друзья из прошлой жизни, которые в последние полгода недоумевали, почему красавчик Грег отказывается раздуть по косячку гавайских шишек, хотя до этого регулярно баловался белым. Все те друзья, от которых Оливия не могла говорить без вздувавшейся на лбу вены, люди, «тянущие тебя на дно». Они не были настоящими друзьями, утверждала Лив, но других у Грегори не осталось. Амир Малик был единственным настоящим другом, с которым Грегори прошел детство и юность. Взбалмошный, смешной, умный, он отправился в Сербию в самом начале войны, когда начались этнические чистки, хотя даже стрелять не умел. Пропал без вести. Его семья до сих пор ждет, но всем давно было понятно, что он погиб в первой же перестрелке, если вообще добрался до места.

Вечера пара проводила в домашнем кинотеатре, отдыхая от прогулок. Грегори разослал своим постоянным заказчикам временный адрес, куда стоило отправлять кассеты с фильмами и рабочую корреспонденцию. По работе нужно было смотреть эти кассеты, но Лив терпеть не могла ужастики: считала их слишком тупыми. В этом была львиная доля правды. Единственное исключение она сделала для «Сияния» Кубрика.

Холст, оставленный на террасе, уже две недели был девственно чист. Грегори предпочитал возиться с постером к ремейку «Деревни проклятых», он уже сделал десяток набросков с кукушатами Мидвича, но понятия не имел, с чего начать свой шедевр. Работать с чужими идеями было в разы проще, чем родить свою. Иногда он стоял напротив холста минут двадцать, но каждый раз уходил, даже не взяв в руки кисточку.

Оливия достала из мягкой пачки George Karelias and Sons сигарету и чиркнула спичкой. Она курила регулярно, но не больше трех сигарет в день: утром за чашечкой кофе, после обеда и перед сном. Никаких исключений. Иначе вредная привычка завладеет ей, как это ранее было с кокаином и LSD. Она выпустила носом дым, держа сигарету между указательным и средним пальцами, с интересом наблюдая, как Грегори вновь таращился на пустой холст. Темнело.

– Что ты видишь?

Грег вздрогнул, голос Лив вывел его из оцепенения.

– Давно ты тут стоишь?

– Минуты три. Так что ты видишь?

– Пустой холст, – вздохнул Грег.

Оливия приблизилась к холсту и провела пальцем по поверхности. Палец был серым от пыли.

– Боязнь белого листа, да? Ему уже недолго осталось быть белым – считай, у тебя появился конкурент, – Оливия показала ему пыльный палец и улыбнулась. Она всегда улыбалась, чтобы обозначить, что она просто шутит. – Скажи, что у тебя в голове, давай представим, что картина готова.

Оливия сжала сигарету пухлыми губками и положила ладони на глаза художника. Руки были холодные: она всегда мерзла вечерами. Грег снова вздохнул, давая сигаретному дыму пощекотать ноздри. Он никогда особо не курил, но ему нравился запах сигарет Лив, тонкое послевкусие, которое только подчеркивало ее женственность и мягкую силу твердого характера.

Минута. Две. Три. Четыре. Пауза затянулась, но Оливия не опускала руки, лишь положив подбородок на плечо Грега. Не говоря ни слова, она ждала, даже не выпустив изо рта истлевшую до фильтра сигарету, пепел которой осыпался на футболку Грегори.

– Я вижу, – прервал молчание Грег. – Вижу женщину в темной комнате, укутанную черным бархатом. Ее черные волосы струятся по обнаженным плечам, закрывая оголенную грудь. Она держит бокал с остатками красного вина, в глазах ожидание. Она ждет мужа. Нет, любовника. Ее глаза – в них страсть, печаль, страх быть отвергнутой. Его уже долго нет. Она боится, что он больше не вернется…

– А ее бедра?

– Ее бедра полные и упругие…

– В какой позе она стоит?

– Чуть повернувшись к зрителю…

– Что еще в комнате?

Грегори вздохнул. Лив чувствовала, как ресницы его закрытых глаз щекочут ладони. Грег постепенно выстраивал картину, но уже сложнее, чем образ женщины.

– Кто она, Грег?

– Она… женщина, не понимающая, что на самом деле она – богиня…

– Близко. Но кто она на самом деле?

Дыхание Лив скользнуло по затылку Грега, маленькие волоски приподнялись, кажется, он спиной почувствовал, как встали ее соски под тонкой атласной сорочкой.

– Она – это ты, Лив, – Грегори улыбнулся, она почувствовала это своими ладонями. И засмеялась, опустив наконец руки.

– А я уже думала, что у меня есть конкурентка, – Оливия, вытащила длинными пальцами сигарету из губ и щелкнула ей в угол террасы, после чего впилась в тонкие губы Грега.

– Это было бы слишком пошло, – Грегори обхватил ее ноги и положил себе на бедра.

– Давай на столе, – промурлыкала Лив.

Ему оставалось лишь подчиниться. С ней было бесполезно спорить. Поверхность стола была холодной, но Оливия уже не мерзла – она согревалась телом Грега будто одеялом. Лив всегда возбуждала через голову: без всяких пошлостей и кокетства, через образы, рождаемые в голове мужчины.

«Придумай самое красивое и вожделенное создание и пойми, что это я». Длинные пальцы с тонкими ногтями зарылись в его шевелюру, царапая кожу, второй рукой она впилась в его левую лопатку, скрестив ноги на пояснице, сжимая бедрами, придавая ритм такой, какой ей был нужен. Капельки пота на кончиках волос Грега играли в темноте, готовые в любой момент сорваться вниз.

Она отпустила его голову, давая выпрямиться и посмотреть на себя. Посмотреть в глаза. Ее фетиш. Легкая дрожь пробежала по ее телу, через секунду она вся сжалась, сдавив его бедрами, словно в железных тисках. Грег не переставал двигаться, не отрывая взгляда от ее распахнутых глаз, пока они не закатились. Дрожь превратилась в судорогу. Она вскрикнула и застонала. Сначала она, потом он – неизменный принцип Грега. Его конёк, его благодарность, его обожание. Только для нее.

* * *

– Сделай ее девственницей, – сказала Лив и отпила свежезаваренный «Эрл-Грей».

– Что?

– Девственницей. Мне кажется, что такая красивая женщина, как ты описал, не может бояться быть отвергнутой, для нее это иррациональный страх. Как можно отвергнуть богиню? А вот если ты сделаешь ее девственницей… Оголи ей бедро, пусти тонкую струйку крови, посади на кушетку…

– А если зритель подумает, что это месячные?

Оливия улыбнулась и сделала еще глоток чая. Они грелись у камина в гостиной, расположившись на двух креслах, она накинула шелковый белый халат. Грегори оделся и карандашом делал набросок на альбомном листе блокнота А4.

– Назови картину «Женщина». Она молодая, красивая, по ее ноге струится кровь, значит, она стала женщиной буквально несколько минут назад. Он ушел в душ, а она прислушивается к своему телу, заново изучает его, пытается понять, что с ней произошло. Допивает вино, чтобы успокоить боль. Ей страшно не оттого, что она не знает, вернется он или нет. Ей больно, потому и страшно.

– Потому что она сейчас не понимает свое тело?

– Именно. А бокал с вином – аллегория на вкушение запретного плода.

– Библейский мотив? Изгнание из райского сада. Рождение Евы.

– По факту Ева была создана богом из ребра Адама, – заметила Оливия.

– Я знаю. Метафорическое рождение, – Грег оторвал лист с прежним эскизом и принялся за новый набросок.

Оливия поджала ноги под себя. Завороженная языками пламени, она вспоминала, как первый раз лишилась невинности. Ей было всего 16 лет, а ему – 32. Это был деловой партнер отца, красивый, богатый и женатый. Отец решил провести отпуск с пользой в семейному кругу, отправившись на горнолыжный курорт в Давосе. Родители в очередной раз пытались перезапустить отношения, но скатились в их бессмысленное выяснение, а Лив опять оказалась сама по себе. Пока они лаялись в снятом домике, друг отца учил ее кататься на лыжах, он отдавал больше свободного времени ей, нежели собственной жене. Оливия первая призналась ему в своих чувствах, как ей казалось, в первой любви. А он снял для них другой домик… за наличку… на несколько часов.

…он ушел в душ, буднично, будто проделывал это по несколько раз в неделю, а она с ужасом смотрела на капельки крови на белоснежной простыне. Пыталась переварить новые ощущения, смесь боли и наслаждения. Последний раз она видела его в аэропорту и хотела только одного – поцелуя. Он подмигнул и улыбнулся. И больше никогда не появлялся в ее жизни. Оливия никогда не рассказывала об этом кому-то и даже Грегу: он был слишком ревнив и вспыльчив. Но периодически возвращалась в тот момент. Одновременно стыдный, сакральный, момент невозвратно потерянного детства. С того времени она никогда не раскрывала свои чувства, ждала, пока ей первой признаются в любви.

– Кстати, какой вариант постера выбрали для «Кукушат»?

– Они выбрали детей, – улыбнулся Грег.

– Боже, какая банальность.

– Не то слово. А тебе какой понравился?

– В стиле первого фильма их 60-х. В нем есть душа. И стиль.

– Да, она моя любимая. Но заказчику виднее.

– Я приму ванну и спать. Не засиживайся, – Оливия потрепала Грега по шевелюре и отправилась наверх.

* * *

Прогулки стали короче и реже. Второй месяц лета обернулся рутиной, в первую очередь, для Оливии. Грегори все больше времени посвящал своей картине, поэтому уход за домом лег на плечи девушки. Не полностью: он все еще подстригал лужайку, периодически мыл пол и посуду. Девушка тихо злилась, но позволяла ему творить свой первый шедевр. Поначалу она позировала для картины, но Грегу нужна была лишь поза и изгибы пледа, которым она укрывалась. Остальное он додумывал сам.

Оливия запиралась в кабинете отца и изучала книги по юриспруденции, но все чаще вместо чтения пила вино с сыром. Три месяца – слишком много. Грегори почти все время проводил с картиной. С только что откупоренной девственницей. Оставлял для нее только тихие вечера, весь измазанный краской, пахнущий растворителем, он уставал, потому что целый день проводил на ногах. Поэтому все, что оставалось – это пялиться в очередной старый фильм. Девственница действительно стала ее конкуренткой.

Сегодня она снова весь день была одна, запертая в золотой клетке отцовского дома, в котором совершенно не осталось интересных ей развлечений. Грегори все так же был на террасе, завороженный собственной картиной.

– Как поживает твой шедевр? – спросила Оливия.

Она видела, что картина близилась к завершению, но визуально она никак не изменилась за последние четыре дня.

– Небольшая проблема со светом, у меня не получается его достоверно изобразить. Его источник остался за рамой, поэтому я вынужден фантазировать…

– Грег, – прервала его Оливия. – Давай уедем.

– Куда?

– В Лондон, на недельку. Или еще куда-нибудь.

– Лив, я с радостью, как только закончу. Надо будет подождать, пока она высохнет, мы как раз успеем съездить в Лондон.

– И сколько еще ждать? День? Два? Неделю? Месяц, – в голосе Оливии прозвучали плаксивые нотки, она уже выпила бокал вина и успела накрутить себя.

– Нужно подождать еще немного, Лив, – Грегори повернулся к картине, у него в руках была палитра, с которой он взял мастихином немного краски и теперь решал, куда ее нанести.

– Грегори, посмотри на меня. Смотри на меня, когда я с тобой говорю, – ее голос вернулся к прежним металлическим ноткам.

– Милая…

– Я целыми днями убираю в этом огромном доме, готовлю нам еду, а в свободное время – сижу одна. И даже, когда мы вместе, я вижу, что ты думаешь об этой картине. Я понимаю, что сама предложила тебе сюда приехать, и у тебя, видит Бог, отлично получается…

– Лив, пожалуйста, не заводись. Мне просто нужно немного времени…

– Мне тоже нужно немного времени, Грегори, твоего времени. Когда ты не пишешь, не пялишься в экран, не витаешь в облаках…

Грегори положил мастихин с маслом на мольберт и направился в гостиную, к графину с виски. Последний раз он пил в их последнюю ссору, но не рассчитал и напился до пьяного буйства.

– Не смей пить, Грегори, – Оливия пошла за ним. Он проигнорировал ее и налил виски в стакан на два пальца, повернулся к ней и внимательно посмотрел в глаза.

– Лив, этот разговор ни о чем. Он ни к чему нас не приведет, давай отложим его до завтра…

– Нет, Грегори, мы решим это сегодня. Я устала быть на втором, третьем, даже четвертом плане!

Грег сделал глоток, горячая волна скользнула к желудку. Старина Николас знал толк в хорошем виски.

– Лив, я понимаю, что ты устала. Я тоже устал, но пойми, что я работаю. Мне действительно нравится то, что я делаю…

– Ты делаешь то, что я тебе сказала, – в ее голосе появилась откровенная злость, а на глазах выступили слезы. Она осеклась, но это было правдой. Оливия понимала, что зашла на запретную территорию, но отступать уже было поздно. – Будем откровенны: ты бы и дальше пялился на пустой холст, пока я не вмешалась…

– И я тебе за это очень благодарен, Лив, – Грегори старался сохранять спокойствие, но последняя фраза кольнула куда-то в область печени. Челюсть напряглась, но он все еще был спокоен.

– Тебе за многое стоило бы быть благодарным, Грегори, но ты почему-то воспринимаешь это все, как должное. Тебе буквально нужно вложить в голову идею, чтобы ты хоть что-то начал делать. И для тебя это что-то – само собой разумеющееся! И, конечно же, ты ненавидишь моего отца, но это не мешает тебе жить в его доме и платить по счетам его деньгами. Да, Грегори! Если ты думаешь, что на две тысячи фунтов в месяц можно комфортно жить в центре Лондона – у меня для тебя плохие новости!

Грегори отвернулся от нее и осушил хрустальный стакан. Стоило ли налить еще или станет только хуже? Он понимал, что Оливия была права, но пытался сопротивляться этому, как яду в собственной крови. Грег плеснул еще виски. Желчь уже подходила к горлу, но он ничего не говорил. Оливию молчание злило еще сильнее, она не могла принять игнорирование своей персоны.

– Тебе есть что сказать, Грегори, – потребовала Оливия.

Ссора действительно никуда не вела, ей не хотелось уже слышать никаких ответов, нужно лишь, чтобы он обнял и сказал, что все будет хорошо. Но он этого не делал. И тогда она выпалила свою историю – как взрослый мужчина лишил ее невинности. Чтобы Грегори понял, что своими руками он писал картину ее прошлого.

Грегори швырнул хрустальный стакан с недопитым виски в стену.

Глава 2: Первый штрих

Тимоти Кук глушил пиво в одиночестве, в самом темном углу паба «Берлога». Он тяжело вздохнул, когда увидел огромную фигуру, вошедшую через главную дверь и теперь неторопливо подплывавшую к нему.

– А вот и мой любимый работник года, малыш Куки! Поднимай свою тощую жопу, у меня есть для тебя хорошие новости, – Фуллер бесцеремонно запустил руку в тарелку с чипсами, которые только что принесли Тимоти.

– Ну здорова, Джимми. Я тебе, кажется, говорил, что отгрызу твою жирную руку, если ты еще раз залезешь своими грязными культями в мою еду, – устало процедил Тимоти.

– Какой ты нежный мальчик, Тимми, – рассмеялся Фуллер, пережевывая картошку и брызгая крошками на стол. – Сидишь тут один мрачнее тучи, краше только в гроб кладут. Опять Келли?

– Тебя это не касается, это наши терки, – отрезал Тим.

– А я в твою семью не лезу, малыш Тимми, я только интересуюсь, почему мой лучший ломщик давится дешевым пивом, будто ссанину хлебает, – Фуллер попытался смягчить свой интерес доверительным тоном.

– Я пью эту дешевую ссанину, Джим, потому что на что-то получше у меня просто не хватает денег, – процедил Тим.

– Так я, собственно, поэтому и нашел тебя, дурик! Эй, Марта! Принеси нам два портера и что-нибудь пожевать, – распорядился Фуллер командным баритоном.

Тимоти снова вздохнул, допивая свое пиво.

– Задолбал вздыхать, Куки! Я тебе принес, можно сказать, абонемент на год безбедного существования, а ты вздыхаешь, будто простату собрался в больничке светить! Цена вопроса – сотка фунтов…

– Фуллер, ты башкой ударился? Какая сотка? Я едва концы с концами свожу! Я, конечно, благодарен тебе и твоему кузену за работу на складах, но я и близко не зарабатываю таких бабок, – запротестовал Тимоти.

– Эй-эй! Расслабься, Куки, – на стол подали пива и еще чипсов с рыбой, Фуллер одним глотком осушил полпинты и продолжил, – Мне упала наводка, которая обошлась мне в 200 фунтов…

– Боже, Фуллер, ты опять за свое! Тебе напомнить, как Филу погрызла жопу та мордатая псина, а меня бросили в тюрячку на два года?

– Потому что не надо работать с идиотами, Куки! – вспыхнул Фуллер, подскочив на своей толстой заднице. – Гэвин Пилл мало того, что шотландец, так еще и конченый защекан!

– Фуллер, успокойся, мать твою, – Тимоти схватил его за рукав кожаной куртки, пытаясь усадить на стул, немногочисленные посетители «Берлоги» украдкой посматривали на подозрительную парочку за столиком в темном углу.

– Нет, малыш Тимми! Ты попал в тюрячку не из-за меня, зато я был первый, кто протянул тебе руку помощи. Это Гэвин нанял тебе адвоката? Нет – я! Это Гэвин дал тебе легальную работу? Упс – тоже я! И вот я прихожу к тебе и говорю: есть дело минимум на три сотни тысяч фунтов, а ты кривишь улыбальник и вспоминаешь про мудозвона Гэвина!

– Я о нем даже не говорил, Фуллер. Усади свою жопу на стул ради всего святого, – зашипел Тимоти.

Фуллер выдохнул и все же уселся, выпив еще пива. Тимоти осторожно поинтересовался:

– О каком деле ты говоришь?

– Вот это другой разговор, – Фуллер развел свои толстые черные губы в широкой улыбке, – Мы вынесем дом богатенького мудака в Суррей!

– В Суррей? Откуда родом этот новичок… как его?

– Скотт Джеймс Тейлор[1]– да, оттуда. Короче, дом находится в Вирджинии Уотер, коротышка Пит прознал, что он принадлежит воротиле из крупной фармацевтической компании…

– Фуллер, одно дело обнести склад с видиками, другое – грабить богачей, – заметил Тимоти. – Эти сволочи обносят свои дома навороченными лазерами, как в музеях, и держат домик для личной охраны с пушками…

– Куки, я не заплатил бы за наводку двести фунтов, если бы мы не могли туда залезть. Нет там никакой охраны, сигналка без наворотов – ты такую хлопнешь за три минуты. Но самое вкусное: этот крендель отпустил своих лакеев на все лето. Пит узнал, что в доме сейчас только его любовница или что-то около того. Ни собак, ни охраны – только одна соска…

– Фуллер, я не подписываюсь на мокруху…

– Да о том и речь! Мы ночью перелезем через забор, ты вскроешь заднюю дверь, свяжем сучку и потихоньку, за пару часов, вынесем все ценное в фургон. И вернемся к утру на Собачий остров. Как два пальца обоссать. Это свежий кусочек торта на блюдечке, а я по твоей морде вижу, что ты давно соскучился по сладенькому, – Фуллер облизнул жирные губы и допил третьим глотком оставшееся пиво.

Тимоти замолчал, пытаясь быстро обмозговать предложение. Фуллер уловил изменения в его лице и снова надавил, на этот раз на больное:

– Куки, это реальные бабки. Купишь цацок Келли, свозишь ее отдохнуть, поживете, как белые люди…

– Она хочет сделать аборт, – внезапно для себя прошептал Тимоти.

– Что? Она беременна?

– Пока да, – Тимоти наконец приложился губами к портеру.

– Братишка… я даже не знаю, что сказать… Почему так?

– Потому что я зарабатываю 12 фунтов в час, мы живем в крохотной квартирке на Собачьем острове, где еще чувствуется смрад от разложившегося тела жившего там четыре года назад наркомана. И отец ее ребенка – бывший зек и болела «Миллуолла»…[2]

– Можешь дальше не продолжать, мужик. С первым и вторым мы легко разберемся, а третье и четвертое – уже не исправить. Она полюбила тебя таким, какой ты есть, ждала из тюрячки, – Фуллер понизил голос практически до шепота и приблизился к Тимоти. – Докажи ей, что все это не просто так.

Тим замер, прислонив подбородок к бокалу с пивом. Фуллер, не моргая, смотрел ему прямо в глаза. Тимоти решил прервать паузу:

– А если этот богатенький хер вернется, чтобы пошпекать свою бабенку?

– Не должен, – Фуллер вновь растянулся в улыбке и откинулся на спинку стула. – коротышка говорит, что он туда вообще редко приезжает. И сейчас его даже нет в Англии.

– А чего он сам тогда не ломанет это милое гнездышко?

– Малыш Тимми, – сказал Фуллер по-отечески, – Питти работает с профессионалами, то есть со мной. Не с долбаным Гэвином Пиллом, который залупу от пальца не отличит – со мной. Потому что я знаю людей, которые знают людей, которые купят то, что мы найдем в закромах этого богатенького сукина сына. Это не техника и даже не брюлики, Куки. Этот мудила интересуется искусством и ценными бумагами. Эту шляпу не сбагришь в ломбард: здесь нужны мозги и связи. А мне нужен надежный ломщик, который меня ни разу не подводил.

Тимоти вновь погрузился в мысли. Все же с Джимми Фуллером они провернули больше дюжины краж в Сити. За свои 42 года этот черномазый сукин сын ни разу не попадался копам, сплел паутину стукачей, перекупщиков и наблюдателей в окрестностях Лондона, при этом на дело отправлялся сам, не доверяя работу левым людям, которых он не знает. Он никогда не поднимался слишком высоко, чтобы не привлекать внимание крупных рыб и полицейских. При этом он регулярно участвовал в фанатских драках, успевая свалить до того, как ему переломают ребра.

– А хер с тобой, я в деле. Но сотку отдам только после дела, – заявил Тим.

– Вот это другое дело, Куки! Через пару месяцев ты переедешь в квартирку попросторней и станешь папашей – помяни мое слово! Обложишься сосками и памперсами по самое горло!

– Достаточно, Фуллер, – поспешил прервать его Тимоти, сдерживая улыбку.

– Да-да, ты прав, не будем торопить события. Через три часа пригоняй в бывший порт: с нами поедет Гарри…

– Дрочила Гарри? Зачем ты подписал этого идиота?

– Ему хватит мозгов, чтобы вести фургон и грузить в него барахло, да и бабок ему много не надо. Расслабься, короче. Оденься во все черное, захвати маску и свои прибамбасы…

– Не учи копченого, Фуллер. Что мне сказать Келли?

– Я уже все придумал. Мой кузен позвонит, скажет, что надо ночью разгрузить фуры из Штатов. Мы как раз успеем вернуться к утру.

Удовлетворенный планом, Тимоти прильнул к бокалу, пока Фуллер достал из лопатника двадцатку, рассчитавшись за пиво с едой.

– Долго не рассиживайся, нам предстоит работать всю ночь, – здоровяк встал из-за стола, похлопал Тима по плечу и поплыл в сторону выхода.

* * *

Оливия собирала вещи в чемодан, Грегори не спешил ее останавливать: такое уже бывало и не раз. Он уже порядком захмелел и устал, ссора вытянула последние силы. Грег дал себе слово позвонить утром в их квартиру и попросить прощения, но сегодня он был уязвлён и сильно зол.

– Надеюсь, ты отлично проведешь лето со своей картиной, – Оливия уже стояла в дверях с чемоданом, явно ожидая, что Грег ее остановит, но он этого не делал. Девушка, едва сдерживая слезы, вышла.

«Давай проведем это лето хорошо» означало не дать ей даже расстроиться из-за остывшего чая. И теперь он смотрел в окно, как она садится в свой «Гранд Чероки», открывает ворота и выезжает на дорогу. В чем-то она действительно была права, но почему она не согласилась подождать еще несколько дней? Она решила вернуться Лондон. Куда же еще? В эту огромную студию с видом на Ридженс парк – будет смолить свои дорогие сигареты, глядя в окно и пить долбаный чай, возможно, читать бестолковые книжки и продолжать зубрить осточертевшую юридическую муть, которая – откровенно говоря – ей нахрен не сдалась. Зачем, если папочка ее всем обеспечивает.

Автоматические ворота закрылись, за ними взвизгнули шины. Теперь он остался один. Грегори пожирала ненависть к самому себе. Он пытался ее заглушить 30-летним односолодовым шотландским виски сэра Николаса, на который у него никогда не хватило бы денег. И смотрел на картину, которую он с нежностью и любовью писал последние недели.

Силуэт женщины, у которой даже еще не было лица, теперь казался ему жирным уродливым пятном. Чужой идеей, переваренной его мозгом. Все, как обычно. Он никакой не художник – просто человеческий принтер с красками и кисточкой, не способный на собственное творчество.

– Это не моя картина, – сказал женщине без лица Грегори.

Сегодня вечером, прямо сейчас, ему было необходимо уничтожить ее. Стереть с холста, загрунтовать, будто ее никогда не было, начать сначала. С чистого холста.

Он взял маленький мастихин с маслом, вытер его о палитру и машинально засунул в задний карман. Среди инструментов Грег отыскал тонкий шпатель и уже было занес над картиной, но остановился. Будет нехорошо окончательно загадить деревянный пол террасы маслом, да и остальные полы в доме: новых проблем со Стоуном ему определенно не хотелось. Подвал? Да, в самый раз – бетонный пол, темнота, тишина. Идеальный склеп для утилизации чужих мыслей в собственной картине. Нужно убить старое, чтобы создать новое. Собственный неповторимый стиль.

Уже порядком надравшийся, Грегори отправился в подвал. Он уже заходил сюда, когда они с Оливией только приехали, чтобы включить бойлер. Подвал был довольно большой, но очень темный, заставленный стеллажами с остатками стройматериалов и инструментов. Работала всего одна лампа – перед бойлером, сюда Грегори и перенес мольберт, укрыв пол рулонным полиэтиленом, найденным на одном из стеллажей. Тяжело вздохнув, он провел шпателем сверху вниз, сдирая еще свежее масло. Силуэт женщины, окружение, фон – все превращалось в грязное смазанное пятно. Впереди вся ночь.

* * *

Серый фургон поздним дождливым вечером съехал на Сандхилс-лэйн. Тимоти дремал на пассажирском сидении, прижатый огромной задницей Фуллера, за рулем сидел Гарри, который час назад вынюхал пару дорожек «скорости» и всю дорогу не затыкался ни на минуту.

– … получается, что никаких американцев на Луне не было. Там нет атмосферы, а вот на их кинопленках развевался флаг. Это киношники сняли в пустыне у зоны 51, где просто подул ветерок и развеял их придурочный флаг…

Бубнеж Гарри прервал Фуллер, подскочивший, когда навстречу пронесся внедорожник. Он начал обыскивать все карманы своей огромной куртки, чем разбудил Тимоти:

– Что за суета, жирный, мы приехали?

– Да! Подождите, черт! Сейчас, сейчас, – он выудил сложенный вчетверо альбомный лист, покрытый каракулями. – Гарри, Гарри! Сейчас направо! Гарри, ты видел номер «Чероки»?

– Этот внедорожник, да? Так, он начинался вроде с LB или LG, – челюсть Гарри ходила ходуном, пока он пытался вспомнить номер.

– А цифры?

– Фулли, я не всматривался в номер. Но за рулем была коротко стриженная бабенка. Ненавижу такие прически, ты же женщина – ходи с длинными волосами. Кому охота трахать бабу, подстриженную под пацана…

– Это же был «Джип Гранд Чероки», – прервал его Фуллер.

– Д-да, определенно это был «Гранд Чероки»…

– Похоже нам фартит, господа! Это тачка той самой бабенки!

Тимоти поспешил прервать восторг подельника:

– Это херово, Фуллер, мы не знаем, куда она едет. Она сейчас покатается и вернется через час, застанет обнюханного идиота в фургоне на лужайке и стукнет копам! И нас примут со спущенными штанами!

– Не ссы, Куки! Ты посмотри: на улице дождь и темень, как в очке твоего папаши. Ей осточертело сидеть в этом богатеньком доме, вот она и решила съездить потусить… Гарри, поверни здесь!

– Да сто по сто, – поддержал Гарри, – поехала подрыгаться в клубешнике и снять молодого жеребца, – парень противно заржал.

– Заткнись, идиот! Фуллер, а если она отправилась в Хитроу? Встретит своего богатенького мудака и привезет его домой.

– Боже, Тимми! Ну ты ссыкло! Удача светит смелым! Ты же фанат «Миллуолла»! Мы фанаты Миллуола! Нас боится вся Англия! Что ты сейчас скулишь, как трусливая сучка?

– Потому что я не хочу опять за решетку, – Тимоти пытался вразумить своих партнеров, но Фуллер слишком хотел отбить свои 200 фунтов за наводку.

– Короче, парнишки, сделаем так: мы с Куки откроем ворота, ты, Гарри, подгонишь к главному дому фургон, возьмешь рацию и сдриснешь на въездную дорогу…

– Братан, я не подписывался ночью мерзнуть под дождем, – запротестовал Гарри и резко затормозил.

– Не ной, Гарри! Найди автобусную остановку или телефонную будку. Увидишь «Чероки» – сообщи по рации, выиграй нам немного времени, заговори ей зубы, чтоб мы смогли свинтить оттуда.

– Хотя бы подвези меня туда, – начал ныть Гарри.

– Добежишь сам! Так к чему я… мы открываем ворота, заводим тачку, Куки вскрывает дверь, кусаем электричество, наполняем сумки добром и загружаемся, на обратном пути заберем Гарри и вернемся до утра. Всех все устраивает?

– Все равно план говно, Фуллер, – подал голос Тимоти.

– Это ты ссыкливое говно, Куки, а план просто великолепен! Гарри, какого хера ты остановился?

– Такого, что мы приехали.

– Так и чего ты сидишь – побежал на въездную дорогу! И рацию не забудь. Увидишь какую движуху – маякни нам. Ты все понял? А у меня, – он достал из куртки еще одну рацию, – наша выручалочка, мусорская рация. Если поднимется шухер, успеем по-бырому свинтить, так что держите ушки там, где надо. Слушаем меня, делаем то, что я говорю, и через недельку будем отвисать в снегах, ребятишки!

Гарри вылез с водительского кресла и спрыгнул на землю. Послышался звук тяжелого металлического предмета об асфальт. Вышедший Тимоти успел усмотреть ворованный револьвер, выпавший из штанины Гарри.

– Ты какого черта удумал, Гилберт?! – прошипел Тим, перехватив пушку, которую Гарри пытался быстро спрятать.

– Эй-эй, отдай – это осталось от бати…

– Какого черта ты взял эту пукалку на дело? Ты в кого, мать твою, собрался палить?

– Да ни в кого, Тимми! Просто припугнуть, – попытался оправдываться Гарри.

– Ты до усрачки пугаешь меня своей тупостью. Ты понимаешь, что это другая статья?

– Верни револьвер, Куки…

– Он прав, – вмешался Фуллер. – А лысый мужик, дежурящий ночью под дождем со стволом, определенно вызовет подозрения.

– Да кто узнает…

– Гарри, пушка останется у Куки. Получишь на обратном пути.

– Мне это говно на хер не упало… – запротестовал Тимоти.

– Лучше оно будет у тебя, чем у этого идиота…

– Задолбали, я не идиот! – повысил голос Гарри.

– Если продолжишь орать, это уже будут выяснять копы. Здесь богатый район, они быстро приедут. Так что звездуй уже до въезда. Их участок находится в Эгаме, они поедут по главной дороге.

– Ненавижу вас, уроды, – обиделся Гарри и побежал трусцой по мокрому тротуару.

Куки убрал револьвер под ремень. Фуллер с Тимом осмотрели соседние дома: свет уже не горел в них, после они отправились к воротам. За двухметровым забором можно было увидеть лишь крышу дома. У ворот – коробка с кнопкой звонка и камерой.

– Ты уверен, что там нет охранной сигнализации? – Тимоти с недоверием покосился на Фуллера.

– Коротышка Пит говорил, что за всем там присматривала парочка придворных псин, – спокойно ответил Фуллер и сложил руки кувшинкой, готовясь подсадить Тимоти. Тот тяжело вздохнул, перекинул сумку через плечо и поставил ногу на ладони.

Через секунду Тимоти приземлился на насыпь. Он оглядел дом, свет был выключен. Вроде внутри действительно никого не было. Пульт управления воротами должен быть у входной двери, если есть сигналка – она будет там же. Тимоти подкрался к парадной двери, чтобы осмотреть дом через стекло и машинально надавил на ручку двери. К его удивлению, она оказалась не заперта.

– Жирный, дверь не заперта, – сказал Кук в рацию.

– Наверное, бабенка забыла запереть. Гарри, ты далеко?

– Я иду, Фулли, – через одышку отозвался в рацию Гарри.

– Так беги, мудила, – прошипел Фуллер.

– Сигнализации нет, – констатировал Тимоти.

– Открой уже чертовы ворота, я тут как говно на ладони, – потребовал Фуллер.

Ворота начали отодвигаться, Фуллер вернулся в фургон и загнал автомобиль во двор. Услышав шелест шин по гравию, Тимоти вновь нажал кнопку и закрыл ворота. Фуллер вышел из машины, натягивая балаклаву. Он переступил порог и довольно присвистнул:

– А удачно мы выбрались, Куки! Пит говорил, что этот богатенький олух скупает произведения искусства, типа картины, вазы, яйца с бриллиантами и прочую фигню. Не размениваемся на мелочи: забей на телики и видики, столовое серебро тоже нахер. Чем меньше вещь, тем она дороже, увидишь какую-нибудь витиеватую херовину – кидай в сумку. Быстрее вынесем – быстрее поедем. Я на второй этаж – у пузатых кошельков всегда есть сейфы.

Тимоти расстегнул куртку, обнажив майку «Миллуолла», достав из внутреннего кармана балаклаву, включил фонарик и принялся осматривать роскошные интерьеры, Фуллер поднялся на второй этаж. Тим прошелся по гостиной, слушая, как под подошвами скрипит паркет. Он открывал шкафчики и тумбочки в поисках чего-нибудь ценного, но решительно ничего не находил. Над камином висела картина с гончими на охоте, он отодвинул ее, но и там ничего не было. На всякий случай он снял ее и отнес к выходу. Из рации раздался голос Фуллера:

– Гарри, ты на месте?

– Да, все тихо, – ответил тот.

– Фуллер, у меня голяк, только картина и… и еще одна, – Тимоти смотрел на постер к «Деревне Проклятых».

– Что за картины?

– Первая постная херня, а вторая пугает меня до усрачки – на ней какие-то стремные дети…

– Дети такие, ага. Там есть подпись художника?

– Вроде нет, – ответил Тим, вглядываясь в картины. – У тебя есть что-нибудь интересное?

– Если нет клейма – не трать время на них время. Я нашел кабинет, но пока не вижу сейф.

На безрыбье Тимоти скинул в сумку какие-то винтажные настольные часы. Ему казалось, что он попал в роскошный гостиничный номер, но никак не в дом миллионера. Бюро и шкафчики из редкого красного дерева, диваны и кресла, стилизованные под конец 19 века, огромный телевизор, но все какое-то необжитое. Ни в одной вещи, которую он тут видел, не было жизни, даже никаких фотографий. Как будто постояльцы съехали из номера час назад, оставив легкий беспорядок. Его не оставляло чувство, что они забрели сюда совершенно зря.

Он побрел по длинному коридору, недалеко от гостиной он приметил осколки стеклянного бокала, чуть дальше заметил едва уловимый свет под неприметной дверью. Тимоти нажал кнопку на рации:

– Жирный, тут свет горит – похоже в подвале.

– Принял. Может сейф там, в кабинете голяк…

– Здесь вообще везде голяк, Фуллер, эта наводка не стоит и десятки.

– Я поищу ценные бумаги или акции, если найдешь сейф – маякни, – закончил Фуллер.

– Херакни, – передразнил Тим, открывая дверь.

* * *

Грегори едва стоял на ногах: сказывалась усталость всего дня, пять или шесть стаканов виски и общее эмоциональное состояние. «Ты ничтожество, ты ничего не можешь придумать», – с этими мыслями он почти загрунтовал холст. На месте, где была придуманная Оливией девственница, теперь не было ничего, хоть сквозь белую краску все еще и проглядывали темные полосы.

До уха Грега донеслись странные звуки сверху. Кажется, какие-то радиопомехи. И голоса. И тихий звук шагов. Дверь медленно открылась. Оливия вернулась? Или сэр Николас решил неожиданное нагрянуть?

– Херакни, – послышался сверху грубый мужской голос.

Это точно не сэр Николас!

Волна паники захлестнула Грегори, смывшая опьянение и усталость, из дрогнувших пальцев выпала кисточка, приземлившаяся на обмасленный краской полиэтилен. Бей и беги. Бей или беги. Мышцы напряглись, но мозг отказывался подсказывать какое-либо решение. Грегори часто дрался в детстве и юности, но очень редко выигрывал. Откровенно говоря, он никогда не выигрывал в драках. Взломщик начал спускаться по лестнице. Что делать?! Неожиданно выскочить и стащить за ноги по лестнице? А если он вооружен? Если он просто здоровый мускулистый мужик, который вырубит его с одного удара?

Прятаться! В подвале полно места. Заберись за стеллажи и не дыши! Не оставляй следов! Здесь все в краске! Двумя прыжками Грегори сиганул в темноту, скрывшись за стройматериалами. И задел стеллаж! Баллончики с краской опасно зашатались. Не падайте! Ради всего святого, не падайте!

Баллончики устояли. Грегори опустился на колени, вглядываясь в единственное пятно света, на которое вышел долговязый худой парень в черной трикотажной куртке, с балаклавой, скрывающей лицо. Через плечо у него перекинута огромная сумка, по виду почти пустая. Гость стянул с лица маску и глубоко вздохнул.

– Жирный, похоже: в доме кто-то есть, – сказал мужчина. Грегори заметил у него в нагрудном кармане черную рацию.

– Здесь должна быть только эта бабенка, Куки. Прием, – ответила низким грубым голосом рация.

– Внизу огромная картина и все к херам залито чертовой краской. Прием, – незнакомец с большими глазами на выкате и лошадиным лицом говорил на кокни[3].

– Может, эта сучка малюет картины. Ничего не получилось, она расстроилась и уехала. Прием.

– Не знаю, – незнакомец провел пальцем в перчатке по холсту. – Краска совсем свежая, а еще здесь воняет перегаром.

Грегори пытался не дышать. Сердце готово было разорвать грудину, к горлу подкатил ком. Его вот-вот вывернет! Держись, Грегори! Не вздумай блевать! Это вопрос жизни и смерти. В спину его кольнуло что-то металлическое. Мастихин! Маленький мастихин, весь в темной краске, который он засунул в задний карман. Дрожащей рукой он достал инструмент и, вцепившись в лакированную деревянную ручку, выставил перед собой.

Кого ты пытаешься рассмешить, Грегори?

– Ты видишь кого-нибудь в подвале, Тим, – спросила рация.

– Не называй меня по имени, идиот, – ответил Тим. – Здесь огромный подвал, заваленный всякой херней.

Мужчина перешагнул огромное масляное пятно на полиэтилене и сделал еще шаг в сторону стеллажей, всматриваясь в темноту. Грег едва мог совладать с паникой, ему казалось, что этот Тим смотрел прямо на него. Художник пытался себя успокоить, что тот не видел в кромешной темноте, но тут тощий парень включил фонарик. И направил в его сторону.

Грегори вскочил на ноги, выставив мастихин перед лицом, а левую руку он согнул в локте и поднял – как фехтовальщик. Он случайно толкнул плечом стеллаж, с которого – таки упали баллончики с краской, покатившиеся к грабителю.

От неожиданности вор подпрыгнул и округлил глаза. Это надо использовать! Грегори, как будто в руках у него как минимум шпага, сделал выпад, долговязый попятился назад и почему-то потянулся к штанам. Пушка! Он достал револьвер! Вот и всё, Грегори…

Грабитель взвел курок, но тут же уронил фонарик.

– Так! Бросай эту херовину, пацанчик, – голос Тима немного дрогнул, он все еще пятился задом к холсту. – Вышел на свет! И брось эту бабуйню, пока глаз себе не выколол.

Грегори смотрел в дуло и, как зачарованный, шел вперед, вцепившись мертвой хваткой в ручку мастихина, руку свело – он не мог его бросить. Фактор неожиданности ушел в небытие: грабитель увидел его остекленевшие от ужаса и красные от алкоголя глаза и теперь понимал, что владеет ситуацией. Он нажал кнопку на рации:

– Слышь, тут в подвале какой-то малорик. Откуда он, мать твою, взялся, не расскажешь?

– Я не знаю, Куки! Коротышка говорил только про бабенку. Спроси у него про сейф! – голос из рации слегка приободрился. – Я сейчас спущусь.

Длинный парень с круглыми глазами и лошадиным лицом. Придурок забыл натянуть маску и, кажется, понял это.

– Так, пацанчик, сейчас расслабься и просто скажи, чем тут можно поживиться. И мы тебя не тронем. Отвечаю, – взломщик медленно шагнул в сторону Грегори. – Просто, ну знаешь, отдай мне свой малюсенький ножичек и не рыпайся, мелкий…

Грабитель не заметил под ногой баллончик. Время замедлилось. Мужик поехал ногой назад и нажал на спусковой крючок. Вспышка разодрала густую тьму подвала и оглушила Грегори. Звон заменил все звуки. Попытка сохранить равновесие бросила его на Грегори, он навалился всем телом. Грег едва удержался на ногах. Долговязый парень сам отступил от него, пятясь задом в пятно света и выставив перед собой револьвер.

Грегори понял, что в правой руке у него больше ничего нет. Грабитель дошел до холста, упершись задницей в мольберт, его выпученные глаза стали еще больше. Из горла торчала деревянная лакированная ручка. Он пытался что-то сказать, но больше походил на рыбу, выброшенную на берег. Грегори выпал из оцепенения и сделал шаг к грабителю.

– П-п-прости… – Грегори от страха начал заикаться, хоть и не слышал собственного голоса. – Расслабься, я тебе помогу.

Грегори от ужаса был сам не свой, парень выглядел не лучше – его серые глаза вращались, будто он был под кайфом, он вцепился в измазанную краской футболку Грега.

– Я сейчас вытащу и остановлю кровь, – Грегори по-прежнему не слышал своего голоса, но действительно был намерен помочь. – На счет три. Хорошо? Раз…

Глаза грабителя от ужаса готовы были выпрыгнуть из орбит, он вцепился в руку Грегори, не выпуская револьвер из своей правой. Грег дернул на счет «раз».

Фонтан крови ударил в его лицо. Под кровавой пеленой Грегори на секунду ослеп. Вор попятился назад и упал на задницу, зажимая горло уже обеими руками. Револьвер шлепнулся на полиэтилен, оставшись лежать в луже краски и крови. Ошеломленный Грегори проморгался и на секунду посмотрел на холст. Полоса ярко-красной крови прошла от одного края до другого, извилистая форма на белом фоне заворожила Грега. Что-то было в ней гипнотизирующее, приковывающее взгляд.

Из оцепенения его вывела огромная фигура, материализовавшаяся у лестницы. Толстый мужчина в маске. В ее прорези Грег увидел обалдевшие от общей картины в подвале глаза.

В ушах все еще звенело. Грег бросил взгляд на тощего – он был бледный как смерть, его веки уже постепенно опускались. Нога Грега наступила на твердый предмет – револьвер! Он выхватил оружие из лужи, револьвер был весь скользкий и липкий от краски и крови. Дрожащей рукой Грег навел ствол на второго грабителя, тот поднял руки и что-то говорил. Пришлось сконцентрироваться и напрячь слух, чтобы понять, что именно.

– … черт тебя раздери, – единственное, что удалось услышать Грегори.

– Ч-что?

– Я сказал дай мне его забрать, – толстый парень указал на раненого подельника. – И ты о нас больше не услышишь, клянусь! Просто опусти пистолет, парень…

Рация у него за пазухой зашипела. Грегори услышал женский голос и название улицы, на которой располагался дом сэра Стоуна. Похоже, соседи вызвали полицию. Значит совсем скоро к дому стянутся констебли – это знал и толстый грабитель. Он активно жестикулировал, но Грегори понимал – теперь он хозяин положения. Толстый мужчина сделал шаг к нему, Грегори взвел курок. Из нагрудной рации грабителя зазвучал другой голос:

– Фулли, тут проблемка. Две патрульки проехали, с мигалками и все такое…

– Черт! Сука! Вот херня! – грабитель нервно задергался, притопывая короткими ножками.

В конце концов он побежал вверх по лестнице. Грегори все еще держал револьвер, целясь в стену, где стоял толстяк. Он не мог поверить, что остался жив этим вечером. Пуля, выпущенная тощим грабителем, едва не пробила его череп, а теперь он перехватил чертову инициативу. В ушах еще звенело.

Грег повернулся к тощему:

– Сейчас приедет полиция и вызовет врачей, – попытался приободрить грабителя Грегори.

Только парень уже не подавал признаков жизни. Его остекленевшие глаза замерли и смотрели в потолок. Кровь все еще вытекала через расслабленные пальцы парня, которые так и остались на шее. Револьвер выскользнул из онемевшей руки и шлепнулся в лужу.

«Ты убил человека. Он пытался тебя остановить, когда ты вытаскивал мастихин из его сонной артерии. А ты его убил», – мысль локомотивом пронеслась через сознание Грега.

Но ведь это был несчастный случай! Он сам напоролся на мастихин!

Но ты держал его в руке, Грегори. Ты выдернул его из шеи и не оказал этому парню первую помощь.

Грег в панике от своих мыслей расстегнул куртку тощего грабителя, чтобы сделать массаж сердца, хоть он и не умел. Как его звали? Тим? Куки? Под курткой была футболка «Миллуолла». Твою мать! Он один из тех футбольных фанатов! Им ничего не стоит пробить голову скрученной и свернутой в «кирпич» газетой! Второй грабитель – он видел Грега! Он знает, где его найти!

– Боже, что я натворил! – в панике крикнул Грегори.

Руки дрожали, ноги стали ватными. Он попытался встать и едва не сломал ногу, поскользнувшись на луже крови. Сюда едет полиция. Что им сказать?

Что двое грабителей вломились в дом, Грегори, и одного из них ты случайно убил. Но какого черта ты делаешь в этом доме? Оливия определенно точно не сказала Николасу Стоуну, что ты будешь здесь жить. Для полиции ты никто! Ты сам вломился в дом и убил мужика, который вломился следом.

Грегори взбежал вверх по лестнице. Он уже слышал сирены. Входная дверь была распахнута, во дворе ничего не было, ворота остались открыты. Похоже, грабитель уже сбежал: на гравийке Грегори рассмотрел следы от шин, видимо, мужик резко дал по газам. Грегори нажал кнопку на щитке у входной двери, ворота начали медленно сдвигаться. Слишком медленно! Он увидел зарево спецсигналов на соседней улице, еще несколько секунд, и они здесь!

Ворота задвинулись. Грегори захлопнул дверь. Полицейские же не могут зайти на частную территорию в отсутствие владельца? В голове, будто пчелы, роился миллион панических мыслей, ни на одной из которых он не мог сосредоточиться. Он сел на коврик и оперся спиной на входную дверь, сжав руками голову.

Руки. Они были все в крови.

В подвале лежит тело убитого тобой сраного фаната «Миллуолла». У ворот дома, где ты его убил, осматриваются полицейские. И его подельник видел твою окровавленную морду! И, самое забавное, Грегори, ты дал ему уйти!

Панические мысли в голове Грегори звучали каким-то непривычным, но знакомым ему голосом.

Трррррррр!

– Бог ты мой! – Грегори подскочил от резкого звука прямо над его головой. Кто-то звонил в интерком у ворот. Хотя почему «кто-то» – это констебли! – Без паники, Грегори, без паники. Дома никого нет, отползи от двери. Не отвечай, не отсвечивай. Дом пустой. Пусть они так думают.

Грегори по-пластунски двинулся в глубь дома. Это самая стремная ночь в твоей жизни, Грегори.

Нужно было просто уехать с Оливией. Нахер эту картину, нахер этот дом, нахер этих грабителей! Ничего бы вообще этого не было! А сейчас в подвале сраный труп!

Грег дополз до ванны в гостевой спальне и, не включая свет, на ощупь полез под душ прямо в одежде. Все тело колотило. От волнения он тут же выблевал дорогущий виски сэра Николаса. Он стоял под холодной водой, весь в крови и блевотине, в полной темноте. Безнадежно пытаясь отмыться от убийства.

Через плеск воды в гостиной он услышал телефонный звон.

Это копы! Не бери трубку! Тебя вычислят! Они вломятся в дом, найдут труп и арестуют тебя! А в тюрячке твою жопу порвут на британский флаг длинными черными херами фанаты «Миллуолла», которых там всегда хватает, Грегори! Так что. НЕ БЕРИ чертову ТРУБКУ!

Глава 3: Абстрактное искусство

Сколько времени прошло? Грегори сидел в душе, в абсолютной темноте. Сил не было. Кажется, он успел отключиться. В ушах все еще звенело. Парень стянул с себя мокрую одежду и белье, выполз из ванной. Ноги не слушались и скользили по паркету. Он все еще боялся зажечь свет и шел буквально наощупь.

Света от полицейских мигалок уже не было видно. Копы убрались? Абсолютную тишину вновь пронзил телефонный звонок, отразившийся от стенок черепа вспышкой боли.

Что если ты всего лишь напился и отключился в ванной? Может, ничего не было, Грегори? Все это всего лишь пьяный сон?

Телефон продолжал звонить.

Если это был всего лишь сон, тогда откуда в подвале, где ты провел весь вечер, появился труп?

Подвал. Чертов подвал. Чертов грабитель. Надо позвонить копам и все рассказать. Но для начала нужно позвонить Оливии, а до этого – надеть сухую чистую одежду. Впрочем, необязательно чистую. В доме было очень холодно. Грегори пошел на второй этаж, в спальню, где они остановились с Лив. Первое, что попалось под руку в шкафу, был мягкий спортивный костюм для вечерних пробежек. Пойдет.

Телефон замолк. И через секунду снова позвонил. Не бери трубку, Грегори. Тебя здесь нет. Нужно спуститься в подвал. Туда, где ты его оставил. При мысли об этом к горлу вновь подкатил комок.

Свет в подвале все еще горел. Уже у входа Грегори заметил следы крови на полу и отпечатки на стенах. Он все заляпал, когда играл в красного партизана! Рука машинально провела по мокрым волосам и нащупала в них остатки запекшейся крови.

Грег чувствовал себя в самом жутком бэдтрипе, который только мог с ним случиться. Переставлять ноги получалось с огромным трудом, глаза резало буквально от любого, даже самого слабого света. Когда он начал спускаться по лестнице, сердце забилось так, что отдавало в висках.

Телефон замолк и снова зазвонил.

Дойдя до конца лестницы, он повернул голову. Тело грабителя лежало на измазанном краской и кровью плотном полиэтилене, как кукла-марионетка с обрезанными веревочками. Шея вывернулась под неестественным углом, остекленевшие глаза по-прежнему пялились в потолок, челюсть отвисла, на нижней губе запеклась вспенившаяся слюна с кровью. Грегори не мог себя заставить подойти ближе, ноги вросли в бетон, да и остальное тело словно одеревенело.

Знакомое чувство, не так ли? С тобой это уже случалось, Грегори. Только ты зарыл это в глубины своего разума…

О, боже!

В тот день отменили последний урок. Миссис Лоррис заболела корью. Ей было столько лет, а заболеть она решилась только тогда. И ты пошел домой, вместе с Амиром. Он предложил пойти в кино – на «Рассвет мертвецов» Ромеро, – но у тебя просто не было денег. Амир предложил «угостить», но ты все равно отказался. Ведь главный фильм ужасов ждал тебя дома.

Чертов телефон смолк. И снова начал звонить! Черт, просто не думай об этом! Сделай хоть что-нибудь!

Грегори смог оторвать ноги от пола. Нужно свернуть этот чертов полиэтилен. Просто укутай труп вместе с его чертовой кровью! Грегори был босиком, пол был чертовски холодный, но ему меньше всего хотелось сейчас наступать на угаженное полотно. Он начал сворачивать его с конца, который был ближе к нему, пытаясь дать стечь жидкости к центру. Тут же еще стоял мольберт с картиной. Грег поднял голову, отвлекшись от процесса.

Она была великолепна. Подгоняемая сердцем грабителя кровь из артерии мягко легла на свежезагрунтованный холст. Ярко-алый штрих на белом полотне завораживал своим молниеносным движением – никаких мазков кисточками или мастихином, нет! Тысячи маленьких брызг, красных точек, выстроились в своеобразный Млечный Путь. Каждый рубин крови – своя планета, кишащая жизнью, кристаллизующаяся смертью. Волоски на шее Грегори встали, кожа покрылась мурашками. Это не просто картина. Это короткий миг между жизнью и смертью этого парня, который безвольной куклой валяется на полу в углу темного холодного подвала.

Кажется, это то, что ты искал…

– Мой первый шедевр? – Грегори впервые подал голос, который показался ему совсем незнакомым. Язык будто прилип к небу, горло опухло и резалось болью.

Ответа, конечно же, не последовало. Но то, что случилось с холстом этой ночью, хоть и в моменте было омерзительным и ужасным, сейчас…

Вызывает трепет.

Все еще завороженный кровавой картиной, Грегори осторожно приподнял мольберт с холстом и отнес поближе к лестнице, убрав с полиэтилена. Он отошел на шаг, еще на один. Определенно, картина не теряла своего гипнотизирующего шарма даже при отвратительном подвальном освещении. Краткий выплеск жизни из сосуда человеческого тела, попавший на холст случайно…

Случайно ли? Грег, это сделал ты. Неосознанно, в панике, ослепленный страхом, но это сделал ты. Эта картина твоих рук дело.

Телефон умолк. Боже, наконец, тишина. Надо прибраться – вернуться в реальный мир, где в подвале лежит труп убитого тобой человека!

Грегори продолжил сворачивать пленку, на которой лежало тело. Он обернул ею туловище. Голова все еще пялилась в потолок, разинув рот. Так не пойдет. Грег обошел тело и приподнял мертвого вора за плечи, облокотив на стену. Теперь труп смотрел на картину.

Кажется, у тебя появился первый поклонник, Грегори.

Художник невольно хихикнул возникшей мысли. Он снова подошел к холсту. Сложно было поверить, что череда роковых событий породит этот совершенный изгиб. И, как бы то ни было, это вышло неслучайно. Это его творение. Это то, что произошло с ним и благодаря ему.

– Это моя картина, – сказал холсту Грегори.

Не картина, тупица, – это улика в деле о непреднамеренном убийстве. Ее изымут и отправят в хранилище вещдоков, а потом – на экспертизу. Ее будут скаблить, чтобы взять образец крови, а потом уничтожат. А тебя отправят гнить за решетку, где сможешь рисовать только говном по стенам.

Этот голос в голове. Стал более осязаемым, грубым. Кажется, он обрел источник. Он звучит за твоей спиной, Грегори.

Он медленно обернулся. Труп сидел на тощей заднице и пялился на него, в тупой усмешке разину рот. Бледный. Мертвый. Труп. Такие не разговаривают. Но его открытый рот шевельнулся, из него раздался тот самый голос:

– Че ты пялишься, урод?

* * *

Грегори обуял животный ужас. БЕГИ! Он взлетел вверх по лестнице, споткнулся о ступеньку и приложился о твердую грань лбом. В глазах потемнело, но тело инстинктивно на четырех конечностях продолжило карабкаться наверх. Он выполз из подвала и захлопнул дверь. Попытался встать, но ноги подкосились – лицо упало на пол. Грегори потерял сознание.

Темнота. Тишина. Я умер?

Нет, Грегори. Тебе всего 11 лет и ты возвращаешься домой из школы. Звонишь, но никто не открывает. И ты садишься на крыльцо и ждешь. Сколько ты ждал? Минут пять? Семь? Соседка миссис Нуарс открывает дверь. Она собралась в аптеку, за инсулином, ты здороваешься и желаешь хорошего дня. Как воспитанный хороший мальчик. Поднимаешься наверх, на третий этаж, в вашу маленькую квартирку. И видишь, что дверь слегка приоткрыта… Мама должна быть дома в это время. Может, она вышла в магазин? Ты легонько толкаешь дверь и входишь… Трииинь-Трииинь-Трииинь…

Чертов телефон опять зазвонил, разрывая своим звуком сознание Грегори. Он все так же лежал на полу, который уже нагрелся от тепла его тела. Правый глаз слипся и саднил. Похоже, что он рассек об ступеньку лоб над правой бровью, и теперь лежал в небольшой лужице уже собственной крови. Он уперся ладонями в паркет и встал на четвереньки, но голова будто прилипла к полу. Надо доползти до гостиной. Вызвать скорую.

Подгоняемый требовательной трелью, он кое-как дополз до телефона и схватил холодный пластик трубки. Из динамика послышался голос Лив:

– Алло! Грегори! Это ты? Ответь, пожалуйста, – ее голос звучал взволнованно и даже тревожно.

– Оливия… боже… сколько времени, – едва выговорил Грег.

– Я звоню уже два часа! Грегори! Я думала, с тобой что-то случилось!

– Лив, я…

– Звонили полицейские. Они говорят, что соседи слышали выстрел в папином доме! Они звонили отцу, но он в Цюрихе, потом позвонили Британи, а потом мне. Боже, Грегори! Я себе места не нахожу! Ты в порядке?

– Я… – Грегори едва мог говорить, да и не находил нужных слов. – Лив, я…

– Грегори, ты ранен? Я вызову скорую! И приеду, – голос Оливии был нестерпимо громкий.

– Лив, я в порядке, – выдавил Грег.

– По твоему голосу так и не скажешь…

– Я… кажется, я перебрал виски. И отключился в душевой…

– Твою мать! Грегори! Я сейчас приеду!

– Лив, постой, – прямо сейчас он был уверен, что ей не стоит приезжать.

Расскажи ей, что укокошил фаната «Миллуолла» в подвале дома ее долбанутого папаши. Давай! Это как оторвать скотч! Скажи: «Твой парень – теперь убийца». Прими это как факт. Один хер она тебя не будет ждать из тюрячки. Кому сдался отшпиленный в жопу нищий карикатурист без гроша в кармане? Лучшее доказательство того, что старина сэр, драть его в рот, Николас был как никогда прав! Так что давай – руби правду-матку!

– Грег? Ты тут, – голос Оливии задрожал, кажется, она вот-вот расплачется.

– Лив, родная, я в порядке. Просто я сильно пьян… и тут кое-какой… беспорядок, – язык в сухом рту едва ворочался, а находить сколь-нибудь убедительные слова было еще сложнее.

– Боже. Грег, – слезливые интонации мигом испарились, – ты разгромил папин дом?!

– Нет, Лив! Черт… нет, не в этом дело. Просто я опрокинул краску… и теперь весь пол… в краске…

– Твою ж мать! Грегори! Там паркет из ясеня…

– Я знаю, Лив, я все уберу, у меня есть растворители…

– Никаких растворителей, Грегори! Боже мой! Тебя и на день нельзя оставить одного!

– Оливия, – Грег прочистил горло, чтобы голос звучал убедительнее, – это моя ошибка, я ее исправлю.

– Не вздумай ничего трогать, пока я не приеду!

Ты облажался, урод. Утром она приедет и застанет тебя в обнимку с трупом. И с твоей мазней, которую ты в бреду принял за шедевр. Ха-ха-ха! Ты такой мудак! ТЕБЕ лучше бы было сдохнуть в этом вонючем подвале!

– Я все исправлю, Лив! – Грегори оборвал голос в своей голове и, кажется, повысил голос.

– Грегори, почему ты кричишь на меня, – кажется, она удивилась неожиданному отпору.

– Потому что я со всем справлюсь один, Оливия. Моя ошибка – это моя ответственность. Хватит за мной подтирать, как за несмышленой псиной! Ты мне не мамочка! – яростно выпалил Грег.

Голос в трубке затих. На том конце провода явно не ожидали такого поворота.

– Лив, прости, я хотел сказать…

– Ты уже все сказал, Грегори. Ты прав: пора прекратить подтирать за тобой. Мне нужно было понять это гораздо раньше.

– Лив, я…

– Прибери в доме, Грегори. Как сможешь. Собери свои вещи, положи ключи под камень возле крыльца и убирайся. Я приеду через неделю и, как ты понимаешь, хочу застать дом в том виде, в котором мне его оставил мой папа.

– Оливия, прошу, дай мне…

– И раз ты решил, наконец-то, делать все сам – позвони утром в полицию и объясни, что за звуки слышали соседи. И что за машина отъезжала от папиного дома.

Короткие гудки. Грегори положил трубку на базу и сжал голову.

Потрясающе, ковбой! За одну ночь ты продырявил до смерти человека, нарисовал картинку своей мечты и разнес в говно отношения со своей бабенкой. Пора за лотерейным билетом!

– Заткнись! – выпалил Грег в пустоту комнаты.

* * *

– Трупы не разговаривают, – заверил себя Грегори, плетясь на кухню. В огромном трехкамерном холодильнике он отыскал бутылочку Perier, сорвал крышку и жадно начал пить. – Это все стресс, травма и обезвоживание. Соберись, Грег.

Небо начало светлеть, значит совсем скоро наступит рассвет. Из гостиной донесся звук старых напольных часов: они отбили пять часов. Боже, сколько всего произошло за каких-то пять часов! Голова готова была лопнуть. Оливия сказала, что соседи видели машину…

Нет, она сказала, что соседи слышали выстрелы.

Господи, заткнись! Отвратительный гоповский говор! Так, Грегори, думай! Что сказать копам? Надо поговорить с соседями, прежде чем идти в полицию.

«Привет, я – Грегори, временно живу в доме сэра Стоуна. А что вы видели и слышали этой ночью?» – потрясающий план!

Грег включил кофемашину, засыпал в бак зерновой кофе и нажал кнопку. БЖЖЖЖЖРРРРРРР! Звук встроенной кофемолки ударил молотом по вискам. Надо выпить чашечку кофе, станет немного лучше. Принять горячий душ. И прибраться в доме. В который вломились воры. Грегори понял, что он толком не осмотрел дом после вторжения. Что если воры что-то успели вынести? Что-то ценное. В краже обвинят Грегори, нищего парня, зарабатывающего на хлеб иллюстрациями и постерами, обиженного на девушку, которая его бросила по телефону.

«Давай проведем это лето хорошо», – промелькнуло в памяти предложение Оливии. «Я сделаю все, что в моих силах», – ответил тогда Грегори. Что же, по крайней мере, ты постарался.

Грег налил большую кружку крепкого кофе и отправился осматривать дом. Кофе был обжигающим и горьким – как раз то, что нужно. Он шел по длинному коридору, в сумраке раннего утра на светлом паркете из ясеня он рассмотрел следы крови и краски. Следы его перемазанного тела, когда он полз до ванной. Стены беспорядочно заляпаны кровавыми отпечатками. Разбитый хрустальный стакан. Следы грязи с ботинок, оставленные ворами. Дверь в подвал. Все еще закрыта. На полу небольшая лужица крови – именно здесь Грег потерял сознание. Он потрогал рассечение на лбу – кровь немного подсохла, а правая половина лица еще липкая. У подвала больше всего грязи и отпечатков. Придется хорошенько потереть.

Двигаемся дальше. В холле было множество следов. Левое крыло: здесь кинотеатр, игровая комната с биллиардом и баром, сауна с мини-бассейном. Сюда они, похоже, не заглядывали. Нужно идти на второй этаж, снова. Очевидно, толстый вор не стал искать ценности в спальнях, а вот кабинет был буквально перевернут: пол устилали выброшенные из шкафов книги, картины сорваны со стены, в некоторых расколоты рамы. Похоже, толстый вор безнадежно пытался отыскать сейф. Если бы они побольше знали о Николасе Стоуне, то никогда бы не сунулись в эту бездушную пустую коробку, в которой никогда никто толком не жил. Весь этот дом, как красивая коробка в пестрой бумаге с бантиком, выброшенная под искусственную елку на витрину. Сраная декорация благополучной богатой жизни.

Все это было поправимо. Все, кроме трупа в подвале. Нужно было возвращаться на первый этаж. По пути Грег зашел в большую спальню, где были его вещи и, наконец-то, надел носки и кеды. Возвращаться в подвал совсем не хотелось, но иного пути не было.

Труп сидел у стены и пялился на картину, в том положении, в котором его и оставил Грегори. Молча.

– Потому что трупы не разговаривают, – повторил себе Грег. Ему очень не хотелось, чтобы этот мерзкий голос кокни снова заговорил в его голове.

Ему потребовалось минут десять, чтобы заставить себя подойти к телу. Грег присел на корточки напротив тела. Мертвец безучастно смотрел, радужка серых глаз слегка затуманилась, белки пронзили сотни красных жилок. Похоже, он захлебнулся собственной кровью.

– И что с тобой делать, – спросил Грегори, сильно надеясь, что труп не станет отвечать.

Грег и сам не мог ответить: у него не было машины, чтобы куда-то вывезти тело, у него не было ни навыков, ни решимости, чтобы расчленить труп. В голове всплывали статьи об американце Джеффри Дамере, которые насиловал, убивал, расчленял и хранил в холодильнике фрагмент тел своих жертв. Нет, Грегори определенное не был убийцей, и тем более – насильником. «Портрет Дориана Грея» – главный герой избавляется от тела с помощью друга-химика, они растворяют труп в кислоте. Такого друга, запасов кислоты и места, где можно было растворить тело взрослого мужчины тоже не было. Спрятать в доме? В саду? Слишком ненадежно…

– Все еще думаешь, что ты не убийца? – труп смотрел на него, но звук шел не из его разинутого рта.

Грегори отпрянул, по-тараканьи попятился, не сводя глаз с тела взломщика.

– Нет-нет-нет-нет! Ты мертв! Ты МЕРТВ! – разболевшееся горло едва выдерживало его крик.

– Я не просто мертв, мудила, это ты меня кокнул! Воткнул в горло эту херовину и «помог», – труп хрипло рассмеялся. – Видел бы ты свой улыбальник!

– Я сошел с ума, – Грегори зажмурился и зарылся руками в волосы. – Я не спал, пережил стресс и…

– И моей кровью намалевал свою картину, – закончил за него труп.

Грег открыл глаза – мертвец участливо смотрел на него, готовый в любой момент продолжить беседу. Нет. Достаточно. Хватит! Надо идти в полицию и все рассказать. Его не посадят в тюрьму – это была просто самооборона!

– А как же твоя замечательная картинка? – изумился мертвец.

– Да пошел ты! – заорал Грегори. Он резко встал на ноги так, что в глазах опять потемнело.

Надо привести себя в порядок. И спрятать картину – о ней можно совсем ничего не говорить. Сказать копам и не бояться, что со дня на день сюда вломятся фанаты «Миллуолла». Он здесь жертва, а не этот мудак, завернутый в полиэтилен! И трупы не разговаривают!

* * *

Почему бы просто было не позвонить копам?

Грег старался не обращать внимания на голос трупа в своей голове и усердно крутил педали спортивного велосипеда, найденного в гараже сэра Николаса. Вирджиния Уотер сияла во всем великолепии в лучах утреннего солнца. Грегори заклеил рану на лбу пластырем – временное решение, чтобы не пугать прохожих, по-хорошему ее стоило бы зашить.

Картину он завернул в темный брезент и спрятал в гараже. Даже если его арестуют, копы не найдут ее: нет смысла искать что-то в гараже, если преступление произошло в подвале дома, так ведь?

Богатенький папуля твоей бывшей девахи случайно найдет ее, когда будет парковать свой новенький «Роллс-Ройс». И выкинет это недоразумение на помойку. Потому что гениальной она кажется только тебе. Это сраный реквизит к рекламе прокладок и затычек для пилоток, а не картина.

– Заткнись. – крикнул Грег, невольно обратив на себя внимание почтальона. – Это не вам, мистер. Доброе утро! – спешно поправился Грег.

До полицейского участка больше пяти миль. Ехать около получаса – как раз есть время проветрить мозги и все обдумать. Это была просто самооборона: у вломившегося в дом вора был револьвер, он выстрелил, и тогда Грегори воткнул ему мастихин в горло. Нет! Не специально, это произошло совершенно случайно.

Из-за тебя он истек кровью.

– Если бы не второй грабитель, я бы остановил кровь, я бы вызвал копов и врачей, – отвечал Грегори своим мыслям.

Необязательно быть хирургом, чтобы знать – нельзя вынимать из артерий лезвие!

– Я просто запаниковал…

В горле пересохло, Грег остановился у мини-маркета, чтобы купить воды. Черт. В желудке противно бурлило. Он не ел с полудня вчерашнего дня, да еще и выпил полбутылки виски. В бакалее он захватил сэндвич с тунцом, который тут же прикончил возле магазина. Чтобы добраться до участка, нужно переехать Темзу, не доезжая до Хитроу.

Почему ты просто не позвонил копам, жертва аборта?

Грегори вновь оседлал велосипед. Почему в богатеньком районе нет своего участка? Да потому что богатых не грабят! Откуда вообще взялись эти недоумки?! Явно неместные.

Когда Грег приехал к полицейскому участку, его футболка под спортивной кофтой уже была насквозь мокрая, ко всему прочему – от него уже осязаемо воняло перегаром: сорокаминутная велопрогулка только усугубила состояние. Внутри он не застал ни одной живой души, за стеклом не было даже дежурного офицера. Ничего не оставалось, кроме как сесть на холодное металлическое сидение в холле. Грег не заметил, как провалился в сон. В пустоту.

Он шел по коридору первого этажа дома Стоуна, который все никак не заканчивался. Стены были покрыты кровавыми отпечатками его ладоней, в глубине слышался телефонный звонок. Ноги несли его только к одной единственной двери, той, которая вела в подвал. Он хотел остановиться, но ноги были неумолимы, а звонок не смолкал. Дверь распахнулась, как только Грег к ней приблизился, ноги спускались по бетонным ступенькам, ведущим куда-то в темную пустоту. Свет ушел, он был в полной темноте, лестница закончилась, и он уже просто шел на звук телефонного звонка. Но тот внезапно прервался.

Грег остался в полной темноте. Лишь откуда-то сверху доносился едва уловимый скрипящий звук. Словно по щелчку, зажегся свет. Будто прожектор, выхвативший из бескрайней темноты маленького человечка, востребованного иллюстратора хоррор-сюжетов, мечтающего стать полноценным художником. Грег видел только серый бетонный пол, застеленный прозрачным полиэтиленом, но здесь было что-то еще. Что-то не освещенное светом невидимого прожектора. Оно было подвешено и теперь медленно раскачивалось буквально в считанных дюймах от Грега.

Он сделал один шаг к звуку, вытянув руку ладонью вперед. Еще шаг. Ладонь наткнулась на что-то мягкое и теплое. По инерции предмет качнулся, в пятно света попали обнаженные женские ступни.

Это то, чего ты так боишься?

Круг света плавно расширяется, захватывая в свои объятие подвешенное на кожаном ремне тело. Женское тело, в одной лишь светлой ночнушке, мерно раскачивающееся взад-вперед. Бледные тонкие руки безвольно висели вдоль туловища. Свет расширяется, подбираясь все ближе к лицу повешенной, выхватывает из тьмы спутанные русые волосы, прижатые широким ремнем к горлу, подбородок с маленьким шрамом, тонкие синеющие губы, почти кукольный носик, закрытые глаза и тонкие брови.

– Кто это?

Знакомый голос, кокни, шелест полиэтилена. Грегори не в силах повернуться, тогда убитый грабитель его обходит. Он завернулся в окровавленный и запачканный краской полиэтилен, как в уютный плед, его лицо и горло в крови, лицо бледное, но глаза живые. Мертвец с интересом рассматривал висящее женское тело.

– О! Погодь! Так это мамка твоя, – труп рассмеялся собственной догадке. – А я смотрю: прям одно лицо. Дай-ка угадаю: она не выдержала, что ее сынок бездарность, и вздернулась, пока ты протирал штаны за партой?

Вдруг тело матери Грегори забилось в судорогах, глаза открылись, а руки вцепились в ремень, едва не достающие до бетонного пола ноги задергались в безумной пляске. Она не сводила своих карих глаз с Грега, ее рот открылся, но из него раздался противный непрерывный телефонный звонок.

Свет моментально погас, а тьма уволокла его в холодную вязкую глубину.

Глава 4: Богатый внутренний мир

Грегори чувствовал, будто он тонет в темной холодной воде, и крепкая рука тащит его наверх. Он начал задыхаться, тело забилось в конвульсиях, как рыба, выброшенная волной на песчаный пляж. Дребезжащий звук телефонного звонка резко прекратился, давая шанс на перезагрузку. Он наглотался этой мутной черной болотистой воды. Слишком много…

Тело изогнулось, и он изверг из себя болотистую муть, но та не была холодной, напротив, – горячая и вонючая. И он лежит лицом в ней. Черт, как паршиво. Его подняли и усадили к стене. Темноту рассек холодный яркий луч, от которого мозг поразило болью, будто от удара током. Свет позвал его. Нет, он о чем-то спрашивает.

Свет погас, глаза остались открытыми, но не могли ни на чем сфокусироваться. Огромное пятно темного цвета нависло над ним и что-то говорило. К губам поднесли что-то холодное, жидкое, зубами он зацепился за твердый пластик. Вода! Рука сама схватила стаканчик, отправив целительную влагу вглубь безвольного тела. Картинка перед глазами начала проясняться. Темное большое говорящее пятно перед ним, чуть подальше, у стенки, – высокая худая фигура, в каком-то балахоне.

– Мистер! Вы меня слышите? – говорило большое темное пятно. Звук все еще был приглушенный, будто говорящего накрыли пуховой подушкой.

Грегори отчаянно заморгал глазами, пытаясь прогнать туман. Большое темное пятно превратилось в нависшего над ним тучного полицейского, а фигура в балахоне все еще оставалась в расфокусе.

– Мистер, что с вами? Назовите свое имя, – голос полицейского вдарил по ушным перепонкам.

– Бойл, – смог выговорить Грегори. Попытка выдавить из себя собственную фамилию едва не вывернула его вновь наизнанку. Откуда-то со стороны послышался высокий женский голос:

– Я едва на минуту отлучилась, а он уже здесь дергается…

– Джули, – оборвал ее тучный коп, – Не покидай свой пост! Никогда! А если он тут помрет?!

Фигура в балахоне отлепилась от стены, подошла к Грегу и села на корточки. Он смотрел своим остекленевшим немигающим взглядом и давил эту мерзкую ухмылочку. Этот мерзкий ублюдок смотрел сверху вниз и упивался беспомощностью Грега.

– Ну что, маменькин сынок, ты готов склеить ласты в мусарне, – издевательски прохрипел Тим.

– Пожалуйста… пожалуйста… – Грег задыхался от ужаса и беспомощности. Он действительно думал, что вот-вот его сердце остановится.

Резкий мерзкий запах ударил ему в нос. Грег инстинктивно дернулся, но огромная рука копа перехватила его голову, сжав пальцами, второй рукой ее обладатель тыкал ему мерзкую тряпку под нос.

– Прошу, не надо… – пытался протестовать Грегори.

– Мистер! На вас напали? – голос копа пытался быть вежливым, но сквозь фальшивые интонации сквозило отвращение.

Фигура в полиэтилене встала и снова отошла к стене. Тим оперся на нее плечом и скрестил ноги, с интересом осматривая крохотный холл полицейского участка.

– Мистер Бойл! Вы можете рассказать, что с вами произошло, – потребовал тучный коп.

Мерзкий запах прояснял сознание. А вместе с ним вернулись воспоминания всей прошедшей ночи. Грегори застонал и снова изверг из себя остатки полупереваренного сэндвича с чертовым тунцом.

– Дэвид, он нам весь участок заблюет! Выведи его на улицу! Это же алкаш, – потребовал визгливый женский голос.

Мужчина поднял его за шиворот, облокотив на стену.

– Мистер Бойл, я выведу вас на свежий воздух, – бескомпромиссно заявил коп.

– Нет, я пришел к вам… – Грегори пытался объясниться, но его уже вели вон из участка.

Полицейский облокотил его на холодную кирпичную стену. Яркое утреннее солнце слепило Грега так, что он не мог рассмотреть лицо копа. По крайней мере, рядом не было окровавленного Тима.

– Мистер Бойл, вам нужна медицинская помощь? – поинтересовался тучный коп.

– Нет… я, – в руках Грега оказался пластиковый стаканчик воды, который он тут же осушил. – Я с Веллингтон Авеню, – Грег пытался подбирать слова, но из-за одышки у него это получалось с большим трудом.

– На вас напали? – коп зациклился на одной мысли, кажется, он не особо слушал его.

– Этой ночью я поссорился со своей девушкой… в доме ее отца…

– Она ударила вас, мистер Бойл, – поторапливал полицейский.

– Нет… она уехала, – Грег перехватил очередной рвотный позыв.

За спиной копа снова послышался визгливый женский голос:

– Вот, я принесла еще нашатыря. Ему вызвать скорую?

– Нет, – взмолился Грегори.

– Мистер Бойл, откуда у вас эта рана на лбу? – спросил коп.

– Я… я ударился о лестницу… – все мысли Грегори спутались в тугой клубок, из которого едва можно было собрать цельную картину.

– Потому что меньше надо пить, – съязвил визгливый голос за плечами полицейского.

– Боже мой! Да послушайте меня, – Грегори начал закипать.

– Джули, звони медикам. Пускай они с ним разбираются, – распорядился коп. – Мистер Бойл, я постою с вами до приезда врачей. Мне очень жаль, что вы поссорились со своей подругой, но полиция Суррей такими вещами не занимается. Я могу дать вам номер кризисного центра…

Грегори поднял ладонь, останавливая его речь. Они явно пытались от него избавиться. Парень представил себя со стороны: облеванный, прижатый копом к стене полицейского участка, не способный связать трех слов, дрожащий и слюнявый. С кровоточащей раной на лбу: пластыри, размякшие от рвоты, оторвались и болтались на лбу, как лоскуты кожи.

– Мистер Бойл, как вы сюда добрались, – поинтересовался полицейский.

Грег огляделся в поисках велосипеда Стоуна, на котором он прикатил. И не нашел его. Его разбил истерический смех. Коп отпустил его, отступив на шаг, как от умалишенного. Грегори опустился на землю, вытянув ноги, от смеха у него потекли слезы. Хоть Грег и не видел лица копа, он кожей чувствовал исходящее от него презрение.

Сквозь слезы он заметил обрывок полиэтилена – Тим стоял рядом с ним, опираясь спиной на стену. Он тоже ржал как конь. С противным хрипом. Грег даже заметил капельки крови, летящие у него изо рта. Сквозь смех Грег показал пальцем на Тима:

– Этот… этот вломился ко мне… наставил пушку…

– Дэвид, у него белая горячка, – сказала визгливая женщина.

Тучный коп не ответил. Он просто нависал огромной тучей над Грегом, пытаясь понять, что же с ним делать. Грегори с трудом поднялся на ноги, пытаясь перестать смеяться. От смеха болело все его нутро, смех отзывался болью в желудке, в почках, в голове, в горле. Но он не мог перестать хохотать, потому что рядом с ним заливался смехом Тим. Грег оттолкнулся спиной от стены и шаткой походкой пошел прочь от копов.

– Мистер Бойл! Дождитесь врачей, вы можете навредить себе, – попытался вразумить его коп. – Вас может сбить машина!

Грегори повернулся и продемонстрировал копу неприличный жест, продолжив свой путь и задыхаясь от смеха.

* * *

Люди шарахались при виде Грегори. Своей нетвердой походкой он уже преодолел мост через Темзу, наконец, перестал ржать. Ветер трепал оторвавшиеся ото лба пластыри, обветривая рассечение. Этот же ветер шуршал полиэтиленовым балахоном Тима, который бодро шагал вслед за Грегом.

– Так почему ты просто не позвонил копам? Это же как пиццу заказать, – рассуждал ходячий труп.

– Потому что иди нахер, вот почему, – огрызнулся Грег, напугав пенсионерку, выгуливавшую пекинеса.

Женщина с ужасом в глазах отпрянула от него. Тим залился хриплым смехом.

– Почему ты шляешься за мной? Ты призрак или как?

– Я похож на гребанного Патрика Суэйзи? Я – труп, разлагающийся в подвале, где ты меня кокнул, дебил!

– Но почему ты здесь, а не в подвале?

– Потому что иди нахер, вот почему, – вернул ответ Тим.

Грегори был уверен, что он окончательно двинулся головой. Его внешний вид как нельзя лучше подтверждал это. Он не мог понять, что произошло в полицейском участке: его будто бы выключили, подменили реальность на какой-то бред с галлюцинациями, в котором он не владел ни телом, ни словами. Он не мог говорить, а его не хотели слушать. В тот момент, когда ему больше всего нужна помощь – его выкинули, как обоссанного бомжа.

– Ты хуже обоссанного бомжа, – заметил Тим.

– Кто бы говорил! Ты вор! Ты мертвый вор! Подожди… ты читаешь мои мысли?

– Ты эту херню называешь мыслями? – Тим противно захихикал.

– Боже мой, заткнись уже, – тяжело вздохнул Грегори. – Если не нравится – выметайся нахрен из моей головы!

Грег шел вдоль огромного поля, вдалеке он заметил стоявший пикап и человека, что-то делавшего посреди дороги. Мужчина был одет в рабочую форму и желтый дорожный жилет, подойдя поближе, Грег увидел размазанную по асфальту собаку. Кишки выкинуло через задний проход, неподалеку лежали осколки красного пластика: похоже, водитель проехался по тушке колесами. От вида внутренностей Грег снова готов был проблеваться, но уже было нечем. Рабочий заметил его реакцию:

– Здорово, приятель! Тяжелая ночка выдалась? – незнакомец был явно озадачен его видом.

– Ч-что? – переспросил Грег.

– Я говорю видок у тебя чуть лучше, чем у этой псины, – буднично заметил дорожник. – Тебя избили?

– Нет… я… это я сам, – Грег виновато улыбнулся. – Дружище, у тебя не найдется воды? Я иду от самого Эгама и уже порядком задолбался.

– Воды нет, но есть горячий чай в термосе, – рабочий мягко улыбнулся.

Он достал из салона авто небольшой термос, открутил крышку-стаканчик и наполнил горячей жидкостью. Грег осторожно отпил зеленый чай с имбирем и мятой. Со стороны за ним с недовольным лицом наблюдал Тим, поджидавший удобного момента, чтобы бросить очередную колкость.

– Чертовски хороший чай, – похвалил Грег.

– Не то слово! Меня, кстати, зовут Иезекииль, можно просто Изи, – мужчина снял перчатку и протянул руку. Изумленному Грегу только и оставалось, что пожать ладонь.

– Грегори. Грег. Интересное у тебя имя. Религиозные родители?

Изи взорвался заразительным смехом, вызвав улыбку у Грега. Не переставая смеяться, Изи обошел пикап и достал из кузова широкую лопату, вроде той, которой обычно убирают снег.

– Сейчас Иезекииль приравняет тебя с размазанной псиной, – внезапно оживился Тим.

Улыбка пропала с лица Грега. Изи, заметив это, пояснил:

– Я займусь своей работой, а ты пока пей чай, – он подмигнул Грегу. – А родители назвали меня Джейкобом.

Изи подцепил лопатой небольшую тушку собаки, голова которой безвольно свесилась с полотна. Он попросил Грега открыть одну из двух пластиковых бочек в кузове, куда он и скинул тушу животного.

– Бедные создания. Богатенькие ублюдки из города отвозят ненужных питомцев в Суррей и отпускают гулять на луга, а сами уезжают. Они думают, что местные приютят их, но их бывшие питомцы слоняются по округе, пытаясь их найти, пока не угодят под колеса невнимательного водителя, – Изи посыпал окровавленный асфальт белым порошком из большой солонки.

– А что ты с ними делаешь, Изи? – спросил Грег, отпивая из кружки живительного чая.

– Я работаю подрядчиком у муниципальных служб графства Суррей. Собственно, мою работу ты только что увидел, – Изи снова улыбнулся и закинул в кузов лопату.

– Ты убираешь с дорог сбитых животных?

– Убираю и утилизирую, – он снял перчатки и прикурил сигарету, опершись на пикап. – И не только сбитых, и не только с дорог. Любые мертвые животные – это биологические отходы. Их нельзя просто вывезти на свалку или закопать в яме – больное разлагающееся животное может отравить почву и грунтовые воды. Поэтому вызывают меня, – он ткнул себя большим пальцем в грудь, выпустив из носа дым.

Грегори допил чай, который заметно его взбодрил: тошнота ушла, а силы начали восстанавливаться, сознание перестало мутить. Он отдал Изи крышку-чашку, благодарно кивнув головой.

– А что ты с ними тогда делаешь? – спросил Грег.

– Ну, по правилам их нужно сжечь в крематории, – Иезекииль хитро прищурился, – но, по правде говоря, это дороговато. Поэтому я собираю тушки, сбрасываю в огромный чан из нержавейки и засыпаю щелоком.

– Чем? – не понял Грег.

– Щелоком. Он же едкий натр. Он же каустическая сода. Раньше его использовали прачки, но он буквально разъедал руки. А потом его начали использовать для производства мыла. Вообще его много, где используют, даже фермеры, но я его использую, чтобы избавляться от тушек несчастных животных, – Изи докурил, забычковал окурок о подошву ботинка и кинул его в кузов.

Грегори сглотнул.

– Слушай, – продолжил Изи, – так что с тобой случилось?

– Это долгая история. Если вкратце – ко мне вломились грабители, я случайно убил одного из них, и сейчас его тело разлагается в подвале. А его дух преследует меня, – Грегори улыбнулся, краткая история сегодняшней ночи очень просто сошла с его уст, как и давящий груз вины с его плеч.

– Давай, мудила, хвастайся каждому встречному уборщику, что укокошил фана «Миллуолла»! – Тим всплеснул руками под полиэтиленовым покрывалом. – Ты не смог рассказать сраным копам, но вот чувак, отскребающий кишки от асфальта, явно заслуживает твоего доверия!

Иезекииль нахмурился, но тут же у его глаз сошлись задорные морщинки, и он снова разразился хохотом.

– Ты веселый парень, Грег, – воскликнул он, вытирая слезы. – Я же тебе почти поверил! Умеешь выдержать серьезную мину.

Изи хлопнул его по плечу огромной ручищей. Этот коренастый немолодой мужчина излучал добро всеми своими действиями.

– Куда путь держишь? Может, тебя подкинуть, – спросил Изи.

– Я иду в Вирджинию…

– Вирджинию Уотер, – присвистнул Изи – ты не похож на тамошних снобов.

– Я остановился в доме отца моей девушки. Ну… наверное, уже бывшей девушки…

– Заблудшая душа, – Иезекииль по-отечески покачал головой. – Я тебя докину, только свою кофту оставь в кузове. Я не брезгливый, но сам знаешь…

Грегори понимал. От него несло хуже, чем от мертвой псины. Тим с негодованием смотрел на весь этот разговор, кажется, он злился на то, что ему придется ехать в кузове. Рядом с облеваной кофтой и бочкой с трупами.

* * *

– Значит ты – заблудшая душа? – Иезекииль начинал разговор, будто бы говорил с самим собой.

– О чем ты?

– Не волнуйся, я тебя не осуждаю. Я сам был заблудшим. «Двенадцать шагов», знаешь?

– Ты об этом, – Грег не любил ворошить прошлое, но чувствовал, что Изи можно довериться. – В молодости увлекался всяким, пока не познакомился с Лив. Я и ее подсадил на эту дрянь, но в отличие от меня она гораздо сильнее. Она баловалась только кокаином, а я успел подсесть на героин.

– И сейчас успокаиваешься спиртным?

– Только, когда все плохо, – ответил Грегори.

– Это хуже всего, Грег. Я и сам курю, единственный порок из прошлой жизни. Но курю, потому что мне нравится. А вот алкоголь является прибежищем лишь заблудших овец…

– Ты поэтому назвался Иезекиилем? – Грег неловко поменял тему.

– Потому что типа наставляю заблудшие души на путь истинный, – Изи хихикнул. – Нет, Грег. Я не выбирал это имя, оно само пришло ко мне. В Афганистане…

– Хочешь сказать, что ты воевал в Афганистане? – воскликнул Грег.

– Я служил в снабжении. Никогда не стрелял в людей. Не приемлю убийства. Но насмотрелся всякого, там и подсел сначала на маковое молочко, чтобы успокаивать разум, а потом на героин.

Повисла недолгая тишина, которую поспешил прервать Грегори:

– Что ты вообще делал в Афганистане?

– Мы поддерживали афганских повстанцев, – коротко ответил Иезекииль, он размышлял с минуту, а потом продолжил, – как-то Советы решили вести бомбардировку кишлака, в котором мы остановились ночевать. Представляешь: всюду взрывы, сослуживец лежит с кишками наружу, другому осколком сбрило полголовы, а я лежу в этой глиняной избе, и мне все абсолютно по боку. Сержант Финниган вытащил меня, думал, что я контужен. А я был в полное говно, Грег. В полное. Он нес меня на плече, а я заблевал ему всю форму.

– Как ты видел своих убитых сослуживцев, если лежал в доме?

– Я покинул свою физическую оболочку. Летал над кишлаком и смотрел на все, думал, что уже мертв. Видел сверху, как сержант тащил мою тушу, а она блевала на него. И тогда на меня снизошло благословение Господа.

Иезекииль говорил спокойно, будто рассказывал не об ужасах войны, а читал молитву. Тем не менее каждое его слово наполнено силой, мягкой, обволакивающей, успокаивающей.

– Бог сказал отринуть мою греховную жизнь и нести людям свет божий. Показать им праведный путь…

– И как это пересекается с тем, что ты растворяешь в кислоте трупы животных, – перебил его Грегори.

– В щелоке, Грег, – поправил Иезекииль. Я забочусь о них, провожаю в последний путь, защищаю от их смрада еще живых существ.

– Разве Иезекииль по легендам не оживлял мертвых?

– Я не святой, Грег. Я не властен повелевать жизнью, – терпеливо и снисходительно объяснял Изи. – Но я пытаюсь направить заблудшие души к свету.

Пикап Изи вывернул на Сандхилс-лэйн. Короткая поездка близилась к завершению.

– Ты так и будешь обсуждать с ним этот религиозный бред или спросишь то, что нас действительно интересует, – в зеркале заднего вида показался Тим, рассерженный и суетной. – Просто спроси его, не надо строить из себя псевдо-философа, тупица!

– Дружище, ты рассказал, почему убираешь трупы животных, но не рассказал как ты их утилизируешь?

– Разве, Грег? – Изи остановил машину и вновь заглянул в глаза Грегори. Тот стушевался, но решил продолжить:

– В смысле, ты рассказал, что засыпаешь трупы щелоком, но не рассказал что с ними происходит после…

– Ты правда хочешь знать, Грегори?

– Следуй за белым кроликом, мудила. Ты нашел кроличью норку, теперь осталось выяснить, насколько она глубока.

И Грегори ответил:

– Да.

* * *

Грегори обуял голод, который он ранее никогда не испытывал. Кроме сраного бутерброда с тунцом, он больше суток ничего не ел. Он вытащил из трехкамерного холодильника сэра Стоуна все оставшиеся продукты. На огромной сковороде шкворчали яйца, бекон, помидоры, сыр, стручковая фасоль, бобы – все, что попало под руку.

Парень сидел за кухонным островком и буквально шпиговал себя едой, жадно давясь, откашливался, отрыгивал и тут же глотал. Остывшим кофе пропихивал еду глубже в нутро.

– Прям завтрак чемпиона! – напротив стоял Тим, который все так же давил свою мерзкую ухмылку.

С подбородка капали яичный желток и остатки жира, горло болело, нос был заложен, Грег задыхался, но продолжал есть. Капилляры в глазах полопались от напряжения, но еда успокаивала желудок и разум. Подгоревшим тостом Грег начисто обтер глубокую сковороду и отправил хлеб в рот, под аккомпанемент бессвязных шуточек мертвого грабителя. Нажравшись до отвала, он едва дошел до дивана гостиной, упав на который заснул глубоким, тяжелым, как ватное одеяло, сном.

Он вновь оказался в подвале, но не внизу. Парил под самым потолком, был прожектором, освещающим маленький кружок бетона под собой. Невидимый, неосязаемый. Наблюдатель. На свет вышла маленькая точка. Он опустился ниже, чтобы ее рассмотреть, и пятно света расширилось. Он увидел себя, маленького, напуганного, растерянного. Это был Грегори, но только 11-летний, заблудший в темный подвал Стоуна.

В полнейшей тишине он услышал звук. Очень знакомый звук мерно раскачивающегося тела. Он опустился ниже, чтобы рассмотреть лучше. И пятно света расширилось, выхватив из темноты ноги повешенной женщины.

– Ты знаешь, чем закончится этот сон, – раздался голос Тима.

– Нет, – ответил Наблюдатель. – Сейчас все по-другому.

– От смены точки зрения, общая картина не изменится, – заверил Тим.

– Ты уже стал экспертом в моих снах? Просто заткнись.

Тим молчал. Мальчик снизу выставил руку и толкнул тело. Наблюдатель приблизился, рассматривая тело мамы Грегори. Она не выглядела мертвой, скорее, заснула в очень странном положении. Тело раскачивалось взад-вперед, а мальчик мог только стоять, не говоря ни слова.

Тело мамы начало биться в судорогах. Ее руки рванулись к горлу, пытаясь отвязать ремень, но ничего не получалось. Маленький Грегори лишь стоял и смотрел, невластный над собой, неспособный пошевелиться. Наблюдатель не вмешивается, он лишь смотрит. И ничем не может помочь маленькому Грегори.

– Ты можешь прекратить это в любой момент.

– Но как, – спросил Наблюдатель.

– Ты никогда не оказывался сверху, не так ли, Грег? – голос Тима изменился. В нем появились успокаивающие интонации.

– Что мне сделать? Просто скажи!

– Перестань быть светом.

– Я не понимаю…

– Перестань быть светом! – спокойствие ушло из Голоса, он стал властным и требовательным.

Тело женщины извивалось в безумных конвульсиях. Она выгибалась, пытаясь нащупать пол под ногами, она до крови прокусила губы, и теперь ее ночнушка покрывалась маленькими красными капельками. Она безумно мотала головой, волосы спутались, больше походя на какую-то мокрую мочалку. Чем дольше он медлил, тем сильнее окрашивалась в красный ее светлая ночнушка. Брызги летели на маленького Грега, покрывая его лицо. Мальчик хотел закричать, он хотел сделать хоть что-то, но это было не в его силах.

– Сколько ты готов смотреть на это? Прояви милосердие, черт тебя побери! Прекрати его страдания! Перестань быть светом!

Конвульсии женщины перестали походить на человеческие. Так умирают раненые рептилии. Не люди!

– Так умирает детство, Грегори. Перестань быть светом! – в нетерпении требовал Голос.

И он перестал. Темнота. Вязкая, осязаемая, теплая. Звуки не прекратились, где-то там внизу все еще слышны попытки вдохнуть хотя бы немного воздуха, там внизу безумием скрипит кожаный ремень, на котором висело тело матери маленького Грегори. Но, по крайней мере, этого теперь не было видно.

– У тебя прекрасно получилось, Грегори. Добро пожаловать в Пустоту.

* * *

Утреннее солнце, заполнившее гостиную, назойливо пыталось просочиться сквозь веки. Тело было тяжелым и теплым, мышцы полностью расслаблены – Грег впервые хорошо выспался за последние несколько дней, его сознание освободилось от хаотичных мыслей. Грегори перевернулся, разлепив, наконец-то, глаза.

– Проснись и пой, вонючка! – Тим сидел на корточках возле дивана, как непоседливый ребенок в ожидании пробуждения своих родителей. – Думаешь, раз ты охеренно выспался, я покину твою бесполезную жизнь?

Вместе с образом мертвого вора в голову вернулись все воспоминания последних суток. Грег отодрал тело от дивана и направился в душ. Пальцы втирали шампунь в кожу головы, ногтями отдирали неотмытые ранее кусочки запекшейся крови Тима. Грег растирал мочалкой кожу, пока та не начала саднить, в слив вместе с серой пеной уходили его страхи и терзания. Кажется, впервые за столь долгое время он более-менее представлял, что ему надо делать. Тим стоял за стеклом, скрестив руки на груди и нервно отбивая ногой по кафелю.

Грег старался не обращать на него внимание. Этот… призрак – он здесь временно. Нужно только избавиться от тела, скрученного в полиэтилене в подвале дома сэра Стоуна. Вывезти его вон из дома, засыпать щелоком и залить водой. Дальше простой химический процесс сделает всю грязную работу за него.

– Где ты найдешь столько щелока? Думаешь, в Вирджинии есть магазинчик «Все для избавления от трупов»?

Грегори не ответил Тиму. Он вытерся полотенцем, накинул халат и пошел вновь осматривать первый этаж. Кровь на светлых стенах уже свернулась – придется повозиться со шпателем или растворителем. То же самое с полом, но он хотя бы лакированный – можно пройтись тряпкой с отбеливателем. С этими мыслями Грег отправился готовить завтрак и заваривать кофе. Из-за вчерашнего нервного обеда завтрак оказался скудным – надо закупиться на пару дней вперед.

В полдень он переоделся в максимально простую одежду и отправился в небольшой сад, где в маленьком сарайчике раздобыл садовую тележку, с которой Грегори отправился в небольшой строительный магазинчик «Морли».

Он не был уверен, что у продавца вообще найдется хоть немного щелока, но очень на это надеялся. В голове крутился рассказ Иезекииля, который как-то буднично и разочарованно объяснил, как растворяет тушки мертвых животных. Будто в тот момент он осознал, что шутка Грегори о трупе в подвале оказалась совсем не шуткой.

Грег рассчитал, что для уничтожения трупа ему потребуется 100 фунтов едкого натра. Но в магазинчике нашелся только один пакет на 50 фунтов, но и ему Грег был несказанно рад. Также он захватил несколько бутылок отбеливателя, пару бутылок средства для прочистки труб, полдюжины бутыльков уксуса, пачку огромных мешков для уборки сада, жидкость для розжига.

Платить только наличными. Никаких разговоров с продавцом. Не называть имени. Прикинуться обычным работягой, которому надо навести порядок в доме богатенького ублюдка. Тем более, что это практически правда. За прилавком был приветливый пожилой джентльмен с бейджем на груди – Джонатан Уорд. Грегори поприветствовал его, выкладывая свои покупки на небольшой стол с кассой.

– Отличный сегодня день, мистер. Давно не было такого теплого лета, – продавец приветливо улыбнулся, пытаясь завязать диалог.

Грегори ответил натянутой улыбкой, а мужчина продолжил:

– Варите мыло?

– Ч-что? – мерзкое чувство кольнуло куда-то в печенку Грега.

– Мыло. Моя жена увлеклась мыловарением, когда вышла на пенсию. В Вирджинии сейчас это какое-то повальное увлечение…

– Нет, я не варю мыло, – отрезал Грег.

– Давай, скажи для чего тебе нужен весь твой набор химика-любителя, – оживился Тим.

Грегори попытался сгладить углы, немного поменяв тембр голоса:

– В хозяйском подвале потравили крыс, сейчас там целый шерстяной ковер. Надо навести уборку.

– Кого ты назвал крысой, мразь, – стоявший за продавцом Тим скорчил гримасу негодования.

– Трудовые будни, – пожилой джентльмен понимающе улыбнулся. – О каком доме идет речь?

– Боюсь, я не могу разглашать эту информацию, – быстро сориентировался Грег. – Дом скоро выставят на продажу.

Продавец кивнул и снова подарил ему свою улыбку:

– С вас 76 фунтов и 25 пенсов.

Грег выложил на прилавок восемь десяток и терпеливо дожидался, пока пожилой продавец искал монетки в кассе. Сдачу оставляют только те, кто сильно торопится.

В Вирджинии Уотер никто никогда не торопится.

* * *

Грег вывалил в огромную сковороду, на которой уже жарились свиные колбаски, содержимое трех банок красной консервированной фасоли. С тех пор, как он вернулся в дом Стоунов, его одолевал голод. Кажется, организм решил восполнить все свои потери, требуя все больше и больше жирной калорийной пищи, богатой белком. Он с остервенением ел все приготовленное прямо из сковороды, запивая слишком сладким апельсиновым соком. Увлеченный запихиванием в себя еды, Грегори даже не смотрел на Тима, приклеившего к нему свой немигающий взор.

– Понимаешь, насколько ты омерзителен? – попытался все-таки обратить на себя внимание мертвец.

– Ты лежишь в подвале и разлагаешься уже второй день, – изо рта Грега полетели брызги красного соуса и хлебные крошки. – Спорим на двадцатку, что ты сейчас лежишь в собственном дерьме.

– Слышь, сука, я стою здесь и говорю с тобой! И львы «Миллуолла» никогда не срутся в штаны!

– Ты – труп, а трупы обсираются. Не удивлюсь, если по подвалу уже расползлись твои глисты…

– Пошел ты нахер, мамкотрах! Ставлю двадцатку, что твоя мамка обосралась, когда висела на ремне в вашей крохотной вонючей квартирке!

Грег бросил полный презрения взгляд на Кука:

– У тебя нет двадцатки, ты – сраный труп! Понял меня, педик? Ты кусок тухлого мяса!

– Мамке это своей скажи! Наверняка у нее по ляжкам текло дерьмо, пока она барахталась перед тобой, как…

– Заткнись, сука! Заткнись! Хватит копаться в моей черепушке, сраный гондон! – Грег вскочил со стула и бросил в Тима пустую банку из-под фасоли. Красный соус брызгами лег на бежевую стену позади мертвеца. Тот лишь усмехнулся:

– Я буду копаться, где захочу и сколько захочу. Буду рассматривать в деталях каждый твой мокрый сон, буду смотреть на тебя, пока ты дрочишь, срешь и чем ты там еще занимаешься…

– Тогда наслаждайся, – Грег развернулся на пятках, распахнул выдвижной ящик кухонного гарнитура и выхватил молоток для мяса.

Он яростно затопал к двери подвала.

– Эй! Эй! Куда ты, мать твою, пошел?! Я тут с тобой разговариваю! – Тим, шурша полиэтиленовым балахоном, потрусил за ним.

Грегори за секунду преодолел длинную бетонную лестницу. Труп Тима лежал в том же положении, с затуманенной мертвенной белизной глазами в окоченевшей позе. Воняло дерьмом. И разложением. Грег ударом ноги с размаха перевернул его на бок.

– Какого хера ты творишь?! Прояви хоть каплю уважения к усопшему, – заорал Тим.

Он с размаха влепил молотком трупу в челюсть. И еще раз. Еще раз! Грег бил с диким остервенением снова и снова. Изо рта мертвеца окровавленным жемчугом отлетали зубы. Щека деформировалась и порвалась, обнажив осколки лицевых костей.

– Ты сраный маньяк! Прекрати уродовать мое лицо, мудила! – я.

Он бил изо всех сил, пока из треснувшей глазницы не вывалился и повис на нерве левый глаз. Только тогда Грегори изогнулся и блеванул на кровавое месиво, которое он сам устроил.

– Твою мать! Какого хера! Мое лицо! Мое прекрасное лицо! Нахера ты наблевал на меня, – Тим вцепился в волосы, будто пытался их вырвать.

Грегори, пошатываясь, поднялся на ноги, вытер рукавом подбородок. По вискам стекал пот, лицо было искрещено маленькими капельками мертвой крови. Он повернулся к Тиму:

– Это еще цветочки, ублюдок. Ягодки нас ждут впереди.

Из разжатых пальцев с коротким звоном упал молоток. Грег тяжело дышал, он молча прошел мимо онемевшего Тима в глубь подвала, вернувшись с щеткой на длинной ручке. И подмел в маленькую кучку выбитые зубы и осколки костей. Оставив щетку возле тела, он спокойно поднялся наверх.

Чтобы немного себя успокоить, он решил заняться уборкой: начал с кабинета сэра Стоуна. Тим встал ногами на стол из красного дерева, наблюдая сверху, как Грег возвращает книги в шкаф, прибирает бумаги, вешает на стены безвкусные картины.

– Какого хера произошло в подвале? – потребовал Тим. – Не делай вид, что ни хера не было! Я, сука, смотрел, как ты раскраиваешь мою черепушку кухонным молотком! Ты в край звезданулся?!

– Ты правда думаешь, что я буду перед тобой объясняться? – Грегори не думал отрываться от уборки. Он нанес на тряпку моющее средство и протирал все поверхности, которые мог затронуть второй грабитель.

– Просто я не могу понять, как за сутки дрожащий коротышка, защищающийся малюсеньким ножичком…

– Это был мастихин, – поправил его Грегори.

– Да хоть вилка для очка! Как ты за пару дней превратился в шизанутого психопата, раскрошившего черепушку «случайно» убитого им человека? – Тим изобразил пальцами кавычки.

– Разве не ты говорил мне во сне «перестать быть светом»? – Грег передразнил его жест.

– Что ты несешь, идиот? – попытался изобразить удивление Куки.

– Я говорю, что щелок не растворяет зубы. По ним можно опознать твою дерьмовую личность, кусок биомусора.

– А нельзя было это сделать как-то, я не знаю, более гуманно? – Тим снова начал себя накручивать, его явно бесило спокойствие Грегори.

– Наслаждайся нашим последним днем вместе, совсем скоро ты превратишься в сраные биологических отходы. А будешь выделываться – я тебе еще яйца откромсаю.

Тим подавился своим возмущением, но решил не продолжать дискуссию. На всякий случай.

* * *

Вирджиния Уотер погружалась в сумерки. Моросил мелкий дождь. Грегори к вечернему часу успел оттереть от стен и пола следы крови, соскоблив их остатки бритвенным лезвием, частично повредил краску. В глаза это особо не бросалось, но Грег решил, что все равно подкрасит поврежденные участки. Закончив с уборкой, он вновь отправился в подвал, прихватив с собой нож и хозяйственные перчатки.

Он развернул кокон с мертвым грабителем, тот уже окоченел и не гнулся, чтобы срезать одежду, пришлось сильно попотеть. Тело было покрыто корявыми смазанными татуировками, во всю тощую грудь мертвеца скалился грозный лев. Наблюдавший до этого молча за происходящим, Тим решил подать голос, когда Грег начал срезать брюки с нижним бельем:

– Эй-эй-эй! Не трогай яйца, пидрила!

– Успокойся, мне не нужны твои яйца, щелок не растворяет одежду, – спокойно объяснил Грег.

– Слышь, дай мне хотя бы умереть достойно!

– Ты уже умер, забыл? Твои портки все в дерьме, – в подтверждении своих слов Грег сдернул с трупа трусы и продемонстрировал Тиму.

– Вот же пидор! Можешь отсосать мой хер, сраный извращенец, – Куки схватил себя за яйца.

Грег не стал ему отвечать. Из измазанного краской и кровью балахона он вытащил револьвер, весь в масле и крови, и пока отложил в сторону: раньше он никогда не брал в руки оружия до роковой ночи. От оружия тоже нужно было избавиться. Затем Грегори оторвал от свертка огромный плотный пакет для уборки срезанных веток и начал его натягивать на труп, как носок на ногу, головой вперед. Мертвец залезать в мешок не хотел, возможно, из-за того, что окоченел под углом, голые худые ноги торчали из пакета. Запыхавшийся и потный Грег перевернул тело навзничь, задницей кверху.

– Что, трахнуть меня решил, урод? – ядовито заметил Тим.

Грех отдышался, придерживая труп, и навалился на него всем весом. Мышцы и кожа противно заскрипели, труп перевернулся на бок, но, кажется, не выпрямился ни на дюйм. Он начал ставить труп в исходную позицию, но Тим внезапно родил простое решение:

– Просто надень на ноги еще пакет, мудила.

– Спасибо, профессор, – съязвил Грег, но все же последовал его совету. – И с чего ты вдруг решил мне помогать?

– Надоело смотреть, как ты херней страдаешь. Да и вообще, – Тим неуклюже шаркнул ногой по бетонному полу.

– Что?

– Ну как – это наши последние часы, ну знаешь…

– Какой ты сентиментальный мальчик, Тимми Куки…

– Слышь, пошел на хер! И почему ты меня так называешь? Какой к херам Куки?

– Ну, твой жирный приятель тебя вроде так называл. Уверен, за твоей кличкой скрывается захватывающая история. Не поделишься?

– Мне-то откуда знать? Я ж не призрак какой-то.

– То есть ты не знаешь, кто ты, откуда, есть ли у тебя семья?

– Откуда мне знать, мудила? Ты же меня придумал, – Тим усмехнулся, подняв бровь.

– Что ты хочешь сказать?

– Я все уже сказал. Давай уже заворачивай мое тело, мне не терпится посмотреть, что ты будешь делать дальше.

* * *

Грегори с трудом вытащил 155 фунтовое окоченевшее тело на улицу и потратил еще минут 15, чтобы погрузить его в садовую тачку. Он срезал несколько веток с деревьев в саду, чтобы у случайных свидетелей сложилось впечатление, что он везет обычный садовый мусор. Сюда тут же отправился мешок с щелоком, пустые банки из-под фасоли, лопату, бутыль уксуса и галлон водопроводной воды, прикрыв все черным мусорным пакетом. Зубы ссыпал в баночку от аспирина и засунул в задний карман. Окровавленные лохмотья Тима и огромный запачканный кусок полиэтилена он засунул в огромный мангал сэра Стоуна, залил жидкостью для розжига и бросил горящую спичку.

Спичка из коробка, оставленного Оливией. Странно, но с последнего звонка Грег о ней совсем не думал.

– У тебя других забот хватает: здесь мое мертвое тело, от которого надо избавиться. Тем более, что ты ей в подметки не годишься. С какого хера ты вообще решил, что ты пара наследнице многомиллионного состояния? Она может, как в супермаркете, выбирать себе трахалей любых форм и размеров. Какого черта она вообще выбрала задохлика вроде тебя?

– На себя бы посмотрел, сраный жмур! Заткнись и не мешай мне работать!

– Охеренная у тебя работа! Сколько платят? Отпуск, больничные?

– Просто завали пасть, Куки!

– И объясни, куда ты собрался везти мое тело. У тебя в доме четыре ванных-комнат, огромный участок, где можно порубить или закопать меня одним куском – к чему эта вся конспирация?

– К тому, что это не мой дом и не мой участок. Я не могу позволить, чтобы ванна сраного Стоуна провоняла мертвечиной и химикатами, я не могу взрыть оксфордский газон и надеяться, что он или Берт с Розой ничего не заметят и не найдут.

– Да ты прям профессор Мориарти!

На кухне в раковине он замочил револьвер, закрыв крышку и залив его отбеливателем. Художник думал взять его с собой, но решил сначала разобрать и выбросить детали по частям в разных местах в Вирджинии Уотер. Перевалило за полночь, когда Грег открыл автоматические ворота. Оливия забрала с собой брелок, так что придется оставить их открытыми, пока его не будет. Грегори сильно надеялся, что соседи не позвонят в очередной раз копам. Он был одет в мешковатую одежду, бейсболку, натянутую почти до носа. Тяжело вздохнув, он покатил тачку в сторону озера, в надежде найти укромное место, без туристов, случайных парочек и, конечно же, полицейских.

Тим вышагивал рядом, уже без своего импровизированного посмертного балахона, и насвистывал мелодию из диснеевского мультика. Похоже, его уже не беспокоило, что его труп скоро начнут растворять.

– Почему ты решил передумать? – вдруг спросил Тим. – Ты так долго ехал в мусарню, чтоб признаться и по итогу дал заднюю.

– Они все равно меня не слушали, – буркнул Грег, опустив голову. Ему не хотелось, чтобы кто-то вдруг увидел, что странный парень с подозрительным грузом в садовой тачке говорит с собой.

– Ты как-то не особо пытался объяснить, знаешь ли. Я стоял рядом и слушал твоя испуганное блеяние, пока тот жирный коп держал тебя у стенки.

– А ты как считаешь?

– Я? – Тим удивился, Грег впервые заинтересовался его мнением. – Я думаю, что ты двинулся, окончательно и бесповоротно. После сна с твоей мертвой мамкой… матерью, – поспешил исправить последнее слово Тим.

Грегори молча катил тачку. Они уже подходили к озеру и большому парку, прилегавшему к нему. На улицах было безлюдно, за исключением пары ночных бегунов, которые кивнули ему в знак приветствия.

– Ты решил не отвечать, потому что я прав, – вновь подал голос Тим. – Уверился в своей исключительности и решил, что уж лучше будешь растворять трупешник, чем плакаться мусорам.

– Скажем так: я взял вынужденную паузу, во время которой мне пришло решение нашей проблемы.

– Ты про этого поехавшего уборщика мертвых зверушек? Тебе не показалось странным, я бы даже сказал чудесным его появление на той дороге? Будто он… – Тим задумался, пытаясь подобрать слово.

– Не из этого мира?

– Не, будто его кто-то придумал, подсунув тебе под нос.

– Что значит «придумал»? Это живой человек из плоти и крови, живее тебя, между прочим.

– О том и говорю, шизик. Я-то неживой, но это не мешает тебе видеть меня и вполне со мной разговаривать. Вообще, знаешь, что я подумал: вдруг мы все придуманы каким-то типом с извращенной фантазией, который ни хера не понимает, как мир устроен.

– Типа Бога?

– Нет никакого Бога, иначе бы ты не захерачил меня своим… как его… мазохином, не разбил мое лицо молотком для мяса и не наблевал сверху! Просто какой-то тип, который придумал вот это вот все. Типа как фильм какой-то или книжку дурацкую.

– Не знаю, кто больше из нас шизик – ты или я. Хотя… я бы хотел, чтобы это все оказалось не по-настоящему. Чтобы я открыл глаза и проснулся в кровати с Лив.

– Ни хера ты меня не понял. Да и похер, – расстроенно сказал Тим.

В парке светили фонари, но, к счастью, не было ни одной живой души. Неужели все получится? Главное – не накосячить, найти укромное место в полной темноте, куда не суются люди. Иезекииль говорил, что тушка крупной собаки растворяется чуть больше часа. Значит, на растворение Тима Куки потребуется часа два-три. Утром он вернется домой, разберется с револьвером и почистит мангал. И уберется нахер из дома Стоунов. Как только он об этом подумал, сверкнула молния и грянул гром, по листьям зашлепали крупные капли дождя в тот момент, когда Грег свернул с дорожки в лес.

– Ха-ха-ха! Да тебе везет как покойнику! Не додумался взять фонарик, идиот?!

– Свет может привлечь внимание, поэтому заткнись и помоги мне лучше найти укромное место.

Дождь стремительно превращался в ливень, превративший почву в хлюпающее месиво, в котором увязало колесо тяжело груженной тачки. Грегори двигался очень медленно и почти на ощупь, за исключением моментов, когда сверкала молния, мокрая одежда прилипла к телу, в кроссовках шлепала вода. По ощущениям, он больше часа толкал тачку, пока колесо не угодило в какую-то узкую канаву.

– Да чтоб тебя! – Грег с досады пнул «заглохшую» тачку, поскользнулся и улетел в ту же канаву, которая оказалась ручьем с очень узким руслом.

– Похоже, приехали, – подытожил Тим.

Грег старался сдержаться, чтобы не закричать от злости. Холодная вода заливалась ему за шиворот, но еще больше его захлестывало отчаяние. Бессилие, готовое вот-вот трансформироваться в апатию.

– С хера ты разлегся?! Это то самое место, которое ты искал, мудила. Вставай и растворяй мой труп, – молния осветила Тим, который встал над ним, широко расставив ноги по краям канавы.

Мотивация мертвеца подняла Грегори, он встал из канавы, схватил лопату и начал расширять русло, ровно до той ширины, чтобы туда поместился мешок с телом, мокрая грязь летела в лицо, в глаза, в рот, черенок так и норовил выскользнуть из замерзших рук. Он копал, пока Тим не скомандовал: «хватит». Грег схватился за мешок с телом и стащил его в ручей, ногами к верху.

– Так, надо стащить с ног пакет так, чтобы в пакет не налилась вода…

– Ну дык снимай, хули ты встал, мудень?

– Это последние твои слова, ты в курсе? – Грег вытер мокрым рукавом грязь с лица. – Хочешь что-то добавить?

– Ой, точно! – Тим обхватил пальцами окровавленный подбородок, делая размышляющий вид. – Ах да! Отсоси, мудила!

Вздохнув, Грег вытащил из тачки мешок с едким натром и стащил с ног трупа пакет, которым накрыл себя с щелоком. Он задержал дыхание и высыпал содержимое к мертвецу, легкая взвесь поднялась вверх и тут же прилипла к его мокрому лицу.

– Твою мать! Сука! – Грег завопил от боли, лицо будто охватило огнем.

Ему захотелось содрать с себя кожу, он уронил пакет с телом, который тут же начал наполняться дождевой водой. Реакция последовала незамедлительно – содержимое мешка забурлило и попыталось вырваться наружу. Ошпаренный и ошарашенный Грег выскочил из канавы, держась за лицо. Уксус! Он судорожно начал в залитой дождем тачке искать заветный бутылек. Обожженными руками он схватился за бутылочку, но не смог открыть мокрыми ладонями, тогда он вцепился в пробку зубами. Под ливнем Грег начал лить на лицо уксус, растирать руками, задыхаясь от его мерзкого запаха. Реакция закончилась, но боль никуда не ушла. Кажется, теперь у него химический ожог лица. Опомнившись, он схватил алюминиевые банки и закинул в мешок с трупом, еле как натянул на ноги второй пакет.

Грегори оглянулся в поисках Тима, но его нигде не было. Он даже не ожидал, что тот так быстро исчезнет.

– Наверняка, бы отпустил шуточку про старину Фреди Крюгера, – Грег сам тихонько засмеялся, но было, мягко говоря, не до смеха. Лицо горело адским пламенем.

Грегу даже думать не хотелось, что сейчас чувствовал бы живой человек в мешке с щелоком и водой: одновременно сгорать и вариться заживо. Он представлял, как щелок разъедает кожу, как мышцы и мясо отделяются от костей, варятся, как говяжий бульон. Грегори хотелось вернуться в дом сэра Стоуна, напиться виски и просто отключиться на полу в кухне. Забыться, заснуть и не видеть никаких чертовых снов. А пока нужно ждать два или три часа под адским ливнем, чтобы стереть в порошок то, что останется от трупа Тима, убрать пакет и засыпать канаву мокрой землей.

Внутри пакета все кипело, даже дождь не заглушал этот ужасный звук, проникающий в самую подкорку его мозга. О, да – теперь этот звук плавящейся плоти останется с тобой навсегда, Грегори.

Он сел на краю ручья, обняв колени, лицо и ладони горели, а вот все остальное замерзло до костей. Грег дрожал, как когда-то давно, когда у него была первая ломка, когда он только слез с метадона. Это было его волевое решение больше никогда не возвращаться к наркоте, но, Боже, как это было паршиво. Когда все конечности, каждую кость в теле выкручивало, будто его выжимали. Как все чувства, кроме боли, казалось, навсегда покинули его оболочку.

Так вот. Сейчас было то же самое. И непроглядная темнота. В которой Грегори был абсолютно один.

– Черт, Тим, ты ушел слишком быстро, – прошептал Грег.

* * *

Грег пытался открыть глаза, но темнота не уходила. Он не сразу понял, что его глаза на самом деле широко распахнуты. Просто он был внутри огромного полиэтиленового пакета.

– Нет! Вытащите меня отсюда! Вытащите меня ОТСЮДА! – заорал Грег, и не узнал собственного голоса.

Грегори забился в истерике, он начал бить руками, но пакет лишь сдавливал его, будто он оказался мышкой в чреве огромной полиэтиленовой змеи.

Нечем дышать! Малейшая попытка вырваться наружу еще сильнее сдавливала силки. Все было ужасно, пока нутро змеи не начало наполняться водой. И тогда стало еще хуже. Он начал перевариваться. В нос ударил запах щелока и гниющего мяса, с которого отслаивалась кожа. Его кожа.

Он варился целую вечность, не в силах ни двинуться ни вдохнуть, пока полиэтиленовая змея не вздохнула и не выблевала его в мокрую грязь. Обожжёнными роговицами глаз он оглянулся: все пространство вокруг него: мокрая хлюпающая холодная глина, бурлящая от щелока. Сплошная ядовитая грязь до самого горизонта.

Грег попытался встать, но получалось только ползти. Он вытянул перед собой руку, но увидел лишь ее жалкое подобие: костяшки, обтянутые пузырящимися остатками мышцы, ногтевые пластины сползали по пальцам. Ползи и ты! Не останавливайся! Ползи, пока не сдохнешь, ибо что тебе еще остается?

И Грегори полз, но увязал все глубже, с каждым движением с его тела стекало все больше того, что делало его человеком. И ползти становилось еще труднее, но ничего другого ему не осталось. Пока щелочная грязь не растворила все его мышцы и сухожилия, оставив лишь сознание в переваренном скелете. Грег мог лишь смотреть в бесконечный горизонт мрачного, затянутого черными тучами неба. Он ждал, пока щелок разъест глаза, но Долина Смерти решила оставить ему хотя бы эту функцию. Чтобы он страдал?

Нет. Она хотела, чтобы он досмотрел этот чертов сон. Долина Смерти хотела, чтобы на горизонте он заметил маленькую фигуру, крепкой поступью идущую к нему. Он смотрел. Дни сменялись месяцами, а те – годами, и все, что он мог себе позволить, – это смотреть. Как точка на горизонте постепенно приближается к нему, как ее очертания все больше становятся похожи на крепкого приземистого человека. Черные дыры уничтожили тысячи вселенных, прежде чем Грег узнал путника.

– Бедные создания. Богатенькие ублюдки выбрасывают их на луга, надеясь, что кто-то их подберет. Но никому не нужны заблудшие души. Они бегают туда-сюда, мечутся в поисках любимых. И погибают под колесами невнимательных водителей, – Иезекииль огромной лопатой подцепляет то, что когда-то было Грегом.

Его голова безвольно свешивается с лопаты. Гравитация отбирает остатки плоти с его костей – они падают мокрыми каплями в грязь и тут же растворяются с легким шипением. Хлюп – пшшш. Хлюп – пшшш. Грег пытается возразить, попросить помощи, угрожать в конце концов, но его язык давно переварен. Иезекииль говорит:

– Ты действительно хочешь знать, насколько глубока кроличья нора?

И не дождавшись ответа, сваливает то, что когда-то было Грегори Бойлом в бочку. И закрывает крышку.

Глава 5: Потерянный диптих

Ощущение затянувшегося падения прервало чувство удара о землю – Грегори вздрогнул, сильно мотнув головой. Замерзшие мышцы отозвались тупой болью, лицо и руки все еще горели. Он застал себя, прислонившегося к мокрому камню, расцарапавшему ему спину. Дождь, кажется, давно закончился, а темная ночь должна вот-вот смениться ранним утром – солнце еще не взошло, но в лесу уже слышалось пение птиц. Грегори попытался подняться, но ноги его совсем не слушались, к земле тянула и мокрая холодная одежда.

Надо пошевеливаться, пока сюда не набежали туристы и охрана.

Грег на четвереньках подполз к краю канавы. Опершись на руки, он смотрел на мешок с останками Тима. Реакция уже не была такой бурной, как ночью: в чреве еще слышалось тихое шипение, поток воды в русле тоже угомонился, но грязная вода почти полностью скрывала пакет.

Не лезь в воду. Там все еще может быть щелок, который разъест твои руки.

Грег взял лопату и, встав на колени, отодвинул острием мешок от узкого горлышка канавы, давая воде уйти. Мешок нехотя поддался – он был почти полностью заполнен тяжелой жидкостью. Грегори перевалил ноги в канаву и осторожно, опираясь на мокрую землю, спустился, достал из кармана небольшой швейцарский нож, острием которого проткнул дно пакета, где была верхняя часть трупа.

Момент истины – время увидеть результаты первого криминального эксперимента.

Грег с трудом потянул нож вверх, разрезав плотный черный полиэтилен, отпрянув от отверстия. Из мешка извергнулся темно-красный кисель, медленно просачивающийся дальше по руслу ручья, воняющий мясным бульоном, который забыли на несколько дней на жаре. Грегори отпрянул, усевшись на край канавы, он наблюдал, как кисель шипит, отравляя почву и воду все дальше и дальше. Плоть и грязь, смешанные в единую жидкую массу. Он приподнял мешок с другого конца, когда кисель стал выходить туже. Содержимое мешка его пугало, но в то же время интриговало: что же осталось от переваренного трупа Тима?

Солнце заиграло на листьях деревьев – ночь осталась позади, теперь шансы на его обнаружение случайными свидетелями и, не дай Бог, полицией возрастают многократно. Надо действовать быстро.

Онемевшими конечностями он попытался вытащить мешок из канавы, но ничего не получилось. Тогда Грегори осторожно начал дальше резать мешок, зажимая края, чтобы пары щелока не ударили в нос и не нанесли химический ожог дыхательных путей. Когда лезвие преодолело долгий и сложный путь, Грегори задержал дыхание и отпустил края.

На полотне в «собственном соку» лежал розовый скелет Тима, пористый, как пемза для чистки пяток. Грег осторожно кончиком пальца потрогал поверхность черепа – горячий. Тогда он занес лопату и вонзил ее в тазовую кость, та с глухим звуком раскрошилась на мелкие части, на месте удара остался розовый порошок.

Не теряй времени – кроши, ломай, закапывай!

И Грег, превозмогая боль в ледяных мышцах, начал раскалывать кости Тима, которые крошились, как овсяное печенье. Он крошил до тех пор, пока ему самому не стало жарко, пока содержимое мешка не превратилось в розовое влажное крошево, напоминающее мокрые опилки. Запыхавшись от таких трудов, Грегори осторожно взял пальцами полотно, с которого в ручей стекли останки Тима. Так же осторожно он свернул полиэтилен, стараясь не касаться внутренней части, и кинул сверток в тачку. Лопатой стал забрасывать землю обратно в канаву, чтобы прикрыть костную массу на ее дне.

Когда дело было сделано, Грег оглядел место преступления: можно было легко заподозрить, что здесь что-то копали, но издали место не привлекало внимания. Единственное, что его смущало – это следы тачки в грязи, но за парочку дождливых дней они должны были исчезнуть. Он вытащил тачку из канавы и направился в дом Стоунов.

Грязный, мокрый, замерзший Грег катил тачку по узеньким тропинкам, скрывая лицо под козырьком бейсболки. Приблизившись к озеру, он достал из кармана пузырек с зубами Тима, пересыпал в руку и, осмотревшись по сторонам, запульнул как можно дальше от берега. Людей все еще не было, что успокаивало Грега. Утреннее солнце совсем не грело, малейший ветерок закрадывался в саму душу, заставляя тело все больше дрожать. Уходя из парка, он скинул разрезанный мешок из-под трупа в мусорный контейнер для переработки пластика, теперь для другого мусора там не оставалось места.

Грег и сам не помнил, как преодолел путь до Веллингтон Авеню: в голове крутились фрагменты его ночного кошмара. Вид бесконечного поля ядовитой грязи, с которого его сковырнули, как труп сгнившей собаки. С этими мыслями он прошел через ворота в поместье Стоунов. Просто чудо, что к грязному подозрительному мужчине с тележкой никто из сердобольных, а правильнее сказать, любопытных жителей Вирджинии Уотер не решился подойти и поинтересоваться, что же случилось. Хотя… они скорее бы вызвали копов…

Он завез тачку обратно в садовый сарайчик, кинув лопату туда же. Грег хотел поскорее принять горячий душ, но для начала – согреться виски. Он снял грязную обувь на пороге дома и мокрыми ногами отправился в гостиную, к заветному хрустальному графину, не забыв нажать кнопку для закрытия ворот. Он залпом осушил полстакана и налил еще. Грег стоял у панорамных окон террасы, смотрел на залитую солнцем лужайку и снова, и снова проворачивал в голове свой кошмар. Наконец, он прервал свои мысли:

– Надо позвонить Оливии, – сказал Грег и глотнул согревающий горький напиток из холодного бокала.

Как только очередной глоток виски согрел нутро горячей волной, механические ворота начали отодвигаться. Сердце Грегори упало. Оливия решила вернуться пораньше? Да еще в такую рань? Но реальность оказалась куда хуже: из-за ворот показалась решетка премиального «Крайслера».

– Твою же мать! – прошептал Грег.

Черная, до блеска натертая машина Николаса Стоуна медленно кралась по брусчатке все ближе к дому. Лучше бы сюда вломился спецназ и скрутил Грега в калач – это было бы гораздо приятней общения со стариной Николасом. Боже правый! Оливия, наверняка, ему ничего не говорила про пребывание Грегори в его славном домике, иначе сэр Стоун сжег бы его вместе с прислугой и посыпал пепелище солью.

Револьвер в раковине! Ты от него так и не избавился!

Пальцы противно задрожали, все нутро сжалось. В панике Грег кинулся на кухню, не выпуская стакан с виски из правой руки. Оружие продолжало покоиться в раковине – с него сошла вся кровь и краска, загадив мрамор. Грегори схватил револьвер полотенцем и завернул, оглядываясь, куда бы его убрать. «Крайслер» уже стоял у дома, хлопнула дверца, потом вторая. Наверняка, этот богатый ублюдок сейчас вместе со своим личным водителем рассматривает грязные кроссовки на пороге своего дома.

Морозильник! Спрячь его в морозильнике!

Грегори повиновался внутреннему голосу, распахнул трехкамерный холодильник и бросил сверток с пушкой в самую глубь морозилки, среди стейков и контейнеров с неизвестным содержимым.

Дверь открылась. Шаги стремительно приближались к его позиции – идущий шел по следам его мокрых босых ног.

Ну что же, Грегори, пора принять последствия всех твоих действий. Сейчас. Лицом к лицу.

* * *

Утреннее солнце пробивалось сквозь щель в плотных пыльных шторах, которые Фуллер не раздвигал уже три дня. Кроме чертовых штор и надувного матраса с одеялом, купленных в ближайшем супермаркете в этой душной, провонявшей сигаретным дымом и блевотиной квартирке в Ист-Энде больше ничего не было. И телефона, который прорезал мертвую, душную тишину. От резкого звонка Фуллер подскочил на матрасе, перекатился на пол и схватил трубку:

– Да, алло!

– Джим, это я. Она опять здесь. И готова стукануть копам, – послышался в трубке голос кузена Сэма.

Фуллер молчал. Пожалуй, впервые в жизни он не знал, что делать. Уже три дня он прятался в отжатой у наркоманов квартире и надеялся, что копы не выйдут на его след. Три дня назад он, обосравшись по полной программе, рвал в сером фургоне из богатенького дома в Вирджинии Уотер, позабыв об идиоте Гарри и молясь, чтобы никто его не видел. Простой план обернулся катастрофой, грозящей всему его бизнесу, всей его маленькой, но надежной империи полным разгромом. Его главный взломщик и давний приятель Тимоти Кук, скорее всего, мертв. И теперь его беременная девушка роет носом землю, пытаясь разузнать, куда пропал Кук после незапланированной ночной смены в порту.

– Джим, клянусь своими детьми, если ты не расхлебаешь это дерьмо, я сдам ей твой адрес. Мне не нужны проблемы с полицией, у меня законный бизнес…

– Сэм, не мороси. Что она говорит? Дословно.

– Я тебе стенографист или как? Она говорит, что пойдет к копам! Что тебе еще надо? Я позвонил Тиму три дня назад и попросил поработать в порту ночью, я, по легенде, последний, кто его видел. Но я не думаю, что она настолько тупа, что поверила в басни про фуру из США. Ее не было ни по каким документам! Я… я… – собеседник начал задыхаться.

– Спокойно, братишка. Спокойно. Она еще у тебя?

– Она сейчас в моем кабинете. Сказал, что мне надо срочно на разгрузку. У меня есть еще минут десять, а потом мне нужно вернуться и что-то ей сказать. Что-то, что убедит ее не звонить копам, Фуллер! Помоги мне подобрать слова, будь так любезен!

– Сэмми, ничего не говори. Я, так и быть, разрулю твою проблему…

– Ты моя проблема, Джим, – разразился Сэм. – Я прикрываю твою жопу, только потому что ты мой кузен!

– И за три тысячи в месяц на расходы, Сэмми, не забывай, – учтиво добавил Фуллер. – Я поймаю тачку и приеду к тебе, потяни немного время.

– Раньше ты говорил даже не заикаться о тебе, сейчас ты едешь к ней собственной персоной…

– Я просто разгребу это говно, Сэмми, перестань паниковать, – Фуллер бросил трубку.

Факт в том, что он понятия не имел, что сказать Келли. Они виделись всего пару раз, один из которых перед зданием суда, где Тима отправили за решетку. Фуллер натянул джинсы, футболку и накинул свою неизменную кожаную куртку, из которой не вылазил уже лет десять. Он был рад наконец-то выбраться на улицу и вдохнуть свежий воздух, хоть и не по такому радостному поводу. Пару дней назад он по телефону в сопли разнес коротышку Пита за самую дерьмовую наводку, да так, что Питти пообещал вернуть деньги. Но толку с этих денег, если он погряз в дерьме по самое горло.

Такси в Ист-Энде было сложно поймать, особенно утром, но сегодня удача была на его стороне: Фуллер пронзительным свистом остановил кэб, водитель которого высадил пассажира через дорогу.

На заднем сидении он еще раз прокрутил позорное бегство той ночью: он уехал другой дорогой, пришлось сделать огромный крюк, чтобы добраться до Лондона, поэтому идиот Гарри поехал в Сити только утром на автобусе. Конечно, он ныл, сопротивлялся, просил и снова ныл, узнав, что Фуллер отдал фургон на разборку. Да, они поменяли номера перед тем, как ехать в Суррей, но мало ли кто видел фургон с жирным черным мужиком за рулем. Просто еще одна мера предосторожности. Он осел в вонючей дыре, которую все почему-то называют квартирой, и попросил парочку информаторов следить за ситуацией в Вирджинии. Никто из них так до сих пор и не рассказал чего-то путного: ни сообщений в полицию, ни поступлений в морг, вообще ничего. От этого чертового информационного вакуума Фуллеру делалось еще тревожней: он привык все держать под контролем, а сейчас все скатилось в задницу и непонятно, достигло ли дна.

Сейчас многое зависит от Келли. Как убедить ее не обращаться к копам? Первым делом они сунутся в порт и начнут задавать ненужные вопросы Сэму, который здесь вообще с боку припеку. Он, конечно, славный малый, но стоит немножко надавить, то сразу обоссыт портки. Надо как-то сбить ее со следа, убедить, что Тим просто загулял. А что дальше? Он выиграет еще день или два, но что дальше?!

Машина мягко остановилась у входа на территорию склада. Фуллер расплатился с таксистом и своей слегка неуклюжей, но тихой семенящей поступью направился в сторону административного здания.

Офис Сэма был на третьем этаже, поэтому Фуллер основательно запыхался и вспотел. Глубоко вздохнув, он без стука вошел в кабинет. Сидевшая перед столом Сэма девушка резко повернулась и теперь с какой-то отчаянной надежной прожигала его взглядом, явно ожидая какой-либо информации.

– Здравствуйте, – неловко начал Фуллер. – Я к Сэму, он далеко?

– Час назад он отлучился на «15 минут» и где-то прячется от меня, – голос девушки был усталый, немного с хрипотцой, она явно привыкла говорить громко и даже кричать, но сейчас она была сильно подавлена.

– Это на него похоже, – Фуллер растянул свою фирменную улыбку, но быстро сообразил, что здесь она ни к месту. – А вы мисс…

Фуллер надеялся, что Келли ему представится. Хотел понять – помнит ли она его или нет, но она его будто бы не слышала. Келли слегка полновата, ее спутанные русые волосы с сильно отросшей челкой падали на небольшие крупно посаженные карии глаза, в которых прямо сейчас читался гнев и раздражение. Она продолжала буравить его взглядом, поэтому Фуллер не нашел ничего лучше, чем сказать:

– Тогда я его поищу…

Фуллер вышел из кабинета и тут же увидел поднимающегося Сэма, тот уже готов был разразиться в его сторону очередной тирадой, но толстяк приложил палец к губам и велел остановиться. Он спустился к нему и прошептал:

– У меня есть план, подыграй мне, – сказал Фуллер и пригласил подняться в кабинет.

Он, конечно же, блефовал – никакого плана у него не было и в помине. Фуллер, как обычно, понадеялся на свои высокие навыки импровизации.

– Хей, мисс! Смотрите, кого я вам привел на расстрел, – пробасил Фуллер, подводя Сэма к его месту за столом, тот изрядно нервничал.

Келли вперилась своим прожигающим взглядом в Сэма, Фуллер встал напротив нее, облокотившись спиной об стену, чтобы видеть их двоих. Сэм никак не решался заговорить, явно ожидая помощи от Фуллера, и она последовала:

– Мисс Келли. Верно? – начал Фуллер своим фирменным учтивым тоном.

– Фултон. Келли Фултон, – девушка перевела на него свой уставший горящий взгляд. – И клянусь богом, если вы оба продолжите мне вешать лапшу на уши, я прямо отсюда пойду в участок…

Кажется, она не вспомнила – можно попробовать выкрутиться:

– Мисс Фултон, это Ваше неотъемлемое гражданское право, – поспешил ее перебить Фуллер, – и я даже слегка удивлен, что вы не обратились в полицию сразу, но…

– Кто ты вообще нахрен такой, – прервала его Келли и тут же повернулась к Сэму: – Что это за жирный черт, Сэм? Позвал своего дружка, чтоб он меня теперь обрабатывал?

Глазки у Сэма забегали, он не мог выдержать взгляда Келли и смотрел то на Фуллера, то на свои сложенные на столе руки.

– Мисс Фултон, вы правы абсолютно по всем пунктам, в том числе и о моей неспортивной фигуре. Понимаете, у меня сидячая работа, и, собственно, да – Сэм меня специально позвал. Да, Сэм?

Сэм нервно задергал головой в знак согласия и Фуллер продолжил:

– Видите ли, мисс Фултон, я начальник службы безопасности порта…

– Так какого хера ты не пришел раньше? Почему ты не пришел вчера? Или позавчера?

– Мисс Фултон, дело в том, что я был в отпуске… по уходу за матерью, – Фуллер быстро перевел взгляд на Сэма и обратно на Келли.

– Д-да, – подал голос Сэм, – у него больная мама. У нее… у нее…

– Рак желудка на четвертой стадии, можно сказать, терминальной, – подхватил Фуллер. – Поэтому последние четыре недели я, ну знаете, ухаживаю за ней. Провожу последние деньки…

– Мне жаль вашу маму, но зачем вы это рассказываете? – Келли старалась сдержать гнев, но он сквозил в каждом ее слове. – Где Тим? Если вы пришли хвастаться своим весом или плакаться о своей умирающей матери, то…

– Нет, мисс Фултон, мы здесь собрались как раз из-за Тима. Ради Тима. Сэм позвонил мне, сказал, что Тимоти пропал после ночной смены. Вот мы и переполошились. Я обзвонил всех парней со складов, заглянули во все места, куда он ходит… – Фуллер говорил медленно, растягивая слова, надеясь, что мысль сама придет к нему в голову.

Келли молчала, Сэм тоже не спешил помогать, и тогда Фуллер продолжил:

– В общем, Тим он… занял у парней крупную сумму денег. Если быть точным – две с половиной тысячи…

– Что ты несешь? Какие деньги? Зачем? – оборвала его Келли.

– Боюсь показаться нетактичным, мисс Фултон, – Фуллер зыркнул на Сэма. – Возможно, вы захотите обсудить это наедине?

– Говори, – потребовала девушка.

– Он говорил про… вашего будущего ребенка. Что-то про то, что он не допустит ошибки и… что будет хорошим любящим отцом, – Фуллер нащупал то самое уязвимое место.

– Господи, – горящие от гнева глаза Келли наполнились слезами.

– В общем, Тим, он… ему нужна была крупная сумма денег для дела…в Лутоне…

– В Лутоне?

– Вроде так. Мне передали так. Мисс Фултон, мы так же, как и вы, дорожим Куки, Тимом, – поспешил поправиться Фуллер. – Мы, к сожалению, не располагаем нужными ресурсами для поиска, но я уверен, что с Тимом все в порядке.

– Почему вы уверены? – недоверчиво спросила Келли.

– Вы правы, – поспешил поправиться Фуллер. – Вы абсолютно правы. Сейчас такое время, когда ни в чем нельзя быть уверенным. Полагаю, вы можете обратиться в полицию, но… сами знаете…

– Что? – робкая надежда в голосе Келли вновь сменилась раздражением.

– Тимоти сидел в тюрьме, а таких… граждан полиция, как правило, ищет очень неохотно.

Фуллер понял по лицу девушки, что снова попал в точку.

– Знаете, мисс Фултон, я полагаю, что наша организация может вам помочь. Правда, Сэм?

– П-правда? – вновь подал голос Сэм.

– Конечно, правда – воскликнул Фуллер. – Раз полиция так неохотно ищет так называемых неблагонадежных граждан, этим может заняться частный детектив!

Келли недоверчиво потупила взгляд на Фуллера. Но тот уже знал, что рыбка на крючке. Надо нанять какого-нибудь растяпу и пустить по ложному следу. Чем больше он провозится, тем лучше. Это даст ему время собраться с мыслями.

– Вы же понимаете, что у меня нет денег на частного детектива, – вопроса в реплике Келли не было, лишь констатация факта.

– Это не проблема, мисс Фултон. Мы наймем его сами. Тим – наш ценный сотрудник, фактически он стал частью нашей большой семьи, правда Сэм?

Сэм не ответил и даже не шелохнулся. Он вообще старался слиться с окружением своего убогонького кабинета.

– Вот видите! Сэм со мной согласен, – Фуллер потер ладони.

– Если вы не возражаете, мистер… – сказала Келли и теперь ждала, пока Фуллер ей представится.

– Джимми – зовите меня просто Джимми. Или Джим, как вам будет угодно.

– Джим, мне будет угодно самой нанять частного детектива, если вы не против.

– Что вы! Нам так даже будет удобнее. Просто у меня, как у начальника службы безопасности, много контактов, которые станут вам полезны. Найти в наше время хорошего спеца довольно-таки сложно: все эти авансы, почасовая оплата – там сам черт ногу сломит!

– Джим, я буду благодарна вам обоим за помощь, но я сама хочу нанять частного детектива, – твердо сказала Келли.

– Раз так, полагаю, вам нужны средства, мисс Фултон? Сэм, может, тысячу фунтов для частного детектива будет адекватной ценой?

Глаза Сэма округлились. По раскрасневшемуся лицу Фуллер понял, что тот готов разразиться в его сторону проклятиями. Он доверительно моргнул глазами, как бы сказав: «Так надо, Сэмми». И ему оставалось лишь подчиниться:

– В сейфе вряд ли наберется столько денег, – начал Сэм, однако, заметив испепеляющий взгляд Келли, тут же поправился, – но я схожу в банк и сниму нужную сумму. Джимми, не сопроводишь меня? Ты же начальник службы безопасности как-никак.

– Я пойду с вами, – вмешалась Келли.

– В этом нет необходимости, мисс Фултон…

– Я и так провела в этой дыре больше часа, мне нужно на улицу. Я не буду ждать еще час!

– Понимаю-понимаю. В вашем положении…

– Не переходи черту, Джим, – отрезала Келли, вставая со стула. – Пошлите, мы и так потратили слишком много времени.

* * *

Грегори пытался придать себе непринужденный вид, опершись рукой на кухонный островок, скрестив ноги и вцепившись пальцами в хрустальный стакан с виски. Но походил он больше на нашкодившего ребенка: весь грязный, с красным от химического ожога лицом и в мокрой одежде, с которой до сих пор капала грязная вода. Краткое удивление в глазах сэра Николаса молниеносно сменилось на азарт хищника, который загнал в угол свою жертву и готов с ней немножко поиграть. За спиной старика (хотя ему было всего чуть за 60, и выглядел он вполне неплохо) безмолвной глыбой возвышался водитель-охранник в строгом костюме, лицо которого вообще не выражало никаких эмоций: Цербер ждал команду «фас», прелюдии ему были вовсе не интересны.

– Николас! Какое прекрасное утро, какой невероятный сюрприз, – бодрый тон, который пытался изобразить Грег, трансформировался в надрывный хрип.

– Сэр Николас, – поправил его Стоун. – Сюрприз действительно невероятный, мистер Бойл, но для меня. Видите ли, я спокойно отдыхал в Цюрихе, и тут мне звонит супруга и сообщает, что в нашем поместье происходит что-то странное. Что же это? Что странного может произойти в доме, где живет моя дочь? Оливия меня заверила, что беспокоиться не о чем, но, мистер Бойл, я слышу в голосе своей дочери, что причина для беспокойства есть. И тут мне звонят уже наши соседи и говорят, что ворота к моему дому открыты нараспашку всю ночь. Понимаете, мистер Бойл?

– Сэр, позвольте мне…

– Я не закончил, мистер Бойл. Представьте, что я, между прочим, человек в возрасте, ночью еду в аэропорт, два часа лечу в самолете, чтобы застать в собственном доме какого-то немытого грязного бомжа. Который говорит мне: «Николас, какое прекрасное утро, какой невероятный сюрприз!». Который потягивает мой коллекционный 30-летний шотландский виски и улыбается мне в лицо. Уделавший все полы в моем доме, который, очевидно, по ошибке принял за свой собственный.

Стоун взял паузу, чтобы перевести дух. Этим решил воспользоваться Грегори, предварительно поставив стакан с 30-летним шотландским виски на кухонный островок:

– Сэр Николас, я понимаю, как все это выглядит, дело в том, что Оливия…

– Дело в том, что Оливия приютила шкодного уличного пса, которого некому было кастрировать, привела в дом и кормит с хозяйского стола. Хорошо, что ее сейчас здесь нет и мы можем поговорить без свидетелей, по-мужски, мистер Бойл, – Стоун сделал шаг в сторону, давай своему Церберу команду «взять».

Огромный шкаф в два шага сократил дистанцию и схватил Грегори за грудки, оторвав его от пола, – ноги безвольно болтались в воздухе. У того не было сил сопротивляться.

– Николас, прошу вас… – прохрипел Грег, Цербер тряхнул его и уложил спиной на островок, опрокинув стакан с виски, который разбился вдребезги.

– Мистер Бойл, – вкрадчиво продолжил Стоун, обходя Грега, – из какой вонючей дыры вы приползли в мой дом? Смотрите: Майкл запачкал о вас руки. Вы такой неуклюжий неряха, мистер Бойл. Обожрались наркотиков и пошли плясать под дождем, не так ли? И по утру вернулись, чтобы пить мой виски, есть мою еду, спать в моей кровати. Если моя дочь не подобрала бы вас, вы бы давно сгнили в подворотне среди себе подобных. Вы, мистер Бойл, паразит на теле нашего общества. Вы пьете нашу кровь, едите нашу плоть и все, что вы можете дать взамен – это яд. Вы отравляете нашу семью, мистер Бойл, своими зловонными полипами, прорастая глубоко в нервную систему.

Под дорогой туфлей сэра Стоуна хрустнул осколок хрусталя. Старик отвлекся от едва живого от ужаса Грега и посмотрел вниз: он стоял в лужице коллекционного односолодового шотландского виски 30-летней выдержки. Его губы мгновенно растянулись в хищном оскале.

– Мистер Бойл, вы оказались в весьма щекотливом положении. Видите ли, ваши отношения с моей дочерью, к огромному счастью, официально не оформлены. Вы здесь никто. Бродяжка в грязной одежде, вторгшийся в богатый дом, пока хозяева отсутствовали. Я даже не удивлюсь, если не досчитаюсь имущества после вашего визита, – Стоун выдержал паузу, давая словам просочиться в мозг Грега.

Но тот мечтал лишь об одном: чтобы огромная толпа фанатов «Миллуолла» прямо сейчас вломилась в дом Стоунов. И забила бы всех троих до смерти. Главное, чтоб он видел, как этот богатый властный садист получает по заслугам. Как он харкает кровью и ссыт в штаны, пока мордовороты в тяжелых ботинках выбивают из него все дерьмо. Как трещит основание его черепа, как взрывается сама черепная коробка. О, да! Он готов был расстаться с жизнью, чтобы увидеть это напоследок.

– Майк, отпусти его, – внезапно скомандовал Стоун, и Грегори полетел на пол, оказавшись на четвереньках перед его ногами, стоявшими в луже спиртного.

– Сэр Николас, позвольте мне уйти… – прохрипел Грег.

– Мистер Бойл, разве вас кто-то держит? Нет-нет-нет. Вы свободный человек, и вольны проживать свою жизнь, как вам заблагорассудится. Но! У меня одно значимое условие. Даже два, но уверяю вас, оба они вполне выполнимы. Во-первых, вы покинете жизнь Оливии так же, как и этот дом – безмолвно и безвозвратно. Во-вторых, – Стоун шагнул назад, выйдя из лужи виски, – Вы допьете коллекционный шотландский виски, который так неуклюже уронили. Это благородный дорогой напиток, и ни одна его капля не должна пропасть даром.

В комнате повисла гнетущая тишина. Старина Николас явно наслаждался моментом, смаковал слабость и беспомощность Грегори: наверняка, у него впервые за десять лет деревянный стояк без виагры.

– Майкл, – произнес сэр Стоун, и Цербер тут же схватил Грега за голову, намереваясь окунуть в лужу с осколками. – Нет! Нет, остолоп! Разве я просил хвататься за него?

– Виноват, сэр Николас, – пробубнил Цербер.

– Я хотел попросить тебя сделать мне чай, пока мистер Бойл обдумывает мое предложение. Руки для начала помой! – распорядился Стоун и снова обратился к Грегу, – Мистер Бойл, чтобы вам лучше думалось, я упомяну еще один фактор, раз вы до него сами не додумались. У вас есть минута, чтобы начисто выпить все, что здесь разлито. Если вы будете думать слишком долго, я позвоню в полицию и сообщу, что в моем доме мерзкий грязный воришка и, не сомневайтесь, я выдвину против вас обвинения. Ваша минута началась прямо сейчас. Не упустите ни одной капли этого божественного напитка.

Этот богатенький старпер упивается своей властью и твоей ничтожностью. Ты и правда столь ничтожен? А, Грегори? Ты в одиночку отстоял его дом от двух вооруженных грабителей, укокошил одного из них и, в конце концов, создал шедевр! И вот она благодарность?! Этот нацист делает это лишь потому, что ты ему позволяешь так с тобой обращаться, Грегори! Покажи зубы! Докажи, что у тебя есть достоинство! Вон крупный осколок от дна стакана – схвати его и воткни в паховую артерию! Он истечет кровью раньше, чем этот огромный мудак-охранник успеет вызвать скорую. Твое достоинство выше всяких последствий. Просто сделай это! Сделай это!

– Оливия вас возненавидит, – подал голос Грегори.

Охранник молча возился на кухне, хлопая ящиками в поисках чая. Вода в чайнике начинала закипать. Грегори молча смотрел в месиво из виски и осколков, но перед глазами была костная розовая масса посреди черного полиэтилена. Тело не повиновалось внутреннему голосу. Откровенно говоря, он никогда не чувствовал себя настолько беспомощным и опустошенным. Сэр Стоун держал паузу, кажется, он действительно смотрел на часы, завороженный ходом секундной стрелки. Чайник пронзительно засвистел, Цербер залил кипяток в заварник с чаем и приготовил фарфоровую кружку для сэра Стоуна.

– Полагаю, вы сделали свой выбор, мистер Бойл. Я бы сказал, что уважаю вашу стойкость, но это, откровенно говоря, неправда. Вы правы насчет Оливии. Но ее ненависть пройдет и сменится благодарностью за то, что я не позволил ей совершить самую большую ошибку в ее жизни. Если бы у вас были дети, мистер Бойл, а в особенности дочь, – вы бы хотя бы имели возможность меня понять. Но здесь и сейчас мы с вами находимся на разных уровнях, ваша поза – яркая иллюстрация этого. А сейчас я позвоню в полицию и задействую все связи для того, чтобы ваше пребывание за решеткой было наименее комфортным и наиболее длительным. Надеюсь, это отобьет вашу охоту. Можете встать, но не пытайтесь уйти – Майклу не хочется марать о вас руки, – сэр Стоун развернулся на пятках и отправился в гостиную, прихватив из огромных лапищ Цербера чашку ромашкового чая. Грегори слышал, как он набирает номер, как говорит адрес дома, как называет его грязным бродягой и вором.

Это все, Грегори. Ты мог уйти отсюда на своих правах, с достоинством и окровавленными руками. Тебя бы уважали в тюрьме, о тебе бы писали в газетах, да ты бы мог продать свою неописуемую картину, не выходя из-за решетки. За огромные деньги. Ты бы вошел в историю, как художник, убивший богатого мудака из правления «ГлаксоСмитКляйн». О тебе бы говорили, Грегори. Но ты предпочел стоять на коленях и ничего не делать, пока огромный Цербер заваривает чаек с ромашкой для этого старого козла. Жизнь дала тебе ценный урок, жизнь преподнесла тебе возможность. А ты все просрал.

Грегори встал на ватные онемевшие ноги. Он хотел сказать про воров, он хотел сказать про картину в гараже Стоуна и, в конце концов, послать на хрен эту богатую свинью Николаса. Но язык ему не повиновался, а горло распухло. Ему оставалось стоять, чуть шатаясь от усталости, усугубленной безответным унижением. И ждать, пока копы приедут, усадят его в казённую машину и увезут в участок, где он совсем недавно пытался сообщить сам о преступлении.

Ты просто ничтожество, Грегори.

* * *

Келли сидела на крохотной кухоньке и пила чай, перед ней лежал толстенный конверт, наполненный десятками. Сэм слишком легко расстался с такой котлетой денег, а ведь в последнее время Тиму с большим трудом удавалось выцарапывать свои кровно заработанные гроши. И тут такая щедрость. Тимоти просто управлял погрузчиком, с чего бы он стал столь «неотъемлемой частью их семьи». Почему десятками? Чтобы конверт казался толще? Или чтобы она потратила деньги на свою скромную жизнь? Жалкая подачка, чтобы она заткнулась и не пошла копам, но им – то это зачем? К слову, Келли действительно была близка, чтобы потратить деньги на себя: ее скромной зарплаты за работу в школьной столовой едва хватало на оплату аренды. Если бы Тим не крутился, пропадая на ночных сменах…

Ее размышления прервала трель звонка. Келли встала со скрипучего стула и поспешила к двери. На пороге стоял немолодой мужчина, одетый слишком нелепо для своего возраста: в середине лета он носил застегнутую до горла болоньевую куртку песочного цвета, синие рабочие джинсы и высокие ботинки, наподобие тех, которые носят разнорабочие на стройках. Визитер зализывал довольно длинные волосы назад, обнажая внушительные залысины и глубокие морщины на лбу, серо-зеленые глаза скрывались за тонкими стеклами очков-капель в тонкой оправе, водруженных на длинный нос со сломанной переносицей, кончик которого смотрел немного влево и был испещрен десятками лопнувшими капилляров. Его обладатель явно любил выпить. Образ завершала трехдневная щетина и алкогольное амбре.

– Мисс Фултон? Продолжим и дальше играть в гляделки или вы пригласите меня на чашечку чая? – вкрадчивый мягкий голос звучал удивительно для этого нескладного, непропорционально высокого человека.

– Простите, мистер Милт, – Келли стало стыдно, что она так долго пялится на визитера. – Проходите, просто я… как бы сказать…

– Ожидали увидеть лейтенанта Коломбо, – визитер мягко переступил порог квартиры и сразу направился на кухню.

Келли закрыла дверь на цепочку и поспешила за ним – она совсем не так представляла себе этот разговор. Гость уселся за небольшой столик, укрытой клеенкой, бросив беглый взгляд на конверт. Келли стояла в дверном проеме, недоверчиво осматривая мужчину. Тот расстегнул куртку, под которой оказался еще более нелепый жилет с карманами и некогда белой рубашкой с желтыми подтёками на воротнике. Длинными пальцами визитер вынул из жилетного кармана небольшое устройство и нажал кнопку, внутри зажужжала маленькая кассета.

– Я вас смутил? – мистер Милт улыбнулся, сверкнув железным зубом.

– Простите, – Келли засуетилась, доставая чайную чашку с пакетиком «Липтона».

– Не извиняйтесь. Понимаю, что первое впечатление можно произвести лишь единожды, и, честно сказать, это далеко не мой конек. Но уверяю вас: работаю я гораздо лучше, чем выгляжу.

– А почему вы записываете? – Келли нахмурила тонкие брови.

– Это вместо блокнота. Знаете ли, не могу избавиться от привычки смотреть в глаза при разговоре с нанимателем, хотя многих это раздражает. Надеюсь, вы не против?

– Я? Нет, мистер Милт…

– Можно просто Рэй, – Милт снова сверкнул железным зубом. Это начинало раздражать.

– Тогда зовите меня Келли, – она наконец-то налила кипяток в чашку перед Милтом. Тот ухватил пакетик и стал его макать, не сводя с Келли своих водянистых глаз. Она невольно скрестила руки на груди.

– Раз мы с вами почти друзья, Келли, давайте выясним правильно ли я понял общую картину. Ваш сожитель пропал три дня назад, после ночной смены в порту, его начальник вас, цитирую, динамил два дня, а затем дал конверт, полный денег, по совету своего начальника службы безопасности. Я ничего не упустил?

– Тим, его зовут Тим, – дрогнул голос Келли.

– Тимоти Кук, если быть точным, – сверкнул зубом Милт. – Освободился восемь месяцев назад, отсидел два года за нелепую попытку кражи кондиционеров. В 1985 году выбежал на поле вместе с ультрас «Миллуолла», когда «львы» играли с «Лутоном», нападение на полицейского, но тогда ведь всем досталось, верно? Невероятно, что он отделался условкой!

– Вы сказали «Лутон»?

– Да, дело было в Лутоне. Он вам не рассказывал?

– Нет… я не об этом. Тот парень… Джим… он сказал, что Тимоти отправился в Лутон с крупной суммой денег, – девушка закусила губу.

– А зачем ему понадобилась крупная сумма денег и поездка в Лутон, Келли?

– Откуда мне знать? Я поэтому вам и позвонила, – Келли была явно сбита с толку. Как он все узнал? Она лишь вкратце описала ему ситуацию, через час после звонка он уже был у нее.

– В одном я соглашусь с этим Джимом: таких парней, как Тим, полиция действительно ищет неохотно, но это не повод опускать руки.

– Мистер Милт… а у вас есть… рекомендации? – Келли все еще не хотела отдавать конверт в руки мужика, больше похожего на педофила, нежели на частного детектива. Тот зыркнул своими бледно-зелеными глазами на конверт и снова перевел на нее. Значит – понял.

– Понимаю вашу настороженность, Келли. Вы наверняка ожидали увидеть на вашем пороге загадочного обаятельного детектива в бежевом плаще и широкополой шляпе, способного предугадывать каждое ваше слово. Но мы не в старом кино и не в детективном сериале. В реальной жизни я 22 года отработал в полиции: три года в Ирландии, остальное – в Лондоне. Был уволен четыре года назад с позиции детектива-инспектора за… кхм… нестандартные методы работы и свои пагубные привычки. В основном, конечно, за привычки…

– Мне важно знать, что эти деньги не пойдут вам на выпивку, мистер Милт, – в голосе Келли сквозило истерическое отчаяние.

– О, Келли, в этом можете не сомневаться – что из этого конверта действительно пойдет на выпивку. Но это часть моей работы, не могу «на сухую» общаться с людьми, – Милт развел руками. – В остальном это никак не сказывается на результатах. Не скрою, в основном меня нанимают ревнивые супруги, чтобы уличить свою половину в неверности. Этой мой хлеб – это просто, и за это хорошо платят. Но еще меня просят найти пропавшие ценности, информацию о должниках и, конечно, пропавших людей. Часто родители в разводе обращаются, чтобы я просто понаблюдал и сфотографировал их детишек, общение с которым им запретил опекун, – Милт осекся, – Впрочем, не об этом речь. В любом случае я собираю все свидетельства, улики и доказательства, структурируя их, чтобы их можно было использовать в суде, – Милт постучал ногтем по диктофону.

– Мне просто надо найти Тима, узнать, все ли с ним в порядке, вернуть домой, – убедительная речь не могла успокоить тревогу Келли.

– Если вас это сможет убедить: у меня осталось очень много друзей в полиции и… кхм, на городских улицах. В соседних городах и графствах, конечно, не так все радужно, но я умею разговорить людей и работать в поле. Сразу уточню, что работаю только законными методами: я не ставлю прослушку, не вламываюсь в чужое жилище и, конечно, не выбиваю показания. По крайней мере, я не делаю это все своими руками, – Милт хитро подмигнул за стеклами очков. – Ведь подобная информация не будет принята судом…

– Мистер Милт, прошу вас… – Келли убрала с груди руки и инстинктивно коснулась живота, но тут же одернула себя. – Мне не надо выбивать ни из кого показания, нужно просто найти Тима.

Она пожевала губы и добавила:

– Вообще, мне нужно еще подумать. Для меня это все слишком странно…

Милт тут же мягко поднялся со стула:

– Тогда не буду вам мешать, Келли, – он забрал диктофон и направился к выходу, но у самой двери неожиданно развернулся, – Полагаю, вы не сказали мне одну важную деталь, не так ли?

Келли слегка замешкалась, остановившись практически лицом к лицу к детективу. Уловив ее реакцию, Милт продолжил:

– У вас в глазах будто промелькнуло сожаление, когда я спросил, зачем Тиму понадобились деньги. Готов поспорить, что за пару дней до исчезновения вы громко поругались, – лицо Милта не выражало эмоций, он лишь внимательно следил за малейшими изменениями в мимике Келли.

Та поджала губы. Детектив сам снял цепочку и открыл дверь, переступив порог, он мягко сказал:

– Я никогда не осуждаю своих нанимателей, Келли. Просто знайте, что вы ни в чем не виноваты, не вздумайте себя корить. И… – он выдержал короткую паузу. – Тимоти, уверен, будет хорошим отцом.

Мужчина мягко спускался по лестнице, оставив Келли стоять в дверях. Девушка едва могла сдержать слезы. Когда Милт уже готовился выйти из дома, он крикнула:

– Постойте!

* * *

Жирный коп снимал отпечатки с ладоней Грегори. По лицу было видно, что он его узнал, но не подавал виду. Горло Грега сильно распухло, он едва стоял на ногах, когда его фотографировали в анфас и профиль. Как преступника. Никто даже не предложил ему умыться или даже бумажное полотенце. Зато изъяли грязную обувь и содержимое карманов – швейцарский нож и пустой флакончик, где были зубы мертвеца, который он совсем забыл выкинуть. Голова совсем не соображала, на все вопросы он отвечал односложно, едва вспомнил собственную дату рождения и был, если можно так сказать, счастлив, когда его наконец-то оставили одного в камере. Грег наконец-то умылся в раковине и прилег отдохнуть на шконку.

Он боялся засыпать, предвосхищая очередной кошмар. Все произошедшие с ним события безумным калейдоскопом кружили перед глазами, взрываясь яркими красными вспышками, тошнотворными образами и запахами, шелестом полиэтилена, шипением плоти, жаром вспенившихся костей, запахом чертового шотландского виски, сверкающим осколками хрусталя. От последнего образа его начало трясти и лихорадить.

– Слишком много за три дня. Слишком много для одного человека, – едва слышный шепот потонул в натужном кашле. Ночь под проливным дождем, в грязи в обнимку с холодным камнем дали свои результаты.

Сознание путалось, кожа, а в особенности, лицо и руки пульсировали, будто готова лопнуть, обнажив мышцы. Грег поднялся на ноги, оперся руками на светло-голубую плитку камеры. Усталость почему-то ушла и сменилась тихим ужасом, скребущим под детской кроваткой.

– Ты умираешь? – вопросил за спиной знакомый голос.

Грегори боялся обернуться. Боялся увидеть то, что осталось от Тима. Но голос того, такой раздражающий и саркастичный, звучал совершенно беззлобно, даже слегка подбадривающе. Неужели он сдохнет здесь, в камере, так ничего в этой жизни не добившись, всеми отвергнутый, кроме мертвеца, которого он растворил этой ночью?

– Все зависит от тебя, идиот. Ты так и будешь стоять с оттопыренной задницей или все же повернешься?

Грег зажмурил глаза и начала считать от ста до нуля: 100, 99, 98, 97…

– Этот Николас, конечно, полный мудак. Не удивлюсь, если в лучшие свои годы он работал вертухаем в концлагере, но ты тоже хорош, хе-хе: встретил его такой со стаканчиком виски, как ни в чем не бывало. Как будто не растворял всю ночь мой серый трупешник, хе-хе.

75, 74, 73,72…

– А ведь ты сто по сто думал, как тебе повезло, какой ты неуловимый, скрытый, прошаренный, да? Как ты ловко избавился от тела в туристической жемчужине этого гребаного графства. Без расчлененки, литров кровищи – всего лишь лупасил до утра лопатой хрупкие косточки, пока те не превратятся в кашу. Хе-хе-хе.

58, 57,56, 55, 54…

– И вот тебя отправляет в каталажку богатенький мудачило, издевается над тобой, пока громадина возюкает тебя мордой туда-сюда, как зассавшего ковер щенка. Ты есть щенок, но даже у щенка хватило бы яиц вцепиться зубами в его сраную ногу в крокодиловой туфле. А вот ты – беспомощная посредственность.

43, 42,41, 40, 39…

– Только представь, как старина Николас наткнется на твой так называемый шедевр. Недоразумение. Пожмет плечами и выставит возле уличного бака. Или сожжет в барбекю, как ты мои шмотки. И не останется от твоей картинки ни-хе-ра. Как и от тебя в скором времени.

25, 24, 23, 22, 21, 20…

– А потом его лакеи полезут в морозилку, чтобы приготовить стейк и знаешь, что они найдут? Верно – мой револьвер. И все решат, что ты занимался гоп-стопом, чтобы надыбать очередную дозу. Старина Ник первый будет кричать, что ты гребаный наркоша, заразивший гепатитом его дочурку. А она… она о тебе даже не вспомнит. Никто о тебе никогда не вспомнит…

9, 8, 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1, 0.

Грегори глубоко вздохнул и открыл глаза, Тим наконец-то заткнулся. Грег резко развернулся к кровати, но там никого не было. И тут внезапно над самым ухо:

– Бу!

Грегори подскочил и плюхнулся на шконку, вжавшись в угол, как раненое животное. Тим стоял в своем неизменном виде: окровавленный, с чуть замутненными глазами, в черной расстегнутой куртке и футболке «Миллуолла», заляпанной кровью. Эта сволочь противно лыбилась и хихикала.

– Почему ты вернулся? – едва прохрипел Грег.

– Задолбался шпекать в аду твою мамашу, ушлепок, – он снова расхохотался скрипящим смехом, будто несмазанная дверь на ветру.

– Заткнись, сволочь. Почему именно сейчас? Я умираю?

– Все мы понемногу умираем, додик, я вот уже, а ты – все еще. Хе-хе-хе. Если честно, я подумал скрасить твое одиночество в камере. Ты здесь по ходу надолго, а говорить тут особо не с кем, – Тим картинно осмотрелся в камере и даже заглянул за нужник.

Грегори почти не мог говорить, из груди рвался тугой кашель с мокротой, который заставил его согнуться в позе эмбриона от боли. Через сжавшееся в тонкую щель опухшее горло просочилась розовая слизь.

– Кстати, забыл сказать: у тебя такой здоровский румянец на морде! Прям идеально скрывает твою болезненную бледность, а вот посиневшие глаза с мешками все портят. Тебе бы масочку с огурчиками, да леденец от кашля. У меня тут где-то был, – Тим начал обшаривать карманы.

– Моя картина… – слова Грегори вновь утонули в мокром кашле.

– Да забудь ты про нее! Ты не сегодня, так завтра склеишь ласты, твоя промокашка – последняя вещь, о которой стоит сейчас думать.

– Оливия…

– Надо же! Вспомнил! Все эти дни ты о ней даже не думал, герой-любовничек. Она тебе не нужна так же, как и ты ей. Ты не был нужен ни своей суицидальной мамаше, ни папаньке, ведь так?

Грег встал с кровати и стал ладонями бить по железной двери, он попытался кричать, звать копов, но из груди шел лишь бурлящий едва слышный свист. Он сжал кулаки и начал лупить сильнее. Никто не приходил.

– Башкой еще постучи, придурок, – иронично заметил Тим.

Грегори неожиданно послушался и приложился лбом о холодную поверхность двери, в глазах вспыхнуло белое пламя, боль отозвалась во всем теле, отчего Грег едва не потерял сознание. Успевшая закрыться коркой ссадина на лбу лопнула, по лицу потекла кровь.

– Господи, ну и дебил же ты! Попробуй с разбега, – Тим заливался хриплым хохотом за спиной.

Окошко в двери открылось, на него таращилась женщина с лошадиным лицом:

– Что ты, черт подери, делаешь?!

– Позвонить, – слово разрезало глотку Грега.

Женщина заметила кровоточащую ссадину и закрыла окошко. Грега остался стоять у двери, опираясь на нее кулаками. Прошло минуты три, окошко вновь открыло – теперь на него глядел тот тучный коп.

– Парень, ты что творишь?

Грегори отошел от двери и, выставив большой палец и мизинец, прислонил полученную конструкцию к голове. Коп закрыл окошко и открыл дверь. Он вошел в камеру и грубо схватил Грега за одежду, вышвырнув из камеры, тут же снова схватил за шкирку и повел по коридору, пока они не дошли до настенного телефона с дисковым циферблатом, видавшего лучшие времена.

– У тебя есть минута, – сказал тучный коп и встал в паре метров от Грега.

Тот вставил палец в круглое отверстие, мучительно пытаясь вспомнить номер телефона в квартире Оливии в Лондоне. Сейчас только первая половина дня, ее вполне может не оказаться дома.

– И что ты ей скажешь? Чтобы она ехала два часа, чтобы забрать твою вонючую задницу из тюрьмы? Ты думаешь, она это хочет от тебя услышать? – Тим прислонил свою голову с запекшейся в волосах кровью к испещренной царапинами черной поверхности телефона.

Грег все же смог набрать нужный номер. В трубке послышался длинный гудок, и еще один, и еще один. Оливия не подходила к телефону.

– Все, парень, твое время закончилось, возвращайся в камеру, – скомандовал полицейский.

Грегори не выпускал трубку, тогда коп снова схватил его за шкирку, пытаясь оторвать от трубки. Та выскользнула из вспотевших пальцев. Он снова тащил Грега по коридору, мимо холла, где Грегори увидел знакомую точеную фигуру. Оливия стояла здесь и смотрела своими огромными голубыми глазами, как его тащат в камеру. Грег попытался упереться пятками в пол, но тучный коп приподнял его и толкнул вперед.

– Погодите! Грег! – послышался голос Лив, но Грегори ее не мог видеть. Путь девушке преградила женщина с лошадиным лицом.

Грега снова бросили в камеру, дверь за спиной захлопнулась. Тим уже сидел с ногами на шконке и уже готовил очередную остроту, но Грега это уже не интересовало. Оливия здесь! Она ему поможет, она вывезет картину и, возможно, даже вытащит его из этой крохотной комнатки.

– Ага, и отсосет впридачу. Ты меня вообще не слушал, чудик? Ты никому не нужен! Она тебе померещилась. Прям как я сейчас, – заметил Тим.

– Оливия, – прохрипел Грег, царапая железную дверь.

Усталость вернулась, ноги подкосились, и он упал, ударившись об угол шконки. Реальность мгновенно отключилась, как и все звуки и чувства. Время потеряло значение и вовсе перестало существовать, как и сам Грегори. Абсолютная темнота и легкость, волной уносившая все дальше и дальше, где ничего никогда не было.

Позволь темноте проглотить себя, стань каплей в этом огромном океане пустоты. Все закончилось, теперь ты – нечто другое. Эфемерное. Безоболочное.

– Нет… Оливия, – прохрипел голос Грегори. – Мой шедевр. Я… я не готов…

К этому никто не бывает готов, но это естественно, как дышать, глотать, чувствовать дуновение ветра, прикосновение губ. Теперь тебе это не нужно. Вся боль, унижение, страх, печаль – для тебя это перестанет существовать.

– Это не вся… жизнь.

Ты прав, но это бОльшая часть твоей жизни. Ты так страдал. Как и твоя мать. Как и твой отец, который так и не принял ее утрату. Зато тебе уже ничего не надо принимать. Просто плыви на волне, по темной воде…

Яркий свет вернул боль, вернул страдания. Опять! Холодная рука в перчатке растягивала веки правого глаза. Это опять повторяется! Пустота рассеивалась, уступая место боли, плавящей нейроны его мозга, обжигающей лицо, вгрызающейся в кости.

– Грег! Грег, – словно из-под воды доносился женский крик.

– Мэм! Вам сюда нельзя, – звучал другой, мерзкий женский голос.

– Моя картина… Лив, – боль продрала легкие, мерзкой массой заполняя рот Грега.

– Он ни в чем не виноват! Пустите меня! Грег, – кричала Лив. – Вы не видите, что ему плохо?! Вызовите скорую!

– Скорая в пути, мэм! Покиньте комнату, – вмешался грубый мужской голос.

– Лив, – имя забулькало во рту Грега.

– Переверните его, – скомандовал грубый голос.

Ты снова повторил свою ошибку. У тебя был шанс уйти, но почему ты снова и снова реагируешь на этот чертов свет, мудила?! Зачем ты каждый раз выбираешь боль и страдание? Ты мазохист? Или просто идиот?!

* * *

Пшшш-фуууух. Пшшш-фуууух.

Грег очнулся в комнате под лампами дневного света. Горло саднило – в него была вставлена длинная трубка, заклеена пластырем у самого рта, к груди присосались несколько датчиков сердцебиения. Глаза судорожно завращались и, ухватив образ Оливии, дремавшей рядом на стульчике, успокоились. Он попытался приподняться, но тело было будто не его.

Пшшш-фуууух. Пшшш-фуууух.

Насос аппарата искусственной вентиляции легких делал свою работу. Грег пошевелил пальцами, на указательном была закреплена кнопка. Он попытался позвать Оливию, но в его положении это было невозможно, тогда он стал давить на кнопку. Вскоре пожилая медсестра вошла в палату, своим присутствием разбудив Оливию.

– Кажется, я задремала… как он, – грустно спросила девушка.

– Он пришел в себя, душечка, но ему нужен отдых, – мягко сказала сестра, проверив показания приборов.

Оливия придвинулась к Грегори и крепко схватила его ладонь. Ее рука была холодная: она постоянно мерзла.

– Скоро ночь, молодая леди, вы бы не задерживались. Шли бы вы домой. И не беспокойтесь – за ним присмотрят, – сказала медсестра и вышла из палаты.

Грегори хотелось задать так много вопросов, а еще больше – рассказать все, что он пережил за последние три дня.

– Ты звезданулся? – из-за спины Оливии выплыл окровавленный Тим. – Хочешь рассказать, как выбивал мне зубы кухонным молотком? Как растворял мое тело в парке? Ты действительно думаешь, что она это так просто примет?

– Грег, боже мой, – на глазах Лив выступили слезы. – Что с тобой стряслось? Когда я тебя увидела, ты был едва живой! Весь трясся, хрипел, что-то говорил. Меня не было всего три дня! Что ты с собой сделал?!

Грегори попытался мычать носом, как будто это что-то значило.

– Сказать, что он делал, душенька? Да там на несколько статей уголовного кодекса бы хватило! Во-первых, убийство…

– Боже, зачем я только затеяла эту ссору. Мне так хотелось оттуда вырваться! Но в первую же ночь одной мне стало так паршиво…

– Представляешь, он воткнул мне в горло эту маленькую херню и говорит такой: «Я тебе помогу»…

– Я звонила, но ты не брал трубку, а потом… даже не знаю, мне стало так горько от твоих слов… Что ты так раздражаешься на мои чувства, на мою заботу о тебе…

– Это еще что! Я его подстебал по поводу мамки, так он схватил чертов молоток…

Грегори снова замычал, но на этот раз в попытке заткнуть Тима, который уселся напротив Лив на корточки и жаловался, как семилетний ребенок.

– Не надо, – она положила руку ему на грудь. – Врачи говорят, что у тебя пневмония и отек легких. Тебе придется здесь надолго задержаться – мы в Ашфорде. Мне пришлось устроить скандал, чтобы они вызвали скорую. Они с тобой обращались, будто ты опасный убийца! Это все папа устроил, я знаю…

Лив приложила ладонь ко рту, пытаясь сдержаться и не заплакать в голос, но ее дыхание говорило о том, что эту борьбу она скоро проиграет.

– О, да! А ведь твой батяня не был с ним столь любезен. Он будто крестный отец в отпуске! Я б не удивился, если он забетонировал ему ноги в тазике и отправил кормить рыб!

– Я тебе звонила. Много раз, но ты не подходил к телефону. Я подумала… – Лив начала тихонько рыдать, – … подумала, что ты с собой что-то сделал. Утром поехала к тебе и застала в доме отца… его водитель… он вынес во двор все твои вещи… Я сразу все поняла…

– Ю-ху! Ты слышал, обмудок? ВСЕ твои вещи! Вынес и сжег вместе с твоей посредственной картинкой!

Глаза Грега округлились. Ему хотелось заорать, сорвать с себя все эти медицинские приблуды, вырвать трубку из горла и в одной казённой ночнушке бежать к дому Стоунов, чтобы прибить этого старого мудака.

– Он говорил, что ты просто ушел… что я тебе больше не нужна… Но я тебя знаю, – впервые она улыбнулась. – Ты так просто никогда не уходишь.

Грегори сжал ее руку, но через мгновение высвободил. Пальцем он изобразил в воздухе ручку и Оливия все поняла. Она полезла за своей сумочкой и, покопавшись там некоторое время, достала своей ежедневник в кожаном переплете и ручку «Паркер», подсунув ее в открытом виде под руку Грегу. Тот написал одно слово: «Люблю». Слезы окончательно победили Лив, она расплакалась и прильнула к нему, поцеловав в обожженную щеку.

– Боже! Вы тут еще потрахайтесь! Это ж больница, – запричитал Тим, встав и всплеснув руками.

– Грег, врачи сказали, что у тебя химический ожог лица и рук. Ты что-то пытался с собой сделать?

– Со мной! Он со мной пытался и сделал! Я тут жертва! Не он! Меня целуй, лярва!

Грегори написал: нет. И чуть ниже спросил: картина?

– Ты про тех жутких детей? Я ее не видела…

Грег написал: большая. И добавил: гараж.

– Я… я не знаю, Грег, – Оливия подуспокоилась и вытирала глаза. – Я лишь поговорила с отцом. Ну как поговорила… мы сильно поругались. Он отзывает из отпуска Берта и Розу, через пару дней они должны вернуться. И он отобрал у меня ключи… чтобы я тебя больше никогда не приводила.

– Наверняка, там были слова «шавка», «свинья» и «наркоман» – ставлю двадцать фунтов!

– В общем, я сегодня переночую в «Премьер Инн» у Хитроу, завтра приеду к тебе, но через два дня мне нужно быть в Лондоне, чтобы кое с кем встретиться. И потом я приеду.

Грег написал: как долго?

– Ох, милый. Врачи говорят, что тебе нужно пролежать здесь не меньше трех недель. У тебя лихорадка, высокая температура и еще бог весть что. Ты был ужасно горячий и… грязный. У меня к тебе очень много вопросов, Грег. Надеюсь, когда эту трубку вытащат из тебя, ты на них ответишь.

– Ооо, дорогуша, я бы не рассчитывал на честные ответы, – Тим встал по другую сторону кровати и рассматривал Оливию.

– Грег, часы для посещений давно закончились, мне пора бежать…

Грегори нащупал тонкую ладонь Оливия и сжал ее. Отпустив, он написал: достань картину. Лив тут же помрачнела:

– Боже, Грегори, ты едва живой и думаешь только о своей картине?

– Не только о картине – там же еще револьвер в морозилке! О нем ты ей напишешь?

Грегори вздохнул. Оливия, снова оглядев его, сказала уже более спокойным тоном:

– Я заберу ее, когда Берт с Розой приедут, хорошо?

Хорошо. Очень даже хорошо. Значит, все это было не напрасно. И Грегори слегка дрожащей рукой вывел корявым почерком: поженимся? Оливия взяла в руки ежедневник и, сощурившись, пыталась разобрать почерк, а потом рассмеялась, как никогда до этого.

– Ох, милый, давай вернемся к этому вопросу, когда вытащим тебя из этой кровати. И из этого чертового графства. Люблю тебя, – Лив поцеловала его в лоб. Убрав ежедневник в сумочку, она направилась к выходу.

– Каков романтик! Ты бы для антуража еще бы в постель обосрался, – заметил Тим, пялясь на удаляющуюся задницу Оливии.

Грегори не мог ответить да и не хотел. Здесь и сейчас, после все этого ада он был наконец-то счастлив.

Надолго ли?

Глава 6: В поисках вдохновения

Рэй Милт отливал в огромный стакан из-под пепси, взятого в «МакДоналдс», не выходя из своей видавшей виды серой «Вольво». Он уже третий час сидел в машине у въезда на склад, следя за входящими и выходящими людьми. Эта засада была по большому счету бесполезна, как и визит в Лутон, куда он отправился неделю назад на пару дней только для того, чтобы убедиться – это была уловка. Откровенно говоря, чтобы Келли от него отстала. Он очень тепло пообщался с шефом-констеблем тамошнего участка и на всякий случай оставил фотографию Тимоти. Рэй был уверен, что тот там не появлялся со времен футбольных погромов в 80-х. А значит, надо было высматривать того, кто пустил Келли по ложному следу. План был предельно прост: выискать из толпы рабочих самого простодушного и разговорить его.

Детектив закончил свое мокрое дело, поплотнее закрепив пластиковую крышку на стакане и убрав его в отделение для хранения в дверной панели пассажирской двери. Время близилось к шести вечера, а значит нужно подготовиться. Рэй достал из кармана небольшую фляжку с бурбоном и сделал пару внушительных глотков, вытер губы и провел влажной рукой по волосам. Затем достал из бардачка блистер Лиздексамфетамина и выдавил одну капсулу, отправил в рот и запил бурбоном. Волшебное средство для детишек с синдромом дефицита внимания позволяет быть максимально собранным и внимательным к деталям 51-летнему алкашу с лицензией частного детектива. Держит 12 часов, вызывает привыкание и отпускается только по рецепту – идеальная формула!

Он завел машину и вставил кассету «Лучшие хиты Диско всех времен» в магнитолу. Заиграла Don't Bring Me Down от Electric Light Orchestra. Рэй сначала стал барабанить ладонями по рулевому колесу, когда включился вокалист Милт тут же слово в слово начал подпевать. Следом подключились ноги, отбивая ритм, на проигрыше – голова, а затем и все тело. В барабаны вскоре превратилась вся передняя панель «Вольво», изрядно уставшая от своего водителя. Рэй умел танцевать сидя так, что водительское сидение давно и основательно протерлось. Это был его давний ритуал – еще со времен службы в ирландской полиции. А еще это позволяло быстрее разогнать амфетамин по организму. Следом заиграла неподражаемая Stayi'n Alive, и потертое сидение заскрипело с новой силой.

Отражение Милта в зеркале заднего вида сверкнуло ему железным зубом в обаятельной и безумной улыбке. Улыбаясь себе, он, пародируя манеру великолепного Клинта Иствуда, произнес:

– Думаешь диско – просто музыка? Это вся жизнь, ублюдок!

Рабочие не спеша стали выходить с территории склада, Рэй убавил громкость, внимательно наблюдая за людьми, барабаня ритм песни пальцами по рулю. Обычные работяги, голодные, злые, тянущие лямку без всяких мыслей о будущем. Таких он навидался и знал, как вести себя с ними. Нужен немного другой: молодой и с придурью. И, кажется, он нашелся – парень лет двадцати пяти размахивал при ходьбе руками, пялясь куда-то в небо, наверное, получил аванс, работает не так давно. Так часто ходят туристы, которые становятся жертвами карманников или уличных торгашей, втюхивающих китайские «Ролексы» за 200 фунтов. Таких он повидал немало за 22 года полицейской службы: на него не надо давить, он сам все раскроет, нужно лишь немного времени.

Рэй выключил музыку и вышел из машины, прихватив с собой небольшой рюкзак. Сегодня он оделся под стать среднестатистическому обитателю рабочего района: мешковатая тренерская куртка пыльно-серого цвета, темные брюки и видавшие виды кожаные ботинки. Длинные волосы он спрятал под капюшон, а очки и вовсе снял, заменив контактными линзами. Милт всегда тщательно подбирал гардероб перед работой в поле и с годами научился мимикрировать под окружение, меняя даже походку.

Он шел на расстоянии от парня, ожидая, пока тот отделится от остальных работников, предварительно со всеми попрощавшись. Слышал его голос – все еще слишком мальчишеский. Скорее всего, он ни хрена не знал, но мог подсказать людей знающих. Осталось лишь разыграть простую до боли сценку и украсть у него немного времени. Когда последний работяга оторвался от цели, Рэй быстренько опередил его, двигаясь по параллельной части дороги. В этом деле главное – непринужденность, и лучше не показывать идиоту, как ты за ним бежишь. Милт перебежал дорогу, до цели было еще 70 футов. Он успел хлопнуть еще бурбона и вразвалку двинулся к парню.

– Хой, приятель! Не уж это ты! Как вымахал, чертяга, – воскликнул Рэй, уже вплотную подойдя к застывшему на месте парню.

– Эй… старик, что… – он не успел закончить, Милт заключил его в свои крепкие объятия.

– Я тебя почти и не узнал, какие лапищи-то у тебя, как у твоего батьки, – детектив позволил парню выскользнуть из цепких рук, но тут же схватил его ладонь и теперь тряс ее, будто политик перед телекамерами.

– Мужик, ты ошибся… – парень попытался высвободить пятерню, но Милт держал его крепкой хваткой.

– Пошел по его стопам – тоже зарабатываешь деньги честным трудом! Руки-то мозолистые, не то что у этих банкиров-белоручек, расползающихся по нашему обществу, как раковая опухоль! Мы-то с твоим отцом начинали в порту, он всегда говорил, что ест только хлеб, заработанный кровью и потом. Боже, как ты на него похож! Мы-то с ним не виделись уже лет семь. Как его здоровье? – Рэй смотрел в лицо парню с теплой отеческой улыбкой, сверкая тому в глаза своим железным зубом.

– Он… он умер в прошлом году, – нерешительно произнес юноша.

Рэй тут же сменил гримасу, но не выпустил руки своей жертвы. Для того уже нет обратного пути.

– Черт подери! Приятель, мне так жаль, – Рэй выдавил из глаза скупую мужскую слезу, это было просто: чертовы линзы жутко натирали роговицу. – Он был таким крутым мужиком! А так радовался, когда твоя мамка извергла тебя на свет! Клянусь, мы в тот день разнесли на хрен паб!

– Да… спасибо, – парень наконец-то смог высвободить руку, – Откровенно говоря, он был еще тем козлом…

– Как и все мы, приятель, – тут же нашелся Рэй. – Я-то своего отца ненавидел всю дорогу, а через 15 лет после его смерти понял, насколько крутым и мудрым был этот сукин сын! Слушай, удели старику полчаса – давай заскочим в паб, выпьем по пинте пива, я угощаю!

– Мужик… здорово, что ты знал отца, но мне надо…

– Что значит «мужик»? Дядя Бадди, малец! Конечно, не родной, а двоюродный, но любил тебя как родного! Даже, когда ты своими маленькими сандаликами оттоптал мне все яйца!

Парень немного покраснел, Рэй взял его под руку и не спеша повел к ближайшему пабу, продолжая вешать лапшу на уши. Парень даже не сразу понял, как уселся за барной стойкой с бокалом дешевого пива в руке и слушал выдуманные байки дяди Бадди о его совместных похождениях с отцом. Малец был не особо разговорчивый, соглашаясь со случайными умозаключениями, а это значит, что нужно еще немного пива.

Когда уже с третьей пинтой было покончено, парень отлучился в сортир. Рэй заказал еще пива и два шота водки – отпил из его бокала, добавил крепкого и хорошенько перемешал указательным пальцем. В кармане он включил диктофон с чистой пронумерованной датой кассетой – пришло время настоящих вопросов.

– Слушай, Джо… – сказал он вернувшемуся парню, подвинув ему пиво.

– Джейкоб, – поправил парень.

– Джейкоб, верно! Ты на складах кем работаешь?

– Сортировщиком, – ответил Джейкоб и сделал глоток.

– А я ведь тоже хотел работать у вас сортировщиком! Ну или лучше водителем погрузчика, но вот знаешь… начальник у вас какой-то мудак.

– Ты про Сэма что ли?

– Про Сэма? Ну да, про этого черного пидара. Он, как узнал, что старый Бадди сидел за кражу, так от ворот поворот. Представляешь!

– Да не, Сэм – нормальный мужик, – парень сделал внушительный глоток, у него начал заплетаться язык. – У нас работают сидевшие парни. Но Сэм принимает только надежных, за кого поручились.

Милт взял из небольшой корзинки на баре пакетик с сахаром и стал мусолить его между пальцами.

– А кто должен поручиться? Типа если ты за меня поручишься, то Сэм возьмет меня? – Рэй умело изображал пьяного, хотя нужна огромная доза спирта, чтобы довести его до кондиции.

– Нееее, кого попало Сэм не слушает. У него есть кент, или типа брат, который говорит, кого брать, а кого – нет.

– Типа главный по безопасности?

– Да нет. За безопасность отвечает отдельная контора: они дают охранников, чтобы ни у кого не было соблазна что-то спереть. А этот… Да хер его знает, кто он вообще. Он никогда не показывается, – парень глубокомысленно приложился к пиву и замолчал.

– А откуда ты знаешь, что он вообще есть?

– Я знаю парня, которого он рекомендовал. Он тупой, как пробка, постоянно косячит. И говорит без продыху о всякой херне, пытается свои блатные понятия двигать и все такое. А еще один недавно пропал, просто не вышел на смену. Его баба приходила к Сэму на разборки, они там что-то порешали. Он вроде как от нее откупился, хотя я этого вообще не понимаю…

– И что это за парни такие?

– Который тупой – Гарри Гилберт, а второй – Тимоти Кук. Тим-то был нормальный мужик, хоть мы с ним и редко пересекались, но он прям ровный пацан, – водка в пиве начала действовать слишком быстро, Джейкоб уже косил глазами.

– Может, он денег у парней занял и решил не возвращать?

– Нееее! Я ж говорю: Тим ровный парень. Он бы так не поступил. В одинокого всегда лямку тянул, но и цента ни у кого не занял. А этот мудила Гарри…

Джейкоб икнул и припал лбом к барной стойке. Рэй достал фляжку и глотнул еще бурбона, процедив «сопляк», и толкнул парня локтем в бок.

– Эй! Дядя Бадди! Чего пихаешься, – Джейкоб попытался встать, но Рэй удержал его на стуле.

– Слышь, Джо, где этот Гарри? Где он живет?

– А тебе зачем?

– Хочу разбить ему морду! – Рэй ощетинился амфетаминовым оскалом.

– Ох, дядя Бадди, ты мужик! Вот за это я тебя и уважаю! С детства уважал! Поехали, разобьем его лысую башку! – Джейкоб снова попытался встать и снова безуспешно.

– Не-не-не, я сам к нему съезжу. Тебе же не нужны проблемы с копами?

– А ты что? Коп?

Рэй отвесил ему увесистый подзатыльник да так, что все посетители на него обернулись.

– Не смей со мной так говорить, щенок! – Рэй повысил голос, но в нем не было ни злобы, ни раздражения.

– Хорошо, дядя Бадди, – парень виновато взялся руками за голову, похоже, затрещина усугубила опьянение.

– Так где живет тупой Гарри?

– В Боу, – произнес Джейкоб.

– Где именно в Боу?

– Да я откуда мне знать? Мы ж с ним не кенты! Где-то в районе церкви.

– И как он выглядит?

– Как вонючая куча дерьма…

– А точнее?

– Точнее? Он лысый, как твоя коленка, – Джейкоб улыбнулся, с уголка рта потекла слюна.

– И херли ты мне лыбишься, – Рэй сделался угрожающе мрачным.

– Просто… Дядя Бадди, я сказал что-то не так?

Рэй поднялся со стула и застегнул куртку. Джейкоб в очередной раз попытался встать, но запнулся о ковровую дорожку и упал на лицо. Милт поднял его за шкирку и усадил снова за стойку. И попросил еще одно пиво для парня.

– Угощайся, пацан. Все ровно, – сказал Рэй и направился к выходу.

– Но ты же говорил, что угощаешь, – заныл парень. Мил развернулся на пороге:

– Я сказал – я угостил. Ты – платишь.

Рэй вышел из паба и пошел искать свою машину. По пути он заскочил в красную телефонную будку узнать от своих друзей в полиции адрес этого Гарри Гилберта. Ему хотелось схватить след до того, как амфетамин его отпустит.

* * *

Грегори прокрался к задней двери роскошного дома Стоунов под покровом ночи. Он знал, что Роза и Берт спят в домике для прислуги, а его цель – чертов револьвер – по-прежнему лежит в морозилке. Задняя дверь не оказала сопротивления – ее просто забыли запереть. Грег снова оказался в ненавистном доме, темном и холодном. Фонарик был не нужен: он прекрасно знал, где стоит трехкамерный холодильник сэра Стоуна, хранящий его маленькую тайну.

Парень распахнул холодильник и полез в морозилку, но внутри оказалась лишь мокрая земля. Что за черт?! Грег запустил руку как можно глубже, пытаясь нащупать холодный металл револьвера. Когда рука увязла по самое плечо, он услышал странный звук в коридоре и инстинктивно замер. Это не были шаги, скорее, какое-то шуршание, исходившее откуда-то снизу. Кто-то из прислуги проснулся?

Рукоятка револьвера сама прыгнула в руку. Он вытащил руку с револьвером, странно, что тот не был холодным. Можно было уходить, но шуршащий звук стал еще громче. Грег хотел просто уйти, но ноги сам понесли его на звук. Который, конечно же, исходил из подвала. Он осторожно открыл дверь, внизу горел тусклый свет, тихонько гудел бойлер. Шаг за шагом Грег спустился на последнюю ступеньку и увидел расстеленный прозрачный полиэтилен и мольберт с чистым холстом на нем.

– О, нет. Нет-нет-нет, – запричитал Грег каким-то чужим голосом.

Его голос запустил реакцию в темноте подвала, шуршание усилилось. Он стоял в пятне света, не в силах пошевелиться, зато тьма шевелилась. Она была материальной, осязаемой. Ее черная плоть пульсировала биологическими процессами. И она медленно приближалась, заставляя Грега отступить к лестнице. Он все еще сжимал рукоять револьвера, пальцы побелели от напряжения.

Ступенек не было. Осталась лишь комната, свет, мольберт и темное существо, постепенно захватывающее все большую территорию, сминая невидимые стеллажи с их содержимым. Грегори вжался в угол комнаты, не в силах проснуться или закричать.

Револьвер! У тебя в руках револьвер! Стреляй в это!

Грег повиновался: поднял оружие, взвел курок и нажал на спусковой крючок. Яркая вспышка ослепила его, но хлопок от взрыва пороховых газов прозвучал на удивление тихо. Темная плоть дернулась, неожиданно отступив. Тогда Грегори снова выстрелил, и еще раз, загоняя тьму в глубину подвала, шагая ей навстречу. Пока револьвер не стал издавать сухие щелчки.

Существо замерло, а потом стало наступать, осторожно разведывать ситуацию. Грега снова охватила паника и беспомощность. Тьма приближалась, пока не извергла из себя нечто и не отступила вглубь подвала.

Перед Грегори стояла его точная копия – абсолютно голый, напуганный до полусмерти и сжимающей в руке мастихин, острие которого смотрело на Грега. Он опустил руку с револьвером, пятясь назад, а двойник пошел на него. Нога ступала по шуршащему полиэтилену, пока шорох не превратился в шипение, а ступни не начали увязать в густой шипящей земле.

Грегори хотел кричать, но из опухшего горла лишь выходил протяжный хриплый свист. Ноги увязли по колено в грязи, идти он больше не мог, зато голый Грег шел по глине, как по ровному бетонному полу, пока не приблизился вплотную.

– Я тебе помогу, – прошептал голый Грег и вонзил ему мастихин в горло.

Глаза открылись, и в них был неподдельный ужас, простыня прилипла к мокрому телу, монитор сердцебиения показывал 176 ударов в минуту. Грегори инстинктивно схватился за трубку, пытаясь вырвать ее из своего горла. В комнату уже прибежала пожилая медсестра, положившая ему на лоб свою прохладную морщинистую руку.

– Тише, тише, молодой человек. Это всего лишь страшный сон, – она потрепала его мокрые волосы. – Сейчас мы введем тебе успокоительное, дружочек.

Позади нее лыбился Тим: для него это было очередным спектаклем страданий Грегори Бойла, от которого он получал неподдельное удовольствие.

– Хе-хе, маленький Грег снова увидел кошмар и обмочил штанишки? Сейчас сестра Кэллуэй достанет сиську и даст нашему сосунку!

«Пошел ты нахер, Тим», – подумал Грег.

– Нет, серьезно! Ты всю неделю только и думаешь о револьвере, как будто он все еще там. С чего ты вообще так решил? – Тим ходил по палате взад-вперед, пока медсестра совершала процедуры.

«Потому что никакой другой информации у меня нет, мудила. И ты вусмерть задолбал здесь мельтешить всю неделю, засыпая меня идиотскими вопросами», – подумал Грег.

– Я тут твой единственный собеседник, который знает твои маленькие мерзкие секретики. Рассказал ли ты хоть что-то своей, так называемой, «невесте»? – Тим отметил в воздухе кавычки.

«Ей не нужно все знать. Она все равно не поймет», – подумал Грег.

– Ага! Главный секрет крепкого и долговечного брака – скелеты в шкафу! Браво, идиот!

Оливия снова была в Лондоне: уже четыре дня она моталась по какому-то неотложному делу, но вот сегодня должна была уже приехать. К счастью, ей удалось забрать картину из отцовского дома и теперь она возила ее с собой. Грег очень надеялся, что она замотала ее в пищевую пленку, как он и просил, – доверить Лив покрыть картину лаком он не решился.

* * *

Друг из полиции слил Рэю адрес Гарри Гилберта: крохотная однокомнатная квартирка в трехэтажном доме, который действительно располагался недалеко от церкви. Милт решил немного последить за движением под неумирающую классику диско 70-х. Амфетамин настолько разогнал организм, что у Милта был каменный стояк, он едва сдерживался, чтоб не заняться онанизмом в машине, но уже уговорил себя: как только допросит идиота Гарри, сразу же отправится в особый клуб для джентльменов. Но сейчас ему надо как-то отвлечься от навязчивых желаний, поэтому рука полезла в… нет! В один из карманов чертовой жилетки и выудила выцветшую и давно осыпавшуюся резиновую уточку для ванны. Он сжал ее указательным и большим пальцем, уточка издала уставший писк.

– Констебль Милт, не уж то вы собрались дрочить в засаде? – озвучил Рэй писклявым голосом уточку.

– Никак нет, заместитель шефа-констебля Даки! Я стоически выношу тяготы и лишения, выполняя главную миссию своей жизни, а именно: служение закону и справедливости, сэр! – отрапортовал Милт.

– Так как ты по справедливости поступишь с вором-рецидивистом, ранее судимым за избиение и изнасилование женщины? – строго поинтересовался Даки.

– Хороший вопрос, заместитель шефа-констебля Даки. Полагаю, я вежливо задам ему несколько наводящих вопросов, а если попытается выкинуть какую-нибудь херню – выбью из этого гондона все дерьмо!

– Отличный план, констебль Милт! Что главное в подобной ситуации?

– Главное – действовать тихо, без свидетелей, и не нанести тяжелых увечий, шеф-констебль Даки!

– Разрешаю приступить к заданию, констебль Милт! Кстати, это не ваш объект подходит к дому? – просвистел Даки.

– Чертовски верно, – заметил Милт и убрал заместителя шефа-констебля Даки обратно в карман.

Гилберт шаткой походкой двигался к дому: здоровый детина 36 лет, невысокий, но широкоплечий, и, возможно, у него даже есть нож. А еще он, очевидно, пьян. Поэтому, Рэй, не пытайся сразу вступать с ним в контры.

Милт не стал глушить машину, он вышел и прислонился задницей к капоту, ожидая, пока Гилберт приблизится.

– Добрый вечер, мистер Гилберт, – Рэй демонстративно отпил из фляжки.

Ответа не последовало: идиот Гарри вылупил глаза, резко развернулся и дал деру, насколько позволяли габариты и алкогольное опьянение. Милт неспешно вернулся в «Вольво» и медленно поехал за ним – Гилберт был настолько тупым, что бежал по прямой, не пытаясь никуда свернуть. Поравнявшись с ним, Рэй опустил стекло:

– Ты же в курсе, что я знаю, где ты живешь? – заметил детектив.

Простой факт не смог пробиться сквозь толстый лысый череп Гарри, но тот все же догадался свернуть с улицы и побежал в сторону небольшого парка. Рэй разочарованно остановил машину и заглушил двигатель. Амфетамин бурлил в крови, он пустился в погоню, хоть в трезвом состоянии терпеть не мог бег, за счет длинных ног быстро сокращая дистанцию. Неожиданно Гилберт резко остановился и развернулся, выставив вытянутую руку. Рэй не успел среагировать, по инерции он налетел лицом на огромный кулак Гилберта.

Удар пришелся в подбородок. Сознание ненадолго прервалось, но тут же включилось – зубы противно скрипнули, на секунду он даже почувствовал, как отлетел небольшой кусочек зуба на нижней челюсти. Амфетамин – обалденный стимулятор, но расплачиваться приходилось за него твердостью единственной ткани в организме, которая не восстанавливается. Гарри попытался ударить его носком ноги под колено, Рэй уже успел развернуть корпус и прописал ему ребром ладони в переносицу. Он готов был поклясться, что слышал хруст. Бугай взвыл и тут же вслепую ударил кулаком, попав по ребрам, буквально подкинул ударом Рэя. Амфетамин усыплял болевой порог, но Милт тут же сообразил, что левое нижнее ребро сломано.

Уличные драки никогда не бывают честными. В фильмах с Брюсом Ли рядовые плохиши подходят к герою небольшими порциями, чтобы Брюс красиво раскидал всех ударом с ноги. В жизни мелкий наркоман пырнет тебя ножом в почку, стоит тебе на секунду отвлечься от его рук. Что делать? Действовать на опережение! Отлетев в сторону, Рэй нащупал холодную рукоятку в боковом кармане расстегнутой куртки. Гилберт мог сбежать, воспользовавшись секундным замешательством, но был слишком туп. И самоуверен.

Он уже подготовил прямой удар с правой, летя прямо на Рэя, но тот резким движением раскрыл в руке телескопическую металлическую дубинку. Поднырнув под ударом, он коротким метким ударом набалдашником пробил берцовую кость Гилберту – идиот по инерции упал лицом в землю. Не давай встать! Следующий удар пришелся по голеностопу уже левой ноги, теперь он точно не сможет быстро подняться на ноги, но все еще опасен. Рэй с размаху засадил пыром в подмышечную впадину и выбил к херам плечо Гилберту, который уже выл от боли, зарывшись своей тупой мордой в газон.

Милт выдохнул и сложил дубинку. Только сейчас он заметил, что на их драку таращились сразу несколько зевак. Значит- скоро здесь будет полиция, значит- действовать надо быстро и бескомпромиссно. Он убрал в карман дубинку и тут же достал диктофон, включив «запись».

– Итак, дебил Гарри, сюсюкаться с тобой не буду. Как ты уже успел понять, я не коп, а значит, за каждый твой неверный ответ я буду ломать тебе фалангу пальца. Я уже посчитал их все… и начну с указательного, чтобы тебе было невыносимо больно ковыряться в твоем уродливом носу, – Рэй в подтверждении своих слов взялся за указательный палец выбитой из сустава руки.

– Пошел ты нахер…

Тихий хруст, а затем пронзительный вопль Гарри обратил еще больше внимания зевак, завороженных вечерним спектаклем.

– Ты действительно тупой, Гарри Гилберт. Попытка номер два: почему ты решил убегать от меня? – он ухватился за средний палец.

– Потому что ты похож на копа, черт! – провизжал Гарри, ухватившись свободной рукой в коротко стриженную траву.

– И с чего тебе так отчаянно убегать от копов, Гарри?

– Все копы свиньи, аааааа! – детектив надавил большим пальцем на фалангу Гарри.

– Соберись, Гарри!

– Ради Бога! Я не знаю!

– Все ты знаешь, придурок, просто не хочешь говорить, – Рэй ухватил безымянный палец.

– Можешь переломать мне все пальцы, мудила! Думаешь, я боюсь тебя… архгх! – Рэй сломал сразу два пальца Гарри. Тот задыхался от боли, проливая слезы вперемешку с кровавыми соплями.

– Скоро сюда приедут легавые, и знаешь что, Гарри? Мне за эту херню ничего не будет. Ни-че-го. А вот у тебя найдут четыре грамма кокаина, который я тебе уже подбросил. Не буду строить из себя хорошего парня – я только усугубляю твое положение…

– Да на хера тебе это надо?!

– Я задаю вопросы. Отвечай, кто тебя нанял.

– Джимми. Джимми Фуллер, – от образа крутого парня не осталось и следа, Гарри булькал и заливался слезами, зарывшись лицом в траву.

– Отлично. Ты смог сохранить большой палец. Проверим, надолго ли. Кто такой Джимми Фуллер и какую работу ты для него выполнял?

– Я просто водитель, клянусь! Джимми предложил неплохие бабки, – булькал Гарри.

Периферийным зрением Рэй заметил желтые жилеты: к ним приближалась пара копов. Времени больше не было. Милт ухватился за единственный не сломанный палец на левой руке.

– За что Джимми Фуллер предложил бабки идиоту вроде тебя?

– Кража, – всхлипнул Гарри. – Они поехали в Суррей, чтобы обнести дом богатенького мудака…

– Тимоти Кук был с вами? – Рэй надавил на фалангу, вместо ответа Гилберт лишь беспомощно зарыдал.

Полицейские уже приблизились, старший из пары, на вид около 45 лет, скомандовал:

– Сэр! Встаньте и отойдите от него, – коп положил руку на кобуру с тазером, Рэй послушно встал, убрал колено со спины Гарри.

– Хей, констебли, добрый вечер, – сказал Рэй и поднял руки. – Понимаю, как все это выглядит со стороны, но…

– Опуститесь на колени и положите руки за голову, – скомандовал констебль. Рэй послушно упал на колени, пристально всматриваясь в лицо полицейского.

– Констебль Джонсон?

Полицейский подошел поближе и, кажется, узнал Милта.

– Черт меня дери! Да это же сам Открывашка Милт! Какого черта ты мусолишь здесь этого бедолагу? – сказал Джонсон.

– Сэр? – молодой коп за спиной Джонсона в сомнениях наблюдал за встречей двух закадычных коллег.

– Дилан, подойди сюда. Это тот самый парень, о котором я тебе рассказывал, – пригласил его старший коп. – Открывашка, ты чего устроил мордобой посреди парка?

– Ох, Келвин. Этот тип – вор-рецидивист, насильник и объект моего расследования, – объяснил Рэй, поднимаясь с колен. – Я собирался с ним поговорить, но он дал деру. И, когда я его догнал – зарядил мне прямой в челюсть…

– И ты решил выбить из него все дерьмо на глазах гражданских? – усмехнулся Джонсон.

– Помнишь закон улиц? Или ты, или тебя. Тем более, он под веществами, так что обыщите его хорошенько.

Гарри жалобно забулькал носом в траве, убрал под себя руку со сломанными пальцами.

– Знаю я твои приемчики, Рэй. Ты отметелил его на глазах десятка прохожих, так что ты поедешь с нами в участок.

– Без проблем, констебль Джонсон. Надеюсь, вы посадите нас в одну машину, – улыбнулся Рэй, сверкнув зубами, живой зуб на нижней челюсти был наполовину сколот и теперь кровоточил.

– Если ты пообещаешь его не колошматить, – строго сказал Джонсон.

– А это что за херовина? – подал голос молодой констебль, подняв с травы облупившуюся резиновую уточку, выпавшую из кармана Рэя во время драки.

– Это важная улика, малец, – Милт ловко выхватил игрушку из его рук. – Трамбуйте этого идиота, я сейчас переведу дух и сяду с ним.

Пока копы поднимали едва живого от страха Гилберта и усаживали в машину, Рэй поправил растрепавшиеся волосы и глотнул бурбона. Содержимое фляжки почти закончилось. Он поднес маленькую уточку к лицу и сжал ее:

– Констебль Милт, вы потерпели фиаско, – укоризненно крякнул Даки.

– Не то слово, заместитель шеф-констебля Даки. Поедем разгребать это говно, – мрачно ответил Рэй.

Джексон открыл заднюю дверцу полицейского авто, приглашая Рэя сесть вместе с Гарри. Тот инстинктивно вжался в самый угол, когда Милт плюхнулся на заднее сидение, широко раздвинув колени. Нос у Гилберта кровоточил, здоровой рукой он обхватил ладонь со сломанными пальцами, под мешковатой курткой было заметно, что плечевая кость торчала вперед, доставляя владельцу невыносимые страдания. Рэй приветливо ему улыбнулся. Машина тронулась.

– Мистер, вы можете выдвинуть обвинение в адрес избившего вас человека, – начал объяснять молодой коп.

– Ни хрена он не выдвинет, – оскалился Рэй, – у него в кармане четыре грамма кокаина, а кроме этого, кража со взломом в Суррей, где он был нанят водителем. Я все правильно сказал, Гарри?

Гилберт дернулся от голоса Милта, и не ответил на его вопрос, сохраняя тревожное молчание.

– Я, так и быть, немного тебе подсоблю. Расскажи мне о Тимоти Куке и Джимми Фуллере, и я сам достану пакетик и оставлю у себя, – вкрадчиво сказал Милт.

– Рэй, заканчивай свои игры разума в моей машине, я буду вынужден все доложить начальству…

– Джонсон, расслабься, у нас тут небольшая светская беседа, – ответил Милт.

Гилберт выпустил сломанную пятерню и залез здоровой рукой в карман куртки.

– Холодно, – заметил детектив. – Если тебе тяжело говорить, давай я скажу за тебя: твой работодатель Джимми Фуллер подкинул тебя на кражу со взломом около трех недель назад, с вами поехал Тимоти Кук. Вы трое что-то не поделили, и Кук не вернулся. Я прав?

Гарри начал обыскивать правый карман брюк, стараясь не смотреть на Милта.

– Заднее сидение патрульной машины по регламенту обыскивается после выгрузки подозреваемых, так что не советую даже пытаться, – подал голос Джонсон.

– Слышал, Гарри? У тебя есть только один крохотный шанс соскочить, и этот шанс – я. Так что перестань играть девочку-целочку, назови адрес дома, который вы обнесли и адрес Джимми Фуллера. Съедешь на штраф за драку в общественном месте, – заверил Милт.

Превозмогая боль, Гилберт продолжил судорожно копаться в карманах и, конечно же, не находил там чертового пакетика с кокаином. Этот волосатый мудак, думал Гарри, блефует. Но если нет – ему грозит до 5 лет тюрьмы. Он уже дважды попадался с травой копам, третий раз соскочить так просто не получится. Машина остановилась у полицейского участка.

– Веллингтон авеню, – выговорил Гарри, выпустив из носа красный пузырь соплей.

– И еще один адрес, – настоял Рэй, но Гилберта уже выводили из машины.

Милт вышел следом сам. Гилберт в отчаяньи обернулся на него, тогда детектив взглядом указал на задний левый карман, куда Гарри не мог засунуть здоровую руку, находясь в машине. На самом пороге Гилберт, как ему казалось, незаметно извернулся и залез пальцами правой руки в указанный карман. И нащупал там бумажный пакетик. Не поверив своим чувствам, он раскрыл кулак – на ладони лежал пакетик сахара из паба возле складов, где он работал.

Когда он взглянул на Милта, тот лишь пожал плечами и улыбнулся, сверкнув железным зубом.

* * *

На улице темнело. Оливия уехала в отель пару часов назад и пообещала Грегори сюрприз, как только его выпишут из больницы. Грег сюрпризов не любил, хоть улыбка Оливии явно намекала на то, что ему понравится. И даже привезла ему одежду: врачи говорили, что пациент быстро идет на поправку, и даже сняли с него все датчики и вытащили чертову трубку из горла. Врачи предупредили Лив, что Грег может быть заразным и стоило бы ограничить посещения, но Оливия не была бы собой, если бы так просто послушалась. К счастью для Грега, она не одолевала его вопросами о тех паршивых трех днях, но он знал, что этот разговор уже не за горами.

Но сейчас надо думать о другом – револьвере. И сегодня тот день, точнее ночь, когда пора действовать. Сегодня ночью он сбежит из больницы и дойдет до Веллингтон Авеню, зайдет внутрь, достанет револьвер из морозилки и утопит его в озере. Забудет о нем, как о страшном сне. Никакой проблемы покинуть здание нет, а вот вернуться инкогнито будет сложно, поэтому надо сделать дорожку для возвращения.

– То есть ты собираешься связать простыни и привязать к кровати? Ты Кевин Маккалистер или как? – иронично заметил Тим.

– У тебя есть другие варианты? Палата на втором этаже… – у Грега все еще был слабый хриплый голос, свистящий шепот.

– Я здесь не для того, чтобы тебе помогать, мудила. И очень надеюсь, что Роза отрежет тебе яйца садовыми ножницами, когда застанет тебя в доме старика Стоуна.

– Роза – милая женщина, по крайне мере, так говорит Лив. Но ты прав: не стоит попадаться ей или Берту, в этот раз Оливия меня не отмажет.

– И как ты попадешь внутрь, так-то ты ни хера не умеешь. Типа взламывать двери и отключать сигналку. Ты умеешь только возюкать кисточкой по бумаге…

– Разберусь по ходу. Вполне вероятно, что они не запирают хозяйский дом на ночь. Если что – заберусь через окно.

– Ну тогда погнали. Посмотрим, какая херня из этого выйдет, – потер руки Тим.

Грегори снял больничную ночнушку, к которой уже привык за три недели и переоделся в одежду, привезенную Оливией: темно синее поло и джинсы с классическими туфлями. Тихонько запер дверь небольшой палаты. Все же ему сильно повезло, что не пришлось лежать в общем инфекционном отделении.

– Дело не в везении, просто твоя богатенькая подружка доплатила, чтобы твоя кислая жопа прела в отдельной комнате, – сказал Тим, наблюдая за тем, как Грег связывает из больничных простыней веревку.

– Кончай своим поганым ртом произносить имя моей невесты.

– Хе-хе, жених обосранный! Она все еще не произнесла заветного слова, не так ли?

– У тебя и такой нет, – хрипло огрызнулся Грег.

– Ты так в этом уверен? – Тим вскинул бровь. Грег осекся и не стал развивать тему дальше.

Постельных принадлежностей сильно не хватало, поэтому на кончик веревки он привязал ночнушку. Получившееся он привязал к ножке кровати и придвинул ее максимально близко к окну, чтобы внезапный грохот не разбудил соседей. Когда все уже было готово, он открыл окно и втянул ноздрями свежий ночной воздух. Пора.

Он выбросил веревку на улицу и, ухватившись, стал потихоньку спускаться. Он никогда не был обладателем крепких мужских рук, но после трех недель бездействия они и вовсе едва справлялись с нагрузкой. Главное, чтобы на первом этаже сейчас никто не смотрел в окно. Медленно, Грег, осторожно.

К пододеяльнику была привязана ночнушка – она-то и не выдержала веса Грегори, ткань затрещала, и тело с высоты двух метров шлепнулось на асфальт. Первым дело Грегори услышал заливистый хриплый смех Тима, который был готов порваться на куски. Он едва поднялся на слабые ноги и первым делом ощупал голову, ссадин вроде нет, одежда тоже цела.

– Ах-ха-ха-ха, ты тупее семилетнего ребенка. Охеренное начало для твоего шикарного плана!

– Заткнись, придурок, – просипел Грег.

Он заковылял через огромную пустую парковку к дороге. Путь предстоял неблизкий, и он был еще слишком слаб для всего этого дерьма. Но когда это его останавливало?

* * *

Фуллер уже которую ночь не мог уснуть. За три недели он обустроил свое «дно» небольшим телевизором с видеомагнитофоном, микроволновкой и даже раскладным диваном. Он понял, что ему здесь предстоит подзадержаться, когда информаторы из Суррей наконец-то сообщили первые известия. А именно, что того придурочного парня с Веллингтон авеню задержали. Но не за убийство, а за проникновение в дом, который они ломанули той ночью. И в тот же день его отпустили. Он мог рассказать о грабителях, об убийстве Куки, но, кажется, не рассказал. Или рассказал? И поэтому с него сняли обвинения. Картинка никак не складывалась в голове, поэтому Фуллер решил и вовсе не отсвечивать. Речи о ведении каких-либо дел быть не могло, финансовая подушка медленно, но верно таяла.

Красными глазами давно не спавшего человека Фуллер смотрел неумирающую классику «Рокки» на кассете, но его прервал поздний телефонный звонок. Фуллер глянул на наручные электронные часы – 1:17. В такое время явно не стоит ждать хороших новостей, но сейчас любая информация на вес золота. Он с опаской снял трубку.

– Джим, это Киран. У меня плохие новости. Я бы даже сказал очень плохие, – сообщил информатор из Уайтчепел.

– Говори, – вздохнул Фуллер.

– Твоего парня приняли.

– Которого?

– Гарри Гилберта.

– Твою мать, – голос Фуллера едва заметно дрогнул. – Когда? За что?

– Это самое интересное, Джим. Принимать его особо было не за что. Его отметелил один тип в парке, переломал ему все пальцы, кость в ноге…

– И за что его тогда приняли?! Гарри хоть идиот, но не пошел бы плакаться копам.

– Я даже не знаю, как тебе объяснить. Его поколотил непростой мужик. Вроде, бывший коп.

Фуллер закусил губу, руки предательски затряслись. Он выудил из мягкой пачки сигарету и подкурил. 12 лет назад он избавился от пагубной привычки, что и стало причиной быстрого набора веса, но последнюю неделю он выкуривал по две пачки в день.

– Джим, ты тут?

– Да. Что за тип? Что ему потребовалось?

– Слушай, я точно не знаю. Копы продержали в участке обоих несколько часов, а потом отпустили сначала этого мудилу, а потом Гарри.

– Ты знаешь имя этого мудака?

– Только фамилию – Милт. И первая буква имени – Р.

– Твою мать. Рэй Милт? Открывашка Рэй Милт? – трубка едва не выскользнула из вспотевших рук.

– Открывашка?

– Киран, я тебя действительно ценю и уважаю, но, мать твою, ты ничего не слышал об Открывашке? Этот сукин сын выловил и отправил за решетку полторы сотни мошенников, воров, грабителей и убийц. Этот хрен что-то среднее между Бэтманом и гребаным Пуаро.

– Погоди, я вроде слышал. Это он взял старика Маккласки?

– Маккласки и еще семерых его подельников, Киран.

– Я думал, он помер года три назад…

– Боже правый. Лучше бы он помер от передоза или цирроза печени. У него проблемы с кукухой, он ни перед чем не остановится. Помнишь Доннована?

– Который заправлял барыгами в Поплар?

– Того самого. Так вот – он предложил ему десять тонн за то, чтобы он закрыл глаза на его небольшой бизнес.

– Бог мой… Так это он?!

– Ага, он выкинул его из окна и оформил за сопротивление при задержании. «В состоянии наркотического опьянения». А ведь Доннован никогда не пользовал свой товар. Эта сволочь косит под дурачка, забирается тебе в голову, пока ты сам не выложишь ему всю подноготную, – Фуллер чувствовал, как сердце готово словить приступ.

– Так… ты думаешь, он копает под тебя? Он же не коп…

– Киран, мне надо позвонить идиоту Гарри. Спасибо за информацию, я у тебя в долгу, – протараторил Фуллер и бросил трубку.

Сигарета обожгла пальцы. Он затушил ее в пепельницу, закурил снова и набрал домашний номер Гарри. Послышались гудки. Только спустя две минуты Гилберт взял трубку.

– Гарри, твою мать! Почему о том, что тебя отметелил Открывашка я узнаю последний?!

– Джимми, я…

– Ты идиот, Гарри! Я тебе четко сказал сидеть дома и носа не казать! Какого хера тебя приметил коп, который 8 лет давил лондонский криминалитет?!

– Я не знал, кто он! Я сидел дома, как ты и велел, но когда закончилась жратва… ну ты знаешь… и я подошел к дому, а там он стоит и говорит мое имя. У меня сработали рефлексы…

– Лучше бы у тебя сработало то, что ты ошибочно называешь головой! Что ему было нужно, Гарри?

– Я…я… – Фуллер услышал, как у Гарри дрожит голос, будто он сейчас разноется.

– Гарри. Что. Ты. Ему. Сказал.

– Джим, он мне кости ломал… ему было похер на людей, на копов…

– Что ты ему сказал, идиот?! Я поломаю то, что у тебя уцелело, если продолжишь мне плакаться о своей чертовой судьбе!

– Он будто бы все знал. Он все знал, Джим…

– Гарри, ты сказал ему мое имя?

Гилберт замолчал. В трубке было слышно его прерывистое дыхание и хлюпание.

– Мудак, ты оглох?! Я тебе вопрос задал! – проревел в трубку Фуллер.

– Джим, я не мог больше терпеть…

– Сраный урод! От тебя требовалось просто сидеть в твоей халупе и ждать, пока я позвоню! А ты дерешься с Открывашкой в парке на виду у собачников и говоришь ему мое имя! Ты сраный идиот!

– Джим… это не все. Он знает про Куки.

Фуллер ничего не мог сказать. Он даже не мог сделать вдох. Все, о чем он сейчас думал, – это бежать из страны. Но теперь любое его появление на улице может привести к нему чертового Рэя Открывашку. Круг сужается, затягиваясь петлей на его шее. Гилберт не решился прервать тишину и тоже молчал.

– Гарри, – безэмоционально сказал Фуллер. – Ты все просрал. Считай, мы оба уже сидим в тюрячке. Это теперь лишь вопрос времени. Что он еще знает?

– Что мы втроем отправились в Суррей. На Веллингтон авеню. И что Тим не вернулся.

– То есть… он ищет Куки?

– Да, Джим, он знал мое имя, знал имя Куки…

– И теперь еще знает мое имя. Я понял. Эта сука Келли наняла его.

– Кто?

Фуллер бросил трубку. Черт возьми! Он дал ей деньги, чтобы она немного подостыла и не пошла к копам. А она наняла самого зубастого мудака Лондона, чтобы тот отыскал ее трахаля! Она могла нанять кого угодно, но наняла Открывашку! И заплатила его деньгами. Джим схватил пепельницу и швырнул в телевизор. В комнате воцарилась тьма.

* * *

– Это была очень плохая идея, – простонал Грегори.

Спустя два часа он дошел до Вирджинии Уотер, замерзший и выбившийся из сил. Организм совсем не восстановился после пневмонии, холодный воздух раздирал легкие изнутри. Только при одной мысли, что ему предстоит проделать обратный путь, его охватывала паника. При этом он даже не имел понятия, как проникнуть в дом Стоунов.

– На твоем месте я бы развернулся и чесал обратно в больничку, – сказал Тим.

– А на твоем месте я бы не стал вламываться в чужие дома, – ответил Грег. – Тебе не пришлось бы умирать, а мне – расхлебывать все дерьмо! Зачем ты вообще взял с собой пушку на кражу? Кто так делает вообще?

– Ну… так сделал я. Понятно? Ты сейчас, кстати, окажешься ровно в той же ситуации, если, конечно, попадешь внутрь. Ты готов выстрелить в живого человека, если он тебя застукает?

– Нет. Я же не убийца…

– Сказал убийца, хе-хе-хе.

– Это был несчастный случай, сколько еще раз я должен это повторить?

– Очевидно столько, чтобы самому в это поверить. Но ты пока не дошел до этой точки.

– Зато я почти дошел до Веллингтон Авеню. Может, поможешь мне советом? В качестве матерого вора? Как эксперт.

– Серьезно? И ты послушаешь? – приободрился Тим.

– Сам знаешь, никакого плана у меня нет.

– Хе-хе. Тогда возьми здоровенный булыжник, ворвись в дом прислуги и раскрои обоим черепа. Сначала мужику, потом…

– Я понял. Ты здесь не для того, чтобы помогать, – отрезал Грег.

Грегори наконец дошел до ограды поместья Стоунов. Свет в домах не горел, Грег опасливо оглянулся, чтобы ненароком не наткнуться на ночного бегуна – улица была пуста. Он попытался с разбега преодолеть стену, пальцы зацепились за верх забора, подошвы дешевых оксфордов заскользили по кирпичной кладке. Пальцы соскользнули, и Грег шмякнулся на задницу. Вторая попытка закончилась тем же самым. И третья. Тим опирался на высокое дерево и неистово ржал.

– Ты можешь умолкнуть хоть на секунду, – зашипел Грег.

– Не могу, ниндзя сраный, попробуй сделать сальтуху в этот раз. Должно получиться!

– Сука такая, – Грегори разбежался и влепил ногой в Тима, и ушиб ее об ствол крепкого дерева, к которому прислонился мертвец.

Ступню разразило тупой болью, а Тим залился каркающим хохотом еще громче. Этот план был дерьмом с самого начала… Грег посмотрел на дерево: крепкая ветка росла аккурат над участком Стоуна. Это могло бы сработать. Парень снял туфли и носки, перевязал шнурки и перебросил через плечо. Превозмогая боль в ступне, он схватился за ствол и начал карабкаться вверх, молясь не сорваться и не сломать шею. Тим наконец-то заткнулся и просто наблюдал, задирая голову все выше. Грегори наконец-то ухватился за ветку, брови уже были мокрыми от пота, который готов был залить глаза. Босыми ногами он нащупал холодный кирпич, обняв второй ногой ствол. Ботинки сильно мешались, он перебросил их на ветку. Ухватился второй рукой, поставил на забор вторую ногу…

Ветка надломилась. Грегори не удержал равновесие и повалился вперед, все еще сжимая в руках чертову ветку. Треск дерева пронзил безмятежную холодную тишину Веллингтон авеню. Кусты смягчили падение, но не спасли Грега от потери сознания.

Подвал.

Пятно света.

Обволакивающая тьма.

– Вставай, идиот. Они идут за тобой. Возможно, даже с ножницами, – Тим склонился над лицом Грега.

Парень распахнул глаза. Свет из гостевого домика осветил насыпную дорожку к поместью. Грег вскочил на ноги, в глазах потемнело, он буквально наощупь отыскал свои ботинки. Дверь открылась. Послышался мужской голос. Грегори рысью побежал как можно дальше от света, пока не наткнулся на очередной куст, за которым и спрятался. Невысокий пожилой крепкий мужчина со скрипящим голосом подошел к месту его падения.

– Рози, это ветка отломилась, – Берт поднял ее с земли.

– С чего ей отломиться? Это дерево растет уже двадцать лет…

– Мне с чего знать?

– Может, насекомые?

– Не похоже. Вернись в дом, я осмотрюсь.

Грег по-пластунски пополз в сторону большого дома. План дерьмо, потому что его никогда не было. Берт найдет его и сдаст копам…

– Или оттяпает яйца, – Тим в полный рост шагал рядом.

– Берт, давай вызовем полицию, – голос Розы был тревожен. Небезосновательно.

– Роза, вернись в дом, я разберусь.

Теперь Грег молился, чтобы его не нашел Берт. Синее поло, привезённое Оливией, превратилось в грязную тряпку. Тело готово было отключить разом все конечности, Грег превратился в мерзкую болотную пиявку, бесформенное мерзкое существо, главной целью которого было выжить. Берт включил фонарик и уже обходил периметр небольшого участка.

– Он наткнется на твои следы и выследит тебя. Как животное, – заметил Тим.

Слова мертвеца подгоняли Грегори, злость придавала сил, а Тим только и делал, что злил его. Как только он заполз за угол дома, он встал на ноги и побежал к задней двери. Холодной мокрой рукой он схватился за ручку и нажал вниз.

Закрыто.

– Вот твой охеренный план, мудила. Можешь прощаться со своей так называемой свободой, – подытожил Тим.

Мозг Грега, ослабленный болезнью, строил страшные картинки будущего. Мужского разговора с Николасом. Тюрьмы. Безысходности. Он обернулся, припав спиной к стеклянной двери. На глаза попался декоративный булыжник из сада. Он бегом ринулся к нему и схватил обессиленными руками. Довольно легкий, но его хватило, чтобы разбить стекло.

– Чистая работа, маэстро! – присвистнул Тим.

– Берт! Вернись в дом! Я вызываю полицию, – послышался взволнованный крик Розы.

Грег не знал, послушал ли ее Берт. Босиком он пошел по разбитому стеклу, не чувствуя боли. Подгоняемый страхом. Злостью. Ненавистью к Тиму и себе. Он шел к трехкамерному холодильнику, оставляя за собой следы крови. В полной темноте он дошел до кухонной техники и распахнул дверцу. А затем отдел заморозки. Мокрая рука полезла вглубь морозилки, но…

– Где револьвер? Где этот чертов револьвер, – застонал Грег.

Не веря своим рукам, он засунул внутрь голову. Ничего, кроме заморозки. Кто-то уже нашел чертов револьвер. Тим лишь расслабленно похлопал в ладоши. Вдалеке послышались звуки сирены – копы уже были на подходе.

Силы взялись из неоткуда – Грег бросился назад, шлепая по паркету окровавленными стопами. Он кинулся в сад, за ним был невысокий деревянный забор и небольшой лес, а за ним – другой участок. А за ним озеро. Он бежал так, как не бегал никогда в своей жизни. Не чувствуя ничего, кроме животного страха.

Он выдохся только у озера. Грег окунул окровавленные ноги в холодную воду. Дрожа всем телом. Кратковременный всплеск обернулся спустя семь минут абсолютным бессилием, Грег едва мог пошевелить пальцами ног, в который впились маленькие осколки. Рядом с ним на корточки присел Тим, разглядывая его кровоточащие стопы.

– Ты просто виртуоз своего дела. Если бы в мире была олимпиада среди воров-имбецилов – ты бы занял первое место.

– Он должен быть там… – выдохнул Грег.

– Я тебе уже три недели говорю, идиот, они его давно нашли! Старик Стоун уже готовит свой огромный морщинистый елдак, на который насадит тебя!

– Что мне теперь делать? Там повсюду моя кровь…

– Следуй дальше своему охеренному плану. Тебе еще пилить семь миль в больницу. Пешком. И будь уверен – я буду рядом, чтобы не пропустить ни секунды твоих страданий.

Грегори осколок за осколком вытаскивал стекло из своих стоп. Из-за холода он почти не чувствовал боли. На боль уже не было сил. Ему хотелось плакать. Стонать. Но сил уже не было. Вдалеке послышался собачий лай.

– Они пустили по следу собак? Скоро они тебя найдут здесь, обессиленного, с порезанными ногами…

Тим был прав. Надо было идти дальше, но собаки его выследят. Энди Дюфрейн, сбежав из Шоушенка, попал под ливень с грозой, что сбило собак с его следа. Над ним же не было ни облачка, и красивое звездное небо. Зато было озеро. Он с трудом поднялся на ноги и в одежде зашел в воду по грудь. Перевернувшись на спину, он глубоко вздохнул и дал воде подержать себя недолго, а потом поплыл обратно к берегу.

Ночь была холодна и безветренна. Грег, продираясь через кусты, пошел к ближайшей дороге. Ничего другого ему не оставалось. Он уже смирился с тем, что не успеет вернуться в больницу до утра. В полусознательном состоянии он выбрался на Лондон Роуд и двинулся на восток.

За спиной послышался шум двигателя, не поворачиваясь, Грег выставил в сторону руку с поднятым вверх большим пальцем. Он особо ни на что не надеялся: какой сумасшедший возьмется подвести мокрого парня в 4 часа утра?

Пикап натужно заскрипел тормозами, опередив его на пару метров. Грегори не поверил своей удачи, и подошел к дверце водителя.

– А, заблудшая душа! Вот мы снова с тобой встретились, – Иезекииль с любопытством осмотрел его. – Похоже, ты снова влип в неприятности…

– Так и есть, Изи. Я из них и не выбираюсь в последнее время.

– Ты опять ковыляешь домой?

– Нет, Изи, я иду в больницу Ашфорд. Ты не мог бы меня подкинуть?

– Вообще мне не по пути, но если поделишься со стариком своими историями…

– Поделюсь, мужик, еще как поделюсь, – Грег забрался в салон, но тут же отрубился на переднем сидении.

Глава 7: Первое признание

Квартира Рэя Милта представляла собой типичную берлогу среднестатистического убежденного холостяка, за тем лишь исключением, что вместо телевизора напротив обшарпанного двухместного дивана стоял внушительный стеллаж с виниловым проигрывателем, массивной аудиосистемой и впечатляющей коллекцией виниловых пластинок. В углу на кухне протяжно гудел пузатый холодильник 60-х годов, в котором вечно не было еды – лишь напитки и многочисленные соусы для дешевой магазинной еды. Кухня была заставлена пустыми бутылками из-под спиртного, выбросить которые Рэй собирался последние две недели.

Милт умудрялся на двух-трех заказах зарабатывать в месяц около пяти тысяч фунтов, но его квартира была больше похожа на муниципальное жилье с не самыми благополучными жильцами. Сам Рэй называл это все спартанскими условиями, где ничего не отвлекает от работы, которой он как раз сейчас занимался. Он сидел за небольшим столом у окна, в одних трусах и фиксирующем корсете: идиот Гарри все же умудрился сломать ему два ребра. Над столом висела пробковая доска с прикрепленным кнопкам бумажными листами. По центру фотография Тимоти Кука с подписью красным маркером «мертв?», в одном ряду с ним – первый лист дела Гилберта с небольшой фотографией в профиль и анфас, справа – белый лист с надписью «Джим Фуллер, организатор, убийца (?)», под троицей обрывок листа с надписью «Вирджиния Уотер, Веллингтон авеню, место преступления(?)». Рэй взглянул в пустые глаза резиновой уточки, сидевшей на столе.

– Пока все выглядит слишком просто, даже примитивно, не так ли Даки?

– Тогда почему, констебль Милт, вы сидите в этом чертовом корсете с двумя сломанными ребрами? Вы и вправду думаете, что на суде примут запись, где вы ломаете пальцы подозреваемому? – пропищал Даки.

– Вы правы, поэтому с господином Фуллером мне нужно поговорить в более спокойной обстановке.

– А почему бы вам, констебль, не съездить на Веллингтон Авеню? Допросить соседей, местных правоохранителей? Сделать рутинную полицейскую работу.

– Все дело в том, заместитель шефа-констебля Даки, что абстрактный дом на Веллингтон Авеню никуда не денется. А вот господин Фуллер может залечь на дно или даже свалить. Я более чем уверен, что Гилберт ему уже рассказал о нашей теплой встрече, и теперь он, как минимум, будет куда более осмотрителен.

– Так как вы его собираетесь найти? Что это за шишка, который ни разу не светился копам?

– О, это хороший вопрос, на который у меня пока нет ответа, Даки. Но искать мы его будем в нашем неповторимом стиле – с риском для жизни!

– Констебль, Милт, вы идиот! Вы ищите смерти в деле за тысячу фунтов, тогда как слежка за неверным супругами вам приносит две тысячи. Что вас так заинтересовало?

Нелепый разговор Рэя прервал телефонный звонок. Он не сразу взял трубку: у него было правило четырех звонков, отвечал он всегда ровно за мгновение, как зазвучит пятый.

– Детективное агентство Милта. Чем могу помочь? – ответил он хрипловатым голосом.

– Мистер Милт, это главный констебль графства Суррей Дэвид Уильямс. Относительно вашего запроса…

– О, главный констебль Уильямс, очень рад вашему звонку.

– Мистер Милт, к сожалению, мы не сможем дать вам официальный ответ по телефону. Вам стоит явиться в участок с двух до четырех часов.

– Отлично, я все равно на этой неделе собирался к вам заскочить. Тогда до скорого! – Рэй бросил трубку, не дождавшись ответа.

Он поднялся со скрипучего стула и пошел одеваться. Форма одежды спортивная, неяркая, никаких жилеток с карманами. Вместо любимых очков-капель, Рэй водрузил прямоугольные в черной пластиковой оправе. Взял из ящика стола предмет, завернутый в плотную ткань, и положил в карман легкой куртки, во внутренний карман убрал диктофон. Схваченная со стола резиновая уточка натужно пропищала:

– Надеюсь, вы знаете, что делаете, констебль.

Не ответив, Рэй убрал уточку к диктофону. В шкафчике над раковиной в крохотной ванной он взял флакончик с обезболивающим, вытряхнул одну таблетку на ладонь, закинул на язык и запил водой из-под крана. Обувшись в легкие кроссовки, он отправился на улицу к своей верной «Вольво 940». На пассажирском сидении его ждал пакет, который находился здесь с прошлого вечера, а внутри – бомба. Она сработает в нужном месте, как только он там покажется. Создать взрыв, хаос, выжить и ухватиться за нужное – вот суицидальный план, который он намерен был воплотить сегодня вечером. Рэй включил любимый сборник диско, закинул таблетку амфетамина и покатил в Бермондси.

В 16:40 он остановился у бара «Берлога». Начало футбольного сезона. Несколько лет назад для «Миллуолла» построили новый стадион и пытались улучшить имидж клуба, сделав его семейным. Помогло это не сказать чтобы сильно – «львы» продолжили громить автобусы с фанатами своих противников. Самые буйные из них, кто не попал на стадион, оседали в близлежащих барах. Что же, время познакомиться с соратниками Тимоти поближе. Рэй достал из бумажного пакета «бомбу», повязал на шею и плотно застегнул куртку канареечного цвета, чтобы не засветить ее раньше времени.

Рэй вошел в паб, дверь за спиной глухо хлопнула, задев раздражающий колокольчик. В глазах зарябило от синих футболок: заведение битком было набито фанами «Миллуолла», гудящими как осы. И такими же злыми. Он поймал на себе взгляд как минимум шести пар глаз, проводивших его до стойки. Первый тайм подходил к концу, «львы» уступали «Лестеру» 2:0, а значит, в перерыве будет горячо. Рэй прошелся вдоль длинной барной стойки и нашел среди двух молодых посетителей свободное место, куда тут же приземлился.

– Эй, старикан! Тут сидит наш друг Барри, – тут же подал голос один из них. Второй напряженно смотрел за игрой на крохотном подвесном телевизоре на стене. – О, нет, молодой человек, здесь сижу я, и поверьте, мое имя не Барри. Эй, леди, – Милт окликнул женщину в годах за барной стойкой. – Будьте любезны: стаканчик клюквенного сока.

– Может, пива? – женщина выглядела неприветливой и настороженной, хотя чего еще можно было ожидать в день игры «Миллуолла».

– Спасибо, но не могу: я на обезболивающих, – сверкнул зубом Рэй.

– Слышь, дядя, ты тупой? Я сказал: ты сидишь на чужом месте, – детина повысил голос.

– Я сижу ровно на там месте, где должен сидеть. И если у доходяги Барри есть свои собственные яйца – пусть он мне докажет обратное, – процедил Милт. Все больше людей в пабе обращали на него внимание, потеряв интерес к игре «львов».

Женщина поставила на стойку стакан клюквенного сока, сразу попросив два фунта оплаты. Рэй одним глотком выпил полстакана, зажмурившись от удовольствия и прохлады. Барвумен ожидала оплату, скрестив руки. И тогда детектив активировал свои «бомбу», он расстегнул куртку, обнажив фанатский шарф «Вэст Хэм», полез во внутренний карман, нажав кнопку записи на диктофоне, пальцем зацепил банкноту в пять фунтов и положил ее на стойку.

– Дорогуша, налей еще стаканчик, сдачу оставь себе, – улыбнулся Милт.

В пабе стало слишком тихо. Все посетители в один момент замолчали, а женщина за стойкой замерла. Воздух моментально наэлектризовался. Казалось, достаточно было одной искры, чтобы прогремел ядерный взрыв, а Рэй просто сделал еще один глоток клюквенного сока. Дверца туалета скрипнула, за спиной детектива вырос огромный детина с жиденькими усиками над верхней губой:

– Ты сидишь на моем месте, папаша, – пробурчал бугай. Рэй повернулся, чтобы увидеть, как в момент изменилось лицо фана «Миллуолла»:

– Я сижу на своем месте, сэр. Вы можете занять любое свободное…

В тот же момент Милт увернулся от полного стакана пива, полетевшего в него от соседнего столика. Бугай тут же попытался зацепить его хуком с правой, но попал с размаху по своему другу, сосед Милта слева схватил его за шарф и приложил головой к барной стойке. Рэй не остался в долгу и разбил о его лоб стакан, порезав себе правую руку осколком. Тяжелый барный табурет сбил его с ног, в груди отозвалась острая боль, сомкнувшая левое легкое. Детектив расстегнул правый карман на куртке и нащупал рукой секретное оружие, завернутое в плотную ткань.

Бугай Барри поднял его за грудки и целился ударом головы в переносицу, но Рэй костяшками левой руки вломил ему в кадык. Здоровяк стал задыхаться, ослабив хватку, Рэй не преминул воспользоваться положением и набросил свой шарф на лицо мужику справа, который после удара Барри успел оклематься и уже напялил на руку кастет. Ударом в челюсть, Рэй снова усадил его на стул, но теперь вся публика паба «Берлога» двинулась на него.

Нельзя терять ни секунды. Быстрым движением он снял ткань и вложил в руки бугая холодный маленький предмет, и тут же пристегнул его наручниками к узкой трубе за барной стойкой, на которую тут же вскочил. Барри, хватая ртом воздух, с ужасом узнал в руке осколочную гранату со скобой, которую он плотно сжимал в руке. Милт тем временем поднял руки над головой, на пальце у него болталось кольцо, он что было сил крикнул:

– Эй! Львы! Жизнь каждого зависит от этого идиота Барри, – он указал пальцем на бугая, увернувшись от бутылки, запущенной в голову.

– Ты труп, молоток! Труп! – завизжал парень с рассеченным осколком стакана лицом.

– Господа! И дамы, конечно, – Рэй улыбнулся женщине за стойкой. – Ваши жизни в руках этого парня! Видит бог, я пришел сюда с миром!

– Пошел на хер, чертов ирландец! – донеслось из толпы.

– Я пойду, но только тогда, когда узнаю, где Джимми Фуллер. Я пришел сюда за ним. Не за вами, – Рэй старался сохранить твердость голоса, но каждый вздох ему давался с большим трудом.

– Мистер, у нас приличное заведение… Я вызову копов, – подала голос женщина за спиной Милта.

– Зови копов, дорогуша, ты будешь главным свидетелем в деле о нападении на полицейского, ведущего расследование, – парировал детектив, снимая с лица разбитые очки, с погнутой боковой дужкой.

– Копы так не работают, – крикнул кто-то из толпы.

– Вам следует думать сейчас о другом: об осколочной гранате, радиус поражения которой составляет семь метров. Как только я узнаю, где Фуллер – я ее обезврежу, – заверил Милт.

Барри сжимал побелевшей от напряжения огромной рукой гранату, умоляюще оглядывая публику. Кто-то успел сбежать, но большая часть людей завороженно наблюдала за развитием ситуации.

– Фанат «Миллуолла» Тимоти Кук пропал больше трех недель назад. Он был вашим другом, соседом по трибуне, таким же парнем, как и вы. Его беременная жена не оставляет надежды найти его. И последний, кто его видел, был Джимми Фуллер.

– Так с хера ли ты его не ищешь, если ты коп? Занимайся, мать твою, своей работой, – заревел Барри под барной стойкой.

– Он сюда не заходил, – проскрипела женщина за стойкой. – Его не видели последние три недели. Вы зря сюда зашли.

– Не зря. Здравствуйте, мистер Милт.

Зазвонил колокольчик. Дверь позади тучного чернокожего мужчины в кожаной куртке закрылась.

– Мистер Фуллер? Не ожидал вас так скоро увидеть, – Милт блеснул железным зубом, машинально раскрутив кольцо от гранаты на пальце.

* * *

В попытке восстановить хоть немного силы Грегори проспал почти весь день. Ранним утром Иезекииль растормошил его, когда они подъехали к больнице, Грег вошел через главный вход, мокрый и грязный. Медсестра пыталась задавать вопросы, но он был не в состоянии отвечать, как и открыть дверь палаты, которую он сам запер этой ночью. Но больше всего вопросов у них возникло, когда из приоткрытого окна была извлечена веревка из простыней. Ответом на все это было молчание – Грег просто завалился в одежде на голый матрас, не снимая ботинок.

Когда он проснулся, то снова обнаружил себя в ночнушке, с перевязанным стопами. Он не понял, сколько времени он спал: на улице стеной лил дождь. Сегодня должна была приехать Оливия, и он намеревался рассказать ей всю правду. Дверь палаты открылась, вошел сначала врач, а потом – медсестра.

– О, мистер Бойл! Вы наконец-то проснулись, – мрачно произнес врач, Грег не ответил, отвернувшись к окну.

– Дорогуша, что с тобой стряслось? – включалась медсестра Кэллуэй. – Ты сегодня заявился в совершенно ужасном виде…

– С кровоточащими ногами, обутыми в ботинки, – вмешался врач. – Мистер Бойл, ваши ночные похождения совершенно неприемлемы…

– Это что! Ты бы видел, как он улепетывал из дома, в котором меня укокошил, – Тим вынырнул из-за белого халата врача, своим каркающим говором спровоцировав приступ головной боли Грега.

– … вы испортили имущество больницы, вы, в конце концов, рискнули погибнуть…

– Дорогуша, просто расскажи, что произошло…

– … Он расхерачил стекло камнем и побежал по стеклу, как долбаный индийский йог…

– Ваше состояние слишком нестабильно для таких прогулок… у вас переохлаждение и…

– … побежал, как ужаленная в жопу сучка…

Грегори закрыл глаза, пытаясь успокоить сознание, но шум голосов раздражал все больше, лавиной с колючими хрусталиками слов, поглощая его с головой, проникая в каждую кровоточащую рану. Вибрируя в глазах. Сворачиваясь на языке. Холодной мерзкой жижей стекая по горлу…

– ХВАТИТ! – заорал Грег. – Просто заткнитесь хоть на минуту!

– Молодой человек, что вы себе позволяете… – закудахтала медсестра Кэллуэй.

– Закрой пасть, старая ведьма! – Грег ткнул пальцем в ее сторону.

– Так их, здоровяк! – оскалился Тим.

– И ты завали хавальник, – Грег указал на Тима, стоявшего за спиной врача. Тот явно принял это на свой счет. – Ты отравляешь мою жизнь, кусок дерьма! Я проклинаю день, когда встретил твою мерзкую лошадиную морду, когда ты поселился в моих мозгах.

– Мистер Бойл, – врач поправил очки, не веря своим ушам.

– Тебе слова не давали, – прервал его Грег. – Мне тошно находиться здесь! Я не могу больше хлебать все это дерьмо, которое на меня выливается день за днем…

– Сестра Кэллуэй, готовьте укол успокоительного…

– Похоже ты их разозлил, малыш Грегори, теперь ты буйный пациент…

– Я не малыш, твою мать!

– Мистер Бойл, вас никто так не называл, вы взрослый самостоятельный…

– Я сказал: заткнись! Заткнись! Заткнись!

Медсестра вышла из палаты. Грегори вскочил на ноги, но тут же сел на постель – любой шаг резал ноги тупой ржавой бритвой.

– Сам заткнись, идиот! – Тим сильнее раздухарился. – Тебя упекут в психушку, мудак!

– Может, мне там самое место! Может, мне там помогут!

– Мистер Бойл, мы здесь, чтобы вам помочь. Вы не в себе…

– Да завали ты свою пасть, мудила! – Грег упал на пол, успев выставить перед собой руки.

Как раз в этот момент пришла медсестра и пара санитаров. Они подхватили его с пола и уложили на кровать, держа за руки. Старуха Кэллуэй спиртовой салфеткой протерла вену на руке и вытащила руку со шприцем из кармана. Игла вонзилась в кожу.

– Поздравляю, идиот! Ты все просрал, – Тим всплеснул руками и пошел вон из палаты, театрально хлопнув дверью.

Хлопнув дверью? Мышцы расслабились, тело обмякло, и санитары его наконец-то отпустили.

– Мистер Бойл, вы меня слышите? Мы были вынуждены…

– Иди нхер, док, – прошептал Грег. – Когда придет Оливия?

– Боюсь, мы вынуждены…

Грег не расслышал его. Давящая колючая лавина расплавилась в согревающем тепле, струящимся по его венам, тяжелый снег плавится в океан, несущим волнами его тело, словно маленькую щепку. Волна за волной.

* * *

Фуллер толкнул дверь с колокольчиком и вошел. В пабе только что была настоящая война: перевернутые стулья со столами, мокрый от пролитого пива скользкий пол и два десятка крепких мужиков, окруживших барную стойку. Атмосфера, мягко говоря, взрывоопасная. Над всеми возвышался безумного вида тип, с растрепанными патлами, в порванной желтой куртке и кровью на щеке.

– … последний, кто его видел, был Джимми Фуллер, – закончил фразу странный чувак.

Здоровяк Барри что-то жалобно проскулил на корточках, а Марта ответила, что он, Джимми, уже три недели здесь не появлялся. Фуллер не мог поверить, что один безумный парень сможет поставить на колени суровых мужиков, грузчиков и доккеров, метелящих фанатов других фирм за милую душу.

– Не зря. Здравствуйте, мистер Милт.

Дверь за спиной захлопнулась, звякнув колокольчиком. Пути назад не было, как не было и смысла что-то скрывать от Открывашки. Фуллеру придется выложить всю правду, но явка с повинной, как ему казалось, могла смягчить Милта. Можно попытаться с ним договориться, чтоб он не сдавал его копам.

– Мистер Фуллер? Не ожидал вас так скоро увидеть.

– Марта, будь любезна, налей нам по паре пинт пива, – Фуллер посмотрел на женщину за стойкой, которая замерла и не двигалась.

– Мне только клюквенный сок, дорогуша, – поправил Милт.

Только сейчас Фуллер заметил у него кольцо от гранаты на пальце, а затем перевел взгляд на бледного и мокрого от напряжения Барри, который оказался пристегнут за трубу под барной стойкой.

– Я слышал о Ваших методах работы, но впервые посчастливилось видеть это все своими глазами, – Фуллер блеснул фирменной улыбкой. – Граната настоящая?

– А Вы хотите проверить? – Милт не спускался со стойки, крепко стоя на широко расставленных ногах.

– Давайте отпустим бедолагу Барри… и остальных – поговорим там, – Фуллер указал на столик в самом углу, где еще не так давно уламывал Тима на ограбление.

– Бедолага Барри будет вынужден подождать, пока мы не договорим, – вежливо ответил Милт. – Надеюсь, ему хватит сил и выдержки, если разговор получится длинным…

– Фуллер, какого хера, – бугай умоляюще посмотрел ему в глаза. – Помоги мне! У меня же дети!

– Нет у тебя детей, – отрезал Джим. – Я тебе уже помогаю. Марта, что стоишь? Принеси нам выпить.

Женщина вздрогнула, услышав свое имя, и стала наливать напитки. Остальная публика напряженно следила за происходящим в полной тишине.

– Ну чего уставились? Поддержите свою команду! Марта, сделай телевизор погромче. А вы, – он указал на троицу за соседним столиком, – помогите навести тут порядок. Устроили бедлам на пустом месте! Мистер Милт, прошу Вас к столу.

Открывашка, кряхтя, спустился со стойки и вразвалку двинулся к указанному столику, двое парней за ним спешно взяли пиво и свалили. Фуллер подошел через несколько секунд с пинтой пива и стаканом клюквенного сока. Милт принял стакан из его рук и сделал небольшой глоток, убрал с худой щеки прилипшие волосы и принялся оттирать салфеткой кровь с рукава куртки.

– Знаете, почему на дверь повесили колокольчик, – спросил Фуллер.

– Чтобы слышать новых посетителей, разве нет? – предположил Милт.

– Все верно. Семь лет назад трое фирмачей из «Интер Сити»[4] молча зашли в паб в разгар игры. На них даже никто не обратил внимания. Пока все мужики пялились в телевизор и нажирались пивом, они зажгли дымовухи и достали ножи. Пятнадцать человек получили серьезные ранения, прежде чем кто-то успел опомниться. Семнадцатилетнего Марти Бернса спасти не удалось: его закололи прямо в сердце. Как свинью. С тех пор крепкие мужики занимают места у входа и обращают внимание на каждого, кто войдет.

– Сегодня они, очевидно, проглядели, – оскалился железным зубом Милт.

– Вы действуйте как террорист, мистер Милт. Не думаю, что ваши методы законны…

– Они эффективны, Джим. Я могу вас так называть? – Рэй сверкнул ему зубом.

Фуллер кивнул в ответ. Даже сейчас, когда этот старик добродушно улыбался и потягивал клюквенный сок, от него исходила опасность, он ее буквально чувствовал кожей: по рукам пробежали мурашки, поднявшие волоски.

– Вы воевали, мистер Милт? Фолкледнская война[5]?

– Думал, что вы первым делом спросите про ИРА[6], – Милт тихонько рассмеялся, схватившись за бок. – Нет, я не был на войне. Войны – грязное дело политиков, чужими руками разгребающих собственное дерьмо. Игры королевских семей меня мало интересуют, и я не горю желанием умирать за чужие ошибки.

– Но готовы рискнуть жизнью ради Тимоти Кука? – Фуллер недоверчиво покосился на Милта. Он пытался понять ход его мыслей, но понял, что очутился в самом начале витиеватого лабиринта.

– Джим, мы всем чем-то рискуем. Каждый божий день. Я за много лет работы в полиции к этому привык.

– И часто вы угрожали гранатой безоружным людям?

Открывашка сделал глоток сока, смакуя на языке его вкус. Он полез во внутренний карман куртки и достал оттуда пишущий диктофон. Фуллер напрягся еще сильнее.

– Джим, ваши верные друзья готовы были разорвать меня руками на части за то, что я просто пришел в шарфике не того цвета. Они, как обезьяны, швыряли в меня бутылкам и стульями. Если бы я не предпринял никаких мер – меня бы просто забили до смерти и выкинули труп на улицу. Все, что я делал, – это малое, но необходимое зло…

– Вы знали, куда шли, – буркнул Фуллер. – Вы знали, что «львы» ненавидят фанатов «Вэст Хэма». Вы сами подвергнули опасности свою жизнь. И я пытаюсь понять, ради чего? Неужели вам нечего терять?

Милт не ответил. Он гипнотизировал Фуллера своими бледно-зелеными глазами, сложив пальцы домиком перед лицом.

– Точно, вам нечего терять. Ведь ваша жизнь ничего не стоит, – Фуллер понял, что идет по правильному пути. – Ни жены, ни детей. Только работа, заменившая все сферы жизни.

– Значит, мы очень похожи, Джим, не так ли? – парировал Милт, сверкнув зубом. Этот чертов железный зуб сильно отвлекал Фуллера.

– Можно сказать и так…

– Только вам есть что терять. И вы этим очень дорожите. Для вас родные, друзья близкие не имеют значения, как и деньги. Вы, скорее, архитектор, я прав?

– Что вы имеете в виду, мистер Милт?

– Вы мните себя профессором Мориарти в преступном мире: вам, признаюсь, как и мне, нравится строить связи, цепочки посредников, информаторов, прятаться у всех на виду. Но на деле вы – обыкновенный жулик средней руки, не хватающий звезд с неба. Лелеете в себе образ неуловимого вора-авантюриста, хотя попросту не заинтересовали полицию, потому что слишком мелко плаваете.

Фуллер внутри закипал, он готов был выплеснуть пиво в лицо улыбающемуся засранцу. Но выдавил из себя неловкую улыбку – он здесь не для этого.

– Поражен вашей проницательностью, мистер Милт. Видите ли, мой отец ушел из жизни слишком рано, а мать осталась с четырьмя детьми в очень непростое время…

– Джим, я мог бы вам посочувствовать, но мы оба здесь не для этого, – прервал его детектив. Он нажал на диктофоне «стоп», выудил маленькую кассету и вставил новую, нажав «запись».

– Вы правы, мистер Милт. Я здесь из уважения к вашему имени и для того, чтобы расставить все точки над i. Но, перед тем как мы начнем, я хочу получить гарантии того, что информация о моей специфической деятельности не попадет к правоохранительным органам.

– Если ваша «специфическая» деятельность подразумевает непосредственное убийство Тимоти Кука…

– Нет, что вы! – Фуллер всплеснул руками. – Мы с Куки много лет друг друга знаем, он мне как брат…

– Тогда говорите, – скомандовал Милт.

– Мистер Милт, прежде я хочу получить от вас гарантии под запись. Я отказываюсь свидетельствовать против себя, и все, о чем я вам сообщу, не может быть передано в полицию и использовано против меня в суде, – четко артикулировал Фуллер, глядя на красную лампочку диктофона.

– Вы неплохо подкованы, Джим. Я даю вам такую гарантию.

Фуллер отпил глоток пива, собираясь с мыслями.

– Тиму нужны были деньги, как и всем нам, но ему особенно. Он рассказал, что его подруга хотела сделать аборт. Из-за их скромного заработка. Только поэтому он согласился на дело. В ночь с 16 на 17 июля я с Тимоти Куком и Гарри Гилбертом отправился на фургоне Гилберта в Вирджинию Уотер. Я получил информацию, что дом на Веллингтон Авеню остался без охраны…

– Кто владелец дома?

– Некто Николас Стоун, важная шишка в «ГлаксоСмитКляйн». Так вот. Тим выполнял роль взломщика…

– А Гилберт – водителя?

– Все верно, мистер Милт. Гилберт взял на ограбление ствол, который у него отобрал Кук. По наводке в доме находилась женщина, но при подъезде в деревню мы увидели отъезжающий автомобиль, который по наводке принадлежит ей. Мы были убеждены, что в доме никого не было. Но это оказалось не так…

– Имя женщины?

– Я не знаю имени, детектив. Только то, что она передвигалась на «Гранд Чероки», у меня был записан номер авто, но я уничтожил записи…

– Так. И что произошло в доме Стоуна?

– Я был на втором этаже, когда услышал выстрел в подвале. Когда я спустился, увидел раненого Тима и безумного мелкого парня, стоявшего над ним. Он был забрызган кровью и держал меня на мушке. Я попытался убедить его отдать Тима, но он лишь зыркал на меня, как полный псих. Как только я попытался подойти, он взвел курок и готов был шмальнуть мне в лицо.

– Вы можете вспомнить, как он выглядел?

– Темноволосый… с безумным взглядом…

– Рост? Вес?

– Я не мерил его. Где-то среднего… он сидел на жопе и целился в меня из револьвера…

– Какой модели было оружие?

– Кажется, Smith and Wesson…

– Что было с Тимом?

– Он лежал, захлебываясь собственной кровью. Кажется, этот мудак выстрелил ему в шею… Он тихонько сидел в подвале, поджидал…

– Что там было еще?

– Эм… лужа черной жижи, в которой он весь перемазался. И кровь Куки. Черт, я дернул оттуда из-за копов… кажется, выстрел услышали соседи и вызвали полицию.

– Это последний раз, когда вы видели Тимоти Кука? Ночью 17 июля?

– Да, черт возьми…

– А где был Гилберт?

– Он стоял на шухере у въезда в деревню. Мы общались по рации, он предупредил, что в нашу сторону движутся полицейские машины. Поэтому я выбежал оттуда, запрыгнул в фургон и рванул на шоссе Чобхем-лэйн.

– Интересно, и бросили своего практически брата умирать с незнакомцем в темном подвале?

Милт смотрел ему в глаза, как удав смотрит на свою еще живую жертву.

– Не судите меня, детектив. Не все ходят на ограбление с ручной гранатой в кармане.

– Ни в коем разе, Джим. Ты сможешь опознать парня, который убил Тимоти?

– Не уверен… но…

– Напиши свой номер телефона, – Милт протянул ему салфетку и вытянутую из кармана авторучку.

Фуллер покорно накарябал цифры на салфетке и вернул Открывашке.

– Полагаю, Джим, вы были со мной предельно честны. Ведь, если это не так – нам придется встретиться снова, – Милт поднялся со стула, забрал свои вещи со стола и двинулся в сторону барной стойки.

– Мистер Милт, – Фуллер поднялся и говорил так, чтобы его все слышали. – Благодарю Вас за Ваше рвение в поисках Тима. Он член нашей большой дружной семьи…

– Не подмазывайся, – отсек его Милт.

Он сел на корточки перед бугаем Барри, который смердел потом и страхом, вставил чеку в гранату и с трудом разжал его огромные руки, после чего снял с него наручники.

Фуллер стоял у стола, размышляя, все ли правильно он сделал. Последняя реплика была обращена к остальным мужикам, нежели к Милту. Сотрудничество с полицейскими, даже с бывшими, у «львов» было не в почете.

Милт потрепал мокрые волосы Барри и двинулся к выходу. Фанаты «Миллуолла» расходились, давая ему дорогу. В двери он обернулся и добавил:

– Нас никто не любит, но нам плевать, – и удалился из паба, оставив безмолвную публику.

«Миллуолл» пропустил очередной гол от «Лестера», но на это уже никто не обратил внимание.

* * *

Туман все еще застилал глаза, а перед глазами маячил знакомый силуэт. Сколько времени прошло? Это больничная палата? Определенно – да, но что он тут делает? Грегори пытался напрячь извилины, но снова проваливался в мягкий обволакивающий туман, нежнее теплой постели в семь утра. Холодная рука легла на лоб. Такая мягкая и нежная, и такая знакомая. Ее обладательница что-то сказала, но слова завязли во внешней оболочке кокона, охранявшего его сознание.

– … вы сказали, что он идет на поправку, что его скоро можно выписывать, – зазвучал знакомый женский голос.

В ответ прозвучал монотонный бубнеж. Безэмоциональный, сухой, формальный. Полная противоположность женскому, с нападающими интонациями – гнев, волнение, страх. Здесь и сейчас идет борьба – за него, за Грегори. Но теплый обволакивающий кокон слишком плотно сжимал его тело.

Прекрати себя жалеть, ничтожество! Каждый раз ты тихонько лежишь в собственной блевотине, пока тебя пытаются вытащить из задницы!

Из вспышки явился силуэт женщины, подвешенной под потолком, которая отчаянно борется за жизнь, вцепившись ногтями в кожаный ремень вокруг ее шеи.

Белесый туман в сознании завибрировал от женского голоса. Реального или воображаемого?

Ты мог что-то сделать. Ты всегда мог что-то сделать, но каждый раз выбирал бездействие. Жалкий никчемный кусок говна. Вечный ребенок, застрявший в своих страхах.

Следующая вспышка породила мужскую фигуру, сидящую за столом. Отец снова пьян. И зол. Он ждал, пока Грег вернется из школы, чтобы наконец-то выплеснуть свою слепую ярость. Жесткая ладонь рассекает воздух, мозг бьется о стенки черепной коробки, а Грег летит на пол. Мужчина хватает его за плечи, трясет, надеясь увидеть его слезы…

Но ты давно понял, что слезы злят его еще сильнее, поэтому лишь безучастно смотришь на его рот. Ожидаешь, когда это закончится, задыхаясь от обиды и боли где-то внутри себя. Сколько раз ты думал вцепиться зубами в его чертов нос. Откусить и выплюнуть ему в лицо, улыбаясь украшенными кровью зубами.

Туман зашелся мелкой рябью, как поверхность воды в лужах при приближении поезда. Все чаще ты стал задерживаться после школы, наблюдая за городскими электричками. Твой друг Амир был рядом, но он не рассказывал о твоей боли взрослым, но разделял ее. Вскоре вы познакомились с мальчишками, которые тоже не нужны были своим родителям. И они угостили вас первым косяком. Ты сильно кашлял, в висках стучало, а Амира вообще вырвало.

Но с этих пор ты понял, как убегать от реальности. Протрезвев, отец неловко просил у тебя прощения. Помнишь, как он говорил? «Прости, парень, я вчера вспылил, но и ты тоже виноват. Зачем ты мне грубишь, когда я выпил».

Ха-ха-ха. Ты всегда был виноват, Грегори. И он просто ждал, пока ты выдавишь из себя: ты меня тоже прости. ТОЖЕ ПРОСТИ! Ха-ха-ха!

Туман обрел физическую оболочку, туго сжимающую его тело. Кокон сплетенных белых нитей, подавленных воспоминаний, невысказанных слов, непережитых эмоций…

Упущенных возможностей, Грегори. Ты только и делал, что упускал возможности. Из-за своей трусости. Поэтому твоя мать кинула тебя, а отец на тебя забил. Поэтому отец твоей женщины унижал тебя. Ведь ты был уже готов слизывать этот чертов виски, чтобы это все закончилось?

– Нет, – прошептал Грегори.

– Что-что? Как будто мышь пискнула под половицей.

– Нет, – тверже сказал Грегори.

Кокон сжался. Белые нити сдавили голову, наказывая за скромное короткое слово. Но на лоб снова легла холодная рука. Успокаивающая, любимая…

Смотри-ка, она здесь. Снова достает тебя из болота твоих неудачных решений. Как тогда, когда вынудила пойти на реабилитацию. Потому что у тебя не хватит сил. Ты слабак, Грегори. Оторвись уже от ее сиськи!

– Нет! Оливия… Оливия…

– Грег, я здесь, – рука сжала его ладонь.

Внутренности кокона запульсировали, нити треснули. Мужской голос в комнате оживился и забубнил с новой силой.

Вспышка. В темноте он сжимает маленький мастихин, пока длинный парень с револьвером и фонариком пытается нащупать Грега лучом света. Ужас и паника сбили дыхание, сковали тело. Луч фонаря бьет в лицо.

И тогда ты совершил свой первый по-настоящему смелый поступок. Как первая обезьяна, схватившая палку и страхом завоевавшая роль вожака. Ты почувствовал силу, отнимая жизнь? Почувствовал, как из его горла брызгами и струями уходила жизнь? Если вдруг забыл – этот момент запечатлел твой белый холст. Это было твое новое рождение. Ты стал новым человеком, способным сотворить шедевр. Сильный, свободный, независимый.

Белые нити высохли и рвались, как ткань больничной ночнушки. В легкие наконец-то проник свежий воздух, сознание прояснялось.

Ты новая версия себя. Человек мыслящий. Время распрямить спину. Осознай себя.

Глаза Тима округлились, источая страх. С глухим звуком револьвер выскользнул из его ослабевшей руки в лужу масляной краски. Брызги крови покрывали лицо Грегори, вместе с ними из тела Тима уходила его душа. Жизнь вытекала сквозь его пальцы, которой он отчаянно сжимал свое горло, пытаясь ее сдержать.

Вот этот момент. Когда ты впервые забрал жизнь твоего врага. Окропил себя его кровью. Рождение происходит через боль двоих людей.

Трещина в коконе с хрустом увеличивалась, обнажая бьющееся в конвульсиях окровавленное тело. Новое тело Грегори. Еще хрупкое и неоперившееся, обтянутое бледной лысой почти прозрачной кожей.

Грег продрал глаза, туман все еще полностью не рассеялся, но позволил разглядеть взволнованное лицо Оливии. Он наконец сжал ее руку. На его лице появилась слабая улыбка.

– Лив, мне так тебя не хватало, – голос все еще был слаб, но больше не дрожал.

– Что ты опять учудил, дурачок, – ласково спросила Лив.

– Мне нужно многое тебе рассказать. Только забери меня из этой чертовой больницы.

– Нам давно пора домой. Твой творческий отпуск сильно затянулся, – голос Лив дрогнул.

* * *

Оливия осторожно и неспешно вела внедорожник по дороге под проливным дождем поздним вечером. Она ужаснулась от вида одежды, которую не так давно привезла Грегу к выписке, поэтому купила простецкий серый спортивный костюм в ближайшем магазине за несколько минут до закрытия. Ей не терпелось поскорее вернуться в Лондон, а еще больше – получить ответы от Грега.

В очередной визит, когда она уже готова была забрать его домой, медперсонал решил не пускать ее к пациенту. Пришлось буквально с боем прорываться в палату, которую она, естественно, оплатила. И обнаружила обколотого успокоительными Грега, пускающего слюни на кровати с перемотанными ногами и пристегнутыми кожаными ремнями к кровати. Доктор Питтерсон нес какую-то бессвязную ахинею про ночной побег Грегори, про нервный срыв и даже буйство в палате. Сейчас он был все так же опьянен лекарствами, но уже был в сознании. Мягкий и ранимый, едва стоявший на ногах.

– Грег, ты как? – робко поинтересовалась Оливия.

– Как будто заново родился, – его голос звучал как-то по-другому. В нем слышалась интонация, которую она ранее, кажется, не замечала.

– Мы можем сейчас поговорить?

– Мы же уже говорим, Лив, – Грег улыбнулся блаженной улыбкой. Как раньше, когда баловался травкой.

– Доктор Питтерсон сказал, что ты ночью сбежал из больницы… и вернулся в ужасном виде…

– Так и есть, Лив. Я вернулся в дом твоего отца.

– Что? Зачем, Грегори?! – Оливия отвлеклась от дороги, испуганно посмотрев на пассажира.

– Прежде, чем ответить, – Грег скользнул взглядом на заднее сидение, – скажи: ты со мной?

– Конечно, я с тобой, Грегори. Что за вопрос? – Оливию понемногу захватывали тревожные чувства.

– Вопрос в том, до конца ли ты со мной. Что бы я сейчас тебе ни рассказал, – Грег облизнул сухие губы.

– Грегори, ты меня пугаешь… Я с тобой до конца. Что бы это ни значило.

– Что твой отец сказал тебе, когда ты вернулась?

– Он… он сказал, что вы поговорили и ты ушел. Но я понимала, что тебе некуда было идти… и его охранник Майкл выбрасывал твои вещи во двор… Пойми, я знаю, как относится к тебе папа…

– Его охранник Майкл свалил меня на колени, а сэр Николас пытался заставить слизывать виски с пола вперемешку с осколками, – тихий голос Грегори дрогнул.

Оливия хотела посмотреть на него, но машина как раз в этот момент заскользила на мокром асфальте. Она охнула, вывернув руль в сторону заноса и смогла выровнять автомобиль, но поспешила остановиться на обочине. Руки дрожали, на глазах выступили слезы. Ей было страшно, но не от того, что внедорожник едва не вылетел с трассы. Она представила, как ее отец склонился над Грегори, заставляя пить с пола. Грегори отстегнулся и поспешил обнять ее, обхватив затылок рукой и уткнув ее лицом в свою грудь. Дешевый костюм шуршал и вонял синтетикой.

– Лив, милая, все хорошо.

– Боже, Грег… мне так жаль…

– Все позади, – он погладил ее по отросшим волосам и вдохнул ее запах. Она не сдержалась и расплакалась у него на груди. – Слава Богу, что на дороге никого не было…

– Я не об этом… Грег… – он прервал ее поцелуем.

Они уже очень давно не целовались. Оливия не узнала губ Грега, некогда горячие и страстные, сейчас они были сухие, липкие, холодные. На миг ей показалось, что она целует чужого человека, пахнущего дешевым спортивным костюмом. Пришлось пересилить себя, чтобы не отстраниться. И, кажется, Грег тоже это почувствовал: он взял ее лицо в свои руки и большими пальцами вытер слезы.

– Хей, Лив, все хорошо. И будет еще лучше, – заверил ее Грег. Но его слова не успокаивали.

– Грег, так почему ты ушел из больницы?

– Я жаждал мести, – во мраке его глаза сверкнули сталью.

– Ты… ты хотел убить папу?

– Что? Нет, конечно, – парень выпустил ее лицо из рук. – Я хотел разбить эту чертову бутылку… устроить погром. Но меня заметил Берт…

– Боже, Грег…

– Лив, ты обещала. Обещала, что со мной до конца, что бы я ни сказал. И я рассказываю: твой отец унижал меня, вынуждая отпустить тебя и забыть. Все это время, что я был в больнице, я раз за разом прокручивал в голове эту сцену. И решил избавиться от нее. Только, когда я разбил стекло задней двери, только тогда понял, насколько я тупой. Насколько я незрелый. Понимаешь?

Оливия промолчала. Грег снова посмотрел на заднее сидение. Будто там кто-то был. От этого у нее по спине пробежал холодок.

– Поэтому в ту ночь, убегая от полицейских собак…

– Господи…

– … я понял, что единственное, чего хочу – быть с тобой. Жить долго и счастливо всем назло.

– Грег. Я даже не знаю, что сказать…

– Не надо ничего говорить, Лив. Просто я подумал… что могу тебе рассказать. Вообще, только тебе я и могу это рассказать. Только ты сможешь меня понять. И простить.

Оливия долго не решалась ему ничего ответить. Это похоже на Грега – творить херню из-за своих нелепых обидок. Но сейчас, кажется, он уже пересек черту.

– Мне потребуется время на это, – наконец ответила Оливия.

– Мы вернемся к этому разговору, как только ты будешь готова.

Девушка чмокнула его в щеку и нажала педаль газа. Она пыталась осознать то, что сказал Грег. И что значило это «до конца»? До какого, мать твою, конца? Все эти небылицы, рассказанные доктором Питтерсоном, оказались реальностью. Какой-то нелепой версией реальности… Грегори снова посмотрел назад.

– Куда ты, черт возьми, все смотришь?

– Ты о чем?

– Ты все время заглядываешь назад. Будто там кто-то есть. Меня это немного пугает.

– А… я просто ожидал увидеть свою картину.

– Не волнуйся, скоро ты ее увидишь, – Оливия наконец улыбнулась. – Кстати о ней. Почему ты… почему она такая?

– Какая «такая»?

– Ну… ты писал женщину до того, как…

– До того, как мы поссорились. Да. В ту ночь я сильно надрался виски сэра Николаса. И решил начать все с чистого холста. Я случайно разбил себе голову и, да, не удивляйся, написал ее своей кровью.

– Какая дикость, Грег, – воскликнула Оливия.

– Тебе не понравилось?

– Я этого не говорила, – Оливия сжала губы, Грег всегда очень бурно реагировал на критику. – Просто в той картине был сюжет, интрига, формы, а здесь – брызги на холсте. Не хочу сказать, что она некрасивая, но… что она означает?

– Ответ – в глазах зрителя, Лив, – он загадочно улыбнулся.

В машине снова повисла тишина. Оливия хотела включить радио, но чувствовала: что-то не так. И ей было откровенно обидно, что ее задумку переписали после ссоры.

– Ты так и не рассказал, что произошло в ту ночь, – наконец прервала паузу Оливия.

– А что произошло?

– Ты забыл? Или дуру из меня делаешь? – вздохнула Лив.

– Я все еще был пьян, когда ты позвонила…

– К дому отца приехали копы, но внутрь не попали. Ты не открыл дверь. Они говорили, что в доме был слышен громкий хлопок, а после выехала машина… фургон…

– Я не видел никакой машины, милая, – тихо ответил Грег, тут же закусив губу. – Возможно, я не закрыл ворота…

– Я закрыла ворота, когда уехала, Грегори.

– В любом случае, когда я проснулся ворота были закрыты. Я… я не видел никакой машины, – чуть подумав, он добавил: – Возможно, рядом действительно проезжала машина с неисправным глушителем?

– Тогда почему ты не вышел к копам? И почему ты не позвонил им утром? Только не говори, что продолжил пить!

– Не продолжил. По крайней мере, не в тех объемах. Я поехал в полицию на велосипеде… его, кстати, украли. Но в участке мне стало плохо, и меня просто вывели на улицу. Обратно я возвращался уже пешком.

Они приехали в Лондон. Грегори молчал, а Оливия больше ничего не спрашивала. Его слова звучали убедительно, но сказаны были будто бы не Грегом. По крайней мере, не тем Грегом, к которому уже привыкла Оливия. Неожиданно Грег подпрыгнул на месте.

– Что случилось?

– Нет. Ничего не случилось. Просто, мне кажется, те препараты, которыми меня кололи в больнице еще не отпустили.

– Постарайся хорошенько выспаться и прийти в себя. Я ожидала, что тебя сегодня выпишут, поэтому приготовила тебе сюрприз. Завтра к полудню мы идем на мероприятие, на котором ты должен блистать.

– О чем ты говоришь?

– Завтра увидишь, – улыбка у Оливии вышла усталой и напряженной.

Они наконец-то поднялись на верхний этаж, в съемную квартиру Лив. Ей казалось, что в последний раз они были здесь вместе в прошлой жизни. Не верится, что он пол-лета провел в доме ненавидимого им человека. В доме ее отца. И она до сих пор не могла поверить, что он мог так поступить с Грегом. Она не сказала ему главного: после того разговора отец лишил ее доступа ко всем банковским счетам, к которым она так давно привыкла. И совсем скоро ей, точнее им, придется отсюда съехать. Но на сегодня паршивых новостей было и так достаточно.

Когда она вернулась из душа, обнаружила уже заснувшего в кресле Грегори. И не стала его будить.

* * *

Лив вела Грега под локоть к тому самому сюрпризу, о котором упомянула накануне ночью. На его лице была маска для сна, а в ушах звучал Майкл Джексон с песней Thriller. Сегодня она подняла его чуть свет, накормила омлетом с беконом и тостом с маслом, а после наказала принять душ и одеться в парадное – белую рубашку и клубный коричневый пиджак в клетку с кожаными налокотниками. Наконец-то он побрился собственной бритвой и теперь был похож на себя. С момента убийства Тима его не покидало чувство, что его кровь до сих пор на лице.

Грегори наконец-то чувствовал себя свежим, новым человеком. Правда, точнее, та ее скромная часть, которую он рассказал Оливии, наконец освободила его, сбросив с плеч часть груза. И, если бы появившийся, как черт из табакерки, Тим не вмешивался, напугав его до усрачки, то и разговор бы прошел куда лучше. Оливия почувствовала. Он не понял как, но она почувствовала изменения в нем. Поверила ли она в его историю? Покажет время… Тонкие пальчики вытащили наушники. До ушей донеслись обрывки бесед десятков людей. Лив сдернула маску с его глаз.

– Та-дам! – пропела Оливия.

Перед ним предстала его собственная картина. Как же давно Грег ее не видел! Она была все такой же чарующей, особенно при правильном освещении. Под ней была небольшая металлическая табличка с его именем.

– А почему написано «Без названия»? – робко поинтересовался Грег, едва сдерживая почти детскую улыбку.

– Подумала, что предыдущее название тут неуместно, а ты мне ничего про нее не рассказал. Тебе нравится? – улыбнулась Лив.

– Не то слово, любимая! Как ты это все провернула?

– Нууу, у моя очень хорошая знакомая знает владелицу этой выставочной галереи. Обычно они выставляют серию работ, но для меня сделали исключение.

– Должен признаться, она действительно смотрится неплохо, – вынырнул из-за стенда Тим.

– Спасибо, – ответил Грегори. – Ты не представляешь, насколько я счастлив.

Он не смог сдержать улыбку и заключил Оливию в объятия.

– Там в углу стоит фуршетный стол с шампанским, захвати нам по бокальчику, – сказала Оливия.

Грегори покорно направился в указанную сторону. За столиком он набрал в небольшую тарелочку несколько канапе, сразу съев пару штук. Несмотря на плотный завтрак, он сильно проголодался.

– Сразу видно представителя низшего класса. Они с остервенением набрасываются на бесплатную хавку, как только ее заметят, – прокомментировал Тим.

– Уверен, ты бы поступил точно так же, – Грег отправил еще пару штук в рот, активно работая челюстями. – И я был бы очень тебе признателен, если бы ты не вмешивался в наши разговоры с Лив.

– Ты так заливисто навешивал лапшу ей на уши, что я просто не мог удержаться. Скажи, что ты имел в виду, когда спросил с тобой ли она до конца? Собрался склеить ласты? Опять?

– Боже, просто заткнись, – огрызнулся Грег с полным ртом. Только сейчас он заметил невысокого хорошо одетого мужчину с коротко стриженной бородой, с интересом наблюдавшим за ним.

Он неловко извинился, виновато втянув голову в плечи, и поскорей направился к Оливии. Обернувшись, Грег заметил высокую женщину в черном изысканном костюме, подошедшую к бородачу. Лив чуть отошла от картины, рассматривая другие абстрактные работы. Она вздрогнула, когда Грег коснулся ее плеча бокалом.

– Милая, а кто все эти люди, – спросил Грег, подавая бокал шампанского Лив.

– Ценители современного искусства, некоторые готовы заплатить немалые деньги за понравившуюся картину. Может, на твою картину найдется поклонник уже сегодня.

– В смысле, ее купят и… и все?

– Ну да, Грег, на этом и строится современный рынок искусства, – растерянно улыбнулась Лив.

– Но… но я не хочу ее продавать, – нерешительно ответил Грег.

Оливия с непониманием посмотрела ему в глаза. Ей не объяснить, какие чувства рождаются у него, стоит только взглянуть на безупречный узор кровавого хаоса. Запечатленный момент выхода жизни из тела. Она была настолько личная, настолько сокровенная, что он не мог с ней расстаться.

– Грег… я даже не знаю, что сказать. Ты можешь ее не продавать, но… зачем…

– Зачем тогда я ее написал? Ты это хочешь спросить, Лив?

– Напомню, что ты ее не писал. Если бы не я – этой мазни не существовало бы в природе, – вмешался Тим.

– По-твоему, все, что я делаю – это ради денег? – продолжил Грег. – Это искусство. Я хочу, чтобы люди его видели. А если его купят…

– Я тебе напомню, дебил, что это еще улика – тут моя кровь вообще-то!

Лив сделала глоток шампанского и отошла на шаг от Грега, взяв себя за локоть. К нему со спины подошла высокая женщина в элегантном костюме в сопровождении того бородача.

– Мистер Бойл, полагаю, – обратилась она к Грегори. – Как вам выставка?

– Я… простите. Я еще толком не успел осмотреться, мы только прибыли…

– Кэтрин Уилкинс, владелица галереи, – представилась женщина. – И хочу познакомить вас с господином Омовичем.

– Юрий Омович, – мужчина протянул руку.

– Русский? Он русский! – завопил Тим.

– Очень приятно, – Грегори взялся за руку, Омович ее крепко сжал и начал трясти.

– А вы, должно быть, Лив, – улыбнулся Омович Оливии.

– Оливия Стоун, очень приятно.

– До вашего прихода господин Омович восхищался картиной и сильно хотел познакомиться с ее автором, – сказала Уилкинс.

– Да? Мне… мне очень приятно это слышать, – улыбнулся Грег.

– Ты слышал, что говорят о русских, дурила? Им нельзя верить! – продолжал влезать Тим.

– Грегори, я бы хотел с вами обсудить… – начал Омович.

– Картина не продается, – ответил Грег и тут же смутился. – В смысле… мы сейчас как раз говорили об этом с Лив и…

– Это действительно шикарная картина, Грегори. Я слышал, как некоторые из так называемых ценителей искусства отзывались о ней. «У художника кровь носом пошла», «Я бы такое за пять минут нарисовал», – Омович попытался изобразить британский акцент. – Но мне кажется, никто не видит ее глубины.

Юрий наконец-то отпустил его руку, но тут же взял за локоть и подвел поближе к картине. Элегантно одетая женщина предложила Оливии посмотреть выставку, и они вдвоем удалились. Грегори был немного сконфужен вниманием Омовича, тот продолжал держать его за локоть, как старого доброго друга.

– Дураки видят здесь только брызги краски. Форму, за которой ничего нет. А я вот чувствую вашу картину сердцем. Чувствую ее душу.

– Он чертов колдун! Распутник! Который срал в уши русскому царю, – причитал Тим.

– Распутин, – поправил Тима Грегори.

– Простите? – Омович ему улыбнулся.

– Это не краска. Это кровь, – ответил Грег.

– Точно! Кровь, – оживился Омович. – Вы вложили в эту картину частичку своей души…

– Моей души! Это моя чертова кровь!

– … я чувствую ее силу. Я полчаса стоял перед вашей картиной. Она буквально пронизывала меня. Гипнотизировала. Слишком легкая форма для абстрактного творчества, но сколько в ней энергии.

– Мистер Омович. Мне очень льстит ваша оценка… Я действительно удивлен, что Вы это почувствовали, – его голос дрогнул.

– Он чувствует, потому что тоже убийца! Он русский! РУССКИЙ!

– Я довольно искушенный человек, мой друг. Успел повидать многое, попробовать многое, но избыток роскоши притупляет чувства. Понимаете, Грегори? С каждым днем мне все тяжелее получать удовольствие своими глазами, своими ушами, своим языком.

– Это ненормальная тема! Он маньяк! Садист!

– И сегодня я увидел то, что меня впервые за последние годы тронуло до глубины души.

– Простите, мистер Омович, но, – Грег закусил губу, но любопытство взяло над ним верх. – Чем вы занимаетесь?

Омович громко рассмеялся, обратив на себя внимание других посетителей выставки. Его смех был искренним и заразительным настолько, что у Грегори у самого на лице нарисовалась улыбка.

– Мой друг Грегори, – Омович отпустил его локоть и по-дружески взялся за плечо, вытирая слезы. – Сфера моих интересов крайне обширна. Скажем так: я занимаюсь строительством в восточном Лондоне. Реновацией старых районов. Улучшая жизнь простых людей. Мне радостно думать, что своими руками я делаю этот мир немного лучше. А самое главное – это довольно прибыльное дело.

– Я думал, вы занимаетесь…

– Криминалом? Потому что я русский?

– Да! Да, черт подери! Чем ты еще можешь заниматься?

– Нет, что вы, – смутился Грег. – Я хотел сказать – искусством. Вкладываетесь в картины. А потом продаете их, как только художник обретет вес своего имени.

– На моей родине это называется спекуляция. Вы боитесь продешевить, Грегори?

– Нет, я… Я просто не хочу продавать эту картину. Я бы хотел, чтобы она была выставлена на обозрение. Искусство принадлежит людям. Служит им. Вы так не думаете?

– О, Грегори! Вы абсолютно правы. Искусство должно служить людям. И должно быть ими оценено по достоинству. Вы считаете справедливым, что такие художники как Ван Гог или Гоген умерли в нищете и были оценены по достоинству спустя десятки лет после их смерти?

Грегори не ответил. Зато Тим разорался как никогда раньше, доказывая, что русским нельзя верить. Грег хотел его заткнуть, но боялся опять облажаться перед Омовичем.

– Молчание – знак согласия, Грегори. Мне кажется, что Вам сегодня улыбнулась удача найти вашего первого и преданного поклонник. Который готов купить ваш шедевр, скажем, за 300 тысяч.

– Триста тысяч… чего? – Грегори не поверил своим ушам.

– Не рублей, конечно. Мы в Лондоне, Грегори, я предлагаю триста тысяч фунтов.

– Это очень щедрое предложение, но… простите, я не хочу продавать картину, – смог выдавить Грегори.

– Ты сдурел? Триста штук! За мазню, к которой ты не имеешь никакого отношения! Это мои деньги, мудила! МОИ деньги!

– Грегори, мой друг, кажется, вы меня не расслышали. Я вам предлагаю триста тысяч фунтов стерлингов. За вашу первую работу.

– Но… почему? Почему вы столько готовы заплатить? – Грегори не понимал этого странного русского.

– Потому что у него есть бабки, мудила! Русские могут позволить гулять на широкую ногу! Что ты ломаешься?!

– Потому что мне действительно нравится ваша картина. Давайте так: я предлагаю вам четыреста тысяч фунтов. Это будет моя инвестиция в ваше творчество. Инвестиция действительно заинтересованного вашей работой человека.

– Четыреста тысяч фунтов! Ты продолжишь ломаться?! Он перегорит и плюнет на тебя! Это твой единственный шанс обеспечить свою жизнь!

– Мистер Омович…

– Юрий, Грегори, зови меня Юрий. У вас же принято называть друзей по имени, не так ли?

– Юрий, ваше предложение действительно очень щедрое. Вы не могли бы дать мне время на раздумье?

– Время – деньги, Грегори. Глупцы не ценят свой единственный капитал, потому живут в бедности. Я пробуду здесь еще двадцать минут. Но я уже нашел то, что искал, – Омович загадочно улыбнулся.

– Он может выкупить эту сраную богадельню со всеми людьми за эти бабки! Но он выбрал твою картину!

Грегори отошел от Омовича, который остался наедине с картиной, игнорируя все происходящее вокруг. Руки тряслись, будто бы он украл что-то очень ценное и теперь боялся это потерять. Он глазами искал Оливию и заметил ее силуэт на втором этаже. Почти бегом он поднялся наверх и буквально оторвал свою девушку от хозяйки галереи.

– Извините, Оливия, на пару слов, прошу, – Грегори от волнения сильно сжал ее локоть.

– Боже, Грег, мне больно, – она оторвала от себя его руку, когда они отошли в сторону.

– Омович предлагает купить картину, – задыхаясь от волнения начал Грег.

– ЭТО МОИ ДЕНЬГИ! Я заработал их БУКВАЛЬНО СОБСТВЕННОЙ КРОВЬЮ! – окровавленный Тим готов был выпрыгнуть из штанов.

– Грег, – устало произнесла Лив. – Если не хочешь…

– Четыреста тысяч, – выпалил Грег, пожалуй слишком громко.

– Ты шутишь? – Оливия готова была потерять дар речи.

– Он ломается! Ты меня слышишь? Этот мудак еще и ломается!

– Нет, похоже, она ему действительно понравилась. Я… я не знаю…

– Галерея получит двадцать процентов этой суммы, – за спиной Грега материализовалась Кэтрин Уилкинс.

Грег вздрогнул от неожиданности и тут же разозлился на хозяйку за бесцеремонное поведение.

– Черт! Мы здесь говорим вообще-то!

– Извините, если я Вам помешала, просто услышала и… Двадцать процентов это стандартная цифра при таких суммах. Для начинающих художников, вроде вас, мистер Бойл…

– Да она охерела! За что такие бабки?! Типа повесила на гвоздик, включила лампочку и вуаля?! Это 80 косарей, Грег! Она тебя обкрадывает!

– Кэтрин, – вмешалась Лив, – ты не говорила об этом.

– Это восемьдесят тысяч. Не слишком ли жирно для вашей галереи? – в Греге заговорила злость. И алчность.

– Прошу прощения, это стандартная процедура – галерея получает процент с каждой продажи…

– Я повторюсь: а не до хера ли будет восемьдесят тысяч для сраной галереи, – надавил Грег.

– Так эту сучку! Пускай знает свое место!

– Что вы себе позволяете? – на лбу Уилкинс выступила пульсирующая вена. – Я в этом бизнесе уже девять лет…

– Да хоть все десять, – повысил голос Грегори. – Ты действительно думаешь, что я заплачу 20 процентов за то, что вы прибили к стене мою картину и повесили табличку «Без названия»?

– Это место, куда приходят люди вроде мистера Омовича. Они приходят сюда не поглазеть, они проходят, чтобы купить то, что им нравится. В договоре, который ты, Оливия прописала, указана процентная ставка…

– Кэтрин, это слишком большая сумма, – возразила Лив.

– Ты подписала этот договор на правах представителя мистера Бойла. Суммы от ста тысяч фунтов облагаются двадцатипроцентной комиссией.

– В жопу засунь себе этот договор, старая крыса! – завопил Тим.

– В жопу засунь себе этот договор, старая крыса, – Грег с ужасом осознал, что только что повторил фразу.

На лице Оливии было удивление и испуг, а вот лицо Кэтрин выражало презрение и злость. Похоже, что Грег последнюю реплику сказал слишком громко. И теперь люди косо поглядывали на их троих.

– Грегори, друг мой, – на второй этаж поднялся Омович. – Вы решили, как у нас говорят, делить шкуру неубитого медведя?

– Юрий…

– Я вынужден Вас покинуть немного раньше. Внеплановая встреча, – он улыбнулся. – Не переживай за комиссию. Следующие свои работы можешь адресовать сразу мне. Моя ассистентка Полина оформит все необходимые бумаги. Если ты, конечно, согласен на мои условия.

– Что ты молчишь? У тебя свой личный поклонник-миллионер! Говори! ГОВОРИ!

– Да, Юрий, я согласен, – сказал Грегори.

– Вот и славно. До встречи.

Грег провожал взглядом спину Омовича, который спускался по лестнице. И чувствовал на себя испепеляющий взгляд Кэтрин Уилкинс. Оливия старалась совсем ничего не говорить.

– Мистер Бойл, – обратилась Уилкинс. – Прошу за мной.

– Куда?

– В мой кабинет. Оформим документы, – сухо процедила Кэтрин.

Глава 8: Сухая кисть

Телефонный звонок разорвал спертый воздух в квартирке Рэя, а заодно и его больную голову. После визита в логово мужиков «Миллуолла» он приехал домой, расшифровал и законспектировал в огромный гроссбух, а потом выжрал в одного бутылку «Джеймессона». Не от боли в брюшине и голове, нет – с этим он научился жить – чтобы обломать эффект амфетамина. Из-за волшебных пилюлек он не мог спать и рисковал уйти в бесконечный амфетаминовый марафон. Всегда было сложно пройти по острию бритвы, когда с одной стороны запой, а с другой – наркотические марафоны. Стоило только встать, как звонок прекратился, а вот жуткая боль в голове осталась.

Милт утолил дикую жажду водой из-под крана, присосавшись к крану и не смущаясь грязной посуды с остатками еды. В холодильнике ждало спасение – пару банок светлого пива. Он сполоснул бокал, вбил в него сырое яйцо, взбил вилкой, посыпал солью и залил пивом доверху. Выдохнул носом и в один присест осушил бокал. Еще не достигнув желудка, коктейль уже готов был вырваться обратно. Он уперся ладонями в раковину, пытаясь сдержать позывы. Вновь вмешался телефонный звонок.

– Твою мать, – прохрипел Милт и отрыгнул. – Держаться, держаться.

Он не сдержался – его вырвало прямо на посуду в раковине. Вытерев рот, он схватил трубку ровно за мгновение до пятого звонка.

– Детективное агентство Рэя Милта.

– Милт, это Келли Фултон. Я хочу узнать…

– Про Тима, да, – Рэй глянул на настенные часы в гостиной, на них 11:11.

– От вас уже четвертую неделю ни слова, – раздраженно сказала Келли. – Вы вообще его ищете?

– Келли, – новый позыв едва не вывернул Милта, но он сдержался, – боюсь, это не телефонный разговор. Где вы сейчас?

– Я на работе, в школьной столовой…

– Я приеду к Вам через сорок минут, – Рэй положил трубку.

За окном шел дождь, отбивая по карнизам монотонную мелодию. Рэй снова сделал себе похмельный коктейль, но уже по другому рецепту: он достал невысокий стакан, залил бурбон, бросил в стакан лед и налил сверху немножко сливок. Он забросил напиток в себя и поморщился. Кажется, коктейль делал свою работу. Рэй отправился в душ «наводить красоту».

Чистой одежды совсем не осталось, сегодня Милт выбирал уже из того, что не так сильно воняло – пот после амфетаминов смердел кошачьей мочой. В закромах платяного шкафа он откопал измятую как тряпку футболку с концерта Bee Gees[7]с изображением лиц братьев Джиз. Не самая подходящая одежда для частного детектива, но лучше, чем смердеть ссаниной. Серые строгие брюки с лиловой футболкой явно не сочетались, а еще они были жесткие от грязи и пота. Неизменный жилет с карманами. Он расчесал помытые волосы, жестко зализав их назад и скрыл глаза с лопнувшими сосудами под очками-авиаторами.

Милт опоздал минимум на двадцать минут, но не спешил выходить из машины. После похмелья безумно хотелось жрать, и при этом всем нужно сообщить Келли промежуточные итоги расследования, которые ее явно не обрадуют. Из кармана вынырнул заместитель шеф-инспектора Даки.

– Констебль Милт, вы выглядите как дерьмо. И хотите именно сейчас совершить дерьмовые новости. Вы хорошо подумали?

– А какие еще могут быть варианты? Очевидно, что найти живого Тимоти Кука невозможно. Она должна знать об этом, чтобы не питать ложных надежд.

– Она в положении, констебль. Ты же знаешь об этом. Ее психологическое состояние сейчас крайне подвижно.

– Это лучше, чем жить в неведении. Тем более, она заказчик. Она хочет знать, за что заплатила деньги.

Рэй убрал уточку в карман и вышел из машины. Он бесцеремонно зашагал по школьным коридорам, пока не пришел в кафетерий. Дети еще были на уроках, поэтому он купил себе обед: чили с рисом, жареную курицу и овощной салат. Он быстро принялся уплетать еду, когда за спиной услышал знакомый голос:

– Приятного аппетита, мистер Милт, – Келли была одета в поварскую одежду, ее волосы были стянуты сеточкой.

– Келли, присаживайтесь, – указал он на стул. – Надеюсь, вы не против. Я с утра ничего не ел.

– Где Тим? – Келли уселась напротив, сомкнув пальцы в замок.

– Келли, я пришел сюда, чтобы ознакомить с итогами предварительного расследования, – произнес Милт, обгладывая куриную ножку.

– Вы уже почти месяц его ищите, но… Выглядите так, будто не вылезаете из запоя.

– Дельное замечание, Келли, – его желудок благодарно урчал. – Но мы здесь, чтобы говорить конструктивно. Скажите, вы готовы?

Келли напряглась, это было видно по побелевшим костяшкам его пальцев.

– Готова к чему? Вы хотите сказать…

– К самому худшему, Келли. К самому худшему, – его голос не выражал абсолютно никаких эмоций. Он не смотрел ей в глаза, лишь охотился вилкой на маленькую помидорку в салате.

– Просто… просто расскажите, что вы узнали. И ради Бога – отвлекитесь от еды хоть на минуту!

– Если кратко: Тим вместе с Джимом Фуллером отправился в Суррей, чтобы обокрасть дом состоятельного человека, но кража провалилась. В доме оказался неизвестный человек, который серьезно ранил Тима…

– Боже… Вы хотите сказать, что Тим… Тим мертв?

Рэй отложил столовые приборы, снял очки и посмотрел молча на кончик носа Келли. Стандартный способ поддерживать видимость визуального контакта, когда тебе не хочется смотреть в глаза собеседника. А он не находил в себе ни сил, ни мужества, чтобы взглянуть на нее.

– У меня нет стопроцентной уверенности, Келли. Сегодня я отправляюсь в Вирджинию Уотер, чтобы найти зацепки. И выйти на след убийцы.

Келли не могла говорить. Она уже все для себя решила – в ее глазах стояли слезы, губы затряслись. Она буквально в шаге от нервного срыва, а его нынешнее состояние не позволяло ему это допустить.

– Келли, – он положил свою вспотевшую от волнения холодную руку на ее сомкнутые пальцы, но она тут же отдернула их. – Послушайте…

Было поздно, слезы хлынули из глаз, она задрожала всем телом, едва сдерживая крик. Слишком поздно для каких-либо доводов. Прозвенел школьный звонок, совсем скоро кафетерий заполнится детьми. Она это понимала, но сотрясалась от рыданий, вцепившись ногтями в предплечья, закусив губу до крови. Рэй встал и попытался взять ее за локоть, но Келли сорвалась в истеричный крик.

– Келли, прошу вас – выйдем на улицу. Сейчас здесь станет слишком людно.

В кафетерий уже вошли первые школьники, которых заметила девушка. Она попыталась спрятать лицо и, наконец, поняла, что лучше выйти на улицу. Уже там она упала на скамейку, продолжая реветь. Рэй достал фляжку с бурбоном и отхлебнул. И протянул фляжку Келли. Сначала она посмотрела на него с ненавистью, но все же приняла на грудь.

– Фуллер, – сквозь слезы хрипло выговорила Келли. – Он дал мне деньги. Дал деньги на детектива! Это он убил Тима?

– Нет, но он был там. И поможет опознать убийцу, когда я его найду.

– Эта мразь нагло врала мне в лицо, – прошипела девушка. – Чертов ублюдок!

– Не буду его выгораживать, но у него были свои причины лгать вам.

– Что мне теперь делать? – задыхаясь от рыданий прошептала Келли.

– Вам лучше отпроситься домой, принять ванну, попытаться заснуть…

– Я не об этом, Милт! Как мне жить дальше?

– Просто… жить дальше, – единственное, что смог ответить Рэй.

Он продолжал стоять перед ней, осматривая школьный двор, детей… Чувствовал себя здесь чужеродным и ненужным. Больше обычного. Хотелось просто уйти и заняться расследованием, но сейчас он был намертво привязан чужими эмоциями, которых не понимал и не переваривал. Чувствовал, как подошвы его вонючих потертых ботинок прорастают в землю. Келли ничего не говорила, лишь рыдала, спрятав лицо ладонью.

– Келли, если вы не против, – он осторожно забрал из ее руки фляжку, – я поеду в Суррей. Разузнаю подробности.

Она едва заметно кивнула, уронив слезу.

– Все, что я могу вам обещать, даже гарантировать – я найду убийцу Тима. И усажу его на скамью подсудимых.

Келли не ответила. Он так же молча ушел в машину, где до дна осушил свою фляжку. И включил сборник диско.

* * *

Оливия крутилась перед высоким зеркалом в новом платье от Prada, плотно обтягивающим ее крепкую попку и обнажающее почти всю спину. Вчера вечером Грег пригласил ее на свидание в Сheneston's, обещая незабываемый вечер. Для такого случая она не пожалела 700 фунтов, хотя личные сбережения, отложенные на черный день стремительно таяли.

Зато Грега встреча с тем странным русским преобразила в лучшую сторону. Он изменился: наконец-то, перестал дергаться, расслабился и расправил плечи – обрел уверенность. Кроме того, у нее был сюрприз, который, она была уверена, обрадует Грега. Маленький тест на беременность с двумя полосками: последняя их близость в злополучном поместье Стоуна дала свои плоды. Хоть они и не планировали стать родителями, она этого всегда втайне желала. Лив пшикнула из флакончика «Бушерон» на запястье, растерла и нанесла аромат на шею. Она редко прибегала к его магии, но сегодня был тот самый момент.

Через полчаса она приехала в кэбе к ресторану. Услужливый метрдотель проводил ее к столику у окна, где в свете свечей уже сидел Грегори. Статный и уверенный, со свежей прической, в новом темно-синем костюме и белой рубашке с жемчужным отливом, на запястье она заметила новые часы, явно не дешевые часы. Подумать только, всегда чуравшийся роскоши и даже немного стеснявшийся обеспеченности своей пассии Грегори, всего за день обеспеченной жизни переобулся из вечно поношенных кедов в кожаные оксфорды.

Он галантно помог снять ей бежевый плащ, прикоснувшись губами к ее шее, вдохнув аромат ее духов. Через пару минут подошел официант, и вскоре они наслаждались ужином за непринужденной беседой. Грег потягивал хороший скотч, а она ограничилась водой с ягодным сиропом.

– У меня для тебя подарок, – улыбнулась Лив, когда с блюдами было почти покончено. Из маленькой сумочки она достала коробочку в синем бархате. Грег всегда любил синий цвет.

– Лив, ты не обязана… – начал Грег, пытаясь скрыть улыбку и беря в руки подарок. Его лицо изменилось, когда он открыл коробочку.

– Наверное, ты заметил, что я отказалась от своего сигаретного ритуала, – робко заметила Оливия, ожидая его бурную реакцию.

Кажется, Грег немного смутился, глянув почему-то за плечо Оливии, но тут же широко улыбнулся.

– Лив! Ты даже не представляешь… я… я так счастлив! Когда ты узнала?

– За несколько дней до твоей выписки – когда готовила твой шедевр к выставке. Ты… ты правда рад?

– Я безумно рад, Оливия! Это новый этап нашей жизни, – воскликнул Грегори. – У меня тоже для тебя сюрприз…

Грег настолько возбудился, что у него затряслись руки, он хаотично начал ощупывать свои карманы, пока не выудил маленькую коробочку.

– О, боже! Грег! – Оливия не могла поверить своим глазам, когда он упал перед ней на колено, опрокинув стакан скотча. Парень даже не заметил, как он разбился.

– Оливия Женевьева Стоун, ты будешь моей женой?

В ее голове будто взорвались фейерверки. Сильная характерная девушка исчезла и уступила свое место шестилетней девчушке, воображающей себя невестой принца Гарри, когда она вырастет. Она давно оставила эти мечты о пышной свадьбе в интерьерах Букингемского дворца, в руках члена королевской семьи, кружившего ее в танце. Но сейчас эти фантазии сами собой всплыли в голове, буквально разрывая ее фонтаном эмоций. И как только она готова была произнести заветные слова, возле колена Грегори появилась пара ног, обутых в дорогие туфли. До ужаса знакомый и родной голос зазвучал над их головами:

– Кажется, я стал свидетелем торжественного семейного момента.

Пара синхронно подняла головы и узрела сэра Николаса Стоуна во всем его великолепии. Оливия быстро перевела взгляд на Грега – в его глазах был страх и ярость.

– Какое удивительное совпадение! Мы ужинаем с Британи уже два часа, а тут я слышу имя своей дочери. И в каком потрясающем контексте. Надеюсь, вы не против, если мы присоединимся, – вопроса в голосе Стоуна не было.

Он развернулся и направился в другой конец зала, скомандовав метрдотелю перенести их еду, напитки и стулья к их маленькому столику. Оливия со страхом посмотрела на Грега, но тот, казалось, потерял дар речи, пытаясь справиться с нахлынувшими чувствами.

– Грег, милый… Мы… мы можем уйти, – робко произнесла Лив.

– Нет. Мы не уйдем. Это наш вечер, – он поднялся с колена, все еще не решив, куда деть кольцо.

Он повернулся к метрдотелю, но прыткие официанты уже поставили два бокала с вином на их стол и приставили стулья. Тут же подошел сэр Николас со своей молодой женой, слишком стереотипной блондинкой, чтобы ее хоть как-то можно было описывать.

– Мистер Бойл, надеюсь, я вас не прервал. Осторожно, не пораньтесь – здесь кто-то разбил стакан, – иронично заметил Николас. – Официант! Приберите здесь стекло!

– Папа, пожалуйста… – начала Лив, но была прервана.

– Хорошими манерами было бы спросить родительского разрешения и получить благословения, – продолжил Стоун. – Но, кажется, у молодежи уже так не принято.

– Хорошими манерами, сэр Николас, было бы не мешать вашей дочери насладиться важным моментом ее жизни, – сквозь зубы ответил Грег.

К столику с совком подошла уборщица. Пока она убирала осколки, повисла неловкая пауза.

– Хотите поучить меня манерам, Бойл? – сказал Стоун, как только женщина удалилась. – Прежде, чем ответить, подумайте. Вероятно, вам придется подбирать слова, когда вы придете ко мне в тщетной надежде, что я оплачу вашу свадьбу.

– Папа, прекрати…

– Разве ты ему не рассказала, Оливия? Не рассказала, как променяла любовь и поддержку отца на свои нелепые капризы?

Стоун припал к бокалу вина, смакуя вкус и поглядывая на Грега. Британи безучастно, словно фарфоровая кукла, смотрела в окно.

– Мы не нуждаемся в вашей «поддержке», – твердо заявил Грег. – Как и в вашем присутствии за нашим столом.

– Неужели вы выгоняете меня, мистер Бойл? Хотите лишить меня счастья разделить радость моей дочери? Не ожидал, что мой гипотетический зять окажется настолько бессердечным человеком.

– Уверен, что вы это сможете пережить, – настоял Грег.

– Николас, – вмешалась Британи, – может пойдем погуляем?

– Нам так редко удается собраться так просто, по-семейному, что я просто не могу пожертвовать этим моментом. Мистер Бойл, Вы не поделитесь секретом: как Вы собираетесь обеспечивать свою семью. Мою дочь.

– Грег продал свою картину. За хорошую сумму, – зачем-то заступилась Оливия.

– Неужели? Картину? Вы нарисовали шедевр, который выстрелил, мистер Бойл? – Стоун сложил палец пистолетом и «пальнул» в собеседника.

До того красный от злости, Грегори внезапно побледнел. Он наконец сел, захлопнув коробочку с кольцом, одновременно закусив губу.

– Вы меня заинтриговали, – нарушил затянувшуюся паузу Стоун. – Я, своего рода, ценитель, коллекционер, и, кажется, узнаю последним о таком громком событии в мире британского искусства. Так кто же счастливый покупатель?

– Что вы хотите? – вопросом ответил Грег.

– Я? Что может хотеть любящий отец, мистер Бойл. Чтобы единственная его дочь была счастлива. Правда, Оливия?

– Отец, я буду счастлива с Грегом, – робко прошептала Лив.

– Моя куколка, я не сомневаюсь, что ты будешь счастлива, – Стоун провел своей ладонью по щеке замершей Оливии.

– Папа, дай нам побыть вдвоем…

– Николас, действительно, давай оставим их…

– Да что с вами? Мы же просто общаемся, – рассмеялся Стоун. – Мы же все одна дружная семья!

Он обнял обеих женщин за плечи, улыбаясь в лицо Грегу. Это все больше походило на издевку. Оливия ждала, пока Грегори выкинет что-то в своем стиле, но тот лишь сидел со сжатой челюстью. Сколько эмоций он держит в себе, еще этот разбитый стакан… Она попыталась отстраниться от отца, но он сжал ее плечо.

– Раз вы так цените семью, сэр Николас, – наконец заговорил Грегори, – Вам будет приятно узнать, что вы скоро станете дедушкой.

Теперь уже Стоун напрягся и покраснел, на виске у него вздулась вена – так бывало каждый раз, перед тем как он всем своим моральным весом обрушивался на собеседника. Грег выдвинул вперед челюсть, готовый к этому удару.

– Ты… ты… – Стоун готовился извергнуться потоком ядовитой желчи.

– Я – честный человек, готовый взять на себя ответственность, обеспечить свою жену и своего ребенка. А теперь, прошу простить меня, Николас, мы слишком устали и хотим оставить ваш тесный семейный круг.

Грегори поднялся, убрал обе коробочки во внутренние карманы пиджака, отсчитал дюжину двадцаток и бросил на стол. Он подал руку Оливии и накинул ей на плечи плащ. Стоун с ненавистью взирал на происходящее, он резко вскочил на ноги и схватил Грега за руку, заключив излишне крепкое рукопожатие.

– Надеюсь, мистер Бойл, я не испортил вам вечер, – Стоун улыбался, но его глаза горели гневом, он рывком притянул Грега вплотную к себе и прошептал над самым его ухом. – У меня есть убийственный контраргумент для вашего решения. И не сомневайтесь, я им непременно воспользуюсь.

– Хорошего вечера, – ответил побледневший Грегори, одернув руку.

– Не сомневайтесь: мы еще увидимся, – ответил Стоун.

Пара ехала домой в такси. Оливия взяла Грега за руку, но он как будто этого не заметил, напряженно и задумчиво глядя в окно. Девушка не нашла слов – они ехали в тишине.

* * *

Ранним вечером Милт катил свой «Вольво» по Веллингтон Авеню, пытаясь найти тот самый дом с высоким забором и автоматическими воротами, о котором говорил Фуллер. Цепкий взгляд усталых глаз выхватил в сумерках табличку на кирпичном доме: «Резиденция Стоунов», Рэй остановил машину. В небольшой металлической коробке на ножке была одна единственная кнопка с изображением колокольчика, на которую он надавил. До слуха донесся звук когтей по гравию и последовавший за ним собачий лай. Псина по ту сторону задыхалась от злобы, вдыхая через узкую щель ноздрями тяжелый запах Милта. Следом послышались шаги, зычный мужской голос с опаской поинтересовался:

– Кто там?

– Меня зовут Рэй Милт, я частный детектив. Вы не могли бы мне помочь?

– Что вам нужно? – спросил настороженный мужской голос.

– Для начала – просто поговорить.

– Сейчас… отойдите подальше от двери… Этот демон силен как бык…

Автоматические ворота медленно начали отодвигаться, в щель тут же просунул голову огромный доберман, ощетинившийся зубастой пастью, которого за ошейник пытался удержать крепкий приземистый мужчина с бронзовым загаром. Его руки напряглись, вены вздулись, он отдавал команды, но пес был сосредоточен на незваном госте, забрызгав землю слюнями.

– Закрой пасть! – рявкнул Рэй, едва они встретились глазами с доберманом. Пес заткнулся, но все еще был готов атаковать.

– Черт возьми, ловко Вы его, – сказал мужчина, не ослабляя хватку. – У меня где-то был собачий свисток, но с утра никак не могу его найти…

– Недавно взяли? – улыбнулся Рэй. – Обычно кинолог работает еще некоторое время, когда хозяева берут охранную собаку.

Милт осторожно дал понюхать тыльную сторону ладони доберману, тот угрожающе зарычал, тогда детектив стал его ласково хвалить, пока купированный хвост не начал подергиваться из стороны в сторону.

– Вы сказали, что хотели поговорить, – констатировал мужчина.

– Да, именно так, но для начала хотел бы убедиться, что Ваш охранник не вырвется во время нашей беседы и не прокусит мне ногу. Как я могу к вам обращаться?

– Берт Хиггинс.

Рэй выпрямился и на полшага подошел поближе.

– Судя по тому, как вы лихо обращаетесь с собакой, вы не так давно столкнулись с проникновением, – сверкнул зубом Рэй и щелкнул кнопку записи на диктофоне в кармане.

– Не то слово! Мы с женой впервые за восемь лет отправились в отпуск, и пока нас не было, в дом вломились. А потом вломились снова, – сказал он, придерживая пса за ошейник.

– Дайте-ка угадаю: взломщиков не нашли?

– Не совсем так. В первый раз он сам застал взломщика, оказалось, что это ухажер его дочери.

Пес уже вовсю обнюхивал брюки Милта, от былой агрессии не осталось и следа, Берт не заметил, как отпустил ошейник.

– Похоже, они не совсем в ладах с этим, хм… молодым человеком, – Рэй начал трепать за ухо добермана.

– В ладах или нет, но обвинения он в конце концов выдвигать не стал. Дочку он свою очень любит, – простодушно продолжал Хиггинс.

– Что-нибудь было украдено?

– Спортивный велосипед, которым сэр Николас практически не пользуется, а вот я частенько на нем ездил в магазин…

– Мистер Хиггинс, а вы не припомните, когда произошел этот инцидент?

Берт глубоко нахмурил брови, пытаясь вспомнить дату, пока доберман валялся животом кверху перед Милтом, ожидая очередных почесушек.

– Это было… черт… где-то месяц назад… может чуть побольше.

– А второе проникновение?

– О! Да вот на этой неделе. Мне этого зверюгу привезли буквально позавчера по распоряжению сэра Николаса. Поздней ночью я услышал, как обломилась ветка дерева со стороны дороги, вышел проверить – никого. У нас тут тихая деревня, никаких подобных случаев не было, а тут… В общем, я взял фонарь, обхожу участок и слышу, как с обратной стороны дома бьется стекло. Меня не отпустила жена посмотреть, но когда приехали копы, воришки уже сбежали.

– Что-нибудь взяли?

– Эм… это самое странное. Когда полицейские разрешили войти, внутри были кровавые следы босых ног, ведущие на кухню. Холодильник был нараспашку. Кажется, будто вломился какой-то бродяга, оголодавший до безумия. Но ничего не было украдено.

Рэй сидел на корточках и чесал пузо грозному доберману, не сводя глаз с Берта.

– А вы не подскажете, как зовут ухажера мисс Стоун?

– Этого я не знаю, да и не видел его ни разу. Но, раз вы детектив, может вам подскажут коллеги в участке, – заметил Берт.

– Вы мне очень помогли, мистер Хиггинс. У меня к вам еще одна просьба: не могли бы Вы показать место проникновения?

– Боюсь, я не могу вас пустить на частную территорию без соглашения сэра Николаса, – возразил Берт.

– Тогда передайте ему мою визитку, – Рэй вытянул из кармана белый прямоугольник. – Думаю, ему будет очень интересно наше сотрудничество.

Милт, почёсывавший уши добермана, наконец-то встал и, попрощавшись с Бертом, направился к автомобилю.

– Детектив, а почему вы расследуете рядовой взлом? Разве это не работа полиции?

– Я расследую убийство, мистер Хиггинс, – улыбнулся Рэй и завел машину.

Доберман, вставший в стойку, проводил его преданным взглядом. А Рэй с визгом шин рванул до Эгама. Дороги уже были пустые, поэтому он долетел за 10 минут.

Припарковав «Вольво», Рэй чуть ли не пинком открыл дверь и сразу направился к окошку дежурного констебля. За стеклом сидела уставшая мадам около сорока лет с необычайно вытянутым лицом.

– У меня назначена встреча с главным констеблем Уильямсом, – командно гаркнул Рэй, отчего женщина вздрогнула.

– Господи Иисусе, зачем так орать, главный констебль сейчас отсутствует…

– Вы уверены?

– Что за вопрос? – недовольно покосилась женщина.

– Я спрашиваю: вы уверены, что главный констебль Уильямс сейчас отсутствует в участке?

– Вы кто вообще?

– Частный детектив Рэй Милт, занимаюсь расследованием убийства в Вирджинии Уотер, которое проглядели Ваши доблестные коллеги. И, повторюсь, у меня назначена встреча с Уильямсом. Сейчас, – надавил Рэй.

Женщина с недовольным видом сняла трубку, буравя недовольным взглядом улыбающегося железным зубом сквозь стекло Милта. Через пару минут она обиженно сказала: ждите. Потребовалось еще минут семь, чтобы начальник участка вышел в холл.

– Рэй Милт, – протянул руку детектив. – Мы с вами говорили пару дней назад по телефону…

– Мистер Милт, – Уильямс нерешительно взялся за его ладонь. – Мы говорили о встрече в приемные часы. Сегодня Вы чудом застали…

– Если вы позволите, мне нужны все файлы по проникновению в дом Николаса Стоуна на Веллингтон Авеню. Желательно сейчас: мне хотелось бы вернуться в Лондон до полуночи.

По лицу Уильямса можно было бы сверять шкалу всех негативных эмоций.

– Какого черта Вы себе позволяете, Милт… – начал распаляться Уильямс.

– Я расследую убийство, Дэвид, и мой главный подозреваемый четыре недели назад был у Вас в руках. И вы его отпустили!

– Что Вы несете, Милт?!

– Заявитель Николас Стоун, Веллингтон Авеню, – артикулировал Рэй, – он же отозвал заявление…

– Это тот припадочный, сэр, – робко заметила женщина за стеклом, Милт тут же переключился на нее.

– О чем вы говорите?

– Он здесь был не единожды. И оба раза у него был припадок, оба раза он… его тошнило, – нерешительно сказала она, поглядывая на начальника.

– Уильямс, этот парень впервые убил человека. Я тут рискую своей жизнью и здоровьем, собирая зацепки, а Вы его просто отпустили.

Главный констебль был ошарашен столь агрессивным заявлением, больше похожее на обвинения в халатности. Уже через полчаса Рэй вышел из участка со стопкой копий материалов, которым так и не дали хода. У него были отпечатки, фото, имя и даже адрес девушки в Лондоне, у которой он живет.

Осталось прижать к ногтю ублюдка.

* * *

– Просто перестань трындеть хоть на минуту, дай мне подумать, – устало сказал Грег, потирая виски.

Он открыл воду в ванной и сидел в своем новеньком костюме на унитазе. Как только они вернулись в квартиру, он сказал Оливии, что ему стало дурно. Так оно и было, конечно, и с каждым словом Тима становилось все дурнее. Если последние пару дней он перестал глумиться и оскорблять – все же крупная сумма на счету сыграла свою роль – то сейчас его буквально прорвало.

– О чем тут думать, мудила?! Он сдаст тебя, сдаст с потрохами, – Тиму успешно удавалось переорать звук воды.

– Тогда почему он не сделал этого раньше? За хранение огнестрела сколько можно получить – два, три года?

– Этот нацик бережет свой козырь, и ты этим вечером подкинул ему весомую причину им воспользоваться!

– Но на стволе нет моих отпечатков, как его соотнесут со мной? Это вообще твой револьвер…

– Лучше бы этот русский отсыпал тебе мозга вместо бабок! Объясняю для тупых: ты был в его доме, он тебя сдал копам, а после обнаружил револьвер. И я не удивлюсь, если из него завалили парочку случайных обсосов!

– Он с таким же успехом мог прикупить его на черном рынке. И заявить, что ствол принадлежит мне. Он же обязан сдать его в полицию, как только его найдет, разве нет?

– Старик Стоун может позволить себе найти этот ствол когда угодно, идиот. Скажет, мол, я хотел устроить вечер ребрышек барбекю и нашел в холодильнике эту штуку, кстати, здесь все лето жил паршивый хер, волочащий свои яйца за моей дочерью…

– Черт… ты прав, – сдался Грегори. – Что мне тогда делать?

Сидящий на тумбе под раковиной Тим сделал попытку умыться под струей воды, но его лицо осталось таким же грязным и окровавленным. Он серьезно посмотрел на Грега:

– Как что? Убить к херам эту плешивую псину!

– Боюсь, Оливию крайне не обрадует такой вариант.

– Ее тоже можешь кокнуть…

– Тим, ты идиот?

– Слышь, урод! Ты убил меня в нашу первую встречу! Убил и обезобразил тело! А сейчас строишь из себя папку римского!

– Это другое…

– Я был гораздо меньшей угрозой, чем этот богатенький ублюдок… – Тим на мгновение замер, напрягая слух. – Кажется, нас подслушивают.

И действительно, в дверной щели он заметил тень. Грегори резко встал и распахнул дверь. Оливия от неожиданности испугалась, распахнув свои большие голубые глаза.

– Что ты делаешь? – резко спросил Грег.

– Я… ты давно сидишь, я хотела спросить все ли у тебя в порядке. Ты с кем-то говорил?

– Мы как раз обсуждали, как убить твоего отца!

– Что? Нет, конечно, нет – тебе показалось…

– Грег, я знаю, что ты не так представлял себе этот вечер, но… пожалуйста, не замыкайся в себе. Ты мне сейчас очень нужен.

– На твоем месте, я бы к нему так сильно не привязывался, – заметил Тим.

– Знаю, Лив, – он обнял ее за плечи. – Прости, он появился так внезапно…

– Ты так и не услышал мой ответ, – дрогнул ее голос.

Грегори заглянул в глаза: в них была надежда. Надежда на то, что их жизнь наконец-то переменится и обретет новый смысл. И он встал перед ней на колено и достал кольцо.

– Оливия Женевьева Стоун… – начал Грег.

– Придурок! Он сдаст ствол! Он сдаст тебя! – Тип наклонился прямо к его уху и буквально орал.

– … ты выйдешь за меня замуж?

– Да, – улыбнулась Лив, на ее глазах выступили слезы.

Дрожащими пальцами Грегори натянул на ее тонкий пальчик изящное колечко. Оливия, судя по ее лицу, была счастлива, а вот Тим схватился за голову и орал:

– Твоя красивая жизнь скоро закончится, идиот! И я буду припоминать тебе этот момент каждую чертову минуту, пока сокамерник будет драть тебя в очко!

Грегори поднялся с колен и снова обнял Оливию.

– А еще мы можем уехать отсюда, – прошептал он ей на ухо.

– Из Камден Тауна?

– Из этой страны, милая.

Оливия отстранилась от него и недоумевающе посмотрела.

– Это из-за отца?

– Мы можем уехать куда угодно, Лив: в Рим, Париж, Нью-Йорк, Берлин, – улыбнулся Грегори. – У нас есть деньги, чтобы жить где угодно, и сыграть свадьбу, которую мы захотим.

– Слушай, а это дельная мысль, – согласился Тим. – Поживешь годик другой, может этот хрен подуспокоится.

– Но… как же друзья, родные… Мы даже толком ничего не обсуждали…

– К черту всех! Это наш праздник, и мы его проведем так, чтобы понравилось нам, – улыбнулся Грег.

– Грегори, я даже не знаю… это так неожиданно…

– Просто подумай: мы можем надеть друг другу обручальные кольца на берегу теплого моря в солнечной Испании, или в короне той француженки с факелом на острове Свободы.

– Это… это здорово, Грег, но я не могу бросить практику и…

– Я буду писать картины, Лив. Омович сказал, что готов покупать их у меня напрямую. Ему понравилась моя работа, понимаешь? Мы будем наслаждаться жизнью и не будем ни в чем нуждаться. Я арендую небольшую студию…

– В которой будешь резать своим мастихином парней вроде меня, а?!

– … писать картины, а ты будешь растить нашего ребенка. Ну или наймем няню. Что скажешь?

– Я скажу, – Оливия выдержала паузу. – Что хотела бы немного пожить в Нью-Йорке.

Она не смогла сдержать улыбку. И Грегори наконец-то ее поцеловал.

– Хитро ты придумал, сукин сын, хитро.

– Но что нам делать со всем этим, – Оливия неопределенно обвела рукой пространство.

– Нужные вещи возьмем с собой, а не очень нужные отправим в контейнерный склад. Машину на долгосрочную стоянку, – быстро распорядился Грег.

– Никогда не думала, что соглашусь стать чей-то женой в ванной комнате, – сказала Оливия, вытирая слезы.

– Зато мы оба при параде, – засмеялся Грегори и снова ее поцеловал, прижав к себе.

Их прервал внезапный телефонный звонок. Оливия немного испуганно посмотрела на Грега: слишком поздно для звонка. Он пошла в просторную комнату и взяла трубку, нахмурив свои тонкие бровки, спустя полминуты Лив протянула телефон Грегу, сообщив: «Это тебя».

– Грегори Бой? – спросил излишне бодрый голос в трубке.

– Д…да, кто это?

– Дэвид Криспин, The Independed. Извините меня за поздний звонок, но мой редактор задал мне жесткую трепку и приказал, чтобы завтра к полудню я подготовил интервью с восходящей звездой, взорвавшей британское искусство кровавой абстракцией…

– Кровавая абстракция? Вот, как называется главная улика в моем убийстве! – расхохотался Тим.

– … мистер Бойл, понимаю, что вы очень занятой человек, но не могли бы вы уделить мне буквально сорок минут вашего времени завтра утром. Сможете?

– Простите, мистер Криспин, но мою картину купили буквально позавчера. Боюсь, предмет нашего разговора завтра будет отсутствовать.

– Почему ты говоришь как чиновник? Примеряешь на себя вид важной шишки?

– О, в этом нет необходимости. Это интервью не про картину, а про вас. Можно сказать, начало развития вашего личного бренда: ваш стиль, ваше вдохновение, ваш образ жизни. Раскроем вас как личность.

– Твой стиль – это убивать случайных людей и крошить их растворенный труп лопатой!

– Я… я даже не знаю… раньше никогда не общался с прессой…

– Не переживайте, мистер Бойл, мы, журналисты, самые обыкновенные люди, с блокнотом и диктофоном. У вас будет возможность ознакомиться с интервью перед публикацией. И, только представьте, сколько людей придут на вашу новую выставку!

– Новая выставка? Сколько людей придется вырезать и растворить для твоей новой выставки?

Грегори не знал, что ответить, но Оливия, стоявшая рядом и явно слышавшая разговор, энергично закивала головой, сжав свои изящные пальчики в кулачки.

– Хорошо, мистер Криспин, – нерешительно ответил Грег. – Куда мне подойти?

– Галерея мисс Уилкинс будет отличным местом для фото!

– Но…

– Встретимся там ровно в десять. Еще раз спасибо, мистер Бойл!

– Подождите!

Слишком поздно, собеседник уже бросил трубку. Оливия зажглась с новой силой и повисла на шее Грега.

– Ты моя суперзвезда, перевернувшая мир британского искусства! – заголосила девушка.

– Ты самодовольный кретин, согласившийся на публикацию в газете после жестокого убийства, – констатировал Тим.

* * *

Следующим утром заспанный Грег добрался до галереи. Сегодня она не была столь яркой и многолюдной: может, потому, что это было утро четверга, может, все стоящие картины, включая, конечно, его шедевр, были уже раскуплены. Помимо него и мисс Уилкинс, которая, увидев его, надменно фыркнула и закрылась в кабинете, выставку обходил длинный неряшливый мужик.

– Нет, ты только глянь: он будто переместился из семидесятых! Ему только брюк-клеш не хватает! – тыкнул пальцем в незнакомца Тим.

– Наверное, это художник, который надеется, что его картину кто-то купит, – тихонько ответил Грегори.

– Это патлатый мудак в засаленной одежде больше похож на педофила, – возразил Тим.

– Мне больше хотелось бы знать, где этот чертов журналист, назначивший встречу в такую рань.

Грегори взглянул на свои новенькие наручные часы: репортер опаздывал уже на двадцать минут. Краем глаза он заметил, что второй посетитель почти не смотрит на картины, лишь бесцельно блуждает туда-сюда, поглядывая на него. Но не подходит. Наконец-то, на входе показалась фигура чуть полноватого невысокого мужчины, спешным шагом направлявшегося к Грегори, сжимая ручку небольшой сумки в руке.

– Мистер Бойл! Покорнейше прошу меня простить! Я попал в жуткую пробку, – начал оправдываться Криспин, вытирая маленьким платочком с большого лба. – А вы уже познакомились с моим фотографом?

Он поднял свою ладонь с короткими пальчиками и тут же вцепился нервным рукопожатием в Грега. Рука была потная и горячая. Длинный мужик неспешно двинулся к ним, только сейчас Грега заметил небольшую камеру на его шее, а про себя отметил походку: фотограф двигался, как верблюд по пустыне. Неспешно и уверенно. Как только он приблизился, в ноздрях защекотал резкий запах перегара. Затемненные стекла очков-авиаторов скрывали его глаза. Он не представился и, к облегчению Грега, даже не стал тянуть руку для рукопожатия, лишь слегка кивнул.

– Он не очень разговорчивый, – заметил Криспин, доставая блокнот и диктофон, нервно отбросив сумку в сторону. – Итак, мистер Бойл…

– Просто зовите меня Грегори, – он натянул улыбку вежливости. – Не привык, чтобы меня называли по фамилии.

– Отлично! Тогда зовите меня просто Дэвидом. Итак, Грегори, давайте начнем с конца: расскажите, как вам удалось продать вашу первую картину?

Мужик в очках навел на него фотоаппарат, щелкнул затвором и перемотал пленку. От звука камеры Тим недовольно вздрогнул.

– Признаюсь, для меня это было большой неожиданностью, – начал Грег. – Моя невеста Оливия пока еще Стоун в тайне от меня выставила мою картину. И ее заметил русский бизнесмен, она ему очень понравилась.

– Русский маньяк, которому нравится кровь убитого человека. Такой же убийца, как и ты, мудила.

– И как зовут Вашего первого поклонника, Грегори?

– Юрий Омович… это не конфиденциальная информация? Я, кажется, не спросил, хочет ли он раскрыть свою личность…

– Русские не мелькают в прессе, придурок, только в криминальных хрониках.

– Мы обязательно свяжемся с мистером Омовичем для комментария. Если он откажется, мы не станем указывать его имя в интервью, – улыбнулся Криспин.

Щелк. Мужик с непроницаемым лицом делал свою работу. Грегори то и дело отвлекался на Тима, мерящего шагами огромный холл своими длиннющими ногами. Когда он зашел за спину фотографа, Грег отметил, что они примерно одного роста. Репортер заглянул в блокнот и продолжил:

– Как вам пришла идея написать картину кровью? Какой смысл вы вложили в свою работу?

– Он вонзил мне свою художественную херню в горло! И вытащил, оставив умирать на бетонном полу, – заорал Тим в диктофон.

– Я работал над другим сюжетом, можно сказать, традиционным. И случайно поранился, разбил голову, – Грег потер место, где не так давно еще была ссадина. – Собственная кровь мне показалась чем-то особенным. В тот момент я осознал, что кровь – это носитель жизни в нашем теле…

– Господи! Ты хоть сам веришь в эту херню? Это моя кровь, мудила, моя!

Щелк. Щелк. Щелк. Грег замолчал. Его сильно напрягал фотограф, безучастно наблюдавший за ним в объектив камеры. Только сейчас до него дошло – он не смотрел в объектив. Фотографировал вслепую, не снимая своих чертовых очков. А еще от него разило не только перегаром. Смесь омерзительных запахов аммиака и неделями нестираной одежды.

– Грегори, что-то не так? – учтиво спросил Криспин.

– Нет… в смысле да. Вы, да вы, можете меня не фотографировать, пока я говорю. Это… сбивает с мысли, – Грег пытался быть вежливым, но ему с трудом удавалось сдержать омерзение.

Репортер в растерянности посмотрел на своего фотографа, тот лишь пожал плечами и опустил камеру. Грег машинально сомкнул пальцы в замок. Ему все меньше нравилось это интервью.

– Расскажите, как вы писали свою картину? Как наносили свою кровь на холст? – зачитал вопрос из блокнота журналист.

– Никак не наносил! Он просто вытащил эту херовину из моего горла и подставил под фонтан свою морду!

– Можешь хоть немножко помолчать, – прошипел Грег. – Я позволил крови стечь в стакан, а потом брал ее кисточкой и размахивал, чтобы получились натуралистичные брызги…

– Должно быть, вам понадобилось много крови, – вкрадчиво произнес фотограф за спиной репортера.

– О! А мужик-то рубит тему! Понадобилась вся моя кровь!

– Простите? – Грегу все сложнее было сдерживать раздражение.

– Ваша картина ведь немаленькая. Должно быть, понадобилось сцеживать пару литров крови, чтобы ее написать, – его тон спокоен, голос буквально усыпляет, но именно от этого у Грега все внутри переворачивалось.

– Вы… вы правы. Картина была естественно написана не за один раз, – промямлил Грег.

– Я к тому, что… стакан? Серьезно? Один стакан на весь холст? – не унимался фотограф.

– Вы даже не видели эту картину, – раздраженно бросил Грег. – Мне лучше знать, как я ее писал.

– Конечно, вам лучше знать. Я всего лишь жалкий фотограф, а вы – художник, – в голосе фотографа прозвучал сарказм.

– Вот именно, – ответил Грег.

– Он тебя только что подколол, придурок, – опять заржал Куки.

– Грегори, а чем вы занимались до того, как решили стать художником, – решил перехватить инициативу Криспин.

– Что значит «стать»? Я и был художником! Рисовал с самого детства и зарабатывал до этого себе на жизнь своими работами…

– Вы рисовали постеры и афиши для различных фильмов. Преимущественно триллеров и ужасов. Все верно?

– Верно…

– Вы упомянули о своем детстве: расскажите, в каких условиях оно прошло?

– Его мать покончила с собой буквально на глазах у малыша Грегори! А батя пользовал его в качестве боксерской груши, стоило ему только приложиться к бутылке! – Тим буквально захлебывался словами.

Чертов труп окончательно распоясался. Грегори вспомнил, как выбивал ему зубы молотком для мяса, разбивая в кашу большую часть лица. Он бы с удовольствием это повторил.

Мертвец читает мысли и еще сильнее распаляется, упиваясь своей безнаказанностью, буквально порами своей окровавленной кожи источая чистейший экстаз.

– Зачем? – Грег превратился в оголенный нерв.

– Чтобы показать Ваш путь к успеху, Грегори, – тут же нашелся Криспин.

– Знаете, мне не нужно никакое интервью, Криспин. Вы ведете себя непрофессионально!

– Воу-воу! Супер-звезда готова коллапсировать!

– Грегори, я…

– Вы опоздали почти на полчаса, а ваш фотограф, – Грег ткнул пальцем в мужика. – Он мало того, что влезает в разговор, так еще смердит, как обоссанный кошками бомж! И выглядит не лучше!

– Ай да сукин сын! Давай, пройдись по его старперскому прикиду!

– Вы мне отвратительны…

Щелк. Щелк. Щелк. Щелк.

– Какого черта ты делаешь?! – взревел Грегори.

– Я просто делаю свою работу, дружище, – фотограф нагло улыбнулся, сверкнув железным зубом.

– Твои дружбаны в подвалах ставятся герычем, вонючий обсосок!

Грегори прикусил губу. Он не только оскорбил незнакомца, но и сделал с отвратительным акцентом кокни. Будто Тим запрыгнул в его тело и говорил его ртом. От этой мысли к горлу подкатил ком. Грег попытался найти глазами чертового мертвеца, но тот будто растворился. От этого он разозлился еще сильнее.

– Интервью закончено, Криспин! А ты, – Грег шагнул к фотографу. – Отдашь мне пленку!

– Не трогай оборудование, оно казенное, – длинная рука фотографа уперлась в грудь художника.

– Грегори, извините, что я вас расстроил… – попытался сгладить ситуацию Криспин.

– Отдай чёртову пленку, старый кусок дерьма! – Грег вновь сорвался на кокни.

Длинный мужик демонстративно поднял руку с камерой над головой, показывая свое доминирование. Прямо сейчас Грег почувствовал себя маленьким ребенком, у которого отобрали любимую игрушку. Он тянулся к камере руками, понимая, что это бесполезно.

– Иначе что? Убьешь меня? – вонючий мужик говорил спокойным голосом, но в этом спокойствии чувствовалось превосходство, издевка.

В отчаяньи Грег пнул фотографа в ногу, но тот даже не поморщился. Его лицо – сплошная маска со спрятанными под очками глазами. Полный ноль. Глыба. Чертов живой манекен, безмолвно насмехающийся над Грегори. Осознав свое бессилье, художник отпустил руки, развернулся и выхватил у Криспина диктофон, который бросил об пол. Техника разлетелась вдребезги. Удовлетворенный хотя бы этим, Грег быстрым шагом направился к выходу.

Чертов труп сидел на капоте невзрачной «Вольво», припаркованной у входа.

– А вот и наша восходящая звезда современного абстрактного искусства, – он комично захлопал ладошками.

– Убирайся из моей головы, мудила!

Грег схватился за уличную урну. Ярость придала сил. Он поднял ее над головой и швырнул в Тима. Лобовое стекло «Вольво» пошло паутиной трещин. Тим лишь мерзко загоготал, вторя сработавшей сигнализации.

– Ой! Смотрите! Новый шедевр современного абстрактного искусства! Может, какой-нибудь богатый русский купит и эту херню?

Испугавшийся, но все еще злой, Грег поспешил уйти подальше, в сторону метро. Уже пройдя двадцать шагов, он обернулся, чтобы увидеть длинного вонючего мужика.

Щелк. Щелк. Щелк.

Глава 9: Перспектива пустоты

Сэр Николас Стоун запер дверь своего огромного кабинета в роскошной квартире с видом на вечерний городской пейзаж. Обитатели Сохо роились на улочках, словно рабочие муравьи – вид их суетной жизни всегда расслаблял Стоуна после не очень тяжелого трудового дня. Каждый раз, глядя на кучки людей сверху, он вспоминал, как был когда-то одним из них. И какой путь он проделал до вершины пищевой цепи.

С самого детства, еще когда был Клаусом Штольцем, он интересовался химией и естественными химическими процессами. Страсть завела его в лаборатории Третьего Рейха, где он работал над формулой «Первитина» – волшебной таблетки для неугомонных германских солдат. Он сам уже не помнил, как после войны эмигрировал из Германии с одним чемоданом и сжег паспорта Клауса Штольца, чтобы навсегда превратиться в Николаса Стоуна. Под этим видом он и устроился на Британских островах и работал уже над совершенно другими препаратами. Талантливый химик быстро пробился в начальники, а после – в совет правления крупной британской компании. Через 11 лет у них с женой родилась долгожданная дочь.

Стоун налил любимый шотландский виски на два пальца и уселся за массивный идеально чистый рабочий стол. Перед ним конверт из желтой бумаги, доставленный курьером этим утром из поместья в Вирджинии Уотер. Старина Берт никогда не тревожил звонками по пустякам и всегда пользовался услугами почты, когда речь шла о злободневных вещах. Ножом для писем он вскрыл конверт с запиской и небольшой визиткой.

«Сэр Николас, спешу сообщить, что накануне вечером в Ваше поместье приходил любопытнейший джентльмен. Он представился детективом и расспрашивал об ограблении. Я не исполнил его просьбу о посещении дома без Вашего указания, поэтому он попросил передать свои контакты Вам, обозначив, что ведет расследование об убийстве. С наилучшими пожеланиями Берт»

Тонкими длинными пальцами взял прямоугольник из мелованного картона. На своем веку он повидал немало визиток: вице-президент корпорации, исполнительные директора, конгрессмены, члены правления, соревнующиеся в качестве носителя, шрифтами, тиснением. Эта визитка была не из таких: заказчик был напрочь лишен чувства вкуса и фантазии. «Детективное агентство Рэя Милта» – тот случай, когда простота хуже воровства. Только номер телефона и больше ничего.

Стоун откинулся на спинку кресла и глотнул виски, после чего отпер маленьким ключиком верхний ящик стола. Он убрал папку с документами, под которой оказалось обыкновенное кухонное полотенце, но необыкновенным был обернутый им предмет. Николас положил тяжелый сверток на стол и развернул: вороненый револьвер Smith & Wesson восьмидесятой модели был сплошь покрыт царапинами различной глубины, его давно не смазывали, а самое интересное – спилен серийный номер. Это была его последняя надежда прекратить отвратительный мезальянс Оливии с этим отщепенцем Бойлом.

Маленькая Оливия, в отличие от большинства девочек, никогда не приносила в дом беспризорных котят или щенков. Поэтому он так сильно удивился и с первого взгляда возненавидел Бойла. Мелкий засранец с красными от марихуаны глазами. Он приперся в джинсах и кедах на ужин-знакомство в ресторане. И набрасывался на еду, как уличная псина, игнорируя манеры. Не такой мужчина должен быть с единственной дочерью Стоуна. И в последнюю встречу он ясно дал понять, что вместо Оливии получит нары и тюремный паек. Но эта сволочь возомнил себя гением, продав какую-то мерзкую мазню.

О каком убийстве говорил этот детектив? Бойл убил кого-то в его поместье? Этот мелкий бесполезный червяк, у которого даже рука не поднимется убить таракана. А если это так… и эта мразь сейчас с Оливией… От одной этой мысли у него наступала изжога. Что предложит детективное агентство Рэя Милта? Стоун снял трубку и набрал номер.

Пошли гудки. Первый. Второй. Третий. Четвертый. Терпение Николаса заканчивалось.

– Детективное агентство Рэя Милта. Чем могу помочь? – послышался из трубки слишком усталый голос.

– Сэр Николас Стоун. Вчера вы оставили моему подчиненному визитку. Вирджиния Уотер, – отчеканил Стоун.

– О, сэр Николас, как хорошо, что вы перезвонили…

– Вы сказали, что расследуете убийство. К этому как-то причастен Грегори Бойл?

– Вы необычайно проницательны, – после недолгой паузы продолжил детектив. – Но мое расследование еще не закончено. Мне нужно попасть внутрь Вашего дома…

– Хотите сказать, что Бойл кого-то убил в моем доме?!

– Как я сказал, у меня нет достаточных доказательств, чтобы стопроцентно это утверждать, мистер Стоун…

– Сэр, – поправил его Николас.

– Простите, – в трубке что-то булькнуло. – Если бы я мог осмотреть предполагаемое место преступления…

– Это поможет засадить его за решетку?

Собеседник замолчал.

– Милт? Вы меня слышите?

– Да, сэр.

– Что «да»? Ваше расследование поможет отправить его в тюрьму? – Стоун начинал раздражаться.

– Если присяжные сочтут улики и доказательства достаточно убедительными, то да, конечно…

– Тогда приезжайте в субботу, я буду Вас ждать к пяти часам, – договорил Стоун и бросил трубку.

Если этот детектив намерен собрать все доказательства, то с ним определенно по пути.

* * *

Темнело. Грегори пытался справиться со стрессом по старинке – купил бутылку виски и время от времени прикладывался к горлышку, шатаясь по людным улицам. Шум и алкоголь помогали немного абстрагироваться от Тима, провоцировавшего его на откровенные разговоры. Почти шесть часов назад он сбежал от репортеров в метро и просто бесцельно катался на поезде, пересаживаясь с ветки на ветку, пока мертвец не надоумил его позвонить в редакцию The Independed. Редактор долго не мог понять из-за чего на него орет Грег, а потом ответил: журналиста по фамилии Криспин в газете нет и никогда не было.

Вот тогда-то у Грегори и сорвало башню. Тим орал и верещал, что это тот богатый русский послал за ним своих людей. Чтобы забрать бабки и убить. Или чтобы следить за ним. А потом забрать бабки и убить. Или они никак не связаны с Омовичем и действуют самостоятельно.

Тупые гипотезы Тима настолько закрутили Грега, что оставалось только нажраться. И сейчас он шатался по улицам в дорогом костюме с выпущенной из штанов рубахой. По зову природы он ушел с улиц в тихий переулок недалеко от какого-то заведения. Расстегнул ширинку и начал мочиться на кирпичную стену.

– Решил показать свою истинную сущность, ссыкун. Ты хоть знаешь, где ты?

– Отвали. Просто закрой свою пасть. И не вздумай лезть в мою пасть…

– Кажется, в Дептфорде. Рабочие кварталы, вечер четверга… А ты тут щеголяешь в своем костюмчике…

– Завали свой чертов рот, вонючий мертвец.

– Я стал таким по твоей воле, если что. Думаешь, я хотел умирать, когда шел на дело? Чтобы ты проколол мне горло?

– Я этого точно не хотел, – заявил Грег, застегивая ширинку.

– Но ты это сделал! И теперь купаешься в деньгах…

– Похоже, что я купаюсь в деньгах, – Грег расставил руки, демонстрируя дорогой, но порядком помятый костюм. – Думаешь, я получаю удовольствие?

– А ты не этого хотел? Намалевать картинку, продать, жить, как гребаный баловень судьбы. Без нужды и сожалений…

– Нет, черт… я хотел написать шедевр… – последнее слово вышло с отрыжкой.

– Но для чего? Намалевать шедевр, чтобы что?

Грегори оперся лбом в стену, которую поливал минуту назад. Бутылка в бумажном пакете готова была выскользнуть из ослабевших пальцев и разбиться. К горлу подкатывала тошнота.

– Чтобы войти в историю, – прошептал Грег.

– Зачем тебе, твою мать, ходить в историю? Думаешь, в учебниках будут писать: «Вот Грегори Бойл замочил Тима Кука и случайно полученную картину продал за охуллиард».

– Мне не нужны учебники…

– Да без разницы! Знаешь, кто вошел в историю? Гитлер…

– О боже…

– … этот маленький никому не нужный австриец, тоже, кстати, художник. Он захерачил миллионы человек, сжигал их в печах, травил газом и что только не делал. Знаешь, что тут главное?

– Что он австриец? – иронично спросил Грег.

– Нет, обмудок! Он маленький, ничтожный, никому не нужный и неинтересный человек! Как и ты! Блоха с наполеоновским комплексом…

– Блоха? А ты сука тогда кто? Ты сраный мелкий вор, никчемный болела «Миллуолла», неустроенный в жизни зек…

– И это все, что ты обо мне знаешь? Ты не думал, что я у меня могут быть дети, жена, старенькие родители? Нужда, которая заставила меня воровать?

– Потому что ты – мразь. Тебя воспитали мрази, полюбить тебя могла только мразь. И дети твои… недалеко уйдут от всех вас.

– Получается, есть люди важные, такие, как ты. А есть остальные типа меня.

– Хочешь, чтобы я тебя пожалел? Хочешь, мудила?!

За спиной гаркнул грубый голос:

– Ты со мной говоришь, гондон?

Грегори повернулся, но от резкого движения потерял равновесие и попятился назад. Обоссанная стена его остановила. Перед ним стоял невысокий лысеющий мужичок с лицом, похожим на недочищенную картофелину. И, кажется, как и Грегори он был пьян.

– Знаешь, кто размышлял так же, как и ты? Гитлер! – Тим решил, что их интеллектуальная беседа не закончена и стоял перед лицом Грега.

– Да иди ты в жопу! И Гитлера твоего туда же!

– Ты меня фашиком назвал? – мужик сильно насупился, но Грег его не замечал за Тимом.

– Ты переработал мою жизнь в свою сраную картину! И продал ее!

– Иначе твоя жизнь ни хера не стоит, – Грегори снова приложился к бутылке.

– Че ты мля сказал? Ну-ка повтори, урод! – мужик подошел поближе.

– Ты меня убил и продал русскому! И думаешь, что ты лучше меня! Но ты ни хера обо мне не знаешь, – продолжал обвинения Тим.

– Ты ничего не стоишь! Я… – Грег не договорил, руки Тима схватили его за грудки и сильнее прижали к стене.

Кулак копнул в печень, согнув его пополам. Тело было прижато к обоссаной тремя минутами ранее стене. Боль горячей волной изверглась наверх, брызнула через нос и пошла ртом. Следующий удар в дых – брызги рвоты зловонным дождем вылились в лицо противника. Только сейчас перед мутными глазами Грега нарисовалась оскаленная морда мужика-картошки, покрытое липкой рвотой.

– Смотрите-ка! А Гитлера-то метелит в переулке обычный рабочий мужик! – злорадствовал Тим уже за спиной картофельной головы.

– Ну че, сука, нравится, – мужик засадил свой кулак в ребра.

– Ой, а чего это ты не рисуешь? Где твой сраный мастихин? А, Гитлер?!

Грег был приколот, как бабочка к подушечке. Случайным незнакомцем, подслушивающим его разговор. Боль в печени лишила его сил на сопротивление. Виски вперемешку со слюной и желчью жгло рот и губы. Бутылка готова была выпасть из пальцев.

Погоди, бутылка!

Яркая вспышка внезапного озарения. Ослабевшие пальцы окрепли решимостью Грега. Решимостью прекратить жрать говно по жизни. Рука по дуге преодолела короткий путь, показавшийся Грегу расстоянием от поверхности земли до стратосферы, и бутылка в пакете угодила прямо в висок мужику-картошке. Он выпучил глаза, не понимая, откуда последовал удар. Пальцы руки, которая удерживала Грега у стенки разжались. И тогда он нанес еще один удар – в лоб.

Где-то под пакетом звякнула бутылка. Виски заливал рукав дорогого пиджака с рубашкой жемчужного отлива, делая руки липкими и скользкими. Мужик попятился и, споткнувшись, уселся на задницу, все еще недоуменно хлопая глазами.

– Опачки, время для твоей очередной мазни? Сделаешь новый шедевр?

– Заткнись! – Грег обрушил бутылку на лысеющий череп мужика-картошки.

– Еще один парень, чья жизнь для тебя ничего не стоит…

– Завали свой сраный рот, – крикнул Грег и снова ударил череп оппонента.

На лбу с обильной залысиной открылась рана. Бедолага завалился на бок, подогнув под себя колени и обхватив голову. Грег продолжал бить бутылкой, бумажный пакет окрасился кровью.

– Только не выкидывай бумажку! Безумный русский ее купит, – орал Тим, пока Грег лупил мужика бутылкой. – Твой будущий ребенок будет гордиться своим батей!

С последней репликой бутылка разбилась в руке Грегори. Мужчина на земле уже не пытался сопротивляться. Кажется, он потерял сознание. Его руки вытянулись вперед и были напряжены так же, как и ноги. Голова залита кровью, глаза закатились. Грег выпустил осколок бутылки из руки, оглядывая результаты своей ярости.

– По крайней мере, ты не жрешь говно, – резюмировал Тим, оскалившись щербатой лыбой.

– Это все из-за тебя, – прошептал Грег. Его руки тряслись, с ладони капало виски.

– Конечно! Все в этом мире виноваты. Все, кроме тебя!

– Он подкрался ко мне… пока… мы говорили…

– Пока ты говорил, придурок, – поправил Тим. – Здесь только ты и этот бедолага.

– Нет… ты здесь, – повернулся Грег. – Ты меня путаешь! Ты мной говоришь!

– А еще я подскажу тебе, что этот мужик стремительно остывает. А ты весь мокрый и вонючий все еще над ним стоишь.

Черт! Мертвец был прав! Надо убираться отсюда! Выйти на улицу и поймать такси! Бежать как можно дальше из этого чертова переулка!

* * *

Весь день Оливия провела в поисках квартиры в Нью-Йорке и мыслях о предстоящей свадьбе, структурируя всю информацию в толстенькую тетрадь специально для этого купленную. Грегори весь день не появлялся с тех пор, как ушел на интервью, – наверное, все прошло более, чем прекрасно. Время подходило к девяти вечера, она заварила чай и устроилась на кресле под пледом, представляя, как совсем скоро они с Грегом станут родителями. От теплых мыслей ее отвлек звук ключа в замочной скважине. Она поднялась с кресла, закутавшись в плед, и пошла встречать своего жениха.

Ее настроение быстро переменилось, когда она увидела своего суженого: дорогой костюм был измят, рукав надорван на плече, на белой рубашке рыжие и красные брызги, лицо бледное.

– Грег, господи! Что случилось, – Оливия попыталась подойти, но он выставил руку.

– Интервью прошло не по плану, – парень попытался вымучить из себя улыбку, но та оказалась перекошенной.

– Твою мать, Грегори! Ты ранен? На тебя напали?

– Я в порядке, Лив, хоть по мне так и не скажешь…

Грегори скинул туфли и поплелся в ванную-комнату, но Лив не позволила ему закрыть дверь, встав в проходе. Он открыл воду и принялся умываться, жадно глотая воду, омывая трясущиеся руки. Тревога все больше захватывала Оливию, она буквально чувствовала ее корнями волос. Холодной липкой смолой она стекала от шеи к ногам, отравляя каждую клеточку ее хрупкого тела.

– Грегори, посмотри на меня. Посмотри на меня! – потребовала Лив.

Тот судорожно мыл руки с мылом, сжав плечи, скрюченный над раковиной. На манжете рубашки она заметила капельку ярко-красного цвета.

– Посмотри на меня, – повторила она. – Ты знаешь, что в моем положении нельзя волноваться. Это негативно скажется на нашем ребенке, если он вообще родится…

– Что ты имеешь в виду? – Грег наконец-то посмотрел на нее, его зрачки были расширены, несмотря на яркое освещение.

– Любой стресс может спровоцировать выкидыш. А твое поведение провоцирует стресс. Поэтому я хочу знать: что, черт тебя дери, с тобой произошло?

Грег выключил воду и стал вытирать лицо полотенцем. Слишком долго. Тянет время? Придумывает оправдания? Он пьян – от него несет спиртным, рвотой и потом. Мерзкий тошнотворный запах, от которого ей делалось дурно.

– Я попал в передрягу, Лив, – наконец выговорил он. – На меня напали на улице.

– Как? Где? – холодная тревожная смола стала еще холоднее, отравляя ее глаза.

– В Дептфорде. Какой-то пьяный мужик решил выбить из меня все дерьмо, но не волнуйся – я смог дать отпор…

– Как ты, черт возьми, оказался в Дептфорде? Утром ты ехал на интервью в Сити!

Грегори начал раздеваться, бросая все шмотки в одну кучу, пока не остался в одних трусах.

– Интервью было уловкой, – наконец-то сказал он.

– О чем ты говоришь?

– Я говорю о том, что люди, с которыми я разговаривал этим утром никакие не журналисты, Лив. Они задавали странные вопросы…

– Например, какие?

Грег снова замешкался. Кажется, он не мог вспомнить разговор. Был ли вообще этот разговор?

– Что-то про мою мать. Про Омовича…

– Что странного в этих вопросах, Грегори? – терпение Оливии стремительно растворялось.

– Странно то, что никакого журналиста по фамилии Криспин нет, – сказал Грег, снял трусы и зашел в душевую кабину.

– Мы не договорили, – тревожная смола, просочившаяся в каждую часть тела начинала закипать.

– Лив, я не знаю, что думать. Эти двое были очень подозрительны, и я ушел, – Грегори закрыл дверь и включил воду.

На его теле, на ребрах Лив заметила несколько внушительных красных гематом. Похоже, его действительно били. Закипевшая злость сдавила грудь. Оливия решила брать крепость своей особой силой: она скинула плед и домашнюю одежду, оставшись только в нижнем белье, и зашла в душ.

– Что ты делаешь, – вздрогнул Грег, когда она обняла его на шею, прижавшись к нему бедрами.

– Принимаю душ со своим будущим мужем, – ответила Лив. – Тебе больно?

– Есть немного. Лив, мне кажется, что эти двое… – Грег замолчал.

– Что?

– Я думаю, что они работают на твоего отца.

Оливия лишь вздохнула. Грег имеет полное право сделать такое предположение, учитывая все последние события. Она нанесла шампунь на ладони и начала втирать в волосы Грегори, чтобы немного его расслабить. Тот, наконец-то, расслабил плечи.

– Мы скоро уедем и поженимся, – прошептала Лив.

– Давай сделаем это побыстрее, – чуть подумав, ответил Грегори. – Подальше от всего этого.

Лив не ответила, но еще сильнее прижалась бедрами, поливая водой его мыльную голову. Внезапно Грегори развернулся и жадно вцепился в нее губами, засунув язык настолько глубоко, что от неожиданности она чуть не поперхнулась. Пальцы грубо сжали ее ягодицы, впившись короткими ногтями в мякоть. Она едва смогла высвободиться из похмельного поцелуя Грега, чтобы вдохнуть воздух, как он резко развернул ее и прижал щекой к кафелю. Его рука резким движением сдернула мокрые трусики.

– Грег, подожди, – смогла выдохнуть Оливия, но он резко вошел в нее.

Впервые ей было больно с Грегори. Он схватил ее за шею и легонько впился зубами, но чем ритмичнее он двигал бедрами, тем сильнее зубы сжимали нежную кожу. Она попыталась ладонью его замедлить, повернуться, посмотреть в глаза, но его хватка от таких попыток становилась только крепче. Словно огромный питон сжимает маленького кролика. От боли и бессилья у нее пошли слезы, она пыталась что-то сказать, но Грег уже запустил ей пальцы в рот, двигаясь все быстрее и сильнее. Наконец, он вытащил пальцы и схватил ее за грудь, сжав сосок между пальцами. Она выдохнула, голова начала кружиться.

– Грегори, остановись, – взмолилась Оливия.

Его тело задрожало, сжимавшие сосок пальцы наконец-то ослабли. Грег поцеловал ее в шею и прошептал: люблю тебя. Оливия не ответила – она все еще прижималась щекой к кафелю, глотая слезы вперемешку с водой. Он вышел из душа, накинул халат и направился в гостиную.

Это была их первая близость с лета. Она ждала, когда Грег восстановится морально и физически, предвкушала романтический вечер после помолвки. И все, что ей осталось, – секс по-быстрому в душе с воняющим алкоголем Грегом.

Лив снова включила душ и начала мыться.

* * *

Милт крутился перед зеркалом в новом прикиде. Шерстяной пиджак серого цвета был немного широк в плечах, но уж сильно ему понравился, под него он взял темно-зеленую рубашку и узкие брюки в клеточку. Он не особо любил покупать одежду, но грядущий визит в Вирджинию Уотер требовал минимально приемлемого внешнего вида. Для начала – чистой одежды.

– Вам очень идет, – сообщила девушка-консультант с дежурной улыбкой.

– Не то слово, мадам! Вы не могли бы сложить в пакет мою одежду? Я пойду в этом, – Рэй протянул ей охапку своего тряпья.

Когда она взяла это в руки, мимические мускулы дали сбой и дежурная улыбка перекосилась. Рэй лишь усмехнулся и положил четыре сотни фунтов на кассу, с напутствием оставить сдачу на чай. Он вернулся в припаркованную у магазина «Вольво» и достал из бардачка резиновую уточку.

– Констебль Милт, какого черта вы транжирите деньги на шмотки, когда у вас разбито к херам лобовое стекло? – пропищал заместитель шеф-инспектора Даки.

– Считайте это вложением в наше расследование, – парировал Рэй.

– От этого расследования одни убытки! Вы отклонили уже пять запросов на выслеживание неверных супругов. В перспективе семь тысяч фунтов. И буксуете с делом за тысячу фунтов!

– Но какое дело! Убийство! Разве вам не интересно, чем все обернется?

– Вы найдете преступника, разделаете под орех и отправите на скамью подсудимых! – констатировал Даки.

– Но как мы это сделаем! Подозреваемый у нас есть, теперь нужно отыскать улики и тело Тимоти Кука. Мнение: оно должно быть в Вирджинии, так как субъект не имеет собственного транспорта. Возможно, оно спрятано в доме!

– Тогда выясните это и закройте дело, констебль! – скомандовал Даки и отправился в темноту бардачка, чтобы не топорщить карман шерстяного пиджака.

Рэй завел машину и отправился в Суррей, через полтора часа должна состояться встреча со Стоуном, к которой он подготовился со всей ответственностью. На заднем сидении покоился чемоданчик криминалиста, к которому он не прикасался со времен работы в полиции.

Первый контакт с подозреваемым получился не слишком удачным в долгосрочной перспективе – теперь он наверняка запомнит Милта. Зато Бойл раскрылся перед ним, как бутон розы перед шмелем. Доступ к файлам на гражданских для Милта был закрыт, иначе бы он пораньше узнал о психологической травме Бойла, полученной в детстве. Что бы ни делали его родители, но они заложили бомбу замедленного действия.

Он не был похож на расчетливого убийцу, Милту даже на секунду показалось, что он испытывает чувство вины. Но последняя фраза… Он ее сказал не своим голосом. На кокни – это совсем не соответствовало его обычной речи. По прикидкам, он провел свое детство на севере Лондона, но не в очень богатой семье. Посредственный ум, но живое воображение, замкнутость и зацикленность на себе. Возможно, заданный в лоб вопрос об убийстве Кука заставил бы его расколоться и выдать труп, но нужна подстраховка. Непосредственные улики, главная из которых – картина, купленная русским бизнесменом.

Последний представлял проблему: хозяйка галереи сказала, что он был буквально очарован картиной Бойла и выложил кругленькую сумму, а значит, расставаться с ней добровольно вряд ли согласится. Эти русские упертые, а самое неприятное – непредсказуемые. Хоть Омович никогда не попадал в поле зрения полиции, но это не значит, что у него нет криминальных связей. Ни у одного русского, забравшегося так высоко, не может не быть связей с политиками и криминалом. Нужно было круглосуточное наблюдение, а на это у него просто не было ресурсов: у Омовича два десятка объектов недвижимости в Лондоне и явная неприязнь к прессе.

Он съехал с шоссе на Сандхилс-Лэйн, занятый своими мыслями, внезапно его обогнал и подрезал черный «Крайслер». Рэй вдавил педаль тормоза и с жаром выругался, смотря на стремительно удаляющийся автомобиль.

Приехав к поместью Стоуна, он припарковал машину у бордюра. Ворота уже были открыты. Рэй глянул на часы: до встречи оставалось еще 10 минут. Он достал фляжку с бурбоном из бардачка и глотнул. Боковым зрением он заметил Хиггинса, приближающегося к машине, и опустил стекло, быстро убрав фляжку в боковой карман.

– Добрый день, детектив! Сэр Николас уже прибыл и ожидает вас, – Берт махнул в сторону дома.

– Здравствуйте Хиггинс. А где ваш очаровательный пес?

– Я привязал его в саду: сэр Николас не очень любит животных, – как-то виновато произнес Берт.

– Очень жаль, надеялся потрепать этого хулигана, – сказал Рэй, забирая чемоданчик с заднего сидения и новый диктофон из бардачка.

Милт двинулся вслед за Бертом, осматривая участок, взгляд сразу зацепился за дерево с обломанной веткой в нескольких футах от ворот. Дом прислуги находился в тридцати пяти футах от главного дома, за которым угадывался небольшой сад с невысокими деревьями. Перед домом был припаркован тот самый «Крайслер», водитель которого дерзко подрезал его. У входа стоял высокий широкоплечий мужчина в строгом костюме, до приближения детектива стоявшего неподвижно.

– Мистер Милт, у вас есть при себе оружие? – глубокий баритон, чеканные формулировки, скорее всего, бывший военный, судя по выправке, участвовавший в боевых действиях.

– Молодой человек, я не ношу оружие. В кейсе инструменты для проведения осмотра.

– Вынужден настаивать, сэр. Поставьте кейс, вытяните руки в сторону.

Рэй подчинился, мужчина быстро провел ладонями по телу, нащупав в карманах фляжку и диктофон.

– Что у вас в карманах?

В ответ Рэй вытащил фляжку и снова глотнул бурбона.

– Понятно. Откройте кейс…

– Боже, Майкл, – дверь за спиной охранника открылась, и за ней показался подтянутый высокий седовласый джентльмен. – Мистер Милт пришел по делу. Будь добр – не задерживай его.

Стоун улыбнулся и протянул руку Милту. Рэй мягко взялся за ладонь, которую Стоун тут же сжал. Он продолжал улыбаться, но глаза не улыбались. Обычное дело для корпоратов, наживших себе солидный капитал. Крепкое рукопожатие – демонстрация силы. Стоун держался прямо, расправив плечи, он следит за здоровьем и явно гордится этим.

– Приятно познакомиться, сэр Николас, – Рэй не отрывал взгляда, спрятанного за своими очками-авиаторами. Он никогда не проигрывал битву взглядов и не собирался отступать и в этот раз.

– Как добрались? – Стоун не спешил выпускать его руку, тогда Рэй сжал чуть сильнее его руку.

– Вполне приемлемо, если бы на Сандхилс-Лэйн меня не подрезал какой-то мудак на «Крайслере», – Рэй сверкнул зубом.

Стоун перестал трясти руку и немного ослабил хватку, в его глазах на секунду мелькнуло замешательство, но он тут же дежурно посмеялся:

– Похоже, Майкл так спешил доставить меня к нужному времени, что попросту Вас не заметил, мистер Милт. Майкл, будь внимательней на дорогах, – его интонация немного изменилась, когда он обратился к подчиненному.

– Хорошо, сэр Николас, – безэмоционально отозвался охранник.

– Мистер Милт, прошу вас в дом. Роза как раз готовит обед, – он наконец-то отпустил руку и развернул корпус, давая дорогу Рэю.

– Я не голоден, – сухо отозвался тот. – Но не отказался бы от кофе, если он у Вас есть.

Рэй взял кейс и протиснулся в проем, не отрывая взгляда, но в этом не было нужды: Николас первый отвернулся. Милт оглядывал холл богатого дома, внушительный, но не громадный: у владельца определенно был вкус без стремления к огромным масштабам.

– Вы серьезно подходите к вопросу безопасности, – заметил Милт, бегло осмотрев панель охранной сигнализации.

– Это скорее старая привычка, – ответил Стоун, направляясь по длинному коридору к столовой, Милт последовал за ним. – Майкл исполнительный, неразговорчивый, а главное – преданный.

– И может одним движением убить человека. Зеленый берет? – предположил Милт.

Стоун снова улыбнулся фальшивой улыбкой, но сейчас в ней промелькнула гордость.

Столовая находилась на крытой террасе, с которой открывался вид на ухоженный сад с фигурно подстриженными маленькими деревьями. Участок был прямоугольным и вытянутым, за садом Милт разглядел небольшой забор. Кухня располагалась прямо напротив столовой, на ней хозяйничала невысокая пухлая женщина, которая как раз несла небольшой поднос с едой на одного человека. На большом блюде аппетитно дымился свежеприготовленный стейк из семги с кусочком лимона, веточкой розмарина, кругляшом бурого риса. Женщина мимолетно и как-то напряженно улыбнулась Милту, но он сделал вид, что не заметил.

– Роза, свари нашему гостю чашечку колумбийского кофе, – распорядился Стоун.

Женщина коротко кивнула и снова убежала на кухню неслышным шагом. Стоун мягко присел на стул и махнул рукой Милту, призывая сесть напротив.

– Итак, вы сообщили Берту, что расследуете дело об убийстве. Полагаю, главный подозреваемый в нем – мистер Бойл, – Стоун сбрызнул рыбу лимонным соком, отрезал кусочек и отправил в рот, зажмурившись от удовольствия.

– Других у меня пока нет, – развел руками Рэй. – Поправьте меня, если я ошибаюсь, но вы с мистером Бойлом не в самых лучших отношениях, так?

– Отношениях?! – кусочек рыбы вылетел изо рта Стоуна. – Это раковая опухоль на теле моей семьи!

– Ваша дочь, очевидно, так не считает, – поднажал Рэй. – Как они вообще познакомились?

– Какая разница, мистер Милт? – лицо Стоуна напряглось и покраснело, он уже не мог наслаждаться едой. – Вы здесь, чтобы расследовать преступление. Я вас пригласил именно для этого.

– О, сэр Николас, я во все оружии, – Рэй поднял с пола и продемонстрировал кейс. – Просто я наивно понадеялся, что мы ведем с Вами светскую беседу об объекте моего расследования.

– О Бойле, а не о моей дочери, – процедил Стоун.

Роза принесла Рэю чашку ароматного кофе и блюдечко со сладостями и сразу удалилась. Он взял чашку, намеренно оттопырив мизинец и продолжил:

– Я виделся с Бойлом и теперь хочу понять, почему дочь такого богатого и влиятельного человека встречается с ним.

– Вы удивитесь, мистер Милт, но я бы тоже хотел этого понять.

– Может, это что-то вроде материнского инстинкта?

Стоун побагровел и вздохнул.

– У вас есть дети, детектив?

– У меня? – Рэй на секунду потерялся. – Да, у меня дочь. Уже взрослая.

– Тогда представьте, что Ваша взрослая дочь приводит домой обкуренного оборванца, бедного, как церковная мышь. И говорит, что любит его. Что бы вы сделали?

– Что бы я сделал… Благословил бы их на долгую и счастливую жизнь, – Рэй пожал плечами, улыбнулся и отпил немного кофе.

– Тогда. Вы очень плохой отец, мистер Милт, – челюсть Стоуна выдвинулась вперед, кажется, он готов выплеснуть вино в рожу детектива.

– Вы правы. Правда заключается в том, что я последний раз видел дочь, когда ей было только два года.

Повисла тишина, прерываемая лишь стуком посуды на кухне, где все еще готовила Роза. Стоун резко встал и вытащил из сумки сверток из кухонного полотенца, швырнув его на стол. Рэй прихлебнул кофе и надкусил конфетку, положив ее кусочек обратно на блюдечко.

– Полагаю, это то, что поможет вам в расследовании, – бросил Стоун, оставшись на ногах и опираясь на спинку стула.

Рэй молча одернул полотенце и увидел револьвер Smith & Wesson 60-й модели. Он положил кейс себе на колени, покопался в его внутренностях и извлек латексные перчатки, натянув их на руки. Детектив аккуратно взял ствол в руки и открыл барабан.

– Патроны 38 калибра, произведен один выстрел…

– Для этого необязательно быть детективом, мистер Милт, – холодно заметил Стоун.

Рэй про себя согласился со стариком. Он посветил на ствол ультрафиолетовой лампой, вдохнул запах, поглядел его со всех сторон.

– Где его обнаружили? – наконец спросил Милт.

– Его обнаружила Роза, в морозилке…

– И кровавые следы во время третьего проникновения вели к холодильнику, – скорее для себя произнес Рэй.

– Какого еще третьего проникновения?

Детектив встал со стула и с чемоданчиком пошел на кухню, оставив револьвер на столе. Николас, ничего не понимая, пошел за ним. Увидев на кухне обоих мужчин, Роза бросила все дела и поспешила удалиться.

– Мистер Милт, о каком, черт возьми, третьем проникновении вы говорите? – потребовал Стоун.

– Третье проникновение: взломщик перелез через ограду, разбил стекло задней двери и босыми ногами пошел к холодильнику…

Рэй осветил ультрафиолетом пол кухни и тут же обнаружил светящиеся следы босых ног – их обладатель как раз шел со стороны коридора. Но помимо ступней, были и другие, будто волокли окровавленный труп.

– Милт! А что о втором и третьем? – не унимался Стоун.

Слова хозяина дома тонули в мыслях детектива, лишь отдаленно долетая до сознания, будто он был под водой, а Стоун кричал над ее поверхностью. На стенах светящиеся отпечатки пальцев, затертые, судя по всему, краской. Черт, а этот парень идеально подобрал цвет! Но явно ничего не смыслит в криминалистике.

– Милт! Черт подери! Отвечайте!

– Что? – Рэй вынырнул из омута своих мыслей.

– Почему проникновения три?! – Стоун готов был сорваться в крик.

– Все очень просто: третье проникновение было совершено за оружием, второе – когда вы сдали Бойла полиции. Строго говоря, это не было преступлением, но я все равно его считаю. И первое проникновение – ночь убийства. И, судя по следам, оно произошло в подвале.

– В подвале?

– Да, смотрите, – Рэй пригласил его подойти поближе. – Эти следы ведут к холодильнику. Очевидно, они были оставлены во время третьего проникновения. Ваша очаровательная горничная замывала кровь моющими средствами, но они все еще горят, как елочная гирлянда. Видите?

– Вижу…

– А вот эти следы гораздо интереснее. Они не столь выражены, не оформленные. Могло бы показаться, что это следы волочения трупа, но они были бы более… кхм… направленные. Вы бы не стали елозить трупом туда-сюда. Вы бы тянули, как тяжелый мешок, по самой короткой траектории – по прямой. Что из этого можно предположить?

– Что… что… Черт, а кого вообще убил Бойл? – мысли о сцене преступления тяжело давались Стоуну, что немного раздражало Рэя.

– Можно предположить, что жертва Бойла пыталась скрыться. Они ведут от той двери, из подвала, но вот куда они ведут…

Рэй оглянулся и пошел по слабо сияющему следу, пока не дошел до небольшой спальни. След привел в душевую, где оборвался.

– Хм… Тим пытался найти выход, но зашел в тупик. Здесь его настиг Бойл, – пробурчал себе под нос Рэй.

– Кто такой, черт возьми, Тим? – в голосе Стоуна послышался неподдельный интерес.

– Вор, – коротко ответил Рэй. – Но… что-то не сходится… он был ранен в шею…

– А если это Бойл? Бойл полз из подвала до душа, чтобы отмыться от крови, – предположил Стоун.

– Слабая теория. Нужно осмотреть подвал, чтобы что-то утверждать. Пошлите, – не дождавшись согласия, Рэй направился к началу следа.

На первой ступеньке лампа высветила несколько больших капель крови и небольшое распыление, сильно размазанное.

– Когда вы встретили Бойла в своем доме, у него была рана на голове?

– Да, кажется, рассечение…

– Возможно, он получил его здесь. Его что-то напугало. Он побежал по лестнице, но споткнулся и расшиб себе лоб о ступеньку.

Он спускался ниже, в полной темноте, освещая пространство лишь ультрафиолетовой лампой. На дне подвала не было практически ничего – только несколько светящихся брызг на стене. Чтобы здесь ни произошло, Бойл выскоблил все до блеска. Разве что…

– Мистер Стоун, пожалуйста включите свет и принесите кейс, – попросил Рэй.

– Сэр Стоун!

– Твою мать! Сделайте, как я сказал, – внезапно рявкнул Милт.

Он не мог видеть Стоуна, но чувствовал, как тот испепеляет его взглядом, но уже через пару десятков секунд он сдался и отправился на кухню за кейсом. Подвал был вытянутым и довольно большим. Обычно на нижнем этаже располагают сауны или бильярдные комнаты, но это был просто склад всякого хлама. Фуллер говорил, что Бойл и Кук были у лестницы, в луже крови и краски, но никаких намеков на это не было.

Над головой зажегся свет тусклой лампы. Остальные лампы не горели. Николас спустился вниз и протянул кейс детективу.

– Надо сказать Берту заменить лампочки, – оглянувшись произнес Стоун. – Так что?

Рэй не ответил, но достал фонарик и осветил глубину подвала. Взгляд не мог ни за что зацепиться. Тогда детектив вытянул указательный палец, представляя в руке револьвер. И повернулся на 360 градусов, упершись пальцем в Стоуна.

– Что вы делаете, Милт?

– Целюсь, сэр Стоун. В барабане одна пустая гильза, а значит, из него выстрелили здесь. Но! – он нажал на воображаемый курок. – Вы видите здесь пулевые отверстия.

– Не вижу, – неуверенно ответил Стоун. – Может, она застряла в теле.

– Пуля патрона.38 Special +P. Не самый мощный патрон, но у него облегченная пуля, а под ней увеличенный пороховой заряд. Убитому попали в шею, так что она должна пройти навылет и остаться в стене, забрызгав на выходе все вокруг.

– И что?

– Небольшие капельки крови только на этой стене, которая ближе к лестнице. Но входного отверстия нет. Что с этой информацией можно предполагать?

– Что стреляли не в подвале?

– Нет же, – разочарованно воскликнул Рэй. – Что вора убили не из револьвера. Но выстрел был. Так где же пуля?

Он пошел вглубь подвала, задевая плечами стеллажи, пока не воскликнул: «Бинго!». Сеточка трещин в красном кирпиче и эпицентр. Рэй быстрым шагом вернулся к кейсу и понес с собой. Вытащил зубило с небольшим молоточком, очень осторожно выдолбил пулю, положив ее в пакетик для улик.

– Как я и предполагал. На пуле нет следов крови. Значит Бойл не нажимал спусковой крючок. Как же ты его убил…

Он вернулся в пятно света. Картина была у стены, она и приняла на себя кровь Кука. На это указывают следы крови. На полу был укрывной материал, защитивший его от крови и краски, значит Бойл должен был его уничтожить…

– У вас есть мангал?

– Вам все же захотелось поесть?

– Отвечайте! – скомандовал Рэй.

– Он в саду, но… Берт его почистил, когда вернулся.

– Твою мать! Есть ли здесь хоть что-то, что можно привязать к делу?!

В сердцах он пнул по стеллажу, с грохотом повалив его на пол. Немногочисленные банки и баллончики покатились по полу.

– Детектив, держите себя в руках! – надавил Стоун.

– Почему вы так хотите засадить Бойла? А? – переключился на него Рэй, буравя зелеными глазами. – Только потому, что он наркоман? Потому что любите свою дочурку? Не слишком ли мелко для человека такого полета? Отвечай, Николас!

– Я сказал: держите себя в руках!

– Здесь нет твоего дрессированного вояки, Стоун. А вот у меня есть зубило и молоток. Как думаешь: услышат ли отсюда твои крики, прежде чем я проткну твое горло?!

Рэй нацелил острие ему в шею. Впервые он увидел что-то похожее на страх в стальных глазах Стоуна.

– Думаешь, можешь так вот просто назвать меня плохим отцом?

– Ч-что?

– Там наверху ты назвал меня плохим отцом. Думаешь, у тебя есть моральное право на это? Судить человека, о жизни которого ты ничего не знаешь.

– Нет, Милт! Я так не думаю…

– Конечно, думаешь! Потому что я тебе непонятен. Ты ненавидишь то, чего не понимаешь. Стремишься это унизить. Запереть! Уничтожить! Так что скажешь, мистер Стоун? Поэтому ты хочешь уничтожить Бойла?

– Боже!

– Говори!

– Вы правы. Абсолютно правы. Прошу вас, опустите зубило!

Рэй опустил инструмент и улыбнулся, сверкнув железным зубом.

– Спасибо за откровение, сэр Николас. Надеюсь, Вы впредь не будете так рисковать, раздавая звания «Плохой отец года» первому встречному.

Он отступил на шаг и наступил на баллончик краски, после оступился и упал лицом на пол. Черт! Облажаться после такого перфоманса! Баллончик откатился, и с необычного ракурса Милт разглядел нечто маленькое и белое, вывалянное в подвальной пыли. Он аккуратно взял находку кончиками пальцев в перчатке и положил на ладонь.

– Мистер Милт, – наконец-то опомнился Стоун. – Сейчас вы немедленно покинете мой дом и больше никогда не вернетесь. Я прослежу, чтобы Майкл должным образом проводил вас до машины.

– Я нашел…

– Вы меня слышите?

– Я нашел улику, Стоун.

Милт поднялся на ноги и разжал кулак. На ладони лежал человеческий зуб.

* * *

– Сэр Николас, – охранник Стоуна стоял сверху лестницы, не решаясь спуститься в подвал. – Разрешите вас на пару слов…

– Майкл! Где тебя черти носят?!

– Сэр, я был в машине…

– Мистер Милт злоупотребил моим гостеприимством. Выведи его немедленно, – распорядился Стоун.

– Хорошо, сэр.

Милт спешно убрал улики и инструменты в кейс и плотно его закрыл, готовясь к взбучке. Майкл, прежде чем подойти к детективу, остановился возле Стоуна, немного склонил голову и попытался перейти на шепот:

– Сэр Николас, у меня есть оперативная информация, касающаяся вашей дочери, – с его утробным баритоном перейти на шепот было практически невозможно, потому Рэй слышал каждое слово.

– Говори, – распорядился Стоун.

– Бобби из службы безопасности Хитроу позвонил на телефон в машине. Он сообщил, что видел мисс Стоун в компании Бойла. Они купили билеты на ночной рейс в Нью-Йорк. Если я все правильно понял.

– Думаешь… – Стоун замолчал, вены на его висках вздулись.

– Он сваливает, – озвучил его мысли Рэй. – Он понял, что я его выследил и сваливает. Сраный ублюдок!

Милт быстрым шагом двинулся к лестнице, растолкав плечами Стоуна с охранником, почти бегом поднялся по лестнице. Николас поспешил за ним, но длинные ноги Милта несли его быстрее. Он смог догнать его только у серой «Вольво» с разбитым лобовым стеклом.

– Милт! Что вы собираетесь делать? – борясь с одышкой, сказал Стоун.

– Старый добрый блеф, Стоун, – Рэй завел двигатель, спустил ручной тормоз и вдавил педаль газа.

Он смотрел, как Стоун уменьшается в зеркале заднего вида. Клацнул кнопку на магнитоле, кассета послушно выдала Disco Inferno группы The Trammps. Нестареющая классика! Он выудил фляжку, не отрывая левой руки от рулевого колеса, и впился, проглатывая бурбон, пока последняя капля не достигла желудка.

Вылазка к Стоуну не дала практических улик, кроме, хер пойми, чьего зуба. Рэй пытался собрать в голове сцену преступления, вспоминая показания Фуллера. Ранее он предполагал, что Бойл ранил Тима, умудрившись выхватить револьвер, но пуля в стене перевернула все. Грабитель стрелял первым, но промахнулся, значит, Бойл стоял перед ним, между стеллажей. Чем он нанес удар? Предположительно острый предмет, порезавший артерию. Фуллер застал Тима с ранением шеи и Бойла с револьвером. Значит он завладел им уже после ранения Кука.

Рэй гнал 200 миль в час по тихим улочкам Вирджинии. Скрипя зубами от напряжения. Сраный сэр Стоун. Какого хера ты вообще заговорил о детях?! Так, соберись. Вернись к убийству. Фуллер сказал, что Гилберт видел копов на въезде со стороны Эгама, сообщил по рации жирдяю, и тот спешно свалил. Но почему Бойл решил ринуться наверх, да так, что разбил голову.

Стоп! Прибывшие копы не вошли внутрь. Ворота были закрыты. Вряд ли их закрыл Фуллер. Бойл? Это сделал определенно он. Но зачем? Зачем пытаться скрыть очевидную самооборону.

– Социопат! Он – социопат, – пропищал Рэй голосом заместителя шеф-инспектора Даки.

Рэя озарило. Картина! Он искал вдохновение! И нашел его в лице вора Тимоти Кука, хладнокровно его убив!

– Это же очевидно! Да, Даки? Зам шеф-инспектора! Я к вам обращаюсь, – Рэй открыл бардачок и выудил резиновую уточку. – Он боялся потерять картину, потому прятался от копов. Это его следы! Не Кука!

Рэй почти орал на резиновую утку. Он как раз ехал по трассе между Виржинией и Эгамом, стараясь успеть в аэропорт. Из-за сетки трещин на лобовом стекле он не сразу заметил выбежавшую на дорогу лису. Милт схватился за руль обеими руками, выронив уточку.

Машину занесло. Милт надавил педаль газа, под ногой послышался возмущенный писк заместителя шеф-инспектора Даки. Время замедлилось. Рэй попытался выровнять свою верную «Вольво», но та болидом летела на припаркованный на обочине пикап. В последний момент он вывернул руль. Это не помогло избежать столкновения.

Удар выбросил Рэя из водительского кресла. Дурная привычка не пристегивать ремень безопасности отправила его в полет через руль. Осколки стекла причудливо сверкали в свете закатного солнца. Странно, что такие мелочи замечаешь в тот момент, когда в считанные миллисекунды тело зависает между землей и небом. За мгновение до приземления на холодный асфальт.

Жалкий мешок с костями. Последние ломаются при соприкосновении с асфальтом. Мешок по инерции скользит по его поверхности еще несколько фунтов. Сначала стирается шерстяной пиджак, под ним – зеленая хлопковая рубашка, а дальше кожа. Слой за слоем. Как луковица. Покрытая слоями кожи, мышц, мяса, крови. Как теплое масло покрывает асфальт.

Сознание не выключилось. Пока. Пульсирующий свет вечернего солнца скрывался по липкой теплой жидкостью. Рэй пытался выдохнуть. Невозможно.

Сквозь звон в ушах доносится музыка из магнитолы в машине Рэя – Stayi'n Alive. Неумирающая классика диско. Какая ирония. Сердце, кажется, пыталось биться в ритм песни, но не попадало. Слишком быстро. Слишком отчаянно. Хаотично. Иначе говоря – ни разу не попадало в ритм. Он моргнул, и мир стал грязно-красным. Последнее, что попало в сужающийся красный круг его зрения, – темный силуэт.

Пустота…

В пульсирующей темноте заиграла One Step Closer Джорджа Маккрея. Сначала появились блики диско-шара, прорезавшую пустоту, под ногами заскрипел деревянный пол школьного спортзала. Силуэты танцующих старшеклассников, таких же, как и Рэймонд Милт. Длинный нескладный 17-летний Рэй в нелепом костюме своего отца прямиком из сороковых годов, со слишком короткими брюками и слишком широким в плечах пиджаком. Он прижался спиной к стене зала и потягивает пунш в бумажном стаканчике, конечно же, он подлил туда немного дешевого виски. Стоит и набирается смелости, ожидая медляка.

Яркие зеленые глаза Милта устремлены на нее. Риган. Рыжие кудри подпрыгивают в такт ее танцу, обрамляя длинную шею. Она танцует так по-детски, безудержно, самозабвенно. Как будто в своей крохотной комнатке в родительском доме под музыку винилового проигрывателя. Ее лица почти не видно, только очертания и пронзительные карие глаза. Диск-жокей включает Heatwave – Always and Forever. Как раз то, что нужно.

Он уже порядком захмелел, но все еще волнуется. Ладони предательски потеют. Рэй отталкивается спиной от стены и, не чувствуя ног, подходит к Риган. Протягивает ей руку, пытаясь сдержать дрожь, а она – не может быть! – она берет ее. И прижимается к нему худыми открытыми плечами. Он выше ее почти на две головы. Рэй наклоняется, чтобы вдохнуть запах ее волос. Они пахнут дешевым подростковым шампунем с ландышем. А еще ванильными духами. Ужасное сочетание, но кого это должно волновать? Наверняка, она сейчас слышит, как колотится его сердце. Рэй прижимается всем телом, но Риган успевает положить свои ручки ему на грудь и держит дистанцию локтями. Но это уже не важно.

Так бывает, когда выбираешь своего человека. На всю жизнь. Лишь вопрос времени. И они просто танцуют, потому что оба знают это. Силуэты других старшеклассников растворяются в темноте. Кроме них, в этом спортивном зале никого нет. Лишь музыка и диско-шар, отбрасывающий все больше света. Блики кружатся вокруг них, как маленькие бабочки. Все быстрее и ярче. Вихрем своих невидимых крылышек, отрывая их от земли.

– Давно хотел тебе сказать, – говорит Рэй своим чуть осипшим голосом, – Ты потрясающе сегодня выглядишь.

– Только сегодня? – она игриво улыбается.

– Сегодня и всегда, – сконфузился Рэймонд.

Риган лишь смеется. Вихрь бабочек-светлячков поднимает их все выше. Самый лучший момент для поцелуя. Он наклоняет голову в надежде увидеть ее лицо, ее губы, но обнаруживает себя в полном одиночестве. Висящим над деревянным полом спортивного зала.

Музыка прерывается. Бабочки исчезают, оставив лишь яркий диско шар, превратившийся в огромную круглую лампу. Единственный источник света в кромешной тьме и абсолютной тишине.

– Риган? Риган! – позвал Рэй.

Костюм его отца впитал запах ее волос. Он быстро улетучивался, оставляя Рэя в полном одиночестве.

Глава 10: Эксперименты с формой

Грегори блуждал по лабиринту совершенно пустой галереи. Вместо картин была какая-то нелепая серая мазня, будто холсты постирали с отбеливателем, но не до конца смыли краску. Бетонное безжизненное пространство освещал тусклый уличный свет за окном, моросил дождь.

– Где здесь чертов выход, – пробубнил Грег, заходя за очередную стену, чтобы упереться в тупик.

– Здесь нет выхода, мудила, – прозвучал за спиной голос Тима.

– Тогда как я сюда попал?

Тим скрывается за поворотом, оставляя за собой кровавые следы. Грегори пытается его догнать, но обнаруживает очередной тупик с уродливой картиной.

Щелк.

– Ты никогда не думал, что ты плохой человек?

– С чего мне так думать?

Щелк. Тишина.

Грегори заворачивает за очередной угол и обнаруживает там свою картину. Совсем свежую. Брызги крови только покрыли холст, кажется, они висят в воздухе в нанометрах от холста, волнуются и дрожат, как роса переливается в лучах утреннего солнца. Яркая краска в унылом сером лабиринте бетонной повседневности. От нее исходит особое сияние. И звук. Очень тихий, как будто в соседнем здании скрипач очень долго ведет смычком по тонкой струнке, тянет самую высокую ноту. Свет вокруг нее меркнет, приятная полутьма постепенно обволакивает пространство коридора – эффект позднего закатного солнца.

Он подходит ближе, и капельки крови начинают дрожать сильнее. Магнитятся и отталкиваются друг от друга, как безумные атомы. Своей кожей он чувствует приятное тепло. Не как от солнца или костра летним вечером – скорее, как от тепла материнского тела.

– Ты так ни разу и не говорил, почему твоя мать решила тебя бросить, – сказала картина голосом Тима, артикулируя каждый звук причудливой игрой рубиновых капелек.

– Она не… не бросала меня, – дрогнувшим голосом ответил Грег.

Щелк.

– Твоя мать покончила с собой, зная, что ты совсем скоро вернешься из школы. Она хотела, чтобы ты был первым. Первым, кто увидит ее бездыханный труп.

– Нет! Это не так! ЭТО НЕ ТАК!

Щелк! Картина рухнула куда-то назад, в глубину коридора, отдалившись от Грега. Сам же коридор вытянулся и сузился. За спиной послышался звук перематываемой вручную пленки в металлическом корпусе фотоаппарата. Исходящее от картины тепло тут же сменилось пронизывающим холодом, а стены почти касались плеч.

– Нет, Грегори. Это так, – спокойно продолжал глубокий мужской голос без каких-либо намеков на интонацию. – Ты брошен матерью. Отвергнут собственным отцом. Отвечай!

Щелк.

– Я не плохой человек! – в отчаяньи выкрикнул Грег, и стены сильнее сдавили его плечи. – Мне было одиннадцать лет!

Стены сдавили еще сильнее, тогда Грег, развернувшись боком, побежал к единственному источнику света в абсолютно темном коридоре. Поближе к свету, поближе к теплу. Щелк. Щелк. Щелк. Когда он уже видел бликующие внутренним светом капельки крови на холсте, коридор поменял горизонтальную плоскость на вертикальную.

Грегори полетел вниз, обдуваемый потоком ледяного ветра. Картина стремительно увеличивалась в размерах, с ней увеличивались и кровавые брызги, превращались в огромных бордовых пиявок, облепивших загрунтованное полотно. Перед самым падением Грег закрыл лицо руками.

Хлюп! Приземление вышло необычайно мягким, будто он упал в болото. Так и было, но вместо болотной жижи он лежал в огромной мясистой луже раздавленных пиявок, полностью покрытый кровью. Грег вскочил в ужасе, отряхивая пальцы, к которым прилипли кусочки кожи мерзких существ, шаг вперед, и вот еще одна пиявка с хлюпаньем лопается под подошвой его дорогих оскфордов. Хлюп! Хлюп! Они лопаются так же, как толстые жирные прыщи, – брызгая содержимым на несколько дюймов.

– Должно быть, вам понадобилось очень много крови.

Вкрадчивый тихий голос, пронизывающий до самых костей. Щелк. Ноги Грега сделались ватными, волосы на загривке встали дыбом. Он медленно повернулся, чавкая пиявками под ногами. Высокий мужчина с зализанными волосами и лицом-маской стоял с фотоаппаратом наготове.

Щелк.

Его лицо будто вылеплено из воска. Глаз не видно под темными стеклами очков-авиаторов. Грегори пытается сказать хоть слово, но они бухнут в горле и взрываются, как пиявки под ногами. Изо рта доносится лишь мерзкое бульканье горячей массы, стекающей с нижней губы вспенившейся черной слизью.

Щелк.

Грегори пытается закрыть лицо руками, но какой в этом смысл? Высокий мужик, воняющий мокрыми тряпками, просто ждет. Сколько времени прошло? Кажется, час? Грег опускает руки.

Щелк. Щелк. Щелк.

Беспомощность. Грегори ничего не может с ним сделать. У этих жирных пульсирующих кровью пиявок и то больше решимости и сил. Он развернулся и побежал. Хлюп. Хлюп. Мерзкие красные прыщи лопались с отвратным чавканьем, которые едва ли заглушал щелчки фотоаппарата. Нога наступает на очередной кусок живой плоти, слишком большой, а его содержимое слишком скользко. Нога едет вперед, и он плюхается спиной. Захлебываясь гнилостной мертвой слизью.

Грег переворачивается, упираясь руками в липкий горячий холст, перед ним сжавшись в клубок лежит толстый мужик с головой-картошкой. Он дышит слишком часто, его глаза закатились, а из огромной ссадины толчками выходит кровь. Грегори пытается подавить рвотный позыв, когда из раны на голове мужика вылезает огромная пиявка. Она настолько напилась, что ее кожа буквально прозрачная, а под ней копошатся десятки таких же жирных существ.

– Все еще думаешь, что ты хороший человек? – фотограф стоит прямо перед ними, он говорит, но его рот не двигается, голос идет со всего пространства, резонирует в каждой пиявке.

– Я ничего не делал, – изо рта Грега вырываются слова с черной маслянистой жижей.

Щелк.

Грегори вздрогнул и наконец-то разлепил глаза. Он был весь в холодном поту – хоть выжимай – тонкое одеяло сбилось в кучу в ногах и подмялось под Оливию. По ощущениям было слишком раннее утро, за окном хлестал дождь, ветер периодически ударял об оконное стекло голую ветку раскидистого боярышника, достававшего до верхних этажей.

– Муж, ты чего проснулся? – Оливия сонными глазами смотрела на него, лежа на боку.

На ее округлившийся оголенный живот упала окровавленная рука Тима: мертвец позади нее приподнялся на локте и оскалился мерзкой улыбочкой.

– Да, муженек, чего это тебе не спится в столь ранний час? – заворковал он.

– Кошмар, – вздрогнул Грег. – Мне приснился жуткий кошмар.

– Бедняга, – Лив положила руку ему на грудь. – Ты весь мокрый… и дрожишь… Что тебе такое снилось?

– Зловещий мужик с фотоаппаратом, запечатлевший его внутренний мерзкий мир!

– Я… я не помню. Пойду умоюсь…

– Еще слишком рано, Грег, – сонно прошептала Лив. – Попытайся заснуть.

– Боюсь, уже не получится.

– Звездуй уже! А мы тут с твоей брюхатой женушкой поваляемся!

– Тогда с тебя завтрак, – Оливия перевернулась на другой бок, накрывшись одеялом, и тут же заснула.

Грегори не без труда поднялся и поплелся в ванну, включил душ, вмурованный в стену. Даже спустя три месяца жизни в Нью-Йорке, он не привык к американскому душу, который строго торчит из стены и никак иначе. Горячая вода заструилась по располневшему телу, омывая липкий пот кошмара.

Щелк.

Он вздрогнул. Казалось, что сон просачивается в реальность. Стоит отдернуть душевую занавеску, и за ней окажется тот мерзкий фотограф. Даже сейчас Грег чувствовал его запах. Видит его маску – онемевшее неподвижное лицо без единого намека на работу мимических мышц. Грег начал намыливать шампунем волосы, пытаясь прогнать запахи странного незнакомца.

Бегство из Лондона казалось удачной затеей. Они поженились с Оливией, – скромная свадьба на двоих в короне Статуи Свободы, символизирующей их свободу от прошлой жизни, – сняли просторную двухкомнатную квартиру в Астории и даже взяли в кредит новенький «Фольксваген Поло». Грегу пришлось вспомнить все навыки вождения и привыкнуть к правостороннему движению, ведь Лив теперь категорически отказывалась садиться за руль. Оно, наверное, и к лучшему. Через три месяца у них должна родиться дочка, и тогда они переедут в небольшой частный домик в пригороде. А может и в другую страну.

– Только денег у тебя больше не становится, – за спиной материализовался окровавленный Тим.

– Твою мать! – подпрыгнул от испуга Грег.

– Что? Я думал, ты уже привык. В тот раз ты драл свою бабу, не стесняясь зрителей в моем скромном лице.

Грегори молча вышел из душа и вытерся полотенцем, подошел к раковине и начал чистить зубы.

– Вопрос не снимается с повестки. Через три месяца твоя женушка породит на свет личинку, которую надо обстирывать, кормить и вот это вот все. Помнишь, сколько обошелся поход к врачу без страховки?

– Девять тысяч долларов, – буркнул пеной Грег.

– И это она отравилась устрицами! Представь, сколько обойдется рождение твоего ребенка!

– Дело в страховке…

– Дело в тебе, нищеброд! Ты разбазариваешь мои деньги направо и налево, и ни хера при этом не зарабатываешь!

– Решил мне нравоучения читать с утра пораньше? Нет никаких «твоих» денег, есть мои деньги, которые я трачу на свою семью.

– Как бы то ни было, – Тим присел на унитаз, положив ногу на ногу, – нам нужны бабки. Иначе твоя красивая семейная жизнь покатится прямиком под ободок унитаза. И убьет 99 процентов микробов!

Грег расчесывал свою окладистую бороду, которую успел отрастить за время жизни в Нью-Йорке. Чертов мертвец был прав, как бы ему это ни было сложно признавать. Он давно запустил работу над постерами и афишами, надеясь написать новую картину. Даже снял большое помещение под студию, но вдохновение к нему не шло, а вот аренда… Ее приходилось выплачивать ежемесячно.

– Что ты предлагаешь? – наконец спросил Грегори.

– Как что? Позвони этому шизанутому русскому! – Тим посмотрел на него как на идиота.

– И что? Попросить еще денег?

– Боже, у болотной пиявки мозгов больше! Продай ему картину!

Помрачневший Грегори отправился на кухню, поставил варить кофе и принялся готовить тесто для блинчиков. Он думал о словах Омовича, даже купил на скотобойне пять галлонов бычьей крови и экспериментировал с ней, разбрызгивая на холсты, орудовал кисточкой и валиком, даже распыляя ее феном на холст. Но вместо шедевра получалась какая-то невнятная мазня, вызывающая лишь тошноту.

– Ты сраный, кретин! Мало того, что бездарность, так еще тупой, как американский президент!

– Заткнись… – ответил Грег, взбивая яйца.

– Сраный русский тебе ясно дал понять, что он оценил в твоей картинке. Но ты так долго обтекал от чувства собственной важности, что забыл вытащить бананы из ушей. Что он тогда тебе сказал?

– Я бы слышал его лучше, если бы ты не орал у меня над ухом…

– Что он тогда сказал, обмудок?!

– Что-то про душу…

– Поздравляю, мудила! Он сказал, что чувствует в картине душу. Мою душу!

– И на что ты намекаешь?

– У кого-то два полушария мозга, а у тебя в черепе две ягодицы. Давай мочканем кого-нибудь!

– Ты с ума сошел?! – воскликнул Грег.

– Вот не надо строить из себя святого! Ты замочил бутылкой того мужика в подворотне – забил его к херам бутылкой до смерти!

– Во-первых, он был жив, когда я уходил…

– Ключевое слово – «был»…

– Во-вторых, это совершенно другое, он напал на меня…

– Это другое, то другое. Факты говорят следующее: ты замочил уже двух человек. Смерть одного ты продал. Так что тебе мешает…

– Это совершенно другое! – крикнул Грегори.

Кофейная пена прыснула из заварника. Грегори с ненавистью буравил сложившего руки на груди Тима, отвечавшего ему нахальным самоуверенным взглядом.

– С кем ты говоришь, Грег? – заспанная Оливия пришла из спальни. – Ты в порядке?

– Все в порядке, – отрезал Грег. – Иди умываться.

Оливия обняла себя за плечи и недоуменно смотрела на Грегори. Он отвернулся, выключил конфорку и продолжил делать тесто.

Оливия молча ушла в душ.

* * *

Одинокая фигура сидела на обрыве высокой скалы у самого океана под хмурым пасмурным небом. Волны мерно шелестели, омывая камни и небольшой корабль, который между ними застрял. Он затонул много десятилетий назад и, как ракушками и водорослями, оброс многочисленными легендами.

По одной из них, на судне перевозили контрабанду, другие говорят, что боевиков ИРА. Ночью капитан заблудился в жутком шторме, пока не напоролся на камни у подножья скалы. Команда, или боевики ИРА в другой интерпретации, спали в трюме и моментально захлебнулись. Капитану зажало ногу в смятой скалой рубке, но он смог избежать участи остальных погибших благодаря воздушному карману. Рассказывали, как он днями напролет мучился от боли, ел принесенных приливом морских гадов и молил о помощи, а потом – о легкой смерти. Каждый день он рвал глотку, пытаясь докричаться до людей, но эта скала была всегда безлюдной – просто кусок огромного камня, покрытый мхом и водорослями. Дни шли, силы его покидали, пока он не обезумел от голода, одиночества и соленой воды. Он стал есть собственное тело, чтобы хоть как-то утолить свой неимоверный голод и жажду. Когда его все же нашли, он сгрыз мясо с плечей и рук практически до костей…

Соленый ветер обдувал запекшиеся ссадины на костяшках рук и разбитую губу – награду от Рори Маккормика и его двинутых друзей, встретившихся за школой. Корабль внизу раскрылся ржавчиной с наростами моллюсков и водорослей, обнажая обезображенные ржавчиной внутренности. С давно разбитой приборной панелью, захваченной морской плесенью, махровой раковой опухолью распространившейся по полу, стенам и потолкам. Корабль безмолвно вопил безумием разбитых иллюминаторов, через которые во время прилива мыкались рыбы и угри. Железо давно превратилось в запеченной ржавой кровью слоеное тесто, с витиеватыми паразитами между слоев, извивающимися под сильным ветром. Судно было похоже на месяцами барахтающийся в морской воде труп с раздувшимся животом, покрытым прожорливыми обитателями прибрежных вод, с пустыми фиолетовыми глазницами, содержимое которых давно съели раки.

Один вид корабля-мертвеца обострял всю боль в теле. Кажется, ветер становился холоднее, проникая в каждую ранку, забираясь под воротник, дрожью терзая мышцы и кости. Будто дух того самого капитана выбирался из железного ржавого чрева распластанного на камнях кита, чтобы украсть немного жизни. Напиться крови. Вкусить плоти своими обкрошившимися гнилыми губами. И лишь прибой, скрывавший в пенистых волнах изуродованное тело мертвеца, приносил с собой теплый ветер, унимал дрожь в онемевших от боли мышцах. Успокаивал, убаюкивал. С прибоем понурое небо освещалось закатным солнцем, в лучах которого наконец-то появлялась жизнь: буревестники и чайки выбирались из скалы и кружили над одинокой фигурой на самом краю скалы. И так до отлива, пока вода вновь не обнажит изможденный труп давно сгнившего корабля.

Дни сменяли друг друга. Вслед за отливами всегда приходили приливы. И ожидание последних было тягуче долгим, тревожным и болезненным. Раны не заживали. Одинокая фигура хранила молчание, даже не пытаясь сменить позу, одеревенев в пустоте непроглядной вечности, где кроме пустой скалы, океана и мертвого корабля больше ничего не осталось.

* * *

– Курица?! Тебе явно череп не жмет! – сокрушался Тим на пассажирском сидении, сзади в клетке действительно ехала курица.

– Я не собираюсь с тобой это обсуждать, – заявил Грегори.

– А стоило бы, ведь я твой основной инвестор! Я и только я своей кровью нарисовал ту картину! Я убедил продать ее этому долбанутому русскому! Без меня ты бы продолжил колякать свои пидаристические картинки…

– Я не буду убивать первого встречного, чтобы написать картину. Это аморально и бесчеловечно.

– Приятно, конечно, ощущать себя не-первым-встречным, но когда ты успел сбрить свои фашистские усишки и заделаться матерью Терезой?

– ЭТО БЫЛА САМООБОРОНА! – вспылил Грег. – Что с тобой, что с тем мужиком в Дептфорде.

– И сейчас ты решил зарезать курицу? Думаешь Омович поведется на душу сраной курицы? Он разглядел МОЮ душу! Потому отвалил столько бабла! Сколько он заплатит за картину с душой курицы?

– Не надо было ему звонить, – с сожалением процедил Грег. – На хрена я тебя вообще послушал!

– Это была самая шикарная идея! Лучшая за последние месяцы! Это то, что наконец-то, заставит тебя пошевелить тем, что ты наивно называешь мозгом!

– Теперь он ждет от меня чего-то неординарного!

– А ты додумался купить курицу! Долбаный полковник Сандерс!

– Нужно хотя бы попробовать, – Грег остановил машину у трехэтажного прямоугольного дома в Бруклине.

Студия располагалась на последнем этаже – это был офис небольшой фирмы по продаже пылесосов, он же был складом. Фирма смогла просуществовать только 9 месяцев и закрылась, освободив помещение с высокими потолками и небольшими окнами, которые, впрочем, пропускали достаточно солнечного света. Он бросил клетку с курицей на длинный стол, покрытый каплями краски. У дальней стены были свалены полдюжины заляпанной бычьей кровью холстов, дожидавшихся белой грунтовки.

В последние дни Грегори проводил здесь все больше времени. От прежних арендаторов остался видавший виды офисный диван в искусственной коже, старенький холодильник и душ в кабинете начальника, представлявший собой стеклянный аквариум. Застилающий половину помещения ковролин Грег распорядился заменить самой простой кафельной плиткой, чтобы было проще убирать краску и не только ее. Месячная аренда этого великолепия обходилась в три тысячи долларов.

Грегори переоделся в халат с маской и небольшой шапочкой, став отдаленно похожим на безумного хирурга: ткань была запачкана засохшей кровью. Курица в клетке, купленная в Чайна-тауне, с интересом наблюдала за преображением. Грег поставил на мольберт небольшой холст, придвинув его поближе к столу. Из дорожной сумки он достал приобретенный в универмаге мясницкий тесак. Тим без интереса наблюдал за подготовкой, явно ожидая провала и готовил подходящий едкий комментарий.

Художник осторожно достал курицу и поставил на стол. Птица особо не понимала своей великой роли и нагадила на столешницу, с вызовом посмотрев на Грегори. Тесак был непривычно тяжелый, а взгляд янтарных глаз курицы казался укоризненным, когда он прижал голову к поверхности стола и занес свое орудие. Расчет был прост: голова курицы была направлена в пустой холст, значит струя крови должна брызнуть на него. Примерно в центр. Грег занес тесак над головой, сжав тонкую куриную шею, но все еще не решался ударить.

– Сандерс! Ты собираешься стоять так весь день?! Херачь уже! – гаркнул Тим, наблюдая из-за холста.

– Не мешай, – вздрогнув, ответил Грег. – Я пытаюсь сосредоточиться.

– Со мной ты так не нежничал, малыш Грегори!

– Это для искусства, – прошептал художник и хрястнул топором по шее.

За хрустом хрящей промелькнула боль. Курица затрепетала крыльями, обрызгав несколькими капельками крови холст, на них тут же прилипли грязные перья. Голова осталась лежать на столе, с ненавистью глядя на Грега, а вот тушка взметнулась и отправилась в бездумную беготню по студии, размахивая крыльями. Вся кровь осталась на ладони художника. Только, когда Тим залился каркающим смехом, он обнаружил причину фиаско: вместе с головой курицы он отрубил кончик большого пальца вместе с ногтем.

– У обезглавленной курицы мозгов и то больше, недоделок! – растирая слезы, заявил Тим.

– Твою мать! Заткнись, сраный урод! Мне нужно в больницу, – он искал, чем бы обмотать руку и ничего не находил.

– Поверить не могу, что именно ТЫ меня убил!

Грег додумался обернуть палец в мягкую белую шапочку с головы и положил отрубленный кусочек в карман. В суете он побежал к машине, напрочь позабыв о безголовой птице, бездумно бегающей по студии.

* * *

Волны вновь обнажили давно сгнивший корабль, вернув тягостное чувство неисчерпаемой боли. Свинцовые облака слились в монолитную давящую массу, безжизненный потолок фамильного склепа, холодного и мрачного серого гранита.

Хрупкая одинокая фигура продолжала безмолвно восседать на скале, продуваемая всеми ветрами, пока в руке не пискнул до боли знакомый предмет. Шероховатый, но мягкий, гибкий, будто дышащий. Он поднес кулак к лицу и разжал его – с ладони на него смотрела маленькая детская игрушка, изуродованная временем, потертая и облупившаяся. Краска с черных зрачков давно слезла – ее глаза были белесыми, как у мертвеца, и ничем теперь не отличался от безжизненных глазниц-иллюминаторов корабля, застрявшего между камнями в двадцатых годах двадцатого века.

Ярко – зеленые глаза изучали игрушку в руке. Она вроде как из другой жизни. Более далекой, будто бы чужой. Полной страданий, бессмысленной беготни, абстрактной и в то же время весьма конкретной целью.

Боль не уходила, она усиливалась: этот кусок резины ее, кажется, только усугублял. Артефакт боли, излучающий гамма-лучами невыразимую тоску и чувство утраты. Фигура сделала усилие, чтобы зашвырнуть игрушку в бурные волны океана, к трупу давно умершего корабля, но рука не смогла подняться. Лишь пальцы сжали отвратную субстанцию, напоминавшую макет человеческого сердца из игрушечного набора для маленького хирурга.

Кусок резины издал свистящий хрип пациента, умирающего от туберкулеза, показавшийся чем-то знакомым. Не близким. Не любимым, но неотвратимым спутником огромного отрезка жизни. Злокачественной опухолью, с которым он смирился много лет назад. Пропахшей амфетаминовым потом, липким сладковатым сиропом спиртного, пропитавшего облупившуюся поверхность бледно-желтой резины.

Серое небо внезапно разразилось проливным дождем, а океан налился чернотой мокрого асфальта, поднявший свои воды на несколько десятков метров, к самым ногам одинокой фигуры. Волнение волн замерло, превратив сверкающую в свете дорожных фонарей поверхность океана в двухполосную дорогу. Ссадины костяшек кулаков стали кровоточить еще сильнее, руки стали грубее, больше. На безымянном пальце из ниоткуда появился желтый ободок обручального кольца, забрызганный капельками крови.

И уточка в мужских руках теперь не казалась такой уродливой. Она была совершенно новая, гладкая, пышущая детским восторгом, будто хлопающая своими мультяшными большими глазками с нарисованными изгибами ресничек. Почему-то он знал, что минуту назад вытащил ее из кармана полицейского плаща, но не помнил, как она там оказалась. Попробовав повернуться назад, он испытал дикую боль. Но знал, что за спиной что-то, что когда-то было родным и полным надежд. Куда он спешил вернуться после тяжелого дня.

Дождь омывал окровавленные костяшки рук, розовые капли срывались вниз, плюхаясь в лужу. Боль усиливалась, сжимая легкие, удушливой волной растекаясь по телу. Кошмар становился невыносимым, потому что был когда-то давно реальностью. В прошлой жизни. Но это была его жизнь.

Пальцы вновь сжали уточку. Свист, хриплый кашель курильщика.

– Но кто ты? – звук шел сквозь писк детской игрушки.

Кто я? Одинокая фигура на краю одинокой скалы. Что-то смутное и смазанное. Абстрактное и едва уловимое. Призрак. Пальцы вновь сжали резину.

– Призраки не испытывают такой боли. Призраки не кровоточат. И скалы уже давно нет. За спиной – твой собственный дом.

Риган? Локоны огненно-рыжих волос на бледной шее. Изящные руки, обнимающие за шею, горячие пухлые губы на щеке с двухдневной щетиной. Тепло ее тела, когда она встречала его после долгих смен. Уставшего и вспотевшего.

Что с ней стало? Писк в руке:

– Что стало с тобой? Констебль, вы забыли, что вам нужно работать? Хватит прохлаждаться!

Боль захлестнула новой волной, пробрав до корней волос. Работать? Констебль? О чем говорит этот омертвевший кусок резины? Фонари, освещающие мокрую поверхность асфальта, хаотично замигали, раздражая глазные нервы, иглами пронзая кожу под мокрой одеждой. Асфальт вновь стал жидким, волнами раскрыл чрево сгнившего корабля. С этого ракурса он казался до отвращения огромным трупом, облепленным паразитами, пожирающими внутренности, гудящим животным стоном, содрогающимся расслоившимся ржавым металлом, судорогами выплевывающий пену иллюминаторами.

Теперь ты капитан этого мертвого корабля.

Черная вода закипела, поднимая ржавое корыто. Фонари, взмывающие небо, хаотично завращались, пульсируя мозговыми нейронами маленького человека, оказавшегося на палубе давно затопленного судна. Рука сама сжала в ужасе резиновую уточку, испустившую жалобный писк, в эпицентре бурлящего водоворота, подхватившего гнилой труп корабля с камней.

– Рэймонд Алистер Милтон, – скала превратилась в каменную инфернальную утку, гремящей молниями. – Собери волю в кулак! Тебе пора браться за работу!

Слипшиеся веки разомкнулись и тут же сжались от мерцающей лампы дневного света, бьющей направленным лучом боли в мозг. Тело должно биться в судорогах, но было намертво зафиксировано, лишь правая кисть сжала облупившуюся резиновую сферу, вцепившись в облупившуюся поверхность длинными давно нестрижеными ногтями. Рэй вновь сделал усилия и приоткрыл слезящиеся бледно-зеленые глаза. Он попытался отвернуться от света проклятой лампы, но не мог пошевелить головой.

В ушах еще был шум волн, мерный, пенящийся. Только сейчас он сообразил, что так работает аппарат искусственной вентиляции легких, трубка которого ведет ему в горло. Следом донесся недовольный мужской голос:

– Да заберите у него эту чертову уточку! Медсестра! Медсестра!

Рука снова сжала игрушку, но уже осознанно. Где-то на периферии замаячил белый халат. Холодная женская рука попыталась взяться за уточку, но Рэй гневно одернул руку.

– Боже! Мистер Милт, вы меня слышите? Моргните, если слышите… Я… я схожу за врачом.

Никто не заберет у него сраную утку!

Рэй положил игрушку себе на грудь и ухватился за трубку с маской. Рука нащупала вокруг маски растрепанную бороду, длиной в два с половиной дюйма. Сколько он уже здесь лежит? И где он лежит? С болью внутри тела накатил дикий зуд, будто сотни клопов бегают по телу и вгрызаются в кожу. Рэй сильнее схватился за трубку и начал буквально выдирать ее из горла, расцарапывая его, отдирая от лица пластыри. Трубка с капающей вспенившейся слюной выскользнула из руки и упала на пол.

– Во дает! Мужик, ты что творишь?!

Уже после проведенной манипуляции в палате появился врач, который тут же начал светить маленьким фонариком в глаза, выжигая болью нейроны. Рэй зажмурился, попытался послать его к чертям, но саднящее горло и абсолютно сухой рот не позволил ему нагрубить врачу.

– Мистер Милт, вы меня слышите? – наконец-то спросил врач.

Рэй зажмурил и открыл глаза, после чего жестом попросил стакан воды. В ожидании живительной влаги он положил ладонь на лицо, ощупал голову. Помимо растрепанной бороды, его длинная шевелюра сменилась отросшим ершиком волос, подушечки пальцев нащупали длинную бороздку со швами, тянущуюся от лба до макушки.

– Мистер Милт, я – доктор Питтерсон, – медленно произнес врач. – Вы попали в аварию. Вы помните это?

В руку сунули прохладный стакан воды с соломинкой. Рэй поднес его как можно ближе к лицу и сухими потрескавшимися губами ухватил трубочку, жадно поглощая воду.

– Вы поступили к нам в очень тяжелом состоянии, – продолжил врач. – Ушиб грудной клетки, множественные переломы ребер, перелом плечевой кости, лучевой кости, локтевого сустава левой руки, перелом бедренной кости и колена левой ноги, ушиб внутренних органов, закрытая черепно-мозговая травма со снятием скальпа и… Компрессионный перелом позвоночника…

Мозг едва мог обработать поступающую в невероятных объемах информацию. Перед глазами все еще был образ гниющего корабля, севшего на мель, и одинокая скала, на которую еще подростком он забирался, чтобы поразмышлять в одиночестве. Он допил воду и, облизнув губы, прохрипел:

– Сколько я здесь? – собственный голос показался ему совсем чужим, звучащим из тела какого-то другого Рэя Милта.

– Эм… Мистер Милт, сегодня 26 января 1996 года. Вы в больнице Ашфорд…

– Мне нужно идти…

– Вы меня точно услышали? Вы провели в коме три с половиной месяца, ваши кости сломаны, а мышцы атрофированны. Вам понадобится как минимум год реабилитации, чтобы вы смогли… ходить.

Только сейчас до него дошла вся тяжесть положения: он не мог двигать шеей из-за плотного фиксирующего позвонки воротника, согнутая в локте левая рука была закована в гипс от плеча до кисти, с левой ногой все обстояло примерно так же – она в гипсе была подвешена под острым углом. Здоровой рукой он нащупал на груди резиновую уточку, сжав в кулаке. Она издала хрипящий писк.

– Кто это принес?

– Простите?

– Ты оглох? – кости взвыли щемящей болью, давя на оголенные нервы Рэя. – Я спросил: кто это принес?

– Вы… вы имеете в виду уточку? Честно признаться, я не обращал внимания…

– Да это тот странный мужик, – прозвучал раздражающий голос с соседней койки. – Он сегодня заходил и сунул эту херню ему в руку.

– А, ваш верный посетитель, должно быть… – Питтерсон попытался вспомнить его имя, но тут же сдался.

– Приведите его, – превозмогая боль и раздражение, скомандовал Рэй.

– Боюсь, это невозможно – приемные часы уже закончились и…

– Приведи его, сраный коновал!

– Сестра Улкинс, кажется, мистер Милт испытывает неудобство. Введите ему обезболивающее, – спокойно распорядился Питтерсон.

– Твою мать, док! Мне нужен телефон! Немедленно.

– Вам нужно отдыхать, мистер Милт, набираться сил и восстанавливаться.

Белое пятно подплыло к капельнице. Через несколько секунд по телу прошла теплая волна, боль уходила. На периферии сознания послышался шелест крыльев буревестников и чаек, парящих над водой в лучах закатного солнца. Наступил прибой, скрывший изуродованный труп корабля-призрака.

* * *

– Решил привести свое жирное тело в форму? – саркастично поинтересовался Куки.

Грегори катил тележку по супермаркету спортивных товаров. Хирурги смогли пришить палец обратно, но без кончика ногтя – это обошлось ему в семь тысяч долларов. Оливии он сказал, что сильно прищемил палец дверью, но, по ее виду, она не сильно-то в это поверила. Изо дня в день ее настроение только портилось, что Грегори связывал с гормональными перепадами во время беременности. В тележке были расставлены грузы для тренажера, стальные тросы, подшипниковые шкивы.

– Не проще купить абонемент в тренажерку? – продолжал балагурить Тим.

– Ты прекрасно понимаешь, для чего мне это нужно, – ответил Грег. Рассматривающий гантели на стеллажах качок недоуменно на него потупился.

– Я все еще считаю, что емкость с кровью – это не самый удачный вариант. Хватит полумер!

– Мне посрать, что ты считаешь. Я уже заказал сварщикам конструкцию, они как раз ее сейчас делают.

Грегори рассчитался на кассе кредиткой и повез грузить тележку в машину. Омович был слишком воодушевлен тем, что Грегори пишет картину специально для него. Но эти завышенные ожидания давили на художника, заставляя сомневаться в каждом шаге. Необъяснимая тревога ела его уже третий день.

Он доехал до Бруклина и остановил машину возле студии, отправившись на третий этаж. Открыв дверь, он увидел, что работа сварщиков была почти сделана: посреди студии располагалась монструозная металлическая конструкция из стальных труб до самого потолка, которую можно было двигать с помощью больших колесиков.

– Добрый день, босс, – сварщик говорил с тяжелым восточноевропейским акцентом. – Как вы видите, все почти готово.

– Да, Фил, я как раз привез грузы и тросы, они сейчас в багажнике – машина у входа. Не могли бы вы поднять их?

– Конечно, босс. Только…

– Что?

– Почему по студии ходит обезглавленная курица?

– Это его тотемное животное, абсолютно безмозглое существо, – прокомментировал Тим.

Рыжая безголовая курица вышагивала по кафельному полу, пытаясь клевать несуществующий корм куском отрубленной шеи.

– Это моя волонтерская работа, – не сразу нашелся Грегори. – Я ее… кормлю, поддерживаю в ней жизнь.

Сварщик на него с недоверием посмотрел.

– Зачем? Это же просто курица, – ответ ему не особо был нужен, он уже направился к двери.

Грегори нажал кнопку на брелоке сигнализации, открыв машину. Он достал из холодильника пипетку с водой и детское питание и, поймав курицу, начал кормить напрямую в пищевод.

– Это уже какая-то зоофилия в извращенной форме, – Тим приложился ладонью в окровавленное лицо.

– Зоофилия – это и так извращенная форма…

– Значит ты – извращенец в квадрате! Почему ты просто ее не добьешь? Парень прав – это просто курица!

– Я совершил ошибку и пытаюсь ее исправить…

– Ты просто наслаждаешься зрелищем живого трупа. Смотришь за уродцем в своем маленьком импровизированном цирке.

– Я ничем не наслаждаюсь…

– Ты засунул ей пипетку в отрубленное горло. Зачем здоровому человеку это делать?

– Чтобы она не умерла, Куки.

– У нее. Нет. Головы. Только ты можешь так жить, а она должна сдохнуть.

– Я уже все сказал, – отрезал Грег.

– Босс? – рабочий ошеломленно наблюдал за кормлением курицы.

– Да… Доделывай работу, я пока покатаюсь по делам и приеду через пару часов. Сколько она выдержит, – Грег указал на конструкцию.

– До 220 фунтов это точно, – заверил Фил.

Грегори кивнул и ушел из студии. Нужно еще было раздобыть гигантский холст.

* * *

– В коме было интереснее, – заключил Милт, обыграв в шахматы пациента с соседней койки, имя которого даже не удосужился узнать за пять дней.

– Черт! Давай еще партейку…

– Давай ты сгоняешь за бутылочкой бурбона.

– Рэй, у меня ноги сломаны, – запротестовал сосед.

– Тогда заткни пасть и перестань мне докучать.

С момента выхода из комы Милт успел стать «любимцем» всех врачей и медсестер, посылая всех направо и налево куда поглубже. Простые просьбы дать ему телефон или налить выпить персонал упорно игнорировал, повторяя как мантру, что ему нужно отдыхать. Но от такого «отдыха» он раздражался еще сильнее. Хотя бы неисправную лампу прямо над его кроватью соизволили заменить.

Конечно, они провели анализы и нашли полпинты бурбона в организме, да к тому же воспаленную печень и почки, следы амфетаминов и кокаина, хотя, когда он долбил последний раз, он в упор не помнит. Поэтому ему весьма дозированно и, как ему казалось, мало давали ему обезболивающие. Боль обостряла и раздражала его мысли о последовательности убийства Тимоти Кука – он снова и снова прокручивал свой визит в доме Стоуна, показания свидетелей, скудные улики…

– Мистер Милт, – в палату пришла сестра Уилкинс.

– Пошла на хер, – огрызнулся Рэй.

– … к вам посетитель, – она сдержанно поджала губы и удалилась.

Он попытался рассмотреть его, но голова все так же не двигалась. Посетитель молча обошел кровать и сел рядышком на стул. Невысокий и широкоплечий. Смуглая кожа: человек явно много времени проводил на свежем воздухе. Кустистые брови, под ними – черные глаза. Такие глаза бывают у тех, кто побывал в горячих точках и видел смерть. Без блеска, полностью поглощающие свет, некогда ожесточенные, но сейчас смиренные. Над ними глубокие морщины на лбу, глубокая морщинка между бровей. Рэй перебирал военные конфликты за последние двадцать лет, пытаясь сообразить, через что прошел посетитель.

– Так это вы мой спаситель, – слегка с вызовом спросил Милт.

– Спаситель? Я бы себя так не стал называть, – тихий ровный голос, умиротворяющий и спокойный. – Вы врезались в мою машину и отправились в свободный полет на пять фунтов, и еще столько же проскользив по асфальту. Я всего лишь оказал вам первую помощь и ждал подмогу.

– Получается спаситель, – он попытался улыбнуться, но получилась гримаса боли. – Так почему Вы ко мне приходите?

– Когда вашу личность установили по вашей лицензии детектива, выяснилось, что в страховке вы не указали ни одного доверенного лица. Ни супругу, ни родственников…

– И решили стать моей супругой?

Посетитель не смутился, но и не улыбнулся. Лицо сохраняло выражение мудрой смиренности, как у отца непослушного ребенка.

– Посчитал, что вас нельзя бросать на произвол социальной медицины. Хоть в Ашфорде хорошие врачи, но…

– Вы знаете, где мои вещи? – прервал его Милт.

– Они были в машине. Сейчас она на полицейской стоянке в Эгаме.

– Тогда откуда взялось это? – Рэй достал из-под простыни уточку. – Это же вы ее оставили, не так ли?

Посетитель наконец улыбнулся.

– Да, она мне показалась очень важной для вас. Я нашел ее под педалью тормоза, когда оказал вам помощь.

– То есть вы украли вещь из моей машины, когда я был без сознания.

– В конце концов, ваша вещь осталась у вас, – он развел руки. – Тогда я машинально убрал ее в куртку, которую долго не надевал. А потом надел и… в общем, решил, что она вам нужна.

– Спасибо… – выдавил из себя Рэй.

Из нагрудного кармана посетителя раздался противный пиликающий звук. Мужчина извинился и, достав небольшой черный прямоугольник из кармана, вышел из палаты. Телефон! Это телефон! Черт подери, нужно сделать все возможное, чтобы он дал позвонить. Надо сообщить о своем состоянии Келли, нужно позвонить Стоуну… Черт, должно быть, почти за четыре месяца многое поменялось, а он совсем ничего не знает. Посетитель спустя несколько минут вернулся и расположился на стуле.

– Вы не могли бы одолжить мне телефон, – немедленно приступил к своей задаче Рэй.

– А кому вы собрались звонить?

– Я… Мне нужно позвонить по работе…

Посетитель тут же сунул в его здоровую руку трубку. Только в этот момент Рэй понял абсурдность ситуации: он не мог вспомнить ни одного номера, кроме своего собственного. За неимением лучшего он набрал его, женский голос сообщил, что номер отключен за неуплату. Непонятно, чего он вообще ждал. Он разочарованно протянул телефон владельцу.

– Надо же, вы были на волоске от смерти, три месяца провели в коме и все равно думаете о работе. Могу я поинтересоваться, чем вы занимаетесь?

– Расследую убийство, – мрачно процедил Рэй.

– Вот как, – присвистнул посетитель. – Похоже, дело действительно серьезно, раз вы так…

– Вы можете мне помочь? – перебил Милт. – Мне нужен такой же телефон. И гроссбух, который остался в машине. И криминалистический кейс…

– Погодите-погодите, – попытался его притормозить посетитель.

– У меня есть деньги, я смогу заплатить, – заверил Рэй. – И в участке Эгама меня знают…

– Вы слишком рьяно пытаетесь вернуться в строй, Рэймонд. Вы прикованы к больничной койке, вы не можете…

– Не говорите мне, что я могу, а что – нет. Вы единственный человек, на которого я могу рассчитывать, – заявил Рэй.

Сквозь боль в нейронах мозга до него дошел странный факт. Он назвал его по имени. По полному имени. Но слишком долго он не мог концентрироваться на этой мысли – нужно продавить свою линию. Он уже собирался открыть рот, но посетитель неожиданно спросил:

– Кто такая Риган?

– Ч-что? – имя резануло болью, сбив Рэя с намеченной цели. – Откуда… как вы… Зачем вам это?

– Находясь на волоске от смерти, вы назвали это имя. Вы звали этого человека. Поэтому я хочу знать…

– Зачем вам это знать? – Милт не смог скрыть злость в голосе.

– Вы просите у совершенно незнакомого вам человека помощи в ситуации, когда Вы в ней не особо нуждаетесь. И, рискну предположить, что ваша цель вполне благородна, но для начала я хочу знать, что Вы за человек.

У Рэя пересохло в горле. Он действительно не понимал, что нужно этому посетителю. И впервые за много лет испытал чувство стыда: он даже не удосужился спросить, как того зовут. До него дошла простая мысль: этим человеком не получится манипулировать. По крайней мере, не в таком положении. Придется согласиться играть по его правилам, которые он ни черта не понимал.

– Риган – моя жена. Бывшая, – лаконично ответил он.

– Почему вы не указали ее в страховке? Она погибла?

– Нет. Она в Ирландии. Мы с ней давно не общаемся.

– Но она вам по-прежнему дорога, не так ли?

– Нет, – отрезал Рэй. – Теперь вы мне поможете?

– Рэймонд, вы уверены, что были со мной до конца откровенны? – абсолютно ровный голос, без интонаций, Рэй и сам к нему частенько прибегал.

– Я назвал факты: мы были вместе много лет назад, потом наши дороги разошлись. С тех пор у меня не было любимой женщины, – сухо ответил Рэй.

– Печально это слышать, Рэймонд. Похоже, это история глубоко личная и глубоко… травмирующая вас, – он приподнялся, чтобы посмотреть в бледно-зеленые глаза Милта, который тот пытался спрятать.

– Теперь вы поможете мне?

– О, Рэймонд, я постараюсь сделать все, что в моих силах.

– Назовите в участке мое имя. Рэй Милт. Тамошний шеф-констебль знает меня…

Но посетитель уже встал и направился к выходу. Без лишних слов и прощаний. Рэй не видел, но чувствовал, как затихшие пациенты прислушивались к каждому слову его вынужденной и унизительной исповеди. Суровый Рэй Милт, выкручивающий яйца лондонским бандитам, наркоторговцам, сутенерам, ныне распластанный на больничной койке и вспоминающий о бывшей жене. И посетитель, прямо указывающий, что эта история его травмирует. Унижение. Беспомощность.

– Подождите, – Рэй попытался повысить голос. – Я не знаю ваше имя.

Он не видел, как посетитель повернулся полубоком в дверном проеме и улыбнулся, но зато услышал:

– Мое имя – Иезекииль. Но для простоты зовите меня просто Изи.

* * *

Настал день Икс. Грегори закрепил конусообразный резервуар со свиной кровью на 15 галлонов, подвешенный над огромным холстом 16 на 6 футов. Резервуар крепился сложной системой карабинов и армированных портовых тросов, связанных с тросами стальными, ведущими к тренажерному грузу на 120 килограммов, закрепленному в качестве противовеса. К нижней крышке резервуара с кровью протянут дополнительный тросик для регуляции выливаемой жидкости. Тяжелая и туго управляемая конструкция, которая вместе со всеми расходниками обошлась Грегу в 15 тысяч долларов!

– Ты просто занимаешься херней, – заявил Тим. – Создание твоего первого шедевра не стоило ни пенни…

Облаченные в белый халат Грег уже расстелил белоснежный холст на кафеле. Стоило больших трудов поднять емкость на высоту, и теперь все его мышцы горели, а резервуар опасно раскачивался по кругу, изредка роняя алые капли. Сжимающая тросик рука сильно вспотела, а он все никак не решался начать.

– Ты бы… я не знаю… подстелил что-нибудь, чтобы не отмывать это дерьмо.

– Здесь как раз для этого дела уложен кафель.

– Он не поможет, если эта бандура из нержавейки бахнется с такой высоты. Как думаешь, она пробьет пол?

Вместо ответа Грегори осторожно потянул тросик, открыв резервуар. Вязкая тяжелая кровь тонкой струей полилась на холст. Емкость качалась из стороны в сторону, Грег же, упершись плечом в металлоконструкции, толкал вперед свое изобретение.

– Посмотри! Ну херня же получается! Кровь капает перпендикулярно на холст, поток слишком сильный. Ты видишь, нет? На холсте лужи!

– С каких пор ты заделался художником?

– А с каких пор ты заделался художником, дегенерат? Разуй глаза – это же очевидно!

– Заткнись и не мешай мне, это штука дико тяжелая…

– Мой хер – тяжелая штука. Я им сейчас тебе по лбу постучу.

Грег прекратил толкать конструкцию и взглянул на холст, опустив тросик – Тим был прав: вся льющаяся кровь собиралась уродливыми лужицами на полотне. Но это было еще не все – из глубины студии на холст приперлась обезглавленная курица, вставшая посредине кровавой лужи.

– Черт. Надо ее убрать, – сказал Грег и осторожно пошел к холсту.

– Надо было ее убрать с самого начала, а не играть в сраного гуманиста!

Как только Грегори сделал шаг, курица повернула обрубок, где раньше была голова и бросилась от него в противоположную сторону, оставляя следы окровавленных лапок. Глаза расширились, Грег, позабыв о тонком тросике в руке, рванул за птицей, пачкающей дорогой холст. Небольшая крышечка разинула чрево, содержимое резервуара тугой струей вылилось на пол, забрызгав все окружение маслянистыми бордовыми каплями крови. В ней же был и Грег.

– Ха-ха-ха! Да ты же Пикассо в мире бездарностей! Только посмотри на себя!

– Твою же мать! Завали пасть, Тим!

– Даже в соревнованиях на звание самого тупого человека ты бы занял второе место. Потому что ты еще неудачник! Ха-ха-ха!

Ярость вперемешку с кровью застилала глаза Грегори – злость на Тима, на чертову безмозглую курицу, но в первую очередь на самого себя. Ярость рвалась через поры кожи, прожигала одежду, разрывала тело. Кажется, только липкая воняющая скотобойней и дерьмом кровь, покрывающая его одежду, лицо и волосы, препятствовала его самовоспламенению. Он прошлепал по красному болоту до небольшого участка пола, не запятнанного свиной кровью, разделся догола, бросив перемазанный халат на залитый холст, и пошагал в душ.

– Куда ты поперся?! Кто это все будет убирать?! – сквозь дикий хохот поинтересовался труп.

Он включил воду, вцепившись ногтями в волосы и кожу, растирая, смывая кровь, пытаясь дать воде заглушить свою ярость. Но с каждой минутой она только усиливалась. Как напившаяся кровью пиявка из его снов.

– Ты никакой не художник. Ты посредственность, которой однажды повезло, – послышался шепот Тима за стеклом. – В этой жизни не способен сделать что-то стоящее. Не своими силами. Никому не нужно то, что ты делаешь.

Горячая вода разжижает густую кровь со скотобойни. Очень медленно. Розовая вода омывала его ноги.

– Это просто творческий кризис, – попытался оправдаться Грег.

– Нет никакого кризиса! Потому что никогда не было никакого творчества, – заорал за стеклом Тим. – Ты сублимировал свои детские комплексы и невыраженную злость в карикатурах, которыми можно лишь рекламировать фильмы ужасов.

– Нет! Это форма искусства!

– Эта воняющая свиным говном кровь, покрывающая каждый дюйм бывшего офиса по продаже пылесосов. Ты здесь лишний. В этом здании. В этом городе. В этой стране. В этом мире!

Наскоро помывшись, Грегори оделся, закрыл студию и направился к ближайшему круглосуточному магазинчику. За выпивкой. На улице уже стемнело, моросил дождь. Пожилой араб без интереса, но с некой укоризной в глазах посмотрел на Грега, когда тот расплачивался за бутылку Jack Daniel's.

Грегори вышел из магазинчика, сорвал крышку и жадно присосался к горлышку. Ему совсем не хотелось возвращаться в залитую кровью студию. И еще меньше – к беременной жене. Через дорогу от лавки стояли исписанные граффити таксофоны. Нужно позвонить Оливии, предупредить, что он не вернется. И снять номер в гостинице. Нажраться, проспаться, и завтра вызвать клининговую службу.

– Ты даже своей жене не нужен. Хорошо, что ты это понимаешь, – заметил Тим.

Грегори не без труда вспомнил домашний номер их квартиры и опустил монетку. Пока шли гудки, он разглядывал ободки крови под каждым ногтем.

– Алло? – голос Лив звучал сонно.

– Дорогая, это я, – он попытался сделать тон максимально мягким. – Я сегодня не приду домой…

– Что? Почему, Грег?

– Я… очень расстроен. В студии бардак и мне надо его исправить.

– О чем ты говоришь? Возвращайся домой, Грегори!

– Да, вернись домой и разнеси вашу квартирку в Астории, преврати ее в то же месиво, что и студию.

– Нет, Лив. Я сейчас в очень плохом настроении. Не хочу сорваться на тебе.

– Грегори, – ее голос дрогнул. – У тебя кто-то есть?

– Что?! Нет, Лив…

– Да кто на него взглянет?!

– Ты в последние недели пропадаешь в студии, не уделяешь своей жене внимание…

– Лив, я работаю над картиной! Я же тебе говорил!

– Мы через три месяца, даже меньше, станем родителями, Грегори. Я не хочу, чтобы отец моего ребенка…

– Лив, ты меня слышишь? Я пишу картину для Омовича. Я хочу заработать столько денег, чтобы мы ни в чем не нуждались…

– Я нуждаюсь в муже, Грегори, не в деньгах! – кажется, она плакала, но пыталась скрыть это.

– Ей явно нужно было выбрать другого мужа!

– Да заткнись ты! – рявкнул на Тима Грегори, и тут же осекся.

– Грегори. Что с тобой не так? – теперь его жена не могла скрыть слез в голосе.

– Лив, прости. Здесь какой-то мужик лезет, ему тоже надо позвонить… Слушай, давай я сегодня переночую в гостинице, а завтра приеду и мы поговорим. Я обещаю…

Звонок прервался. Оливия положила трубку. Больше не было смысла подавлять ярость. Грегори обрушил трубку на корпус таксофона. Колотил, пока пластиковый корпус трубки не раскрошился. Он вырвал провод и швырнул в сторону дороги, сжимая в руке бутылку виски.

– Хей, мистер! Как поживаете? – длинный патлатый черномазый бомж с любопытством наблюдал за сценой.

– Отвалил, бомжара! – прошипел Грег на кокни.

– Воу-воу! Полегче, – рассмеялся бомж. – Бабы, да?

– Ты глухой или тупой? Я сказал: исчезни!

– Тебе это ничего не напоминает, – из-за спины бомжа выплыл Тим. – Вечер, дождь, бутылка виски в руке…

Алкоголь стремительно разносился по кровеносным сосудам. Он расслаблял мозг, но не мог унять ярости Грегори.

– Моя старуха прогнала меня восемнадцать лет назад из дома, – бомж был невозмутим и настроен решительно. – И я вот живу на улице, сплю, где придется…

– Мужик, тебе что вообще нужно? – оборвал его Грегори.

– Небольшая малость, сэр, пару баксов, – бомж покосился на початую бутылку вискаря.

– Не торопись его посылать, – внезапно смягчился Тим. – Этот вонючий бомжара здесь неслучайно.

– Чтобы ты купил дешевого пойла и нажрался вусмерть?

– Именно так, сэр, – улыбнулся бомж желтыми зубами. – Если вы, конечно, будете столь щедры.

Грегори, глядя ему в глаза, сделал внушительный глоток виски. Смакуя вкус «Джека». Наслаждаясь каждой каплей. Чтобы этому вонючему бомжу было завидно.

– Не веди себя как ребенок. Пригласи его, – настаивал Тим.

– Но зачем? – недоуменно спросил его Грег.

– Ну… затем же, зачем и вам. Виски успокаивает нервы и…

– Поковыряйся у себя в ушах, может нащупаешь остатки вытекших мозговых извилин, – нетерпеливо объяснял мертвец. – Твои полумеры загадили всю нашу студию. Зато это – твой будущий шедевр.

– Этот? – Грег небрежно указал на бомжа.

– Он самый! – от чего-то рассмеялся бомж.

– У тебя какие-то особые критерии? Бери, что дают, и не кабенься.

– Окей, ладно! Мистер… как тебя вообще зовут?

– Меня? На улице меня зовут Лапшой, – бомж схватил и потряс свои длинные слипшиеся патлы.

– Короче, Лапша, у меня сегодня был действительно паршивый день. В моей студии сейчас полный бардак. – Грегори указал в сторону трехэтажного дома. – Поэтому я заплачу тебе, скажем, пятьдесят баксов, если ты мне поможешь прибраться.

Глаза у Лапши зажглись в предвкушении очень хорошей сделки. Наверняка, он сейчас представил, сколько бухла или наркоты купит на вырученные деньги. Однако он строго спросил:

– Ты же не из тех извращенцев, которые избивают и трахают в задницу черного брата?

– О, чувак! Нет! Он гораздо хуже! – проорал у него над ухом Тим.

– Нет, я не из этих, – Грегори сделал внушительный глоток, с прищуром глядя на Лапшу. – Только не иди рядом со мной. Не хочу, чтобы ваши черные братья решили, что у меня в студии богадельня. Окей?

– Не вопрос, сэр!

Бомж действительно шел за Грегом за десяток футов. Художник подождал его на лестнице и направился на третий этаж. Вставив ключ в замочную скважину, он его предупредил:

– То, что ты сейчас увидишь, – это свиная кровь, понял? Поэтому не выпадай в осадок и не ори.

– Хорошо, сэр, – покорно отозвался Лапша.

В студии стоял настоящий смрад. Металлический запах ощущался буквально на языке, вызывая тошноту и головокружение. Амбре Лапши только усугублял ароматы.

– Швабра, ведро и моющие средства там, – Грегори махнул в дальний угол. – Сливать все это говно можешь в унитаз.

– Сэр, а позволите мне для начала выпить… Это действительно жуткое зрелище, – робко попросил Лапша.

– Да, конечно, – Грегори пошел на импровизированную кухню, состоящую из двух навесных шкафчиков, поставленных на пол возле холодильника, чтобы взять чашку.

Лапша одним глотком прикончил виски и пошел наводить порядок. Грегори закрыл дверь, и убрал ключ в карман. Дабы не терять времени он взял холст, измазанный каплями собственной крови и куриными перьями с начал его замазывать белой краской.

– Ну и какого хера ты ждешь? Бери свой матюхин или как та херня называется, и вспарывай его!

– Не сейчас, мне нужно подготовиться, – сквозь зубы ответил Грег.

– А мужик, значит, задарма будет тебе полы мыть?! Ты получил огромные бабки и возомнил себя капиталистом? Владельцем хлопковой плантации! Пускай негр делает грязную работу, а я тут пока буду возить кисточкой! Ведь я такой охеренный художник!

– Что за херня? – Лапша подпрыгнул на месте, едва сохранив равновесие. – Что за колдовство?!

Возле швабр дремала обезглавленная курица, которая оживилась при приближении бомжа и изучала его с высоты своего птичьего роста, вертя обрубком.

– Это мой питомец. Сэр Николас, – небрежно отозвался Грег. – Не обижай его, и он не обидит тебя.

– Как он живет без головы? – вцепившись в швабру спросил Лапша.

– Так же, как и пять миллиардов населения земли, – заметил Грег.

Когда холст был загрунтован и успел основательно просохнуть, Лапша смог отмыть меньше половины помещения. Он больше разводил грязь, чем ее убирал, но Грегори уже это мало интересовало. А вот разговоры Лапши о его нелегкой жизни, разводе с женой и жидо-масонах в американском правительстве уже начинали надоедать. Грег снял просушенный холст в подрамнике с мольберта и положил на пол. Рядом он поставил бутылку виски, а на будущую картину бросил пятидесятидолларовую купюру.

– Лапша! – позвал бомжа Грег. – Завязывай, уже поздно. Присядь отдохнуть.

– О, спасибо, сэр, – бомж вспотел от трудов и паров крови.

– Присядь, выпей, – Грег указал на складной стул. – Ты хорошо потрудился. Днем можешь прийти снова и заработать столько же.

Лапша покорно сел на стул и схватил бутылку виски, жадно глотая ее содержимое из горла. Деньги лежали перед ним, но он их будто бы не замечал.

– Вы очень добры, сэр. Признаюсь, тогда на улице… я подумал, что вы меня изобьете. Белые парни не любят стариков вроде меня, постоянно пытаются самоутвердиться за счет слабых. А я ведь воевал во Вьетнаме…

– Да это же ветеран боевых действий! Спорим, он сейчас начнет нудеть, сколько крови он пролил за свою страну.

– Я ведь проливал кровь за свою страну, но все равно остался человеком второго сорта…

Тим оскалился. Бомж продолжал вспоминать былые дни, даже не замечая, как Грегори начал раздеваться, пока не остался в одних трусах. Он унес в шкафчик одежду. Там же он выбирал инструмент для своей будущей картины. Нового шедевра. Выбор пал на разводной ключ, оставленный, видимо, прежними арендаторами под мойкой. Грегори взвесил его в руке – должно сработать. Он спрятал инструмент за спину и подошел поближе к бомжу.

– Лапша, ты не взял деньги. Они прямо перед тобой.

– Ох, сэр, я даже не заметил, – он ловко схватил купюру и, скомкав, отравил в карман засаленных и измазанных кровью штанов.

– Скажи что ты перед собой видишь, – вкрадчиво спросил Грег, но достаточно громко, чтобы старик не обернулся и не стал переспрашивать.

– Белый лист, – ответил тот.

– Ух, какой же ты зловещий! – прокомментировал Тим.

– Любой шедевр всегда начинается с идеи, а воплощение – с чистого листа, – продолжил Грег.

– Наверное, вы правы. Я помню, впервые рисовал со своим сыном, когда ему было только четыре года. Он спросил меня, что бы я хотел нарисовать, а я не нашелся, что ответить. Ему сейчас, наверное, столько же лет, сколько и вам, сэр.

Рука, держащая разводной ключ, онемела и вспотела.

– Ой, божечки, у него же есть дети! Как же мы его будем убивать? Это же аморально! Нет-нет-нет! Грегори не такой. Это же ведь СОВСЕМ ДРУГОЕ!

– И он стал рисовать рыцарей круглого стола. Очень уж он любил сказки про короля Артура, – в голосе Лапши мелькнула слезливая нотка. – Мне его сильно не хватает, сэр. Как и моей жены. Я сам все просрал – знаю. Не знаю только, как она терпела меня столько лет… Я не должен был вернуться с войны, но вернулся. Совершенно потерянный, лишенный всякой надежды, не понимающий, как жить мирной жизнью…

Ярость давно улетучилась. Грег стоял почти голый, с разводным ключом в руке, желающий убить ничего не значащего ни для него, ни для общества человека. Зачем он с ним заговорил? Зачем дал ему рассказывать про своего ребенка, свою жену? Теперь это не просто человек…

– Я тоже был не просто человек! – завопил Тим в лицо Грегори. – Только ты меня ни хера не спросил, а что же я вижу на твоей блядской пустой картине! Может быть, я бы тебе рассказал про Куки младшего, и ты бы меня отпустил живого и невредимого? А, мудила?!

– … уже не мыслил жизни без наркоты, и пошел по наклонной…

– Так чего ты стоишь, размазня? Пожалеешь этого вонючего бомжа? Нас все в жопу поимела жизнь! Только вот сейчас ты решаешь, жить ли ему дальше, или стать очередным бурым пятном на твоем холсте!

– … на улицах не выжить в одиночку, но я пытался…

– Ты долго будешь маяться херней?! Может, купить еще дюжину куриц-зомби – сделаем из них живую инсталляцию! Пойми ты уже наконец: Гитлер вошел в историю, убивая людей. Тед Банди, Джек Потрошитель, Джеффри Даммер! Ты никогда не войдешь в историю, если будешь рубить куриц и плескаться свиной кровью!

Бомж допил содержимое бутылки, смачно рыгнув. Он уже оперся руками на колени – собирается встать.

– Спасибо, что выслушали, сэр. В наше время очень сложно встретить таких людей. Вы хороший человек, – сказал Лапша, отрывая зад от стула.

– Сейчас или никогда. Сдохнешь в неизвестности или войдешь в историю!

Рука обрушила разводной ключ в темечко Лапши, в глубину его сальных нечесаных патл. Он вскрикнул, оставшись в напряженной позе, согнув колени и выпрямив спину. Еще удар.

– Вот! Вот настоящий Грегори Бойл, – завопил Куки. – Узри, мир! Грегори Бойл – художник, убийца, миллионер!

Лапша падает на колени. Его и без того слипшиеся волосы окрашиваются в ярко-красный влажный цвет в месте удара. Поза напряжена, но руки замерли в неестественном положении – поврежден мозг, двигательный центр.

– Что ты стоишь? Хочешь бросить все на полпути? Как твоя мамаша, пытающаяся выбраться из петли!

Ярость снова вернулась. Другая. Она не направлена на Грегори. Она направлена на голову Лапши, к которой щекой прижался Тим, нежно приобняв одной рукой. Он улыбается, дразнит, провоцирует и продолжает говорить.

– Ой, Грегори! Ты уже вернулся! Подожди, сейчас мамочка задушит себя, и вы пойдете есть мороженое!

Третий удар расколол череп. Лапша упал ничком на холст: его лицо, начиная от кончика носа, легло на полу, а вот голова – на белый прямоугольник. В пустом снежном пространстве красными бусинами появились три капельки крови.

Тим ничего не говорит – он тоже лег на холст, ногами от бомжа, и теперь смотрит на Грега. Мертвец продолжает улыбаться. Грегори давно не заглядывал в его глаза, покрытые белесой пленкой смерти, сквозь которую странным образом просвечиваются искренние детские эмоции. Он будто говорит: «Не останавливайся, продолжай бить: посмотрим, что из этого выйдет».

И Грегори снова ударил, попав точно в расщелину. Холодный металл добрался до мягкого мозга, покрытого серой оболочкой, фонтанирующей розовыми брызгами, кости черепа немного разъехались в стороны.

Струйка крови медленно выползает из-под головы на холст и так же медленно растекается по белой пустыне абсолютной пустоты.

Наполняет ее душой.

Руки дрожат. От запаха и адреналина хочется проблеваться. Грегори делает над собой усилие, чтобы сдержать поры, и снова заносит ключ, но уже высоко – над самой головой. Хрясь! Кровь брызгами летит в лицо, оседая на длинных ресницах. Холст преображается россыпью крохотных рубинов. Тим улыбается еще шире, наблюдая за эмоциями Грега, которых он сам не может видеть. Но почему-то видит. Будто бы смотрит на себя глазами Куки. И видит, что на лице Грегори Бойла нет страха, нет сожаления. Наверное, так его лицо выглядело в тот момент, когда он узрел свой первый шедевр.

Но довольно эмоций! Картина не закончена! Нужно вернуться к мерзкому примитивному физиологическому процессу ее создания. Нужно размозжить голову Лапши!

Вынуть из мозга все воспоминания о Лапше Младшем, малюющем рыцарей круглого стола.

Извлечь любовь к жене, горечь расставания и тоску о просранной жизни.

Достать из закромов черепной коробки воспоминания о Вьетнаме, криках сгорающих заживо гуков и их детей. Пулеметными очередями рассечь густой мясистый мозг.

Выжать из его кусочков воспоминания об одинокой жизни на улицах Нью-Йорка, пропитать их болью первой ломки и тяжестью последнего похмелья.

Раскрошить его сраную патлатую немытую голову, чтобы высвободить и запечатлеть всю его дерьмовую жизнь на небольшом прямоугольнике некогда белого холста.

Грегори бил, пока череп Лапши не превратился в кашу, оставив крошки костей и розовые кусочки мозга на холсте, пропитанном его кровью. Да и сам художник был заляпан с ног до головы. Это не отвратная свиная кровь, мертвая и вонючая. Эта краска настоящая. Только сейчас Грегори осознал, что имел в виду Омович – душа, запечатленная в холсте. Его рукой. Рукой настоящего художника. Разводной ключ выпал с громким звуком о кафель, вывел Грегори из транса. Животного опьянения. Быть самим собой. Настоящим собой.

– Эй, маэстро! Не хочу прерывать твою дрочку на самого себя, но картинка-то получается смазанной. Надо бы убрать весь мусор, пока он к херам все не испортил.

Грегори, вздрогнув, последовал указаниям Куки. Он голыми пальцами принялся убирать все лишнее, что не должно ни в коем случае испортить его картину. Кусочек за кусочком. Кропотливая работа. Настоящего художника.

Когда работа была закончена, он критически осмотрел картину.

– Похоже на алое дерево, охваченное пожаром ядерного взрыва.

– Да? А я вижу бабочку, – сострил Куки.

– Нет, я серьезно. Что скажешь?

– Ладно, если серьезно… Да хер его знает, на что эта мазня похожа. Но раз он воевал во Вьетнаме… Пускай будет напалм в джунглях.

– Думаешь? Как-то примитивно…

– Слышь, ты только что сказал про дерево в пожаре. Я изъясняюсь твоими мыслями, дебил. Лучше реши, что делать с телом – рассвет совсем скоро.

– Значит, оставлю его пока здесь, – ответил Грегори.

Он пошел в душ, чтобы смыть с себя кровь уличного бомжа-наркомана.

Сэр Николас осторожно выполз в центр студии, вышаркивая лапками по свиной крови. Безголовая курица явно не осознавала, что сегодня ночью рядом с ней родился очередной шедевр Грегори Бойла.

Шедевр № 2: «Древо смерти».

– Я бы все-таки поработал над названием, – заметил Куки.

Глава 11: Маятник

В своих снах Рэй пытался вернуться к образу одинокой скалы и океана, но сознание снова и снова относило его морской волной до небольшого двухэтажного домика с белой оградой. Он просыпался в холодном поту и с дикой болью каждый раз, когда оказывался на самом пороге, прикасаясь к холодной мокрой дверной ручке. Вот и сейчас он содрогнулся телом, закованным в гипсовый мешок. Кожа готова была лопнуть, будто изнутри ее прогрызали черви, мерзкая щекотка ползающих под гипсом насекомых изводила его, и даже обезболивающие, которые давали пару раз в день, не могли прогнать мерзких паразитов.

– Который час? – нервно выдохнул в пустоту Рэй.

– Уже вечер, герр детектив! – отрапортовал сосед. – Раз уж ты проснулся, может, в шахматы?

– Мне неинтересно с тобой играть. Какой сейчас день?

– Вроде четверг, восьмое февраля, – неуверенно ответил сосед.

Время в этой клетке, наполненной звуками боли и страданием всех ее пленников, практически перестало существовать, став чем-то эфемерным. Придуманным и навязанным. Он не мог смотреть в окно, но света оттуда было слишком мало. Чертова зима с ее бесконечными дождями и серостью, как вся его жизнь, залитая янтарем в самых худший ее период.

– Здравствуйте, Рэймонд. Как ваше самочувствие, – тихой поступью кошки Иезекииль оказался у самой кровати Милт, застав его врасплох.

– Боже! Как Вы… Нельзя так пугать… – Рэй готов был выругаться на Изи, но тут же вспомнил, как сильно от него зависит.

– Простите, я не хотел. Вот вещи, которые вы просили. И телефон с сим-картой. Она на мое имя, поэтому прошу воздержаться от звонков заграницу.

– Спасибо, Изи, – смягчился Рэй.

На его груди оказался давящий груз, рука нащупала знакомую обложку в искусственной коже на 667 страниц формата А4. Вся его работа за прошедший год, номера телефонов, показания свидетелей, описание объектов, улик, доказательств, расшифровка телефонных разговоров…

– Ваш кейс под кроватью, – сказал Иезекииль. – Признаюсь, стоило больших усилий, чтобы забрать их из участка. Судя по всему, Вас там не сильно-то любят…

– Неудивительно, я не Мисс Вселенная-95, чтобы меня любить, – он нащупал маленький пластиковый корпус телефона. – Удивительно, еще пару лет назад казалось, что это привилегия для военных и богачей.

– Прогресс неминуем, Рэймонд, – голос Изи улыбнулся. – Совсем скоро в каждом доме будет компьютер с доступом ко всем знаниям человечества…

Рэй попытался пролистать гроссбух, но тот был слишком тяжелый, чтобы он смог поднести его к своему лицу.

– Изи, простите, что прерываю ваши фантазии. – Вы не могли бы мне помочь. Мне нужно найти и набрать номер моего нанимателя.

– О, детективная работа! Мне всегда хотелось поучаствовать в настоящем расследовании. Как Шерлок Холмс и доктор Ватсон!

– Мне нужен номер Келли Фултон, – прервал его Рэй. – Будьте добры. Он должен быть в конце, страница седьмая от конца.

Иезекииль мягко взял телефон из его руки и стал листать страницы. Слишком медленно, будто бы изучает материалы. Это раздражало Милта, но с другой стороны – ему нужен был свежий взгляд на дело. Он, наконец-то, долистал до нужной страницы, набрал номер и положил телефон в руку Рэя. Пошли гудки. Долгие и вязкие. Тишину прервал уставший, почти безликий женский голос:

– Алло?

– Келли, это Милт. Рэй Милт, детектив…

– Я помню, кто вы, мистер Милт, – ни гнева, ни слез, полное эмоциональное опустошение. – А еще помню, что Вы обещали найти убийцу Тима…

– Да, Келли, я нашел его… И попал в аварию, сейчас я в больнице и не могу двигаться…

Она ничего не ответила, только слушала.

– Келли, для расследования мне нужна стоматологическая карта Тима.

– Что? Зачем? Тим… редко ходил к дантистам…

– Тогда любые следы его ДНК: зубная щетка, расческа с волосами, грязное белье – все что угодно. Вы слышите меня, Келли?

– Милт… ох, боже… что вы делаете, зачем?

– Келли, просто сделайте то, что я говорю. Я отправлю к вам человека. Сегодня же. Я не могу больше терять время. Отключаюсь.

Он нажал кнопку сброса. И сделал глубокий вдох. А затем – выдох. Рэй чувствовал на себе взгляд Иезекииля: заинтересованный, изучающий. От этого взгляда Милту стало не по себе. Он попросил Изи отыскать номер Фуллера и передал ему телефон. Тот выполнил просьбу.

В этот раз ему не повезло – телефон жулика больше не обслуживался. Тогда он попросил найти номер Гарри Гилберта. Тот взял трубку практически сразу.

– Гилберт, это Рэй Милт, – четко и громко назвался он.

– Кто?

– Тот мужик, который отметелил тебя в парке возле дома, переломав все пальцы на левой руке. Припоминаешь?

– Что тебе еще надо? Я тебе все сказал! – собеседник готов был прервать звонок.

– Положишь трубку, и, не сомневайся, я пересчитаю все пальцы на правой руке. Мне нужен Фуллер. Знаешь, где он?

– Даже если бы знал…

– Не корчи из себя крутого мужика, Гарри. Помни: я знаю, где ты живешь. Поэтому просто скажи – где Джим Фуллер.

– Я… не… хорошо, я передам, что ты звонил…

– Где, мать твою, Фуллер? – Рэй добавил угрозу в голосе.

– Он… эээ… черт. Ладно, – Гарри сдался и продиктовал цифры. – Только я тебе ничего не говорил.

– Ты идиот, Гилберт, – Рэй завершил вызов. – Изи, ты записал?

– Да, Рэймонд. У вас своеобразная манера вести расследование, не находите?

– Вы ничего не знаете о моей манере, – Рэй набрал номер, который продиктовал Изи.

Пошли гудки. Трубку никто не брал. Слишком долго. Невидимые черви с новой силой закопошились под кожей Милта, он нервно заерзал, оставаясь при этом неподвижным.

– Вам нравится ваша работа, Рэймонд? – Изи мягко улыбнулся, в его вопросе слышался искренний интерес.

– Конечно… Иначе бы я ей не занимался. Наверное… – неуверенно ответил Рэй. – Больше я люблю только музыку. Диско.

– А мне больше нравится американский кантри. Как я уже сказал, у Вас интересная манера вести переговоры. Судя по всему, этому Гарри от вас серьезно досталось.

– Не стоит его жалеть, Изи. Он грабитель-рецидивист, который при всем при этом избил и изнасиловал женщину.

– Безусловно. Он заслуживает наказания. И он получил его, как я понимаю. Но вы решили наказать его, как бы выразиться, от своего лица…

– Это было необходимо: он напал на меня, а я защищался. Не более того.

– Значит, в момент самообороны вы сломали ему палец за пальцем на левой руке?

– Нет, в смысле… Черт… Да, мне пришлось слегка на него надавить, чтобы получить нужные сведения. Вы это хотели услышать?

– Я просто хотел знать, для чего вы это делаете.

– А выглядит так, будто решили прочитать лекцию о нравственности для 51-летнего отставного копа.

– Прошу простить меня, если вам так показалось. Так для чего вы это делаете? Вашу работу, которая вам так нравится.

– Чтобы помогать людям, Изи. Может, я и не образец для подражания, но я пытаюсь сделать этот мир чуточку лучше, чуточку чище.

– Похвально. Вам, наверное, без труда удается отличить честного человека от того, чьи помыслы нечисты. Отличать ложь от правды. Не так ли?

Рэй промолчал. Он совсем не был настроен на такой разговор. Он должен продолжать звонить, а не обсуждать избиение сраного идиота Гарри. Да, он не гнушался насилием ни в полицейской работе, ни в роли частного детектива. Насилие – вынужденная необходимость, без которой на улицах невозможно выжить. Так зачем вообще нужен этот разговор?

– Изи, я бы хотел сделать еще несколько звонков, если вы мне поможете, конечно. Вы не против?

– Да, Рэймонд, – его щеки слегка покраснели, кажется он немного смутился. – Как я еще могу вам помочь?

– Мне нужен номер мистера Вернера: Джи Эс Вернер, лаборатория. Он должен быть между 75-й и 78-й страницей. «Дело сына Честерти».

– Хм… интересно… – Иезекииль с интересом разбирал уборный почерк Милта, погружаясь в суть прошлогоднего дела. – Надо же!

– Что? Вы нашли номер? – нетерпеливо потребовал Рэй.

– Пока нет, но… Я просто поражен историей сэра Честерти. Как вам удалось раскрыть это дело?

– Вы… ох, черт. Очевидно было, что объявившийся спустя 13 лет Дэнни Честерти был самозванцем, но его мать так сильно поверила в то, что ее пропавший в 12 лет сын выжил и вернулся домой, что убедила в этом и отца, и себя. Только сэр Честерти не был столь наивен, потому нанял меня. Анализ ДНК, довольно дорогая процедура, подтвердила опасения. Но ему хотелось знать, что стало с настоящим Дэнни.

– А он был так сильно похож на настоящего Дэнни Честерти?

– Нет, совсем не похож. Разве что додумался покрасить волосы.

– Судя по расшифровке вашего разговора, он…

– Да, давно был мертв. Судьба у парня оказалась незавидная – четыре года сексуального рабства в Чили… Ух.

– Тем не менее, у этого парня, лже-Дэнни, получилось сбежать…

– Не получилось – его отпустили, когда он растрепал своей маман, что Дэнни – сын состоятельных родителей в Лондоне. И он готов выдать себя за него, чтобы нагреться и поделиться с чилийскими сутенерами. Он использовал этот шанс, чтобы покинуть притон, но решил не останавливаться и присосаться к богатенькой фамилии, – глаза Рэя впервые заблестели воспоминаниями о громком деле.

– Что с ним стало, Рэймонд?

– С парнем? Раз газетчики не писали о громкой и скандальной истории семьи Честерти, значит… – он замолчал. – Так что с контактом Вернера?

– Ах, да. Сейчас, – он перелистнул страницу и нашел нужный номер, набрал и протянул трубку.

Рэй очень сильно надеялся, что Вернер ответит. Черви под кожей начали извиваться еще сильнее, но он напряженно терпел.

– Да, слушаю, – ответил наконец собеседник.

– Профессор Вернер, добрый вечер! Это Рэй Милт… детектив.

– О, мистер Милт! Давно мы с вами не виделись…

– Да и, к сожалению, в ближайшее время не сможем – я в больнице…

– О, с вами все в порядке?

– Выкарабкаюсь. Профессор Вернер, мне нужна ваша помощь, но в данный момент я несколько… недееспособен. Вы могли бы провести сравнительный анализ ДНК. Я заплачу, как только выберусь из больничной койки.

– О, мистер Милт, мы говорим об официальном отчете или особой услуге?

– Боюсь, о первом варианте…

– Тогда без оплаты этого сделать не получится, – с искренним сожалением ответил Вернер. – Хотя я очень хотел бы вам помочь, мистер Милт.

– Профессор, это в рамках дела об убийстве. Подозреваемый – в другой стране, он нестабилен и крайне непредсказуем. Мы можем в этот раз пренебречь официальной процедурой?

– Почему вы просто не передадите это дело полиции, мистер Милт? Вам так важно поймать преступника самому?

– Именно, профессор Вернер – он дважды оказывался у копов, но с ним ничего не смогли сделать. А еще у меня очень мало времени и…

– Я вас понял. Возможно, кто-нибудь из ваших доверенных лиц смог бы провести официальную транзакцию и должным образом заполнить бумаги?

– Я… кхм… – Рэй скосил взгляд на Иезекииля. – Я поспрашиваю. Спасибо, профессор Вернер. Отключаюсь.

Он погрузился в свои мысли, помогающие ему отвлечься от свербящей и грызущей боли в конечностях. Просить Иезекииля совсем не хотелось – это деликатная процедура, чтобы доверить ее незнакомому человеку. Криспин? Да, пожалуй, но он вернул свой долг, когда согласился прикинуться журналистом для Бойла. Он сжал уточку под одеялом, издавшую хриплый писк, но он не решался задать Даки вопрос у всех на виду. Достаточно было того, что он отвечает на вопросы Изи. Нужен кто-то непосредственно вовлеченный в это дело. Подожди-ка!

– Изи, мне нужен номер Николаса Стоуна, он на последней странице.

Тот без лишних вопросов набрал и вернул трубку. Ответила Роза. Черт, это номер его поместья. Решение этого вопроса сильно затянется.

– Мисс Роза, это детектив. Рэй Милт. Мне нужно чрезвычайно срочно поговорить с сэром Николасом. Вопрос касается дела мистера Бойла. Мой номер, – он глянул на Изи, тот понял и продиктовал ему. – Роза, вы записали?

– Д-да… мистер Милт, – взволновано сообщила женщина.

– Отключаюсь.

Повисла недолгая пауза – Иезекииль вновь решил покопаться в биографии Милта:

– Рэймонд, вы так самозабвенно и полно отдаетесь работе, как и диско-музыке, я полагаю.

– Потому меня и нанимают, Изи. Никому не нужен ленивый и глупый частный детектив, – заключил Рэй. – Кстати, все хотел спросить… Почему у вас такое странное имя?

Время перехватить инициативу в свои руки. Хватит отвечать – время задавать вопросы!

– Это очень долгая история, Рэймонд. И связана она с войной и наркотиками. Вы действительно хотите ее слушать?

– Пожалуй, вы знаете обо мне гораздо больше, чем я о вас. Время наверстать упущенное, – Рэй наконец-то смог улыбнуться, сверкнув своим железным зубом.

* * *

В Брайтон-Бич машина Грегори завернула в глухой темный переулок, еще не рассвело. Он открыл багажник и стал доставать тело Лапши, завернутое в кусок холста и полиэтиленовые мусорные мешки.

– То есть это все? Никаких поисков укромного места, кислоты, щелока – просто выкинуть? – Тим наблюдал, как Грег уронил сверток с трупом на асфальт.

– Во-первых, мы не в Вирджинии Уотер, а в Нью-Йорке: труп убитого бомжа – это обычное дело… – он волоком потащил сверток до мусорного бака. – Во-вторых, никто не станет его искать, а если найдут…

– И ты считаешь, что можно разбрасывать трупами туда-сюда? Тебя рано или поздно заметят и арестуют!

Щелк. Всплывший в сознании звук затвора фотоаппарата спровоцировал град мурашек по шее Грега.

Просто жуткое воспоминание навязчивого кошмара – не стоит впадать в паранойю.

– Я не собираюсь разбрасываться трупами, – сказал Грег, открывая крышку мусорного контейнера. – У него в организме полбутыля виски. Наверняка, если будет расследование, решат, что его прибили собутыльники.

– Ага, и завернули его в холст. Гениально, полковник Сандерс!

– Хватит меня так называть, – Грегори перевалил верхнюю половину трупа в бак и держал ноги. – Мало ли, что бомжи подбирают на улице, чтобы согреться.

Он скинул ноги Лапши в бак, подобрал из-под него несколько мусорных пакетов и положил сверху, чтобы прикрыть труп.

– Это русский район, – заметил Тим. – Почему ты приехал к русским?

– Мне кажется, они не сразу вызовут полицию.

– Возможно, твою машину заметили. Или вскоре заметят.

– Значит, надо убираться как можно скорее.

Грегори нырнул в салон своего «Поло» и поехал домой – к Оливии. Он не предвкушал от своего возвращения ничего хорошего: она явно злилась, а у него не осталось сил, чтобы искать нужные слова. Все мышцы гудели, глаза слипались, но надо было как-то осилить последний и самый сложный рубеж.

Приехав и поднявшись к квартире, он осторожно и очень тихо вставил ключ в замочную скважину и повернул. Внутри царила абсолютная тишина. Грег осторожно снял обувь и на цыпочках крался в ванную-комнату.

– Дорогая, я дома! – гаркнул Тим за спиной.

– Тише ты! – прошипел Грег.

Из спальни послышались энергичные шаги злой беременной женщины: Лив вышла в прихожую в коротенькой шелковой ночнушке и с опухшим лицом. Она была не просто зла. Она была в ярости.

– Убирайся туда, где ночевал, сраный козел, – Лив с ходу пошла в атаку.

– Да! Иди трахаться с безголовой курицей, урод! – невидимо поддержал ее Тим.

– Оливия, послушай меня, – начал Грег, но быстро понял, что слушать его никто не будет.

– Я сказала: иди к черту, Грегори! Только ты можешь оставить ночью свою беременную жену одну, потому что «расстроился»!

– Но я же…

– Ты такой ранимый, когда дело касается тебя, но в то же время тебе так плевать на других людей. На собственную жену, беременную твоим ребенком!

– Лив, прости меня! Я действительно совершил ошибку, окей?

– Хоккей! Знаешь, почему ничего не «окей»? Потому что тебе на меня посрать. Каждый раз ты извиняешь и продолжаешь творить ровно ту же самую херню! И мы уже который год все ходим по кругу, и каждый чертов раз ты извиняешься, а потом просто забываешь, за что извинялся.

– Похоже, она обдумывала свою речь всю ночь, пока ты возился с трупом Лапши.

– Что я тебе такого сделала? За что ты со мной так обращаешься?!

– Лив, я… Я говорил, что работаю над картиной для Омовича…

– У тебя на первом месте должен быть не Омович, а я! Я! – крикнула Оливия.

– Так я и делаю это ради тебя, Лив. Ради будущего ребенка, нашей семьи, – слова Грега казались убедительными, но только ему.

– Мне не нужны деньги Омовича! Мне нужно чувствовать себя любимой и защищенной, – она сжала кулаки. – Нужно, чтобы ты ночью был рядом, а не шарахался хер пойми где!

Она стукнула его кулаками в грудь и заплакала. Грегори обнял ее за плечи и прижал лицом к груди, но не прошло и десяти секунд, как она отстранилась.

– Фу… боже… От тебя воняет… – она не смогла договорить, ее прервал рвотный позыв.

Оливия убежала в ванную и склонилась над унитазом, готовая извергнуться, упершись обеими руками в сидение. Грегори встал в дверном проеме:

– Я… Я говорил, что мой эксперимент в студии провалился: 15 галлонов свиной крови вылились на пол и залили всю студию…

– Ты не помогаешь… – сквозь позывы крикнула Лив.

– Ты никому не помогаешь. Вероятно, что от тебя воняет трупом мертвого бомжа, с которым ты сегодня обнимался всю ночь, – совсем нетактично заметил Тим.

– Говорю так, как есть. Всю ночь пытался навести порядок, пока это все не засохло…

– И это все уже давно засохло.

Оливия не выдержала такой пикантной подробности – ее вырвало. Грегори попытался подойти, но она остановила его жестом, поэтому он вышел в прихожую.

– Интересно получилось: даже своей жене ты особо не нужен. – Тим сидел на корточках возле двери, изучая кровь под ногтями.

– Это не так, – шепнул Грегори.

– Все именно так. Она не выдерживает ни твоего запаха, ни твоего присутствия рядом с собой. Можно сколько угодно списывать это на гормоны, но ребенок ничего не изменит.

– О чем ты говоришь?

– Давай убьем ее!

– Это исключено! – взволнованно воскликнул Грег.

– Ты только представь, как ее душа шикарно ляжет на холст.

– Грегори, с кем, мать твою, ты разговариваешь? – он не заметил, как Оливия вышла из ванны и смотрела ему в спину.

– Ни с кем. Сам с собой. Лив, я очень устал, действительно устал… – он попытался сделать максимально скорбный вид. – Можно я помоюсь и немного посплю? И мы поговорим…

– Делай, что хочешь, – Оливия отправилась на кухню, не обращая внимания на Грега.

– Ты ее слышал? Делай, что хочешь: похищай, насилуй, режь, раскалывай черепа гаечным ключом – полный карт-бланш!

Грегори сбросил одежду и отправился в душ.

* * *

Сэр Николас поздним вечером покинул свой рабочий кабинет в Сити и отправился к черному «Крайслеру»: Майкл ждал его с обратной стороны двери. Роза позвонила полтора часа назад и взволновано поведала о звонке мистера Милта. Он прекрасно знал, где находится частный детектив, угрожавший ему в подвале собственного дома в Вирджинии. И не испытывал к нему ни капли сочувствия. Откровенно говоря, этот сукин сын полностью заслужил все свои полученные травмы. Главный врач клиники рассказал чуть больше двух недель назад, что Милт вышел из комы и теперь достает персонал и других пациентов. Видимо, сейчас Милт раздобыл – таки телефон и решил доставать его.

Тем не менее он был немного заинтригован: появился шанс унизить заносчивого детектива и поквитаться за тот позорный разговор в подвале. Он расположился на заднем сидении из белой кожи в «Крайслере» и велел Майклу везти его домой – в Челси. Стоун взял трубку автомобильного номера и набрал номер, который ему продиктовала Роза. Ответ последовал после первого же гудка.

– Алло? – Милт говорил нервно, даже взволновано.

– Мистер Милт, не ожидал так скоро услышать ваш голос.

– Сэр Николас, – в голосе детектива слышалась покорность и напускное уважение. – Как хорошо, что Вы позвонили…

– Я сильно надеюсь, мистер Милт, что это не ваша очередная жалкая попытка играть на моих отцовских чувствах. Это было бы крайне низко с вашей стороны.

На том конце провода возникла заминка. Значит, попал в самую точку. Сэр Николас решил дать детективу шанс, иначе говоря, продолжить игру и скоротать за интересной беседой время в дороге.

– Сэр Николас, тот зуб, что я нашел у вас в подвале. Есть основания полагать, что он принадлежит жертве Бойла…

– И что с того? Бойл в Нью-Йорке вместе с Оливией – они успели пожениться. Вы опоздали, мистер Милт. Значит толку от вас, как от козла молока.

– Но… его еще не поздно арестовать за убийство. Если присяжные признают его виновным, суд разрешит экстрадицию…

– И все газеты напишут, что дочь Николаса Стоуна вышла замуж за убийцу. Вы хотите, чтобы меня и мою семью публично опозорили в прессе?

– Лучше, чтобы она жила в браке с непредсказуемым и неуравновешенным убийцей?

Что-то в желудке сэра Николаса свернулось в тугой клубок. Милт, несмотря на свое плачевное положение, не потерял хватку. Этот ублюдок знал, на что давить.

– Каким бы жалким ничтожеством ни был Бойл, он… Он не посмеет обидеть Оливию…

– Жалкие ничтожества любят самоутверждаться за счет тех, кто не может дать им отпора…

– Оливия может! – сэр Стоун повысил голос.

– Я не сомневаюсь, сэр Стоун. Но сможет ли она себя защитить, когда будет спать?

– Что?

– Ничтожество, – ответил Милт. – Ему ничего не стоит сделать из вашей дочери очередную картину, пока она будет спать. И продать ее, как он сделал после убийства Тимоти Кука.

– Милт, Вы пытаетесь мной манипулировать. И у вас это очень плохо получается.

– А вы готовы закрыть глаза на то, что ваша дочь живет с убийцей, и каждый день подвергается опасности лишь для того, чтобы сохранить свою репутацию. И вы что-то говорите об отцовских чувствах?

– Мистер Милт, вам стоит более тщательно подбирать слова…

– Сэр Николас, я прикован к больничной койке, врачи говорят, что я вряд ли смогу вообще ходить. И все, о чем я думаю, – это о безопасности вашей дочери. Не о деньгах, не о своей репутации, и даже не о вашей репутации.

Клубок в желудке сэра Николаса пульсировал ненавистью и тревогой.

– Мистер Милт, вы сами уничтожили все условия для нашего сотрудничества…

– Или это сделали вы, назвав меня плохим отцом. Сэр Николас, при всем уважении… Мы можем дальше соревноваться в размерах эго, а можем действовать слаженно и продуктивно. Ради безопасности Оливии. И чтобы засадить гребаного Бойла. Вы готовы меня выслушать.

Зубы сэра Николаса сжались.

– Говорите, – спустя минуту велел Стоун.

– Спасибо, сэр Николас. Я хочу сопоставить ДНК найденного в вашем подвале зуба с ДНК Тимоти Кука. Я на 98 процентов уверен, что они совпадут…

– И что с того? Это ничего не докажет, если вы не найдете труп.

– Справедливое замечание, сэр Николас, – Милт перешел на шепот. – Поэтому я собираюсь украсть картину Бойла.

– Что?! Украсть у русского? Вы не можете даже ходить…

– Не сам, сэр Николас, я подыщу нужных людей, можете не сомневаться. Но ваша роль не менее важна: нужно отдать зуб на экспертизу.

– И все? Отдать чей-то зуб?

– И оплатить экспертизу…

– Ах, вот оно что! – в голове сэра Николаса сверкнул фейерверк злорадства. – Значит, в расследовании великого детектива Рэя Милта мне отведена скромная роль кошелька?

– А вы хотели бы лично залезть в дом безумного русского и украсть его любимую картину?

– Да как вы… Я не собираюсь спонсировать ваше сомнительное, преступное расследование…

– Тогда на вашем месте я бы отправил Майкла в Нью-Йорк, ведь вашей дочери телохранитель нужнее, чем вам.

– Милт, вы…

– Если вы не собираетесь помогать, то не тратьте мое время. Отключаюсь.

Милт бросил трубку.

Как он смеет! Чертов инвалид! Так мерзко и топорно требует помощи, даже не удосужившись попросить с уважением!

– Сэр Николас, мы приехали, – отозвался Майкл. Они уже десять минут стояли у аккуратного дома Стоуна.

– Подожди, Майкл. Я сделаю звонок.

Стоун нажал на кнопку набора последнего номера. Гудок. Еще гудок. Третий гудок. Четвертый гудок.

– Сэр Николас? Добрый вечер!

– Не смейте бросать трубку, мистер Милт!

– Вы звоните только поэтому?

– Я хочу Вам сказать, что Вы, во-первых, циничный и эгоистичный кусок дерьма…

– А во-вторых?

– А во-вторых… Вы… Ладно, я помогу вам, но…

– Тогда отправьте ко мне Майкла, уверен, вы знаете, в какой больнице я нахожусь. Я передам контакты профессора Вернера, на месте он объяснит, как заполнить официальные бумаги, чтобы результат был принят в суде.

– Но…

– Как только у нас окажется картина, мы передадим ее на экспертизу, однако эксперт не должен узнать, что она была украдена. Иначе доказательство не пройдет в суде. Я подумаю, как нам разрешить эту коллизию. И… Сэр Николас, вы еще здесь?

– Да… Милт…

– Я вам настоятельно рекомендую нанять частного детектива в Нью-Йорке. Попросите поставить прослушку в их доме, установить наружное наблюдение на Бойлом. Если вы, конечно, еще этого не сделали. Вы меня услышали?

– Я… Да, я вас услышал, но…

– Тогда отключаюсь. Хорошего вам вечера, сэр Николас.

Короткие гудки. Сэр Николас положил трубку, задумчиво глядя на собственный дом. Как сукин сын это делает?

* * *

Милт положил трубку на грудь и посмотрел на Изи, будто говоря: «Видишь, как я его!» Иезекииль лишь снисходительно улыбнулся. В палату зашла медсестра Уилкинс, сообщив, что часы для посетителей давно закончились и что мистеру Милту пора принимать лекарства.

– Что ж, Рэймонд, было очень интересно провести с вами сегодняшний вечер. Вы действительно удивительный человек, – он встал и направился к выходу.

– Могу сказать о вас то же самое. Когда вы в следующий раз придете?

– Я? Неужели моя помощь вам столь необходима?

– Так и есть, доктор Ватсон, – Рэй сверкнул зубом.

Иезекииль развернулся в дверном проеме, Рэй не видел его, но ловил каждое слово.

– Рэймонд, если вы будете способны принять мою помощь, я обязательно помогу. Но сейчас вы слишком сосредоточены на своей работе.

– Но как я узнаю? Изи? Иезекииль…

– Он ушел, – холодно констатировала сестра Уилкинс и протянула бумажный стаканчик с таблетками. – А вам лучше не нервировать ваших соседей телефонными звонками. Это больница, а не…

– А вам лучше бы держать язык за зубами, когда вас не спрашивают, – огрызнулся Рэй.

Сестре вновь поджала губы и удалилась.

– Эй! А воды? – Рэй заглянул вглубь стаканчика. – А хер с тобой! За вас, нервные соседи!

Он отправил горсть пилюль в рот и принялся разжевывать. Вкус был отвратительный, от горечи выворачивало, но Милт был непоколебим. Наконец-то, он сдвинулся с мертвой точки и перестал чувствовать себя бесполезным живым трупом на обочине жизни. Впереди самый сложный этап, который мало зависел от него, но…

Он нашел в журнале звонков номер Фуллера и нажал кнопку вызова. Давай, Джимми, бери трубку…

– Слушаю…

– Фуллер, это Рэй. Рэй Милт.

– Оу, мистер Милт. Гарри говорил, что вы меня искали. Вы уже нашли убийцу Куки?

– Если Гилберт сообщил обо мне, то почему вы не позвонили?

– Я звонил, но ваш телефон отключен за неуплату.

Фуллер все знает, это было очевидно: наверняка, его стукачи давно ему рассказали о незавидном положении детектива. Наверняка, он знает о продаже картины.

– Джим, почему бы тебе не перестать ломать комедию? Чем ты занят?

– Я? Эм… я дома, пью пиво и смотрю телевизор…

– Тогда выходи на улицу – я жду тебя на крыльце.

– Вы? Ждете? Но разве…

– Разве «что»? Разве я не лежу, переломанный, как манекен после краш-теста в Ашфорде?

– Точно! Вы, как всегда, проницательны, мистер Милт, – он явно улыбнулся в трубку.

– Судя по тому, как ты юлишь, ты снова взялся за работу. Я прав?

– Волка ноги кормят, – рассмеялся Фуллер.

– Значит, я по адресу. Мне нужны твои услуги, Джим. И в этот раз нужно, чтобы ты подошел к нему ответственно и не подключал идиотов вроде Гилберта.

– Вы просите меня… что?

– Ломануть дом одного богатенького ублюдка, Джим.

– Что?! Кого?

– Юрий Омович. Он купил картину с кровью Тимоти Кука.

– Серьезно? Ты хочешь, чтобы мы ломанули дом богатого русского?! Нет. Нет-нет-нет-нет! НЕТ!

– Послушай…

– Нет! Это ты послушай! Тим был моим лучшим ломщиком, да что уж там – он был мне почти как брат. Но! Как бы ни был дорог мне Тим, я никогда не стану вламываться в дом русского миллиардера! Мне жизнь дороже!

– Я тебя понял. Ты в своем праве – я не могу тебя заставить рисковать жизнью. Но и молчать о твоей деятельности не смогу.

– Хочешь сказать…

– Да, я сдам тебя со всей твоей сетью перекупов и стукачей. Я общался со стариком Стоуном: он в ярости и требует выдать ублюдков, посмевших вломиться в его дом…

– Ты не сможешь! Ты обещал… Твоя диктофонная запись ни хера не стоит! Ее не примут, как чистосердечное признание в суде!

– А кому нужен суд, Джимми? Стоун требует имена, и, представь себе, у меня есть три имени и два живых носителя этих имен.

– Да что ты несешь? Минуту назад ты просил меня ломануть русского, сейчас грозишься сдать Стоуну. Либо у тебя биполярка, либо ты просто…

– Ты тогда спросил в баре, настоящая ли граната. Помнишь?

– Что?

– Граната, которую держал бугай Барри. Ты спросил, настоящая ли она, а я тебе не ответил.

– Ну и что?

– Она настоящая, Джимми. Ты тогда был чертовски прав: мне нечего терять, и я иду до конца. Поэтому я получил свое прозвище, Джимбо. Я Открывашка. Примитивный и действенный инструмент, главная задача которого – искать правду и вершить справедливость.

– Не до хера ли ты на себя берешь, Милт?

– У тебя есть возможность попытать удачу и прижать к стенке убийц твоего «почти брата». Либо покорно ждать визита Майкла.

– Кто на хер такой Майкл?

– Это огромная груда мышц – бывший морской пехотинец Британской Короны, прошедший через все современные военные конфликты. По совместительству работает телохранителем сэра Николаса Стоуна. Идеальная машина для убийства в эргономичном корпусе.

Фуллер замолчал, пытаясь переварить информацию. Нельзя позволить ему это сделать.

– Джимми, извини, что отрываю от раздумий, но ко мне пришел посетитель. Угадай кто!

– Майкл?

– Что? Нет! Майкл лишь машина для убийств. Ко мне сам сэр Стоун. Поэтому вопрос снимается, твоя помощь больше не…

– Стоп! Погоди!

– Что? Простите, сэр Николас, я вынужден вас попросить подождать, – Рэй сказал в сторону от трубки.

– Не сдавай меня! Я попробую…

– Только неудачники говорят «попробую», профессионалы говорят: «я сделаю». Так ты профессионал Джимми? Или обосравшийся неудачник?

– Просто… твою мать! Просто скажи, что делать.

– О нет, Джимбо, в этот раз тебе нужно сверкнуть своим талантом самостоятельно. Мне нужна картина, которую Бойл намалевал кровью твоего дружка.

– Милт! Этот русский отвалил херову тучу денег за эту картину!

– Джимми, не обязательно красть всю картину. Мне достаточно соскоблить немного крови в чистую банку. Например, емкость для анализов. Ты справишься?

– Дурдом какой-то, – Фуллер тяжело вздохнул. – Я сделаю все, что в моих силах, но, откровенно говоря, мой нынешний ломщик – полное дерьмо.

– Дерзай, Джимбо. И запиши мой номер – держи меня в курсе.

Как только Рэй завершил разговор, он с удовольствием закрыл глаза. Обезболивающие начали действовать, а невидимые черви наконец-то прекратили елозить под кожей.

Долгожданный прилив.

* * *

Больше никакой свиной крови. И никаких чертовых куриц. Ну… кроме той, которая до сих пор носится по студии. Тим был прав: время полумер закончилось. Студия была вычищена до блеска.

Грегори осматривал свою усовершенствованную конструкцию: потребовалась помощь инженера и семь тысяч долларов, но теперь конструкция для маятника стала более податливой. Теперь положение высоты груза регулируется с пульта управления, значит источник краски можно поднять без физических усилий буквально за 20 секунд из любого уголка студии. И точно так же конструкцией можно двигать назад и вперед. И кроме того, главная ошибка при первом эксперименте – ненатянутый холст. Кровь скапливается лужами в складках, а этого нельзя допускать, поэтому он натянул холст строительными стяжками на металлических профилях вдоль стен. В считанных миллиметрах от кафельного пола.

– Дело осталось за малым – найти кого замочить, – подытожил Тим, сидя на перекладине под самым потолком.

– Даже не начинай об…

– Знаю, знаю, – мертвец поднял руки. – Погорячился. Не будем мочить твою женушку. Но мы в Бруклине – здесь полно бомжей и наркоманов.

– Скоро стемнеет, – Грег посмотрел на серое небо через мутное окно студии.

– Не думай об Оливии, – неожиданно произнес Тим. – Она никогда не поймет. И не оценит. Для нее ты слабый и любящий муж Грегори. В своих владениях – ты творец. Творец не станет думать о том, что отвлекает его от искусства.

– С какого хрена ты так заговорил? Как… как…

– Долбаный сноб? – Тим спрыгнул с высоты почти пяти метров, беззвучно приземлившись на холст.

– Нет. Будто ты мне помогаешь, – Грегори сощурил глаза, пытаясь разобрать эмоции на лице Тима.

– Если твоя жена начнет рыть носом, скажи, что сорвался и подсел на наркоту.

– Ч-что?

– Герыч, мефедрон, кокаин. В общем, все, на что хватит фантазии, – Тим проверил ладонью натяжение холста.

– Такое себе алиби…

– Не алиби. Это простое объяснение, которое она сможет принять. И простить, как однажды уже прощала. Твои ночные исчезновения и ранние возвращения не в очень адекватном состоянии.

– Вопрос остается открытым, Тим. С чего ты решил мне подсказывать и помогать?

– Знаешь… – мертвец встал на край холста, задумчиво глядя на Грега. – Мы ведь с тобой уже довольно долго.

– Так… И?

– И я насмотрелся всякого. В тот момент, когда ты оттяпал себе палец, я понял: без моих советов ты к херам отрубишь себе башку или член.

Тим держал каменное лицо, пока онемевшие мышцы лица не дрогнули и он не улыбнулся. Искренне и как-то по-дружески. Впервые за все месяцы. Не издевка, а обыкновенная дружеская подколка. Грегори рассматривал его окровавленное мертвое лицо с помутневшими глазами, пытаясь найти подвох, и тогда Кук заливисто расхохотался, согнувшись пополам. От такого зрелища Грег не смог сдержаться и тоже рассмеялся. На глазах выступили слезы, в груди начало болеть от смеха, но он никак не мог остановиться. Они стояли друг напротив друга и заливались до хрипоты из-за дурацкой шутки давно сгинувшего Куки.

* * *

– Оставь тачку здесь, – Тим авторитетно указал на небольшой магазинчик. – Дальше пойдешь пешком.

– Меня убьют раньше, чем я дойду до Бруклинского моста, – возразил Грег.

– Твою машину опознают, кретин. Сменить номера так и не сподобился. Как ребенок чесслово.

Грегори натянул серую толстовку с капюшоном, купленную в секонд-хэнде, и повязал платок, чтобы прикрыть лицо. Первая охота. Будоражащая кровь. Руки немного тряслись. Нужно выбрать достойную жертву. Желательно, с высоким артериальным давлением. И жидкой кровью. Он вышел из машины и запер дверь. Под Бруклинским мостом по вечерам стягивался целый палаточный городок, в котором он намеревался отыскать новую жертву. За полмили до цели асфальт был усеян самым разнообразным мусором, в том числе иглами от шприцов.

– Как ты выберешь жертву? – поинтересовался Тим.

– Я… не знаю, если честно. Нужен кто-то здоровый…

– И не слишком вонючий, да. Я о другом: как ты решаешь, кому нужно умереть?

Грегори задумался. Вдалеке, в сумерках, уже были видны яркие тенты палаток и зарево костров. Ветер Ист-Ривер задувал холодом в капюшон, принося со стороны городка миазмы десятков давно немытых тел и набитых мусором мешков, вытекающих на вздувшийся растрескавшийся асфальт.

– Я не решаю, – наконец ответил Грег. – До это все происходило как-то… само собой.

– Но сейчас тебе надо выбирать. И как-то убедить его отправиться вместе с тобой.

– Просто предложу денег…

– Зачем им идти за тобой, если тебя можно ограбить прямо там?

– Наверное… ты прав, но что мне тогда делать?

Мертвец не ответил. Он молчаливо шел чуть впереди Грегори и, как только они достигли лагеря бездомных, остановился у одной из горящих бочек, подставив руки под огонь. Волны Ист-Ривер бились о опору, захлестывая небольшую площадку. Грегори чувствовал на себе взгляды десятков любопытных глаз, серые обитатели сгрудились у бочек, пытаясь согреться заревом горящего мусора. Краем глаза он заметил молодого парня на ватном матрасе, который с отсутствующим взглядом грел зажигалкой героин в столовой ложке. Другой бездомный, на вид около 50 лет, разговаривал сам с собой. Тим ткнул в его сторону пальцем:

– Можешь говорить со мной. Здесь это считается в порядке вещей.

– Тогда подскажи, что мне делать…

– Уверовать в спасителя нашего! Иисуса Христа, – от бочки отделился страшный бродяга со струпьями на лице. – Ибо грядет Геена Огненная!

– Иисус сдох и сгнил, как твоя морда, – выпалил Грегори.

Гниющий заживо бомж разразился религиозным бредом, Грегори шарахнулся от него. Страх и отвращение захлестывали. Он все меньше чувствовал себя охотником в этих прериях.

– Да ты не стремайся, это преподобный Уилл. Он просто чокнутый, – у зеленой палатки сидел сильно заросший мужчина с черными глазами. – Я тебя здесь раньше не видел. Ты недавно?

– Что «недавно»? – переспросил Грег.

– Недавно на улице, – рот под густой бородой растянулся в улыбке.

– Он хоть и заросший, но выглядит вполне приемлемо.

– Да, недавно, – Грег сцепил перед собой пальцы рук. – А ты?

– Я? – мужчина развел руки, демонстрируя себя во всем убогом великолепии. – Я и забыл, когда у меня был дом. Как тебя зовут?

– Не называй своего имени!

– Меня зовут Тим, – Грегори хотел уже протянуть руку, но остановился. – А как… как тебя зовут?

– Как меня зовут на улице? Или имя, данное мне родителями? – увлеченно прохрипел бездомный. Что-то в этом хрипе Грегу показалось знакомым, как и в блеске черных глаз.

– А какая на хрен разница?

– Какая разница?

Незнакомец рассмеялся, хлопнув себя по коленям. Он с кряхтением поднялся: кажется, движения ему давались с трудом.

– Тогда зови меня Хорватом, – он протянул свою черную от копоти руку. Грегори ничего не оставалось, кроме как пожать ее.

– У тебя мягкие руки, – заметил Хорват. – И очень чистые. Как и твоя одежда.

– А я тебе говорил, что нужно основательно проговниться! Он тебя раскусил! – Тим сел на матрас, где минутой ранее сидел бездомный.

– Я же недавно на улице, – улыбнулся Грегори. – Строго говоря, первый день.

– Ну надо же, – Хорват достал из кармана куртки самокрутку и закурил, запахло травкой. – Не ночлежка, не церковная скамья, не заброшенный дом – сразу улица. Посреди зимы. Ты суровый, Тим. Или глупый.

Хорват плюхнулся на матрас, поежившись будто от боли, и затянулся косяком. Его черные глаза сразу заискрились хитрецой. Он затянулся еще раз и протянул самокрутку Грегу.

– Что стоишь? Возьми! – настоял Тим. – Это твой шанс!

– Я… я в завязке.

– Ты идиот, – Тим приложился ладонью в лоб.

– Как пожелаете, Ваше Величество, – Хорват иронично склонил голову. – Ты слишком далеко от Лондона.

– Ты о моем акценте? – Грегори натянуто улыбнулся. – Кажется, ты тоже из Англии. Почему тебя тогда зовут Хорватом?

Бездомный снова затянулся травкой. Небольшой участок лица между бородой и копной волос раскраснелся, теперь он добродушно смотрел на Грегори. Как на своего хорошего знакомого. И все сильнее Грегу казалось, что это ощущение взаимно.

– Я был совсем молод, когда в Сребренице вырезали мусульман – 24 или 25 лет, кажется. У меня была хорошая работа, любящая семья… Но я был юн и глуп: взял все сбережения и улетел вершить справедливость, как мне казалось. Война оказалась жестокой и абсолютно лишенной какой-либо справедливости…

Хорват замолчал, погрузившись в дебри своих воспоминаний. Его глаза остановились в одной точке – в окурке под ногами Грега. Остальные бомжи буравили взглядом его спину. Находиться здесь было опасней с каждой минутой. По крайней мере, так казалось Грегори. Но скорбь в голосе Хорвата завораживала, поглощала звуки в радиусе его звучания.

– Надо же: у нас тут еще одна искалеченная душа. Омович будет доволен. Зови его с собой, пока тебе бутылкой бестолковку не пробили.

– И что же было в Сребренице[8]? – осторожно спросил Грегори.

– Что? – Хорвата вырвало из опьяняющего оцепенения. – В Сребренице, как и по всей Югославии, была настоящая бойня. Не щадили ни женщин, ни детей. Я купил советский автомат и три обоймы, но ни сделал не выстрела. Меня поразило осколками гранаты. Все подумали, что я труп. И обращались, как с трупом. Ночью я выполз из- под десятков разорванных тел, покрытый кровью и дерьмом. С осколком в левом легком, в колене, в черепе. Я полз и задыхался, пока не потерял сознание. И не забыл, кто я вообще такой.

Каждое слово давалось Хорвату тяжелее предыдущего, будто все события он переживал заново. Его голос булькал кровью в левом легком, его руки повисли плетьми, будто несколько миль тащили за собой раненое тело по кровавой грязи уродливой войны. Паузы между предложениями душили тишиной.

– Меня нашла и выходила пожилая хорватка. Не знаю, как она меня нашла и почему взяла с собой. Очнулся в ее погребе с гнилой картошкой в собственном дерьме. В полной темноте, не понимая, кто я и где. А потом еще три года питался помоями, пока везде гремели выстрелы. Пока меня не вывезли беженцем солдаты ООН. И вот я тут, – он снова развел руки.

Сильная волна захлестнула опору моста, а холодный ветер отнес брызги к огню в металлических бочках. Тело Грега содрогнулось, но не от холода. От навязчивой мысли, что он когда-то знал Хорвата. И очень хорошо знал.

– И родители? Твои родители остались в Лондоне?

– Родители, – Хорват докурил косяк и растер между ладоней. – Кажется, прошло столько лет, когда я их последний раз видел…

– Ты не пытался вернуться домой?

– Из того дома уходил пышущий жизнью юноша. Таким его запомнили родители. Это был его дом. А мой дом, – он ткнул большим пальцем в палатку за своей спиной.

– Заблудшая душа, которая сама не хочет, чтобы ее нашли, – Тим, все это время слушающий Хорвата рядом с ним на матрасе, поднялся, чтобы подойти поближе к Грегу. – Надо его уводить, впереди вся ночь, нельзя терять времени.

Хорват погрузился в состояние ступора. Или медитации. Взгляд был расфокусирован. Кажется, что он был совсем не здесь. Где-то далеко. Или даже в другом времени. Грегори мучительно пытался вспомнить, что за человек перед ним. И словно молния, его мозг пронзила вспышка далекого воспоминания.

– Твои родители… Это Аллайа и Ибрагим Малик? – тихо произнес Грегори.

– Что ты сказал? – Хорват дернулся, выйдя из оцепенения.

– Ты – Амир Малик, – чуть громче сказал Грег. – Уже семь лет твои родители ищут тебя и ждут. Пошли со мной.

Грегори протянул ему руку. Хорват смог сконцентрировать на ней свой взгляд, а потом перевел его на лицо владельца. В его глазах колыхнулись воспоминания о другой жизни, которые были до войны. До наркотиков. До взросления.

– Грегори? – прошептал он?

– Да, дружище. Нам пора домой.

Грязная рука схватила пятерню Грега. Хорват с кряхтением встал на ноги.

* * *

Грег приоткрыл окна в машине, чтобы впустить немного свежего воздуха. Хорват, он же Амир, друг его детства, пропавший несколько лет назад, задумчиво смотрел в окно на невыразительный ночной пейзаж бруклинских улиц.

– Я все же не понимаю… Ты искал меня? – наконец произнес он.

– Да! – подал с заднего сидения голос возбужденный Тим.

– Нет. То есть не совсем. У меня сейчас действительно странный период в жизни…

– Ты сказал, что бездомный, но у тебя машина и ты везешь меня куда-то… в студию?

– Говорю же, тяжелый и очень странный жизненный период. Я тут вроде женился, переехал из Лондона, но все пошло по какому-то… другому сценарию.

– Сценарию фильма ужасов про обезумевшего англичанина.

– Но ты говоришь, что мои родители… Что они здесь, – Хорват пытался собрать свои разлетевшиеся в одурманенном сознании мысли.

– Не здесь, но они приедут, через день или два. Вот увидишь!

– Врешь и не краснеешь. Это мерзко даже для тебя!

– Что? – спросил Грег.

– Я ничего не говорил, – ответил Хорват.

– Ты собираешься прикончить своего кента! Не случайного бомжа, а чувака, с которым ты на одном горшке срал! Это аморально! Даже для такого дегенерата, как ты!

– И что ты предлагаешь? – вновь обратился к Тиму Грег.

– Да ничего! Я просто заинтригован! Накаляю обстановку, чтобы тебе стыдно стало, мразь ты этакая!

– Предлагаю? – переспросил Хорват.

– Я. Я тебе предлагаю: у меня там есть душ с горячей водой, бритвенные принадлежности, мыло – все дела. Приведешь себя в порядок, поспишь на диване. Закажем пиццу. И встретишь своих родителей при всем параде.

Он остановил машину в квартале от студии. И предложил Амиру немного пройтись. Тот был насторожен, даже подозрителен. Возможно, он под кайфом и немного на измене.

– Или твоя байка про его родителей не выдерживает никакой критики.

– Так… Как ты вообще? Что происходило после того… – Амир запнулся, не решившись закончить предложение.

– Как моя мать покончила с собой, а отец спился?

– После того, как мы виделись последний раз, но… да. И это тоже, – он засунул руки в карманы, съежившись под холодным ветром.

– Я не видел отца с 17 лет. Да и не хотел бы больше видеть. Пошел в художественный колледж, но как-то… в общем, не задалось. Меня отчислили со второго курса. Но я успел познакомиться со своей нынешней женой. И, если бы не она… Даже не знаю. Тоже, наверное, бродяжничал бы. Или сторчался на героине.

– А сейчас ты просто убиваешь людей и рисуешь их кровью картины. Нормальное хобби!

– Прости, – Амир остановился и посмотрел ему в глаза. – Прости, что не смог быть рядом, когда был нужен.

К горлу подкатил комок. Грегори уже и не помнил, почему их дороги разошлись. Просто они виделись все реже и реже, пока оба не исчезли из виду, растворившись в рутине повседневности и самокопания.

– Ты… не мог постоянно быть рядом, – он хлопнул его по плечу и продолжил идти чуть впереди. – Мне было достаточно, что ты был рядом, когда мне был нужен больше всего.

– Ой, какой ты нежный мальчик, Грегори! Вы еще пососитесь!

Амир втянул голову в плечи, то ли от холода, то ли от слов Грега. Они уже подошли к студии и поднимались на третий этаж. Грегори отворил ключом красную дверь и пропустил своего гостя вперед. Тот присвистнул от удивления, глядя на странную конструкцию посреди огромного зала.

– Так чем, ты говоришь, занимаешься? – Амир скинул мешковатую куртку, осматривая студию.

– Пишу картины… Писал. До этого писал плакаты для фильмов…

– Дааа, я помню. Ты всегда носил с собой огромный блокнот. Тебе с детства снились кошмары, которые ты переносил на бумагу.

– С тех пор особо ничего не изменилось: малыш Грегори до сих пор ссытся в штаны по ночам! – Тим снова забрался на вершину конструкцию, беззаботно болтая ногами.

– Так что это за херовина? – продолжил Амир. – Выглядит… впечатляюще.

– Да уж, – глаза Грегори сверкнули гордостью. – Честно говоря, на это ушли все мои деньги. Последние деньги. Платить за студии тоже нечем. Поэтому я стал подыскивать себе жилье… на будущее.

– Но… как ты это используешь? – спросил Амир.

– Я покажу тебе чуть попозже, – ответил Грегори. – Ты пока можешь принять душ. Он там, за стенкой. И вот еще…

Он подошел к столу, взял небольшую коробочку и протянул Амиру. Тот, открыв ее, обнаружил новенькую остро заточенную опасную бритву.

– Да я… уже привык так ходить, – он улыбнулся Грегу в бороду. – Но ты, наверное, прав. Нужно привести себя в человеческий вид.

– И жопу еще побрей! Малыш Грегори тот еще проказник, – крикнул из-под потолка Тим.

– Там свежее полотенце, шампунь, мыло… Все дела, – сказал Грег. – Я пока закажу еду. Хочешь что-нибудь выпить?

– Не откажусь, – ответил Амир и ушел в душ.

Грегори критичным взглядом глянул на тросы на вершине конструкции.

* * *

– … а потом старик Уолтер бежал за тобой четыре квартала, – сквозь слезы вспоминал Грег.

– Я нашел его вставную челюсть через год в той куртке, когда напялил ее зимой. Сую руку в карман, а там зубы! – вторил ему Амир.

Они сидели за единственным в студии длинным столом, сложив на него ноги, уплетали огромную пиццу и пили виски с колой. Амир сильно преобразился, сбрив бороду и укротив длинные курчавые волосы обычными канцелярскими ножницами. Нет, он все равно не был похож на прежнего себя: семь лет войны и уличной жизни его сильно состарили. Он сидел в одних трусах, обнажив многочисленные шрамы и ожоги, но, ударившись в воспоминания, вновь горел прежней энергией. Как будто им по 10 лет.

– И долго ты будешь с ним бухать и жрать? Когда рисовать будем? – Тим нервно ходил вдоль стола.

– Там под мостом, ты назвался Тимом, – прервал паузу Амир. – Почему?

– Да, действительно, почему? Может ты затеял что-нибудь гаденькое под стать твоей мелочной душонке?

– Если честно, меня напугал тот бомж, который орал про Иисуса. Потому я и назвал первое пришедшее в голову имя…

– Обычно как раз в такие моменты приходит в голову собственное имя, – заметил Амир. – Так повторюсь: что ты делал под мостом среди бомжей?

– Он тебя подозревает, все это время! Его уже отпустила травка, а вискарь не берет. Кроме того, прошу заметить, бухло сгущает кровушку…

– Я… Просто размышлял, смотрел на людей. Искал вдохновение, которое меня покинуло. В такие моменты хватаешься за любую соломинку…

Он как-то натянуто улыбнулся, но Амир не ответил. Его поза была расслаблена, но голос был слегка напряжен. Друг детства вслушивался в каждое слово, тщательное его анализируя.

– Мне надо отлить, – заявил Грег и встал со стула. – Только никуда не уходи.

Грегори ушел в душ, где и находился унитаз. Он запустил руку за сливной бачок и вытащил небольшую бутылочку, он сдернул небольшое полотенце с сушилки и обильно смочил жидкостью. Комнату наполнил противный сладковатый запах хлороформа. Когда Грег поднял глаза, на унитазе уже сидел Тим.

– О, излюбленный препарат уличных насильников. Подкрадешься сзади, придушишь и отымеешь его в очко? Гениальный план!

– Не бить же его молотком по голове, он мне нужен целым, – прошептал Грег.

– Вы так мило чирикали полтора часа, и за это время ты не придумал ничего умнее?

– Сейчас посмотрим, как это сработает.

Парень помочился и смыл воду. Он засунул полотенце в задний карман и вышел из комнаты, но не обнаружил Амира за столом. В сумраке студии он заметил фигуру в дальнем конце зала, Хорват сидел на корточках. Грегори осторожно приблизился к натянутому над самым полом холсту. Эффект неожиданности упущен. Пропитанное хлороформом влажное полотенце воняло в кармане джинсов.

– Грегори, что это за херня? – Амир держал в руках тушку обезглавленной курицы.

– О, черт! Это сэр Николас, похоже, я забыл его покормить… Дай мне его.

– Покормить? Грег, это безголовая курица… Мертвая к тому же.

– Что? Мертвая? – Грегори осторожно прошагал по монтажным стяжкам, держащих холст в натяжении.

– Напади на него сейчас, пока он стоит на корточках, – скомандовал Куки, идя параллельно с ним по холсту.

Но Амир встал, все еще держа в руках уже окоченевшую тушку цыпленка.

– Она воняет, Грег, – он повернулся и продемонстрировал трупик. – Что ты тут делал?

– Это мой неудачный эксперимент… Я отрубил ей голову, но она не умерла и…

– И ты ее кормил? Через шею? Почему ты просто не добил ее?

– Потому что я… не убийца. Я не убийца, – почему-то повторил Грег.

– Да! Ты не убийца – ты художник. Это совсем другое!

– Тогда скажи, – тихо произнес Амир. – Почему от тебя пахнет хлороформом?

– Ч-что?

– Хлороформ, Грегори. Я нанюхался его на войне. Старая хорватка душила меня чертовым хлороформом, когда приходили солдаты. Чтобы я не стонал от боли. Я не спутаю этот запах ни с чем.

– Тебя раскрыли! – заорал Тим. – Ты больше не охотник, тебе придется драться, чтобы не стать жертвой!

– Амир, я… не понимаю, о чем ты…

– Когда ты последний раз говорил с моими родителями?

Грегори молчал. Ноги наливались свинцом, руки опускались. Он чувствовал себя парализованным и беспомощным. Опять. И совершенно не знал, что делать дальше. Амир выпустил из рук тушку курицы, которая шлепнулась о грязный ковролин.

– Недели полторы назад, – тихо продолжил Амир. – Один бездомный пропал, примерно в этом районе. Старик Лапша. Он был безобидный, никогда никуда не ввязывался. А четыре дня назад его нашли в Брайтоне. С расплющенной головой. Скажи, Грегори, ты имеешь к этому отношение?

– Да!

– Нет, – излишне громко ответил Грег. – Я не знаю никакого Лапшу.

– Что у тебя в заднем кармане? Вытащи это, – Амир был спокоен, но тон не допускал какого-либо сопротивления.

Онемевшая от напряжения рука Грега медленно выудила из кармана мокрое полотенце. Амир не сводил с него своих черных сияющих пламенем глаз. Кажется, он видел его насквозь, всю его жизнь, его страх. И цель сегодняшнего вечера. Полотенце выпало из пальцев.

– Бей или беги, идиот! – рявкнул Куки.

Крик мертвеца вывел его из оцепенения, он смог оторвать ногу от пола и что было сил рванул к выходу. Прямо по чистому натянутому холсту. Но тут же оказался свален резким рывком: Амир одним прыжком обхватил его за талию, сплел ноги и взял в крепкий борцовский захват.

– Что ты натворил, Грег? – голос Амира по-прежнему был спокоен, но хватка была крепкой. – Что с тобой?

– Отпусти, – прохрипел Грег.

– Похоже, он тебе сейчас вывихнет плечо, – Тим склонился над парой, глядя в полные ужаса глаза Грега.

– Помоги мне…

– Грег, я тебя не узнаю…

– Тим, помоги мне… – капиляры в глазах художника начали лопаться от напряжения, он не сводил их с улыбающегося мертвеца.

– Хочешь моей помощи? Думаешь, раз ржал над моей шуткой, я стану тебе помогать? Наивный малыш Грегори…

В искалеченном теле Амира оказалась первобытная сила. Словно удав, он все сильнее сжимал Грегори да так, что кость руки, прижатой к его собственной голове, готова была надломиться.

– Помнишь, как ты выбил мне зубы гребаным молотком для мяса? Помнишь, Грегори?! Как ты унижал мой бездыханный труп, пока от него не осталась костяная розовая каша? Думаешь, я после этого стану твоим лучшим другом? Да тебя твой единственный друг сейчас переломает, как сраную ветку! Так что расслабься и получай удовольствие, мудила!

Глаза готовы были выскочить от напряжения. Он чувствовал через плотный холст холодный кафель, к которому его тело прижималось все сильнее и сильнее. Плечо готово было выскочить из плечевой сумки. Стоп! Труп сказал, расслабиться.

Расслабиться. Принять неизбежное. Рано или поздно это должно было закончиться. Нужно принять холод кафеля. Запах гниющей курицы. Боль в костях. И здорового мусульманина, держащего его в капкане жилистых рук.

Грег начал считать про себя: десять, девять, восемь, семь, шесть, пять, четыре… Тело обмякло, сначала ноги, потом пресс, грудь, плечи, руки и голова. Хватка Амира ослабла. Еще не время. Сдайся телом, но не падай духом: сохраняй сознание. Позволь теплу проникнуть болью в конечности. Позволь крови циркулировать по пережатым сосудам.

– Грегори, ты меня слышишь, – тихо спросил Амир.

Не отвечай. Твое тело расслаблено и недвижимо.

Отец снова пьян и снова бьет тебя. Ребра трещат под его ногами в уродливых шерстяных носках. Зимой он напивался всегда сильнее обычного. Ничего не оставалось, как принять ту боль, его импульсивную злобу, которую он мог излить только на своего единственного сына. Единственное, что оставалось – заткнуться и «умереть». Притвориться, что потерял сознание, и тогда он переставал бить. Переворачивал своего сына. И плакал. Тогда ты чувствовал, как отцовские руки трясутся мелкой дрожью, а на лицо падают маленькие горячие слёзы. И тогда ты понимал, что все закончилось. Когда отец проверял пульс и уходил, оставляя тебя в темной комнате.

– Господи, какой ты жалкий мудила, малыш Грегори! – злобно прошептал мертвец.

Крепкие руки переворачивают Грега лицом вверх, боль в плече едва выносима. Он чувствует затылком твердый кафель и, наконец-то, может дышать. Совсем тихо, одними лишь ноздрями. Холодный палец щупает пульс…

Пора!

Глаза Грегори распахнулись – лицо Амира было прямо перед ним, но глаза направлены куда-то в сторону. Будто он слушает его сердцебиение. Вся боль, которую перетерпел Грегори за всю свою жизнь, концентрируется на кончике его указательного пальца.

Возмездие!

Амир успевает взглянуть обоими глазами в самый последний момент. Палец ненависти вонзается в левую глазницу. Мокрый скользкий глаз утопает в ней, под пальцем Грегори. Мягкая упругая оболочка лопается, как вареное яйцо. И вся боль, заключенная на кончике указательного пальца Грега, вселяется в череп его лучшего друга детства, чья глотка рвется в крики боли.

– Твою мать! Вот это шоу! – сквозь крик Амира слышится восторженный вопль Куки.

Колено Грегори врезается в пах Амира. Пока он пытается сориентироваться, Грегори переворачивается и ползком движется к краю холста, где все еще валяется пропитанное хлороформом полотенце. Пальцы хватают мокрую ткань в тот момент, когда рука Амира цепляет его за шиворот и рывком возвращает обратно.

Он снова оказался на спине. Перекошенное болью лицо Амира окровавлено: кровь с прозрачной жидкостью течет из глазницы, с плотно зажатым веком. Целый глаз целит в лицо Грегори. Глаз за глаз?

– Они тебе еще пригодятся, – заметил Тим.

Тогда Грегори попытался ударить Амира в кадык, но тот перехватил руку. Нет! Так не получится! Грег извился змеей и оказался на спине Хорвата. Полотенце было в его руке.

– Понюхай-ка это! – Грег двумя руками прижал полотенце к его лицу.

Пальцы прижимали махровую ткань со всей силы. Амир пытался сопротивляться, вцепившись в руку. Он был силен, даже слишком, но с каждой секундой становился немного слабее. Надо лишь потерпеть. Еще немного.

Десять. Руки Хорвата продолжают тянуть вниз, тогда Грегори обхватывает его тело своими ногами.

Девять. Восемь. Семь. Шесть. Амир меняет тактику и цепляется ногтями в лицо Грегори. Тогда он прижимает подбородок к его шее так сильно, как только может.

Пять. Четыре. Три. Сопротивление слабеет. Тогда Грегори усиливает давление подбородком.

Два. Один. Руки Амира безвольно опадают, но Грегори не отпускает. Лишь едва разжимает пальцы, держащие нос, чтобы тот побольше вдохнул хлороформа.

Щелк.

* * *

Резкий запах вернул сознание. Не полностью. Голова раскалывалось, а перед глазами… нет, перед глазом все плыло. Снова ватка с нашатырным спиртом прилипла к сломанному носу. Амир одернул лицо. Действие тут же взорвало голову болью. В пульсирующем алом мраке он угадал лицо Грегори. Того самого Грегори, который был ему как брат.

– О, ты очнулся, – Грегори, кажется, улыбнулся, сложно было утверждать это наверняка.

– Черт возьми… что ты со мной сделал?

Амир попытался пошевелиться, руки оказались свободны, как и ноги, но висели в паре футов над землей. Каждое движение давалось с большим трудом. Грегори держался от него на расстоянии, и… совсем голый. Он спрятал правую руку за спиной…

– Ты спрашивал, «как работает моя хреновина», – Грегори постучал окровавленным ногтем по металлу. – А я обещал тебе показать.

– Ты чертов маньяк!

– Я решил построить этот механизм для рисования маятником. Принцип простой: ты подвешиваешь емкость с краской на веревку и позволяешь гравитации творить твою работу. Краска течет равномерно и выводит геометрию узора на холсте.

Грегори ходил туда-сюда, потом стал наворачивать круги, заходя за спину Амиру. От него шло абсолютное, одухотворенное зло, тихое, вкрадчивое, скрытое.

– Но я решил не доверять весь процесс гравитации. В каком-то смысле, ты мой соавтор. И мы с тобой, дорогой мой друг, напишем эту картину вместе… Заткнись, черт!

– Я ничего не говорил, – выдохнул Амир.

– А я и не тебе… так о чем я…

– Грегори, ты болен! Я не знаю, что с тобой произошло, но это не ты!

– Это я, Амир. Это всегда был я. Каждую минуту своей жизни. До последней капли… Только сейчас я…

– Ты не виноват, Грег, – прошептал Амир. – Ты был всего лишь ребенком.

– О чем ты?

– О твоей маме. Она была больна, она не хотела, чтобы все так…

– Не говори о ней!

– Грегори, что бы ты ни натворил… еще не поздно… Очистить свою совесть…

Художник подошел к нему поближе, глядя в один оставшийся глаз. Он вытащил руку из-за спины с небольшим пультом с желтыми стрелками. Амиру показалось, что это не единственный предмет в его руке…

– Моя совесть чиста, Амир. Я не убийца. Я творец!

Лампы над потолком зажглись ослепляющим светом, Амир зажмурился от рези в глазу. Лишь в самый последний момент он увидел, как в руке Грегори сверкнуло лезвие опасной бритвы, которой он несколько часов назад гладко выбрил свое лицо. По шее и голой груди потекло что-то горячее. Грегори отступил на несколько шагов и лег на холст. Тело Амира резко поднялось под самый потолок. Он схватился обеими руками за шею, пытаясь остановить собственную кровь.

Кровь с едва слышным стуком падала на белоснежный холст. Как капли дождя по зонтику. Стук становился все чаще. В панике Амир попытался извернуться всем телом, но лишь сильнее раскачивался на тросах. Внезапно конструкция начала двигаться вперед. Конвульсии становились все сильнее – он пытался вырваться из оков, но лишь сильнее разбрызгивал содержимое своих сосудов.

Грегори лежал под кровавым дождем и, кажется, улыбался с закрытыми глазами. Кровь капала ему на лицо, тело, даже на причиндалы между ног. С ужасом Амир смотрел на то, как огромный холст стремительно менял цвет с белого на красный, покрываясь мелкими черными точками.

Последнее, что он успел подумать, прежде чем сознание его оставило…

Картина была прекрасной…

Глава 12: Фрагменты единого целого

Оливия очнулась, вся покрытая холодной испариной. Малышка в ее чреве сильно разволновалась, причиняя маме сильную боль. Она посмотрела на вторую половину кровати: Грегори так и не вернулся домой. Опять. Холодная постель душила ее полным разочарованием супружеской жизни. Оливия последние несколько недель чувствовала себя брошенной и ненужной.

Низ живота потянуло тупой болью, заставив Оливию сдавленно вскрикнуть. Она закусила подушку, чтобы не закричать сильнее, когда малышка в ней пнула ножкой. Слеза выкатилась и капнула на белую простынь, за ней последовала вторая и третья. Боль стала невыносимой.

– Грегори, черт тебя побрал! Где ты?!

На миг ей показалось, что маленькая пятерня уперлась в стенку живота с обратной стороны. Нет – не показалось! Ребенок внутри прижал лицо и маленькие ручки в стенке своей крохотной «квартирки», пытаясь выбраться наружу. Боль была нестерпима, у Оливии перехватило дыхание. Маленький обитатель ее тела показался отвратительно уродливым: она смогла рассмотреть глубокие глазные впадины, маленький носик и слишком большой рот, открытый в безмолвном крике.

Она не могла больше держаться зубами за подушку, громкий крик тут же отскочил эхом от покрашенных стен и оглушил ее. Оливия перевернулась на спину и оперлась о мягкое изголовье кровати, с ужасом она обнаружила окровавленные простыни под собой. Биение ее собственного сердца неотвратимо и ритмично выталкивало их из ее чрева все больше и больше крови. Пока…

Маленькая ручка вылезла из влагалища и уцепилась коготками за складки окровавленной простыни. Оливия закричала в ужасе, по ее телу пробежала дрожь, поразившая болью от кончиков волос до самых костей. Вторая ручка присоединилась к первой, они обе вцепились в простынь и силой начали вытягивать их обладателя наружу, разрывая чрево матери отвратительной, ужасной схваткой.

– Боже! Твою мать! Что ты за хрень! Грег! Грег! – завопила Оливия.

Существо буквально прогрызало себе путь к свободе. Его голова была слишком большая, но ручки, они были необычайно сильны для своих размеров. Оливия не рожала – чудовище само лезло на свет, разрывая влагалище в кровавое месиво. Огромная окровавленная голова существа с жиденькими черными волосами освободилась из чрева матери, а за ним показалось хлипкое тело с почти прозрачной розовой кожей, обильно покрытой черной кровью. Внизу живота оказалась огромная зияющая дыра.

Оливия, задыхаясь от боли и собственных криков, сквозь слезы глядела на собственное тело и существо. Оно ползло к краю кровати, устремленно и яростно двигая конечностями, как огромное членистоногое насекомое. Добравшись до края, оно остановилось и медленно поворачивало голову, не двигаясь телом. Мать существа проглотила крик и затаила дыхание.

Она ожидала увидеть, что угодно, хоть самого дьявола. Существо довернуло голову и ощетинилось маленькими зубками. У него было лицо Грегори. Маленькое окровавленное чудовище улыбалось ей мерзким оскалом, но стоило ей моргнуть…

Оно бросилось на нее.

Крик разорвал ночную темноту спальни. Оливия в ужасе смотрела сквозь тьму туда, где было существо, но не могла ничего рассмотреть. Мокрое от пота тело дрожало мелкой дрожью. Она, не отрывая глаз от края постели, ощупала живот: все было в порядке. Только простыня была мокрая. Наверное, от пота. Оливия оперлась на изголовье, пытаясь перевести дух, давая глазам привыкнуть к темноте, все еще смотрела перед собой. Ожидала атаки мерзкого существа, но постепенно приходило понимание, что это всего лишь сон. Но что-то темное все же было на простынях, она сощурила глаза и не поверила им. Тогда она полезла рукой под ночнушку, и провела между ног. На пальцах осталась кровь.

– Что? Нет! Нет-нет-нет… еще слишком рано! Боже! – запричитала Оливия.

Она перевалилась с края кровати и засеменила к телефону. Чертов Грег! Почему его нет в самый нужный момент. Мысль о муже пронзила ее образом чудовища с лицом Грегори, вызвав приступ отвращения и новой боли. Боже! Очередная схватка ее поразила, только она взялась за холодный пластик телефонной трубки. Трясущимися пальцами она набрала номер службы спасения.

– Служба спасения 911,– прозвучал женский голос диспетчера.

– Я рожаю, – борясь с болью произнесла Оливия. – Двадцать пятая неделя беременности…

– Мэм, где вы находитесь?

– Астория… 29-я стрит… Дом напротив… Архгх!

– Мэм, какой дом? Мэм? Вы одна?

– Одна, – слезы брызнули из глаз Оливии, трубка упала на пол.

Она села на корточки, прижавшись лбом к тумбочке. И молилась, чтобы диспетчер догадалась отследить звонок, а врачи успели приехать.

– Грегори, я тебя ненавижу…

* * *

– Она… она великолепна, – произнес Грегори, осматривая сверху испещренное красными точками огромное полотно с призрачно белым силуэтом по центру.

Художник был с ног до головы покрыт засохшей кровью, он оставался абсолютно голым, несмотря на холод в неотапливаемой студии. Безжизненное тело Амира едва заметно покачивалось на тросах на самой вершине его потрясающего маятникового механизма, словно выжатый тюбик из-под краски. Уже абсолютно бесполезный.

– Когда закончишь дрочить на свою гигантскую менструальную подтирку, поразмышляй об утилизации своего лучшего друга детства. Уверен, что…

– Я позволял тебе говорить, гондон? – оборвал его Грегори.

– Ой! Что это! Малыш Грегори выпустил коготки? – Тим скрючил окровавленные пальцы наподобие кошачьих лапок. – Ты расстроился из-за того…

– Закрой свою вонючую пасть, мертвец! Мы не друзья, и ты не собираешься помогать. Я это хорошо усвоил. Теперь усвой ты: заткнись и не вякай, сраный мудила.

– Что? Убил третьего и возомнил себя Аль Капоне? Почувствовал себя опасным пацаном?

– Ты лишь плод моего воображения, а значит, я могу тобой управлять. Поэтому завали свою пасть!

– И ты это называешь воображением! «Заткнись», «завали», бла-бла-бла. Только на эту херню тебе и хватает твоего воображения!

– Заткнись!

– Вот я об этом! Ты очень посредственный художник с воображением мертвее этой пиньяты! – Тим говорил очень быстро, не позволяя вклиниться в свой монолог. – Давай откровенно: пока я не сказал тебе расслабиться и получать удовольствие, ты понятия не имел, что делать. Я тебя спас, неблагодарный кусок прокладки! Да-да, ты сейчас похож на использованный тампон! Видишь? Так работает хорошее воображение! Твое воображение тебя только что поимело, как батя твою мамку! А знаешь что?

Грег скрестил руки на окровавленной груди, с ненавистью буравя глазами Куки. И не спешил отвечать на вопрос.

– Я забрался в твою пустую черепушку и смотрел, как твой пидористический папаня тебя метелит как боксерскую грушу. И ты ему ни хрена не смог сделать. Так что ты сделаешь мне? Куску твоего больного ущербного воображения, а? Молчишь. Поэтому снимай свою уродливую елочную игрушку и вези его на свалку мертвых лучших друзей. Мудила!

Мертвец вновь одержал сокрушительную ментальную победу. Грегори был вынужден подчиниться: он опустил тело с помощью пульта и неторопливо отвязал от тросов. Амир свалился на холодный кафель как мешок картошки. Его тело начинало коченеть. Ночь готова была смениться утром, поэтому медлить нельзя. Нужно еще успеть помыться… Вряд ли он успеет домой до полудня…

– А почему бы тебе просто не оставить его здесь? Кто его тут увидит?

– А почему бы тебе просто не…

– Заткнуться. Вот, ты опять за старое, маленький негодник, – Тим расплылся в саркастической ухмылке.

Грегори тяжело вздохнул:

– Ты его прекрасно слышал: они знают о предыдущем бомже, теперь пропал их любимый Хорват. И меня видели. Ничто им не помешает сложить один к одному и сообщить копам. Поэтому нужно от него избавиться уже сейчас.

– Если ты его будешь тащить в таком виде да еще и ранним утром, – Куки критически смерил его взглядом. – В общем, я посоветую тебе расслабиться, когда коп поставит колено тебе на горло. Пакуй уже своего друга.

* * *

С большим трудом Грегори выволок на улицу тело Амира, завернутое в кусок старого ковролина к уже подогнанной ко входу машине. Он воровато осмотрел пустую улицу и, убедившись в отсутствии прохожих, открыл багажник.

Щелк. Противный холодок пробежал по загривку. Грег переборол необъяснимую тревогу и принялся укладывать труп в багажник. Завернутое в плотный ковролин тело не желало поддаваться – с ним пришлось долго бороться. Щелк. Основательно пропотев, он захлопнул багажник, сел за руль и завел двигатель.

– Куда ты его повезешь? Опять на мусорку?

– Почти – на свалку, – коротко объяснил Грегори и нажал на педаль газа.

– Неудивительно, что у тебя нет друзей.

Щелк. Тревога лишь усиливалась, ворочая свою холодную скользкую тушку в желудке Грега. Щелк.

Грегори встретил рассвет в процессе поиска городской свалки, углубляясь все глубже к окраинам. Необъяснимое чувство страха, накатывающего, словно волнами прилива, он успел объяснить себе усталостью. В последнее время он все чаще отсыпался днем, по паре часов в день.

– Мертвец, – зевая обратился Грег. – Почему ты один?

– Я один? Ты, наверное, не заметил, тупой бесполезный обрубок, который болтается, как гонорейный хер, вместо носа. У него, кстати, есть даже идиотское имя.

– Нет, почему в моей голове только ты? Почему там нет Лапши и Амира?

– Очевидно, в ней бы поместилось гораздо больше трупов из-за полного отсутствия мозга, но…

– Просто ответь.

– Я, знаешь ли, не специалист по воображаемым друзьям, но, что-то мне подсказывает, что я первый. А первые всегда запоминаются.

– Типа как первая любовь?

– Ну ты и пидор, малыш Грегори. Но, в принципе, да. Либо так, либо тебе просто не хватает твоего генитального воображения.

– Ты хотел сказать «гениального»?

– Как хотел, так и сказал. Что-то мне подсказывает, что вон те сложенные в стопку сплюснутые машины – это свалка. Только не заезжай через главный вход.

Щелк. Он объехал длинный забор-сетку, закрытый сверху колючей проволокой, за ним был старый автохлам, остатки деталей, разбросанных по заиндевевшему песку, и автомобильные покрышки. Грегори остановил машину вплотную к ограждению, в месте, которое не просматривалось ни со стороны свалки, ни с дороги. В багажнике лежит ящик с инструментами, а в нем – болторез, только чтобы добраться до ящика, придется вытащить труп. Он провозился с ним не менее 15 минут – труп успел окоченеть – и наконец-то добрался до инструментов. Болторезом Грег частично срезал сетку и, отогнув ее, волоком потянул сверток с телом. Щелк.

– Ты собираешься его просто так бросить? Серьезно?

– Это же свалка…

– Это ав-то-раз-бор-ка! – Тим растопырил руки, показывая пространство вокруг них. – Какой-нибудь Джон Смит припрется сюда искать крыло для своего ржавого «Понтиака» и набредет на воняющий трупешник.

– Это будет нескоро…

– Да какая разница?! Он завернут в ковер из твоей студии. Наверняка, там остались следы, которые приведут копов к тебе!

Щелк. Мертвец был прав. Грегори отволок тело подальше от забора, в глубь свалки, между старыми машинами, и засыпал его старыми покрышкам: их горение должно уничтожить все улики. Только, – Грег пощупал по карманам…

– У меня нет ни спичек, ни зажигалки, ни бензина, – произнес Грегори.

– Так найди их, идиот! В конце концов, в машине есть прикуриватель, а в баке – бензин.

– Как я солью бензин из бака?

– Хочешь, чтобы я тебе все разжевывал? Пошевели извилинами, идиот!

Грегори оставил труп и пошел в сторону забора, осматривая следы волочения тела по замерзшей земле. Щелк. Черт, вот опять этот бьющий по нерву, тревожный и пугающий, где-то между его позвонков шевельнулась мерзкая кровавая пиявка. Щелк. Грег замер, ноги отказались слушаться, а по телу прошла холодная волна ужаса. Возле его машины стоял легко одетый человек с фотоаппаратом наготове, с лицом-маской и очках-авиаторах.

Художник не мог шелохнуться и оторвать глаз от фигуры из его ночных кошмаров. Фотограф стоял неподвижно, хоть этого не было видно под очками, но он смотрел прямо на Грегори. Лишь его указательный палец извернулся под углом и нажал кнопку. Щелк. Боль от шеи до лба поразила голову Грега.

– Черт… Тим… Ты видишь его, – шепнул Грегори.

– Кого? – мертвец стоял за его спиной, но, кажется, не видел незнакомца.

– Того мужика с фотоаппаратом, – он обернулся к Тиму и тут же обратно, но фотограф исчез.

– Похоже, у тебя поехала крыша, раз ты видишь несуществующих людей.

– Но…

– Кроме меня, мудила, – воскликнул Тим. – Я очень даже существую! Иди уже!

Грег на онемевших ногах пошел к машине, пробравшись через дыру в заборе. Под приборной панелью он вдавил прикуриватель и пошел к багажнику, чтобы найти что-нибудь для розжига. Щелк. Новый приступ головной боли: жирная кровавая пиявка извернулась между извилинами его мозга, пожирая оболочку. Руки затряслись. Грегори уже не понимал, что он ищет. Паническая атака захлестнула его в тот момент, когда он захлопнул крышку багажника.

Фотограф стоял в нескольких футах от него, за металлической сеткой забора. Он по-прежнему не двигался, приложив кончик оттопыренного указательного пальца на кнопку, готовый в любую секунду спустить затвор. Грегори упал на колени, спрятавшись за машину, он обхватил голову в безуспешной попытке унять головную боль.

– Кто ты такой?! Что тебе нужно, – в панике закричал Грег.

– Ты чего орешь, обмудок?! – Тим склонился над ним.

– Он здесь! Фотограф!

– Здесь только мы с тобой! Боже! Завали свою глотку, больной ублюдок! Тебя могут услышать!

Грегори завалился набок и обнял свои колени, слегка раскачиваясь, как маленький ребенок.

Щелк.

* * *

Гарри Гилберт тащил огромные сумки в подержанный зеленый фургон под крики Джимми Фуллера. На кузове желтыми буквами был нанесен свежей краской через трафарет логотип жука-носорога с крестиками вместо глаз. Над ним надписи «Инсектопия: уничтожение паразитов».

– Гарри, твою мать! Перестань волочить сумку! Там хрупкое оборудование! – взревел Фуллер вспотевшему, как портянка, Гилберту.

– Я думал, ты продал эту хрень… – ныл Гилберт. – Мы же сперли его еще два месяца назад…

– Не смеши меня, Гарри: ты и «думать» – это два непересекающихся понятия. Поэтому грузи, мать твою, сумки и не ной. Франклин и Джо должны приехать с минуты на минуту.

– У меня все еще болят пальцы и нога… Вообще, к чему весь этот спектакль, Джимми?

За дверью гаража послышался звук мотора. Фуллер подошел к выходу и стал тянуть цепь вниз, открывая ворота. Видавшая виды малолитражка с заржавевшим кузовом заехала внутрь. За рулем сидел Франклин Бёрд – не примечательный белый парень со слишком глубокими залысинами для своего молодого возраста. На пассажирском сидении – Джозеф Маруни – невысокий итальянец, возомнивший себя гангстером из крестного отца, но слишком далекий от киношных образов в реальной жизни.

– Джимми, мальчик мой, – воскликнул Джо, выходя из машины.

– Я старше тебя на 19 лет, Джозеф, – снисходительно улыбнулся Фуллер. – Давай обойдемся без твоей итальянской херни. Привет, Франклин.

– Здорово, Фуллер, – американец стиснул его ладонь стальной хваткой. – В багажнике униформа, которую ты просил.

– Ее шили в настоящем итальянском ателье, – поддакнул Джо. – Гарри, мой друг!

– Джозеф, будь любезен, – Фуллер указал на четыре складных стула. – Давайте я еще раз объясню нашу работу. Гарри, закинь уже чертовы сумки и…

– А почему «Инсектопия»? – спросил Франклин. – Идеальный мир для насекомых?

– О чем ты? – насторожился Фуллер.

– Это же название из двух слов «Инсек» означает насекомых, а «топия» – это окончания слова «Утопия», – рассудил Франклин.

– Ты лингвист или вор, Фрэнк? Какого…

– И жуки-носороги не являются паразитами, Джимми, – заметил Джо. – Многие насекомые не являются…

– Эй-эй-эй! Мы тут играем в «Самого умного»?! Мы обсуждаем дело, а не насекомых и…

– А если убитый нами таракан попадает в рай, его там ждет 70 тараканов-девственниц?

– Никто не попадает в рай! – рявкнул Фуллер. – Гарри, мать твою, двигай сюда свою жопу! Если еще кто-нибудь мне будет заливать про название и жуков – не получите противогазов!

Гарри наконец-то притащился к компании и уселся на стул. Прибывшая парочка переглядывалась между собой, давя смешки, но под тяжелым взглядом Фуллера сделали серьезные лица. Джим достал из малолитражки пакеты с зеленой униформой и логотипом «Инсектопии», раскидав в руки воров, оставив самый большой размер себе.

– Итак, джентльмены, через четыре дня у нас намечается интересное и крайне рискованное дельце. Наша цель – картина в частной галерее русского бизнесмена Юрия Омовича. Разведка доложила, что она находится в новеньком бизнес-центре Канари-Уорф и, самое важное, окружена всеми возможными охранными системами. Поэтому, – Фуллер выдержал театральную паузу. – Мы пойдем туда днем. Затем нам и нужен весь этот маскарад.

– Фуллер, сколько мы выручим с этого дельца? – спросил Франклин.

– Каждый по 500 фунтов…

– За кражу у русского?! – вскочил со стула Джо. – Это же курам на смех!

– Вы будете стоять с умными мордами и изображать из себя дезинсекторов. Всю основную работу беру на себя я, – сказал Фуллер.

– Это все равно слишком мало, – заметил Франклин. – Мы сильно рискуем, вынося оттуда картину.

– В этом вся соль! Мы не будем выносить картину.

– Что?! А на хрена мы туда вообще идем, – опять подскочил Джо.

– Вы идете туда для того, чтобы доказать свою профпригодность, – артикулировал Фуллер. – А я… Нам нужно взять образец картины.

– Взять образец? В смысле… – задумался Франклин. – Фуллер, это как-то связано с той историей с копом в баре, который угрожал всем гранатой?

– Это…

– Неужели Джимми Фуллер мусарнулся и работает на копов? – Джо, наконец-то, уселся на стул и принял позу Вито Карлеоне.

Гарри бегло посмотрел на Фуллера и тут же отвел глаза. Ему Джим уже объяснил самым понятным и доступным языком, что это за работа.

– Во-первых, если ты еще раз ляпнешь, что Джим Фуллер мусарнулся – тебя найдут по частям в лондонских мусорках, – угрожающе прошипел Фуллер. – Во-вторых, это не просто работа – это наш долг перед Тимом Куком. Нашем соратнике и друге. Он был вором, но не заслуживал смерти. Эта картина – ключ к поимке его убийцы. Для всех вас я бы сделал то же самое. В-третьих, я плачу вам из собственного кармана, поэтому либо делаете самую простую работу в мире за 500 фунтов за час, либо все в Лондоне узнают, что Франклину Бёрду и Джо Маруни нельзя доверить даже украсть газету из почтового ящика. И будете обтекать на бирже, облизываетесь на те «жалкие» 500 фунтов, которые могли бы заработать. Так что? Навострите ушки или будете дальше булки мять?

В гараже повисла густая тишина, в которой звучало лишь тяжелое дыхание Гилберта. В конце концов Джо, выпрямив спину на стуле, робко поднял руку:

– Джимми, так и что нам надо делать?

– Наконец-то, вопросы по существу, Джозеф! Итак, план такой…

* * *

Грегори подъехал к дому в Астории уже после полудня. Он взглянул на свои пальцы: они тряслись мелкой дрожью, под ногтями все еще оставалась засохшая кровь Амира.

– Только не говори, что теперь каждый раз будешь бросаться в истерику при появлении невидимого мужика. Это утомляет, – пожаловался Куки.

– Я видел его так же, как и тебя, – нервно прошептал Грег. – И этот звук…

– Да-да, щелчки фотоаппарата. И что с того? Проспись со своей беременной самкой, и все само собой пройдет.

– Не называй ее так. Это моя жена.

– Интересно, а она вообще это еще помнит? Ее кровать так давно остыла, что она, наверняка, захочет согреть ее чужим мужиком.

Сил спорить с мертвецом не было, Грег зашел в подъезд и ждал лифта, едва не падая от усталости. Лифт раздвинул свои двери, поглотив одинокого человека.

Щелк.

Грегори вздрогнул и резко обернулся: все это время за его спиной стоял не Тим, а фотограф с непроницаемым лицом, которое скрыли двери лифта. Художник прижался спиной в холодной стенке. В висках стучало, боль в голове пульсировала глазными яблоками, норовившими выскочить из глазниц от напряжения. Он остался в кабине совершенно один. Стены сжимались, выталкивая весь воздух из крохотного пространства.

Двери медленно раздвинулись, и Грегори вынырнул из кабины, будто из-под воды, жадно вдыхая воздух. Щелк. Опять этот жуткий звук… Не оборачивайся. Грег положил руку на коридорную стену и медленно шел к квартире, уперев свой взгляд в ковролин. Серый ковролин. Почти такой же, как и в его студии. В такой же он завернул тело Амира. Щелк. Коридор казался слишком длинным. Он чувствовал за спиной присутствие незримого фотографа.

Что это? Капелька чего-то темного на сером фоне. И еще одна. Нет – их оказалось гораздо больше. И они ведут в квартиру Грегори и Оливии. Щелк. Он ускорил шаг и взялся за дверную ручку. Дверь оказалась не заперта. Щелк. Животный ужас захлестнул Грегори. Усталость как рукой сняло. Он медленно вошел. Пол был усыпан редкими капельками крови.

– Оливия? – осторожно позвал Грег.

Ответом была тишина. Время будто бы замерло. Он крадучись пошел в спальню, где обнаружил окровавленную кровать. Боже… Только не это…

– Оливия! Лив! – Грегори заметался по спальне.

На нее напали? Похитили? Фанаты «Миллуолла»? Нет, они не могли забраться так далеко. Кто-то прознал про деньги! Грегори бегло оглядел обстановку: не похоже, что квартиру обыскивали. Оливия просто пропала? Раненая? Грег снова принялся осматривать квартиру: след красных капель вел из спальни к двери.

Он ощупывал своим ошарашенным взглядом каждый дюйм пространства, пока глаз не зацепился за небольшой обрывок бумаги с чужим почерком.

«Ваша жена в больнице при Пресвитерианской церкви. Л. Джексон, врач». Щелк.

– Похоже, ты очень херовый муж, – перед ним нарисовался Тим. – Наверное, стоит поспешить, ну знаешь… чтобы успеть проститься.

Грегори вскочил на ноги и бросился к лестнице, выскочил как ошпаренный из дома и сел в машину. Щелк.

Он явно превышал скорость, гнал как ненормальный. Как он мог о ней забыть! О своей беременной их первым ребенком жене! Он бросил машину на парковке, даже забыв запереть, и побежал к стойке регистратуры.

– Оливия Бойл! Моя жена! Она беременна! Ее доставили сюда, – выпалил Грегори.

– О, мистер Бойл… Ваша жена…

– Она в порядке? Что с ней?

– Медсестра проводит вас в палату… Мэри! Подойди, пожалуйста…

– Просто скажи, что с моей женой, чертова лярва! – проорал не своим голосом Грег.

Щелк.

Картинки больничных коридоров мелькали перед глазами. Каждое мгновение переносило его на следующие этаж, в следующий коридор, следующую комнату. Пока затуманенный взор Грегори не уперся в белую дверь.

– Пройдите в комнату ожидания, – сказала чернокожая медсестра. – Вас там уже ждут…

Грегори не стал медлить и влетел внутрь. На небольшом диванчике, сложив ногу на ногу, сидел пожилой мужчина в сером костюме с чайной чашкой в руке. Сознание отказывалось признавать личность человека, его глаза не верили в происходящее.

– Мистер Бойл, неужели вы вспомнили о своей беременной жене?

– Сэр Николас, – Грегори сглотнул подкатывающую к горлу тошноту. – Что Вы здесь, дьявол вас раздери, делаете?

Щелк.

* * *

Зеленый фургон с мертвым желтым жуком-носорогом и надписью «Инсектопия» причалил ко входу огромного стеклянного небоскреба на Канари-Уорф. К рецепции на двадцать шестом этаже со скучающей девушкой подошли четверо мужчин в зеленой униформе с ранцевыми и ручными распылителями, только у чернокожего работника вместо аппарата был планшет с бумагами.

– Добрый день, мэм! Кайл Уортингтон, старший бригадир, «Инсектопия», – Фуллер выкатил грудь и постучал указательным пальцем по эмблеме. – У нас внеплановая обработка всего здания…

– Что за компания? – девушка нахмурила брови.

– «Ин-сек-то-пия», – продиктовал Фуллер. – Мэм, на этой неделе на пятом этаже здания обнаружили взрослых особей Stegobium paniceum…

– Кого?

– Это маленькие жучки, обитающие в Австралии, крайне мерзкие паразиты: они питаются органикой: деревом, бумагой, текстилем. В общем, до всего, что могут прогрызть своими маленькими прожорливыми челюстями.

– Мы в Лондоне, мистер, – она попыталась вспомнить имя.

– Мистер Уортингтон, – быстро произнес Фуллер. – Очевидно, они прибыли сюда с каким-то грузом или багажом из Австралии. Мы уже обнаружили их личинки на семнадцатом этаже: они стремительно расползаются и крайне быстро размножаются. Поэтому владелец здания нанял подрядные организации…

– Мистер Омович ни о чем подобном не предупреждал…

– Общая рассылка по всем офисам была в пятницу. Вам должно было прийти уведомление на электронную почту. К сожалению, специалистов не хватает, поэтому мы не можем проводить обработку одновременно. Мисс, нам нужно обработать сегодня весь этаж. Насколько я помню, мистер Омович особо настаивал на обработке зала с некими картинами…

– Мистер Омович запрещает кому-либо посещать галерею без его личного присутствия, – испуганно сказала секретарь.

– Мэм, боюсь, в следующий свой визит мистер Омович обнаружит продырявленные маленькими жалами картины и отложенные в деревянные рамы личинки. Повторюсь: они очень быстро размножаются.

– Но…

– Мэм, у нас один час на обработку всего этажа, который занимает ваша замечательная компания. Химикаты токсичны для насекомых, но безопасны для человека и предметов мебели, но на время обработки нужно всех вывести. Здесь будет очень дымно.

Фуллер в подтверждении своих слов натянул на лицо промышленный противогаз. Остальные повторили действие бригадира. Невысокий итальянец начал спешно распаковывать объемную сумку, доставая канистры с жидкостью. Девушка ошарашено наблюдала за подготовкой бригады, не зная, что сказать.

– Мэм! – Фуллер через противогаз значительно повысил голос, добавив нотку раздражения. – Пожалуйста, выведите с этажа персонал. И покажите галерею, которую нужно обработать. Вам еще нужно заполнить официальный бланк.

Он постучал ногтем по планшету. Девушка с недовольным видом взяла телефонную трубку и сообщила собеседнику о необходимости вывести сотрудников с этажа, после чего встала и, махнув Фуллеру рукой, зацокала каблуками до галереи. Путь к ней хранила большая двустворчатая дверь из темного дерева с красивым резным орнаментом. Она открыла два замка, а после приложила ключ-карту к серому квадрату на стене, и только потом отворила двери.

– Только ничего не трогайте, – настороженно сказала девушка. – Мистер Омович не любит, когда…

– Мэм, мы здесь, чтобы работать, а не картинками любоваться, – оборвал Фуллер. – Мой сотрудник поможет вам оформить заказ-заявку.

Гарри послушно кивнул и перехватил планшет с листами, после неуклюже засеменил за длинноногой секретаршей. Фуллер окинул взглядом огромный зал: он был величественен. Отделка из белого и черного мрамора, высоченные потолки и явно дорогой паркет, объемные колонны был возведены больше для красоты, нежели для несения конструктивной функции. Но сильнее всего будоражили картины: многие из них отсылали к библейским мотивам, представления ада и чистилища, на них были изображены пытки и казни.

– Господи! Этот русский настоящий маньяк, – воскликнул Франклин.

– Вот этот бык вроде бы ничего. Он… он из бронзы? – спросил Джо, глядя на огромного металлического быка посреди зала.

– Вроде медь, – Фуллер постучал по брюху фигуры. – Внутри полый…

– Ты говорил про эту картину? – Франклин стоял прям у холста, заляпанного кровью Куки.

– Не стой рядом! – рявкнул Фуллер. – Тут везде камеры. Сначала распылите раствор, чтобы дым скрыл нас.

– Джим, а что это вообще за жидкость?

– Обычная вода с гранулами сухого льда, поэтому дышите строго через противогаз, иначе склеите ласты. Что встали? Приступайте к работе, – скомандовал Фуллер.

Среди картин, изображающих пытки, пожирающих младенцев чертей, горящих городов с пылающими в зареве пожаров людей, холст с кровью был, пожалуй, самым безобидным произведением. Однако он гипнотизировал хаосом красных точек, погружая в глубины потаенного сознания неосязаемых и необъяснимых страхов, потусторонних сюжетов и…

– А картина-то действительно впечатляет, – произнес Франклин за спиной Фуллера.

– Твою мать! – подпрыгнул от неожиданности Джим. – Занимайся своей работой, Фрэнк! И прояви уважение: эта херня нарисована кровью моего друга.

Когда огромный зал основательно заполнился густым туманом, Фуллер прикоснулся пальцами к картине. Поверхность была необычайно гладкая…

– Сука! Она покрыта лаком! – воскликнул он.

– И что теперь? Украдем ее?

– Нас никто отсюда не выпустит с ней. Деваться некуда…

Он достал из сумки тонкий канцелярский нож и примерялся к краю картины, но конкретно по краям красных точек было крайне мало. Придется резать ближе к середине. Он под углом кончик ножа под слой лака и слегка надавил на ручку. Поверхность нехотя отслоилась – на тонком слое лака в полдюйма осталось пару капелек застывшей крови. Фуллер осторожно с края ножа стряхнул обрезок в маленькую баночку и плотно закрыл крышку. Только взглянув на картину, он заметил бледное бельмо, разрушающую магию кровавого произведения.

– Пора закругляться. У Гилберта не хватит мозгов дальше забалтывать секретутку…

– Ты что, испортил картину? – Франклин, наклонив голову, всматривался в белое пятно. – Это же преступление против искусства!

– Они не сразу заметят. Главное – свалить до того момента, – скомандовал Фуллер. – Распылите эту хрень по остальным помещениям, подымите основательно, чтобы ни у кого не возникло подозрений.

Они еще двадцать минут имитировали бурную деятельность, пока Фуллер не скомандовал паковаться. Гилберт все еще стоял с кипой бумаг на стойке, тыкая пальцем в многочисленные пункты, требующих подписи. По задумке Фуллера, это должно было задержать секретаря и не дать позвонить владельцу. На удивление идиот Гарри прекрасно справился с задачей.

– Мэм, – обратился Фуллер. – Мы закончили работу, можете запускать сотрудников, но позаботьтесь, чтобы они хорошенько проветрили помещения и протерли все поверхности, с которыми соприкасаются: телефонные трубки, чашки, письменные принадлежности.

– Хорошо, мистер…

– Уортингтон, Кайл Уортингтон, – Фуллер и компания все еще были в противогазах, все, кроме Гилберта. – Как я уже говорил, все работы уже оплачены…

Его заготовленную речь прервал тихий звонок лифта. Он ожидал увидеть толпу возвращающихся сотрудников в черных пиджаках, но из кабины вышло только три человека. Двое телохранителей – он это сразу понял по выправке и габаритам – и их начальник. Невысокий тип с русыми волосами и короткой бородой в бордовом пиджаке, черной водолазке и черных штанах. Они бесшумной походкой вошли в холл, лишь его кожаные туфли слегка поскрипывали. Серыми глазами он оглядел квартет дезинсекторов.

– Мистер Омович… – начала было девушка.

– Кто вы такие? – его тихий, но сильный голос моментально пробрался под кожу.

Девушка замерла, боясь пошевелиться. Гарри решили перебирать бумаги, закрывая лицо планшетом, другие принялись изучать свои опрыскиватели и канистры с «химикатами».

– Кайл Уортингтон, старший бригадир компании «Инсектопия», – Фуллер вытянул руку вперед и сделал пару шагов к Омовичу, но один из телохранителей вытянул руку, жестом скомандовал остановиться.

– Хорошо, Кайл Уортингтон, что вы со своими клоунами делаете в моем здании. И какого дьявола вам понадобилось в моей галерее?

– Мистер Омович, в здании завелись опасные жучки… из Австралии. Они жрут органику…

– Ты и твои доходяги будут жрать дерьмо на псарне, если ты произнесешь еще хоть слово лжи. Видишь ли, это замечательное здание принадлежит мне. И я знаю о всех передвижениях, что тут происходят. Без моего ведома здесь даже блоха пернуть не посмеет. Поэтому давай еще раз: что вы тут делаете?

* * *

– Что с Оливией? – Бойл едва сдерживал напряжение, готовый в любую секунду сорваться в крик.

Сэр Николас медленно отпил чай и поставил чашку на подлокотник диванчика. Он сохранял спокойствие, хотя внутри бушевал пожар гнева и презрения. Оливия всего пять месяцев провела вдали от дома и уже попала в больницу с маточным кровотечением. И теперь этот дрожащий то ли от страха, то ли от гнева Бойл стоит перед ним…

– Вы увезли мою дочь через океан, сделали из нее миссис Бойл и имеете наглость спрашивать меня, что с Оливией? Обрюхатил ее своим мерзким гнилым семенем, которое она не смогла выносить, и забросили, как надоевшую игрушку. Мою единственную дочь. Так я спрошу вас, мистер Бойл, что с Оливией?

Бойл сжал кулаки и с ненавистью буравил Стоуна, но избегал смотреть в глаза. Потому что сэр Николас был абсолютно прав. Его ноги слегка дрожали, под глазами были увесистые синеватые мешки.

– Вы перелетели Атлантику, чтобы поиздеваться? Или уговорить Оливию развестись со мной, – Бойл выкатил хилую грудь вперед, пытаясь казаться больше.

– Одни вопросы и ни одного ответа, – он встал с дивана. – Я перелетел Океан, потому что мой новоиспеченный зять не может позаботиться о моей дочери и внучке. Он даже не может позаботиться о себе. Выглядите паршиво, Бойл. Раньше я бы предположил, что вы снова подсели на героин, или чем вы там себя баловали. Однако теперь я знаю о вас гораздо больше, чем вы думаете.

Плечо Бойла дернулось, будто его напугал неожиданный звук, плечи ссутулились. От напускной храбрости не осталось и следа. На его морде появилось тупое выражение: так смотрит олень на свет приближающейся машины посреди ночной дороги, за мгновение до собственной гибели. О, да – однозначно виновен!

– И… что же вы такого знаете?

– Снова вопросы… Мистер Бойл, вас совсем не заботит жизнь и здоровье Оливии. Нет. Теперь вы думаете о своей собственной шкуре и мерзких секретах вашего так называемого шедевра, которая под ним кроется. Вы смердите, Бойл. Смердите кровью, которую не удосужились смыть с ваших рук, – Стоун схватил его потную холодную ладонь и швырнул ему в лицо.

– Ты старый вонючий членосос! – внезапно разразился Бойл.

– Сильное утверждение, – Стоун снова уселся на диван, сложив ногу на ногу. – Достойное такого плебея, возомнившего себя человеком искусства.

– Я что-то не вижу здесь твоей ручной псины, Стоун. В больницу не пускают с животными?

Бойл сбавил громкость голоса, но все еще говорил с этим странным акцентом. Впервые за все эти годы он звучал с угрозой, от которой сэру Николасу сделалось немного не по себе. Немного. Плечо Бойла снова дернулось – это больше похоже на нервный тик, но от этого он выглядел непредсказуемым и оттого пугающим. Словно опьяненный зельем наркоман…

– Мне не нужен телохранитель, чтобы спасти Оливию от такого ублюдка, как ты, Бойл. Думаешь, я тебя боюсь? Ты жалкое ничтожество…

Подлый удар достиг челюсти Стоуна. На секунду он потерялся, а когда искры перед глазами угасли, обнаружил перекошенную морду Бойла у своего лица. Этот гаденыш большими пальцами давил ему в кадык.

– Кто теперь ничтожество?! Без своего дрессированного пса ты уже на такой смелый, а?! – Бойл шипел, как змей, растягивая «с» в каждом слове.

Во время борьбы чашка с чаем упала с дивана и разбилась. Бойл убрал пальцы с кадыка и тут же подхватил Стоуна за лацканы пиджака. В таком рыхлом и маленьком тельце откуда-то отыскалась свирепая сила: он бросил сэра Николаса на пол, в лужу теплого чая.

– Конечно, это не виски, старый гондон, но ты же любишь чай? – с этими словами он воткнул лицо Стоуна в лужу, мелкие осколки впились в лицо.

– Я все знаю, Бойл… – прохрипел Стоун в луже кипятка. – Я тебя похороню…

– Наслаждайся своим чаем, тварь!

– Что здесь творится?!

На пороге открытой двери стоял пораженный сценой врач. Рука Бойла ослабила хватку, Стоун смог резко развернуться и вдарить ему локтем между ребер. Плечо тут же пронзила боль. Кажется, он потянул мышцу.

– Просто ссора между тестем и зятем, – ответил Бойл, вставая на ноги. – Вы можете рассказать, что с Оливией?

Он протянул руку Стоуну, но тот отмахнулся от нее, и сам поднялся на ноги. Теперь оба с тревогой смотрели на доктора.

– Вы, наверное, мистер Бойл? Вы стали отцом, поздравляют, – сухо сказал врач. – Радоваться пока рано, малышка очень слаба, ее поместили в инкубатор.

– А моя жена?

– Она потеряла много крови… Но мы ее спасли. Сейчас она в реанимации и ей… нужен покой, – врач скептически оглядел обоих мужчин. – Поэтому в ближайшее время к ней не получится попасть никому из вас.

– Что с ней случилось? – спросил Стоун.

– Мы точно не уверены, что спровоцировало преждевременные роды. Судя по медицинской карте, со здоровьем у нее было все в порядке… Мистер Бойл, ваша супруга не испытывала в последнее время стресс? Может ее что-то сильно напугало?

– Или кто-то, – ввернул Стоун, потирая плечо.

– Я… не знаю… Вроде ничего такого не было, – промямлил Бойл.

– Что ж… Будьте на связи, на регистратуре вам дадут необходимые номера телефонов. Также вам необходимо будет оплатить счет и… Вы, конечно, оба можете здесь остаться еще ненадолго, но я все же рекомендовал бы покинуть больницу. Всего доброго, – доктор развернулся на пятках и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.

Стоун снова взглянул на Бойла – тот был опустошен и ошарашен. От его прежнего состояния ничего не осталось, он снова выглядел беспомощным тюфяком.

– Бойл, тебе конец, – прошипел Стоун.

– Сэр Николас, я… я не знаю, что на меня нашло…

– Зато я знаю. Я все о тебе знаю, Бойл. Куда бы ты ни шел, что бы ты ни делал – я все буду знать о каждом твоем шаге. Ты под колпаком, Бойл, и будь уверен – скоро ты окажешься за решеткой, где о тебе хорошенько позаботятся. А теперь пошел вон.

Он затравленным зверем глядел на Стоуна, но тот уже не замечал его, делая вид, что занят проверкой целостности своего пиджака. Помявшись минуту, Бойл скрылся за дверью.

Жалкий слизняк!

* * *

Пальцы Грега сжали руль и побелели от напряжения. Он откинулся на спинку сидения в припаркованном автомобиле и считал от ста до нуля, чтобы расслабиться, но тело буквально сжалось в комок из мышц и оголенных нервов. И периодически дергалось из-за навязчивого звука в его голове. Щелк!

– Что он имел в виду? – нервно сказал Грегори. – Он сказал, что я под колпаком, что это значит?

– Это старый козел сказал, что все знает. Чего тебе еще нужно? Ты спалился, облажался и теперь тебе – сюрприз! – конец!

– Зачем ты на него набросился? Ты подставил меня!

– Я? Малыш Грегори, я просто стоял рядом. Это ты его начал душить…

– Я последовал твоему совету!

– Совету?! Обмудок! Я сказал сохранять достоинство, а не макать его в лужу, как чайный пакетик. Разгребай свое дерьмо сам, малыш Грегори.

– Что мне делать? Я не могу отправиться в тюрьму. Не могу оставить Лив с ребенком… – он положил ладони на лицо, массируя пальцами глаза.

– Так избавься от старика. Выдави его на холст, как ты умеешь.

– Это не сраный бомж, Тим. Это член правления трансатлантической корпорации.

– И при всем этом он обычный живой человек из плоти и крови…

– Я не могу к нему подобраться! – воскликнул Грег.

– Тогда найди того, кто может. Для этого есть специально обученные люди.

– И они стоят немалых денег.

– А у тебя приготовлены две картины, которые готов купить безумный русский. Может, он даже согласиться в счет твоей мазни выделить мокрушника, если ты его хорошенько попросишь. Но для начала надо разжиться баблишком.

– И организовать себе алиби, – прошептал Грег. – Надо действовать быстрее него.

– Но ты не знаешь, что конкретно знает он. Что произойдет после того, как он зажмурится?

– Сначала надо заработать денег. Нужно позвонить Омовичу и паковать картины…

– И ты ради этого бросишь свою жену с недоношенным ребенком? Ты хоть придумал ей имя?

Щелк.

– Нет, я не придумал имя! Если ты не заметил, я был немного занят! И теперь мне нужно разгребать огромную кучу дерьма по имени Николас Стоун!

– Для него ты точно такая же куча дерьма, малыш Грегори. И ты стал ей задолго до того, как сделался великим художником. Хе-хе-хе!

– В любом случае, я вернусь к ним. Вернусь к Оливии и… дочери.

– Убив своего тестя. Отличный план, малыш Грегори! Просто охрененный.

Грегори завел двигатель и поехал домой.

Дверь так и осталось незапертой, он и не помнил, закрыл ли он ее вообще. Усталость накатила с новой силой и буквально прижимала Грега к полу, но ему нужно сделать важный звонок прежде, чем отрубиться. Он вытащил бумажник из кармана куртки и начал перебирать визитки, пока не нашел нужную. Дрожащим пальцем набрал номер. Пошли гудки…

– Слушаю, – ответил из трубки собеседник.

* * *

Фуллер молчал, подыскивая сколь либо убедительное объяснение, ни Джо, ни Франклин не спешили ему на помощь. Пауза тянулась мучительно долго.

– Владимир, позаботься о сотрудниках мистера Уортингтона, чтобы они не скучали в ожидании своего старшего бригадира. Борис, возьми его и веди в галерею, – распорядился Омович.

Охранник согнул Фуллера пополам, заломав руку, и повел вслед за Омовичем.

– Подождите… мистер Омович, туда нельзя заходить! – заговорил Фуллер.

– Ты явно не знаешь, к кому забрел. Мне можно все. И сейчас ты в этом убедишься.

Он отпер двери галереи, и охранник с силой впихнул его внутрь. Фуллер сильнее прижал противогаз к лицу. Омович сомкнул руки за спиной и осматривал свои отвратительные произведения искусства, поскрипывая кожаными туфлями по паркету.

– Вся история человечества – это история насилия и пыток. Инквизиция, крестовые походы, жертвоприношения, детоубийства. Разве не забавно, что человеческий вид, забравшись на вершину эволюционной цепи, следует одной единственной цели – самоуничтожению. В нашей природе лежит стремление убивать и умирать вне зависимости от политических взглядов, религиозных заблуждений или уровня развития. Вы не находите, Уортингтон?

– Не могу согласиться. В последние годы наше общество движется к идеям гуманизма, отмены смертной казни…

– Нет, вы говорите про британское общество. Я говорю о человечестве в целом. Гляньте на это полотно, – Омович остановился у картины с изображением скелета с крыльями и десятком агонизирующих тел под ними. – Глядя на нее, я слышу, как хрустят кости и рвется кожа, как клыки чудовищ рвут хрупкую плоть. Это часть диптиха Яна ван Эйка «Распятие и Страшный суд». Не оригинал, конечно, но качественно выполненная копия. Строго говоря, это лишь четверть всей картины, но только взгляните, насколько детально переданы муки каждого несчастного грешника в этом полотне. Знаете, чем мне нравится эта картина?

– Рискну предположить, что вы получаете удовольствие от вида человеческих страданий, – робко ответил Фуллер.

Охранник кашлянул.

– Какое оскорбление! Если бы я получал от этого удовольствие, то у вас на груди уже стоял бы раскаленный утюг. Нет, Уортингтон. В земной жизни царит дисбаланс и несправедливость, но зато в аду все равны. Ад – великий уравнитель земного населения. Ибо нет среди людей ни одного человека, не нарушившего библейские заповеди. Знаете почему?

– Я не очень религиозный человек, мистер Омович.

– Потому что они не выполнимы. Вся история поклонения Богу – это путь стыда за совершенные грехи. Все эти благочестивые католики, трахающие чужих жен, по воскресеньям идут в церковь и исповедуются, ожидая, что Бог их простит. Но грехи есть сущность любого человека. Правила малой коммуны овцепасов сделали мировой религией, и, оказалось, что она ни черта не работает. Ибо в нашей природе убивать и красть, завидовать и прелюбодействовать, лгать и лжесвидетельствовать.

Охранник закашлял еще сильнее, но Омович не обратил на него внимание, рассматривая глаза Фуллера, сквозь стекла противогаза.

– Снимите это, – скомандовал Омович и Фуллер послушно снял противогаз. – Вы согласны с тем, что я сказал?

– Я считаю, что если распятый с Иисусом разбойник раскаялся и заслужил место в раю, то в этом и есть суть религии. Раскаяние.

– Хороший ответ, мистер Уортингтон. А теперь скажите: вы готовы раскаяться за ложь, чтобы отправиться в рай?

Фуллер нервно сглотнул слюну. В сумке на рецепции осталась баночка с образцом крови с картины, и теперь он размышлял: стоило ли его жизнь этого образца. Омович, будто прочитав его мысли, подошел к кровавой картине и с минуту ее осматривал. Сердце Фуллера замерло.

– Мне много за что стоило бы раскаиваться, мистер Омович, но я не собирался в рай так скоро. И, в любом случае, в аду у меня гораздо больше друзей и знакомых.

Омович наградил его иронично медленными аплодисментами и обернулся со странной улыбкой на лице.

– Поразительная картина, не так ли? – он указал на холст ладонью. – Я проводил часы перед ней, наслаждаясь каждой секундой, каждой капелькой этого замечательного шедевра. Черпаю в ней удивительную силу, целый вихрь эмоций, будоражащих воображение. За время, что я обладаю этим произведением, я запомнил каждый миллиметр. Мог бы закрыть глаза и представить ее, и… знаете что, Уортингтон. Она изменилась.

Фуллер молчал, боясь шевельнуться и даже вздохнуть. Он пытался не выдать своего страха, контролировал мимику как мог, но Омович уже был в его голове.

– Не могли бы вы мне подсказать, Уортингтон, что именно изменилось в этой картине?

– Боюсь, я не имел столько времени, чтобы ее хорошенько изучить.

Русский пристально смотрел ему в глаза, с его напомаженной аккуратной рожи не сходила едва заметная улыбка, не предвещающая ничего хорошего.

– Вы, наверняка, заметили этого медного быка, верно? Знаете что это? – вкрадчиво произнес Омович.

– Скульптура животного, полагаю…

– О нет, это не скульптура – это древнее и очень эффектное орудие казни! Бык Фаларида. Настоящее произведение искусства! В чрево через боковую дверцу – вы ее, наверное, не видели – укладывают грешника и разводят под быком огонь. Несчастный запекался внутри как индейка, а через ноздри быка слышались его крики. Создавалось впечатление, будто бык громко ревет. Забавно, что первой жертвой стал изобретатель – заказчик очень спешил посмотреть на орудие в действии.

Омович внимательно ловил любую реакцию Фуллера, растягивая слова.

– Он… он настоящий?

– Вы имеете в виду, пытали ли в нем людей? Нет, увы. Это отлитая по древним чертежам скульптура, полностью соответствующая оригиналу. Признаться, мне давно хотелось испробовать его в деле. Борис, сопроводи мистера Уортингтона в чрево.

Огромный кулак охранника воткнулся в живот Фуллера, прямо в печень, согнув его пополам. Он упал на пол, свернувшись в позу эмбриона, но тут же Борис потащил его толстую тушу к быку. Медная дверца со скрипом отворилась, петли давно не смазывали. Мускулистые руки подняли его с пола, охранник кашлял и пыхтел, но утрамбовывал его тело внутрь. Фуллер пытался сказать хоть слово, но боль вышибла весь воздух из легких, ему только и оставалось, что открывать рот как рыба.

– Борис, раздобудь газовую горелку. Мы испытаем быка Фаларида.

Дверца захлопнулась с адским шумом, оглушив Фуллера в чреве быка. Абсолютная темнота, в которой он не мог даже сделать вдоха. Пот катился по лицу, разъедая глаза, сердце гулом отдавалось от медных стенок, норовя разорвать грудную клетку… Секунды тянулись невыносимо долго, превращаясь для Фуллера в часы.

– Известно ли вам, что люди, не признающие Бога при жизни, попадают в ад? Забавно, не так ли?

Что-то щелкнуло извне, стенки начали нагреваться. С каждой секундой жар становился все сильнее, униформа моментально пропиталась вязким потом. Воздух стремительно превращался в углекислый газ.

– Я все скажу, – наконец смог выговорить Фуллер, но слишком тихо. – Мистер Омович! Прошу! Я все расскажу!

– Расскажи, каково чувствовать себя внутри, – донесся голос русского.

– Это единственный подлинник!

Он не сразу услышал щелчок, но зато открывшаяся дверь впустила немного воздуха, отравленного испарениями сухого льда. В прямоугольнике проема показалось лицо Омовича.

– О чем ты говоришь, Уортингтон?

– Лишь эта картина настоящая! – прохрипел Фуллер.

– Все мои картины настоящие!

– Мистер Омович, не сочтите за дерзость… Вы прочитали целую лекцию о картине, которая всего лишь искусная реплика… И вы сунули меня сюда, потому что в этом быке раньше никого не пытали… Но эта картина… Написана кровью моего друга.

– И что с того?

– Я был свидетелем этого. Вы, наверное, догадались, что я вор…

– С первого взгляда.

– Мы вместе вломились в один богатый дом. Тим, мой друг, застал в подвале этого художника, который его хладнокровна убил. Его кровь брызнула из горла прямо на холст…

– Наверное поэтому она мне так нравится, – улыбнулся Омович.

– Она действительно прекрасна, мистер Омович. Скажите, много ли у вас в галерее оригинальных картин?

– К чему ты клонишь, Уортингтон?

– Только представьте, во сколько возрастет ее цена, когда выяснится, при каких обстоятельствах она была создана. Вы заплатили за нее сколько – 400 тысяч? Она будет стоить миллионы! Нужно лишь завершить расследование.

– Думаешь, меня интересуют деньги? Я мог бы купить Королеву Великобритании, привязать к ней веревочки и играть, словно марионеткой.

– Пожалуй, это действительно так, мистер Омович… – мозги Фуллера кипели от жара и мыслей внутри черепа. – Но… но…

– Борис, зажги горелку и закрой дверь.

– Подождите! Прошу вас!

– Время просьб давно прошло, Уортингтон.

Дверца захлопнулась, стенки чрева быка вновь начали нагреваться.

– Все узнают, что вы владеете истинным произведением искусства! Настоящим артефактом, написанным живой человеческой кровью! Холстом жертвоприношения!

Горелка снова щелкнула. Охранник распахнул дверцу быка.

– И что с того? – поинтересовался Омович.

– Вы войдете в историю, как единственный обладатель картины, написанной человеческой кровью…

– Зачем мне внимание жалких писак из ваших газет? Я просто хочу наслаждаться картиной с душой вашего друга.

– Мистер Омович, среди всех ваших прекрасных картин – это настоящий шедевр. Вам не придется покупать королеву, ведь она сама будет проситься к Вам в галерею, – Фуллер старался звучать как можно убедительней. – И только представьте свои чувства, когда Вы сможете ей отказать…

Из пиджака Омовича раздался мерзкий звонок. Элегантным движением он извлек телефон и откинул крышку.

– Слушаю… Грегори? Какой приятный сюрприз… Серьезно? Сразу две?… Мне не терпится их увидеть… Хм… Зачем вам это нужно?… Полагаю, я смогу что-нибудь придумать, но прежде… да… прежде я хотел бы увидеть сами картины… Тогда договорились… Буду с нетерпением ждать нашей встречи. Всего доброго, Грегори.

Омович убрал телефон в карман пиджака с мордой довольного кота, и дал жест своему телохранителю выудить Фуллера из быка. Тот был мокрый от пота и дрожал всем телом, стоя на коленях перед русским.

– Расскажи мне, Уортингтон, что Вы намерены делать?

– Я разоблачу ублюдка. Не сам – чужими руками. И тогда…

– Тогда копы заберут шедевр.

– Не заберут. Человек, на которого я работаю – он сам бывший коп. Он знает все лазейки, мистер Омович. Картина останется у вас, а вместе с ней – влияние на все посвященные и любопытные умы Великобритании. И других стран, когда вскроется эта правда, – Фуллер затравленно смотрел снизу вверх на русского.

Омович раздумывал, прищурившись, глядя на картину и представляя возможные варианты событий. В конце концов он сказал:

– Борис. Отведи Уортингтона к его друзьям.

Огромная рука телохранителя подняла Фуллера за шкирку и потащила в холл. Слезы застилали глаза, весь мир превратился в одно размытое пятно. Он мог проморгаться, только когда увидел три зеленых пятна перед собой. Бледные парни выглядели испуганно. Второй телохранитель усадил всех на стулья, повернутые спинками друг к другу. Фуллер не сразу разглядел, что руки у всех были привязаны к подлокотникам монтажными стяжками.

– Кристина, произошло недоразумение, – обратился он к девушке с рецепции. – Я совсем забыл, как подписал бумаги о потравке насекомых на прошлой неделе. Господа, вы можете идти.

Он показал второму охраннику указательный и средний пальцы, смыкающиеся на манер ножниц, тот тут же выполнил распоряжение, срезав стяжки канцелярским ножом. Троица, не веря своей удачи, вскочила на ноги и начала спешно сгребать оборудование в охапку, забыв о сумках с канистрами. Лифт ехал мучительно медленно, останавливаясь на нижних этажах, все это время Омович вместе с телохранителями стоял за спинами дезинсекторов и как-то странно улыбался.

Когда двери лифта раздвинулись, квартет неуклюже втиснулся в кабину, толкаясь плечами. Вниз ехали молча, пока Джо не решился нарушить тишину:

– Джим, эта работа стоит дороже 500 фунтов…

Фуллер оборвал реплику ударом кулака в подбородок итальянцу, повалив его на пол, после чего принялся отвешивать смачные пощечины. Франклин и Гарри смогли остановить его только тогда, когда лифт приехал на первый этаж.

Глава 13: Совершенный триптих

– Рэймонд! Вот это прыть! Разве вы не должны передвигаться в инвалидном кресле? – Иезекииль с изумлением рассматривал ковыляющего с помощью трости Милта.

– Не для того я страдал два месяца реабилитации, чтобы раскатывать на колесах, Изи, – Рэй натянуто улыбнулся, каждый шаг приносил ему боль, но он готов был ее терпеть.

– Не ожидал, что вы так быстро восстановитесь. Должен признать, что время в больнице пошло вам на пользу.

– Я алкоголик в вынужденной завязке, Изи, и собираюсь напиться, как только мы достигнем Лондона. Уверен, местные врачи вздохнут с облегчением, как только я переступлю порог.

Иезекииль подставил Милту локоть, но тот его не заметил или намеренно проигнорировал. Он медленно, но решительно ковылял к выходу, на парковку, где стоял отремонтированный пикап Изи. Все было готово, сети расставлены, начиналась тихая охота. Иезекииль обогнал его и открыл дверь, Милт с кряхтением забрался на пассажирское сидение с пакетом своих личных вещей. Изи сел на водительское, провернул ключ и поехал. Путь до Лондона неблизкий. Милт достал гроссбух и начал изучать последние записи.

– Ваше расследование подходит к концу? – поинтересовался Изи, не сводя глаз с дороги.

– Подошло бы, если бы у меня был труп. Но зато экспертиза дала свои плоды: ДНК зуба из подвала Стоуна совпадает с образцом Тима Кука, и все вместе они совпадают с ДНК крови с картины Бойла. А самое забавное: подозреваемый намерен вернуться в Лондон на выставку собственных картин. Говорят, что они выполнены в той же стилистике, значит у нас тут как минимум три убийства, Изи.

– И что вы будете делать, Рэймонд?

– Как что? Конечно же, импровизировать! В первый раз Бойл сбежал от меня в истерике, но на своей выставке, когда все взоры будут направлены на него и его творчество, сбежать будет не так просто. Да и бегать у меня особо не получится, – Милт похлопал себя ладонями по коленям.

– Я имел в виду, что вы будете делать после того, как закроете дело?

Милт замолчал, глядя в окно. Вспышка воспоминаний озарила мокрую полосу асфальта, фонари и дом с белой изгородью. В груди возникло давящее чувство.

– Вернусь в квартиру, буду пить и ждать, пока не упадет новое дело… – едва слышно произнес Рэй. – А потом все по новой.

– Вы необычайно стойкий человек, Рэймонд, но для чего все это?

– Пить или работать? Второе без первого уже давно не получается, – сдавленно хохотнул Милт.

– Рискну предположить, что при таком образе жизни вы скоро вновь окажетесь в больнице. Может, даже без постороннего вмешательства, – тон Изи не был нравоучительным, он звучал одновременно с тревогой и заботой.

– Всегда хотел уйти из жизни на высокой ноте, – мрачно отметил Милт.

– Эра Диско идет к закату, как и ваша яркая звезда, Рэймонд. Вы сильный человек, но есть ли смысл в вашей силе, если вам некого защищать?

– Я защищаю интересы своих нанимателей…

– Наниматели непостоянны, а их интересы изменчивы. Возможно, вам стоит наладить отношение с тем, кто вам дорог. Ваша жена…

– Эти мосты давно сожжены, Иезекииль, – отрезал Рэй. – И я не собираюсь возвращаться к этому вопросу.

– Думаете, что вас никто не сможет полюбить?

– Я никого не смогу полюбить. И прошу, хватит о…

– А ваша дочь, Рэймонд?

У Рэя перехватило дыхание. Он пристально посмотрел на Иезекииля, но тот не отрывал взгляда от дороги. Серые воды океана обнажили давно сгнивший корабль, оголив воспаленный нерв Милта. Он машинально похлопал себя по внутренним карманам в поисках фляжки с бурбоном, которую он не держал в руке слишком давно.

– Я не говорил тебе про дочь, Изи, – наконец прервал молчание Милт. – Откуда ты узнал?

– Не помню. Возможно, вы говорили в бреду сразу после аварии…

– Даже если это так… Почему ты вообще заговорил о ней?

– Как ее зовут?

– Я… Я не собираюсь это обсуждать…

– «Это»? Рэймонд, Вы слишком глубоко прячете в себе темное прошлое. Будьте уверены, оно вас поглотит изнутри…

– Мое прошлое не касается вас! – крикнул Рэй, подавившись болью.

– Я говорю не о прошлом, Реймонд, а о ближайшем будущем. Вашем будущем, – серьезно произнес Иезекииль. – И в том будущем нет места частному детективу Рэю Милту, увы. Вы написали собственной кровью потрясающую историю, но ее пора завершить.

Изи не отрывал глаз от дороги. Его лицо было непроницаемым, но голос… Его голос принес прилив, скрывший изуродованный мертвый корабль, с капитаном-алкоголиком за сгнившим штурвалом. Пенистые волны скрывали оторванный скальп, закрывавший правый глаз и обнаживший красный череп. Морской ветер заглушал диско, звуки которого шли откуда-то из глубины заросшего морскими паразитами судна. Солнце клонилось к закату, окрасив серые воды в розовые тона. Вместе с теплом уходящего красного диска пришло оно – понимание.

– Хелен. Ее зовут Хелен, – ответил Милт.

* * *

Он пришел с цветами. Стоял и улыбался, как идиот, не решаясь пройти в палату. Сколько уже прошло? Пять дней? Неделя? И вот он явился.

– Любимая, наконец-то, я к тебе попал, – Грегори говорил с придыханием, он подошел поближе к кровати.

– Они не дают мне ее подержать… – Оливия отвернулась от него, глядя в окно, где ветер кружил крошки снега.

– Лив, она очень слабенькая, – он положил свою руку на ее ладонь, но она одернула ее.

– Где ты был все это время?

– Я… я не ожидал, что все произойдет так скоро, Лив. Я работал над картиной и закончил ее. Омович уже ждет меня в Лондоне. Поэтому… – он достал небольшую коробочку в праздничной обертке с бантиком и положил на одеяло.

– То есть ты снова пропадаешь? Опять?! – Оливии захотелось сильно его ударить.

– Совсем ненадолго. На три-четыре дня максимум…

– Грегори, у тебя родилась дочь. Ты пришел ко мне впервые за неделю и теперь говоришь, что снова уходишь.

Он, сжав челюсть, принялся разворачивать подарок, на который она так и не обратила внимание. Покопавшись с полминуты, он извлек из коробки телефонную трубку и держал ее так, будто продавец-консультант.

– Здесь мой номер, я всегда буду на связи и сам буду позванивать. Чтобы у нас не получилось… как в прошлый раз…

– Ты хочешь заменить себя телефоном? Грегори, ты, мать твою, серьезно?

– Это совсем ненадолго, Лив. Я вернусь максимум через неделю, обещаю…

– Ты обещал сделать меня счастливой, Грегори. Обещал, что все изменится, когда мы уедем из Лондона. Посмотри на меня сейчас. Я выгляжу счастливой?

Он не решился заглянуть ей в глаза, виновато рассматривая ее руку, к которой так и не притронулся.

– Я хочу развод, Грегори.

– Что? Но… Лив…

– Мне осточертело все это. Я не хочу больше жить в пограничном состоянии, не понимая, где ты, зачем это все…

– Лив, ты, наверное, не пришла в себя…

– Я об этом думала задолго до того, как ты бросил меня рожать одну в пустой квартире.

– Слушай… Давай я вернусь, и мы обо всем спокойно поговорим…

– Я говорю спокойно, Грегори. Во мне больше нет никаких чувств к тебе, после всего, что произошло.

Он глубоко вздохнул, потирая пальцами глаза. Оливия также не пыталась продолжать разговор.

– Лив, я вернусь миллионером. Мы заживем совершенно по-другому…

– Мне не нужны ни ты, ни твои деньги. И свой телефон тоже можешь забрать.

– Лив… мы все обсудим… У меня самолет через четыре часа…

– Иди, я тебя не задерживаю.

Еще несколько минут он стоял возле кровати, потом развернулся и молча пошел к выходу. Оливия смахнула с кровати коробку, телефон звонко шмякнулся на кафель. Он обернулся в дверях, намереваясь что-то сказать, но встретился с ее взглядом. Его глаза были совсем другие: пустые и безжизненные. Как глаза мертвеца.

Не найдя слов, он просто ушел.

* * *

Юрий Омович стоял перед двумя новыми шедеврами Грегори Бойла, сомкнув ладони за спиной, и как-то странно улыбался. Может, восторженно? Да, скорее всего восторженно. Забрызганный кровью холст в 16 футов в высоту не мог вызвать иных эмоций. Грегу пришлось быстро найти работников, которые оперативно сделали подрамник и натянули полотно прямо в галерее, где они договорились встретиться после закрытия. Омович настоял, что нужно сделать именно так, чтобы освободить художника от грабительской комиссии.

– Мистер Омович, – окликнул Грег. – Вы уже рассматриваете их двадцать минут…

– Я наслаждаюсь, Грегори. Вы превзошли все мои самые смелые ожидания. Это просто…

– Это просто мозги вонючего бомжа и кровь его друга детства на холсте, – нашелся Тим.

– Даже не могу подобрать подходящее слово на вашем языке… Это грандиозно, Грегори!

– Благодарю, – Грегори немного замялся. – Мистер Омович…

– Боже, Грегори, зови меня просто Юрий.

– Юрий, мне неудобно об этом говорить, но мне требуются… деньги.

Омович широко улыбнулся и взял Грегори за руку. Его ладонь была теплая и сухая. Он пристально посмотрел в глаза художнику, пока тот не решился их отвести, выдавив кривую улыбку.

– Грегори, мой друг, ваши работы стоят гораздо больше того, что я могу вам дать. Увы, налоговая служба заинтересовалась моими личными финансами. Это значит, что я не смогу перевести деньги на ваш банковский счет, иначе в таком случае у вас тоже возникнут проблемы…

– Он хочет нас поиметь! – взвизгнул Тим.

– … но не беспокойтесь! Вы получите свою плату. Наличными. По частям.

– Наличными будет даже лучше, Юрий, но… Я живу в Нью-Йорке и…

– Не нужно волнений, Грегори, у меня есть в Штатах доверенные лица, которые будут передавать вам деньги. Я не сказал самого важного: каждую картину я оцениваю в полтора миллиона фунтов.

– Огромная херня стоит явно дороже!

– Это весьма щедрая плата, Юрий, – взволнованно выдавил Грегори. – Но сколько я получу сейчас?

– Смотрю, вам пришелся по нраву вкус богатой жизни, – усмехнулся Омович, не выпуская его руки. – Двести тысяч в месяц. Полагаю, ваши затраты на будущие картины это более чем покроет. Есть еще один нюанс, Грегори. Надеюсь, что Вы его воспримете разумно.

– Я знал, что не все так гладко! Он тебя поимеет!

– Слушаю вас, Юрий…

– Я попрошу вас пожертвовать свои произведения в мой некоммерческий благотворительный фонд.

– А бабки? Как же чертовы бабки?!

– Мои лучшие люди организуют послезавтра благотворительный вечер для самых состоятельных ценителей искусства Лондона. Там выставят ваши картины на торги, их купят, а деньги пойдут на благотворительность. Только их купит мой человек…

– То есть вечер жирных толстосумов и их высушенных сиськастых баб. Подходящая публика!

– … Это поможет мне избежать проблем с налоговиками, вы получите свои деньги, а еще – признание, которое так заслуживаете.

– Там будет пресса? – спросил Грегори.

– Боюсь, без них не обойдется, – скорбно произнес Омович. – Я сам от них не в восторге, но мы постараемся устроить все так, чтобы вас не беспокоили. Также я выставлю вашу первую картину на обозрение, но устраивать торги за нее никто не будет. Грегори, вы согласны с этим?

Грега охватила какая-то напряженная тревога, причины которой он не мог уловить. Русский звучал убедительно.

Может, что-то не так с Оливией? Он несколько раз звонил, но на звонки никто не отвечал. В любом случае других столь щедрых предложений ему не поступало и вряд ли поступит.

– Спроси его про мокрушника. Мы же за этим сюда пришли? – прошипел на ухо Тим.

– Кхм… Юрий, могу я вас попросить об одной услуге? – понизив голос, спросил Грег.

– Конечно, мой друг! Просите, о чем угодно!

– Это деликатная проблема… Мне досаждает один человек… И я бы хотел, чтобы он прекратил это делать.

– Так просто хорошо его попросите, Грегори, – Омович широко улыбнулся.

– Ты определенно не умеешь хорошо просить.

– Боюсь, что время вежливых просьб давно прошло, Юрий. Мне потребуются радикальные меры. Мне нужна ваша помощь.

Омович наконец-то отпустил его руку и вновь повернулся к картине. Грегори встал рядом с ним, рассматривая свое произведения. На миг он поймал то ощущение, когда его указательный палец вонзился в глаз Амира. По руке пробежала горячая волна, добравшаяся до шеи.

– Похоже, вы не жаждете оказать мне помощь, – надавил Грег. – Разве друзья не должны помогать друг другу?

– Вы просите слишком многого, Грегори, – мягко ответил Омович. – Я порядочный бизнесмен и веду свои дела только законными методами.

– Юрий, вы не понимаете. На карту поставлена моя жизнь.

– Ой, кто это заскулил как раненая сучка?!

– Грегори, поймите меня правильно, я хочу вам помочь, но не такими методами…

– Я не прошу вас самолично давить на спусковой крючок, – процедил Грегори. – Вы можете просто подсказать людей, которые знают других людей, которые смогут решить мою проблему. Вы понимаете, Юрий?

Омович таинственно улыбнулся.

– Знаете, что мне нравится в ваших произведениях, Грегори?

– Охеренное количество крови, потому что ты сраный маньяк!

– Вы говорили, что чувствуете душу.

– Все верно, мой друг – душу! Вы тогда сказали мне, что написали картину собственной кровью. Чьей кровью написано это монументальное творение?

– Бычьей, – слишком поспешно ответил Грег.

– Неужели? Очень странно, ведь я чувствую в ней похожую сущность. Яростную, болезненную, выстраданную душу. Нет, Грегори, быком здесь совсем не пахнет. Быки – тупые создания. Вы, англичане, и вовсе не наделяете их душой на уровне языка – я с этим отчасти согласен, – душа этой картины сильна и непреклонна…

– Слышь, русский! Моя душа сильна и непреклонна, а это херня из-под коня! Душонка бомжа! – Тим упер руки в боки, но Грег не обращал на него внимание.

– … Вы знаете это, я знаю это, – тихо говорил Омович. – Вы просите меня об услуге, но, уверен, вам не впервые решать такие проблемы собственными руками, не так ли?

– Он знает! Этот шизанутый русский знает, что ты мочишь людей!

– Если бы я мог решить эту проблему, Юрий, я бы не обратился за вашей помощью, – Грегори удалось сохранить спокойствие в голосе. – Это проблема не в плоскости искусства. Она напрямую касается моей жизни. Тот человек сидит слишком высоко, мне до него просто так не добраться. Мне нужен профессионал, понимаете?

Омович повернулся к нему лицом и приблизился настолько, что Грегори чувствовал лицом его дыхание. По загривку пробежали мурашки. В его глазах горел какой-то зловещий огонек, он не улыбался и смотрел очень серьезно.

– Вы трижды попросили меня об особенной услуге, Грегори. Я вижу, что ваша просьба очень серьезна, а значит я не имею никакого морального права ее игнорировать. Вы мой друг, Грегори, и я вам помогу. Но не задаром…

– Конечно, это само собой, Юрий…

– Деньги меня не интересуют, Грегори. Я говорю об истинном шедевре – вашей душе, запечатленной на холсте.

– Вы имеете в виду…

– Он хочет, чтоб ты суициднулся! Мне этот русский начинает нравиться!

– Я сказал то, что сказал, Грегори. Назовите имя, и мы пожмем друг другу руки – так мужчины заключали договор издревле.

Русский отступил и вытянул перед собой руку, не сводя глаз с лица Грегори. Тревога нарастала.

– Чего ты ждешь? Он сказал, что поможет тебе. Укокошит этого старика, который каждый раз смешивал тебя с дерьмом, как и твой жалкий, никчемный папаня. Ну выдавишь из себя немного кровушки – капля по капле нарисуешь ему его картинку.

– Я умру, – возразил Грегори.

– Я уже умер и, знаешь ли, ничего – живу!

– Все мы однажды умрем, Грегори. Это неотвратимый биологический процесс, от которого еще не изобрели волшебной пилюли. Немногим дана роскошь выбрать момент ее наступления.

– Я вот вообще не выбирал! – вставил Тим.

– В смысле «выбрать момент»? Я собирался дожить до старости и умереть в теплой постели, – попытался разрядить обстановку Грег.

– Грегори, разве я просил вас умирать? Я просил написать истинный шедевр, – терпеливо повторил Омович, не опуская руки. – У вас будет столько времени, сколько вам потребуется. Я терпелив и, как вы уже успели заметить, очень щедр.

– Я не вижу подвоха, все очень логично.

Грегори вздохнул, глядя на протянутую руку с идеальным мужским маникюром, розоватую, мягкую и теплую. Перед глазами предстала лужа виски с осколками разбитого бокала, лицо Стоуна, издевающегося над ним…

– Николас Стоун, – наконец сказал Грег и пожал руку Омовича.

– Прекрасно, Грегори, – заключил Омович.

– Только… я не хочу, чтобы это выглядело… Он все же мой тесть…

– Самые близкие люди ранят сильнее всего, – улыбнулся русский. – Не переживайте, Грегори, никто ничего не заподозрит. А теперь, если Вы не возражаете, я отправлюсь домой. Советую Вам хорошенько отдохнуть и подумать, как распорядиться Вашими деньгами.

Омович улыбнулся и отправился к выходу, поскрипывая кожаными ботинками.

* * *

Майкл дежурно улыбнулся сэру Николасу, встречая его из аэропорта и принимая не очень объемный чемодан из его рук. Стоун энергично шагал к парковке, где его уже дожидался подготовленный черный «Крайслер».

– Как ваша рабочая командировка, босс? – спросил телохранитель, как только нажал на педаль газа.

– Могла бы быть и лучше, Майкл. Как все прошло у тебя?

– Я сделал все, что вы велели, и передал результаты тестов этому детективу. Он, оказывается, совсем неплохой парень…

– Замечательно, Майкл, но я не спрашивал твоего мнения относительно мистера Милта, – сухо заметил Стоун.

– Да, босс, прошу прощения. И я получил пакет доставкой из Нью-Йорка…

– Там всё?

– Я не смотрел. Пока даже не распаковывал.

– Тебе и не нужно, Майкл. Ты доставил его журналистам?

– Да, еще вчера… Как ваша дочь, сэр Николас?

В заднее стекло он заметил, как между бровей Стоуна собралась глубокая морщинка. Сэр Николас напряженно молчал несколько секунд, но все же ответил:

– С ней все будет хорошо. Спасибо за твое беспокойство, Майкл.

Трафик был спокойный. Раннее утро. Дорога серебрилась бликами после ночного дождя. Сэра Николаса нужно было доставить сначала в офис, а потом – домой. Сэр Николас не самый приятный из людей, но за 11 лет работы на него Майкл успел привыкнуть к его неповторимой манере. Властный человек, помешанный на контроле, но не сходящий с ума. Стоун мог бы возглавить небольшое государство восточнее Европы и стать авторитарным правителем, которого ненавидел бы собственный народ. Хорошо, что он остановился на бизнесе. Власть развращает, а сэр Николас уже давно у нее в заложниках, но ему хватает ума прислушиваться к критике, чего не хватает многим авторитарным правителям.

Сложно сказать, почему Стоун выбрал именно его в качестве персонального водителя и охранника. Ему практически никто и никогда не угрожал, да это и не пришло бы никому в голову: своими связями Стоун мог превратить в пыль кого угодно, смешать любое имя с грязью. Он редко прибегал к этому, но Майкл был свидетелем, как Стоун безжалостно и хладнокровно терзает своего врага, кусок за куском. Почему он выбрал личным водителем ветерана боевых действий? Он давно перестал задавать себе этот вопрос. Просто так, видимо, ему было нужно.

Серый седан обогнал «Крайслер» на подъезде к Лондону и резко затормозил, Майкл тоже ударил по педали тормоза, сжав челюсть. Седан поехал дальше, но через минуту вновь повторил манёвр.

– Черт подери! Майкл, что с тобой? – возмутился после очередного резкого торможения Стоун.

– Какой-то недомерок тормозит передо мной. Дорога пустая! Езжай! – повысил голос Майкл.

– Так просто обгони его, – потребовал сэр Николас.

Водитель надавил на педаль газа и попытался выехать на встречную полосу, но серый седан тут же вынырнул перед ним, снова резко затормозив, а потом ускорившись. Майкл вернулся в полосу, седан также вернулся и повторил опасный маневр, после чего мгновенно ускорился. Что этот чёрт себе позволяет! Майкл надавил на педаль газа, снова выехал на встречку почти бок о бок с седаном. Стекла тонированы, но он видел силуэт водителя. Охранник опустил стекло, чтобы высказать этому мудаку все, что о нем думает. Водила его игнорировал, он посигналил, буравя глазами силуэт его тупой башки. Тот, наконец-то, опустил стекло: за рулем был плюгавенький мужичок с залысинами маленькими глазками.

– Тебе череп жмет? – прокричал Майкл. – Какого черта ты творишь?

– Смотри на дорогу, – водила мерзко ухмыльнулся и вдавил педаль газа в пол.

Майкл повернул голову: прямо на черный «Крайслер» несся, не сбавляя хода, мусоровоз. Он вывернул руль, но было уже поздно – удалось лишь сместиться от удара, который пришелся на переднее пассажирское сидение. Стрельнули подушки безопасности.

Металл смялся в гармошку, запечатав тело охранника. Машина скользила боком, прижатая к мотору огромного вонючего грузовика, водитель которого не спешил сбавлять скорость. Шикарный «Крайслер» в комплектации «люкс» стремительно превращался в гроб на колесах, сжимающий в себе два хрупких человеческих тела.

Автомобиль подскочил и перевернулся. Наступила мертвая тишина. Майкл был в сознании, но тело пронзала боль. Вместо звука – звон в ушах.

– Сэр Николас, – прохрипел Майкл. – Сэр Николас, вы в порядке?

Ответа не последовало. Телохранитель попытался отстегнуть ремень, но его заклинило. Смятый кузов «Крайслера» сильно ограничивал его движения, но руки шевелились, а это уже хорошо. Майкл оторвал осколок разбитого лобового стекла и проколол подушку, им же он принялся резать злосчастный ремень. Одолев его, Майкл с трудом стал пробираться через окно, разрезая дорогой фирменный костюм рваными кусками железа. Нога, кажется, была сломана и не слушалась. Осколки стекла впивались в пальцы и лицо, но он смог все же выбраться наружу.

Майкл огляделся: дорога была подозрительно пуста, мусоровоз стоял на приличном расстоянии, но его водитель даже не вышел из кабины. «Крайслер» же был превращен в груду металла, из которого не было видно Стоуна. Он заковылял к машине и наконец его заметил. Старик висел головой вниз, пристегнутый ремнем, с рассеченного лба капала кровь, он был без сознания, но явно дышал. Телохранитель попытался дотянуться рукой до Стоуна, но это не было возможным. Зато возможно было дотянуться до телефонной трубки, болтающейся на проводе. Несмотря на распространение мобильников, сэр Николас предпочитал пользоваться по старинке радиотелефоном.

Он долго пытался ухватиться за витый провод, как сквозь звон в ушах услышал шум двигателя. Чертов мусоровоз успел развернуться на узкой дороге и теперь надвигался на то, что осталось от «Крайслера», не сбавляя скорости. Фактически стоя на одной ноге, Майкл выхватил из кобуры пистолет и дважды выстрелил в двигатель, но это не остановило махину. Он попытался отпрыгнуть, но лишь упал.

Последнее, что Майкл Хоббс услышал сквозь звон в ушах – лязг железа и хруст собственных костей.

* * *

Благотворительный вечер Омович организовал на последнем этаже шикарного лондонского отеля в Сохо. С большого балкона открывался вид на бассейн, который, впрочем, все равно никем не использовался. Толстосумы с дамами в роскошных нарядах важно ходили с бокалами вина и шампанского по просторному залу, где установили только три картины. Произведения начинающего, но гениального художника Грегори Бойла.

– Смотри, как та баба скривила свой ботоксный улыбальник, – тыкнул Куки в высокую брюнетку в черном платье. – А вон тот жирный мужик в синем костюме, видишь, он лыбится, будто смотрит на мазню ребенка.

– Не нагнетай, они тут только массовка, – ответил Грег.

– Это твоя публика, и она не особо впечатлена.

– Это неподготовленная публика, Куки. Перестань действовать мне на нервы.

Щелк. Снова этот отвратительный звук, копошащий кровяных пиявок между позвонков. Холодная волна прокатилась по спине. Мысли о старике Стоуне капля по капле била по темечку, стекая по хребту мокрым скользким страхом разоблачения. Чья-то рука опустилась на его плечо, обернувшись, он увидел облаченного в костюм цвета слоновой кости Омовича в компании тучного седого мужчины с усами и залысиной.

– Грегори, мой друг, позвольте представить вам Кристофера Баумана, главу благотворительного фонда «Сердца на ладони», – торжественно произнес русский.

– Спешу поблагодарить за ваш вклад в нашу организацию, – толстяк обхватил ладонь Грега.

– Да… Спасибо… А чем ваша организация занимается? – замялся Грег.

– Сказал филантроп, торгующий кровавыми простынями, – рассмеялся Тим.

– Я думал, вы знаете, – Кристофер мельком взглянул на Омовича. – Мы занимаемся предоставлением жилья для бедных семей…

– По названию можно подумать, что вы занимаетесь трансплантацией органов, – нервно хохотнул Грегори.

Седой мужчина переглянулся с Омовичем, шутка звучала явно неуместно. Грегори высвободил руку и тут же взял под локоть русского, отведя его в сторону.

– Простите, – бросил он седому толстяку. – Юрий, относительно нашего соглашения…

– Наше соглашение в силе, Грегори. Ваша просьба выполнена.

– Ни шутя себе! Так быстро! Чертовы русские!

– То есть… мы же говорили об этом только позавчера, – Грег все еще не мог поверить словам Омовича.

– Я не могу позволить кому бы то ни было омрачить звездный вечер моего любимого художника, – русский широко улыбнулся и тут же ушел к своему собеседнику.

Щелк. Снова это чувство. Как он провернул это за один день?

– Думаешь, за один день? – Тим оскалился зловещей улыбкой. – Он пасет тебя с того момента, когда вы впервые встретились.

– О чем ты?

– Как он мог спланировать убийство старика Николаса всего за один день, если бы он ничего о нем не знал? Вопрос не риторический, если что.

– Вероятно у него много связей…

– В КГБ, например?

– Причем здесь КГБ?

– Все русские – офицеры КГБ! Поэтому они так быстро выследили и прикончили старика. Он все о тебе знает. Знает, как ты малюешь свои картинки. Как ты выбрасываешь трупы. Как унижаешься перед своей родившей женой…

– Я не унижался! – повысил голос Грег и тут же осекся.

Только сейчас он понял, что уже минуту разговаривает с трупом под взглядами публики, глядя куда-то в стену, где не было никого из живых. Щелк. Грег оглянулся в поисках таинственного фотографа с лицом-маской, но не обнаружил никого похожего. Руки начали немного трястись.

– Грегори, – со спины вновь подошел Омович, напугавший его. – Через сорок минут начнутся торги, не могли бы вы выступить с небольшой речью?

– Что? С какой речью?

– Не волнуйтесь: просто небольшая речь о вкладе в общее дело. Немножко о Вашем творчестве и пожелание всем хорошего вечера.

– Юрий, признаюсь, что разговоры – не мой конек…

– Ничто не твой конек – ты одинаково плох во всем.

– Уверен, вы прекрасно справитесь, мой друг. Просто говорите душой, – Омович прикоснулся ладонью к его грудной клетке и улыбнулся.

– Он точно из КГБ! Это какой-то прием!

– Юрий, мне важно знать, – Грегори понизил голос. – Как все прошло с… ну, с моей просьбой.

– Это было ужасно, Грегори, жуткая автокатастрофа на въезде в Лондон. Примите соболезнование в связи со смертью вашего замечательного тестя, – Омович со скорбным лицом легонько хлопнул его по плечу и вновь удалился.

Щелк. Грег ожидал, что новость о гибели Стоуна его немного приободрит, но волнение постепенно перерастало в неопределенную панику. Он огляделся в поисках выхода – балкон. Нужно просто выйти и подышать свежим воздухом. Грег перехватил у официанта пару фужеров с шампанским и поспешил к выходу на балкон. Вечерний холодный воздух немного охладил голову – он залпом осушил бокал, поморщившись от газа.

– Этот русский крутит тобой, как хочет. Теперь ты его шестерка, – Тим опирался на перила, задумчиво глядя вниз.

– Зачем ему это нужно? Ему же просто нравится мое творчество…

– Никому из присутствующих НЕ нравится твое творчество. Ты видел это в их лицах, ты читал это по губам…

– Это не так… Лучше придумай, что сказать в этой чёртовой речи! Почему он заранее не сказал про нее!

– Он хочет, чтобы ты выглядел максимально тупо. То есть чувствовал себя, как обычно. Уверен, что здесь шастают репортеры, которые запишут каждое твое слово.

– Я не видел здесь репортеров…

– Забавно: я не видел здесь художников, – оскалился Тим. – И, кстати, об этом. У тебя нет никаких доказательств смерти Стоуна.

– Но ведь Юрий сказал…

– Юрий сказал, что ты талантливый художник, и теперь ты веришь каждому его слову.

– И что мне сделать? Попросить его голову?

– Как минимум фотографию трупа. Возможно, он вообще с ним в сговоре.

– Да с чего ты вообще так решил?

– Богатенькие мудаки, вроде твоего тестя, часто крутят шашни с полковниками КГБ.

– Твою мать, Куки, ты заткнешься когда-нибудь?

– Простите, я Вам не мешаю?

Щелк. Вкрадчивый, тихий голос раздался за спиной. Грегори резко обернулся и увидел коротко стриженного мужчину с окладистой и неряшливой бородой в бежевом костюме. Через ершик его волос в свете луны блестел длинный уродливый шрам, упирающийся в переносицу. В руках у незнакомца была трость с четырьмя опорами.

– Твою мать! Русский отправил за тобой киллера!

Щелк.

* * *

– Дайте-ка угадаю: вы мистер Бойл. Грегори Бойл собственной персоной, – Рэй улыбнулся лишь уголком рта.

Художник стоял с вытаращенными испуганным глазами. Неужели он сразу узнал детектива? Хотя прошло достаточно много времени, да и выглядел он совершенно по-другому. Нельзя дать ему сорваться, как в прошлый раз. В кармане новенького зеленого пиджака шуршала маленькая кассета в пластиковом корпусе диктофона. Сегодня самый верный шанс получить признание убийцы. Попасть сюда было довольно сложно, а еще сложнее – провести свой тайный козырь, если вдруг план А не сработает.

– Вы… От мистера Омовича? – Бойл пытался сохранять спокойствие, но голос немного дрогнул.

– От Юрия? Можно сказать и так. Он славный малый, согласитесь? – Милт оперся локтями на перила балкона, глядя в бассейн. – Ему очень нравится то, что вы делаете.

– А вам?

– Признаюсь, я далек от современного да и вообще какого бы то ни было искусства. Большую часть жизни удовольствие мне доставляла только музыка, но сейчас и она для меня звучит по-другому.

– То есть не нравится? – Бойл скрестил руки на груди.

– Мне сложно оценивать форму без сюжета, мистер Бойл, или без истории ее создания. Признаюсь, что в своих мыслях я не одинок: все эти богатенькие гости тоже не понимают, зачем они здесь собрались.

Бойл нервно дернул плечом и попытался изобразить подобие снисходительной улыбки. Попытка провалилась. Надо дать ему сахарок, чтобы он немного расслабился.

– С другой стороны, – продолжил Рэй. – Вас оценил сам Юрий – один из богатейших людей Лондона. Любой художник может только мечтать о таких покровителях. Массовое искусство затирается во времени, на смену вишневой жвачке приходит абрикосовая. Но то же самое время возвращает из своих глубин истинные шедевры для всего человечества. Может быть, Ваши картины постигнет именно эта судьба.

– Может быть… Простите, я не спросил Вашего имени.

Отлично. Сахарок растаял и осел на вкусовых сосочках. Бойл мельком глянул в сторону. Рэй стоял к нему полубоком, опираясь рукой на перила. Он достал самокрутку из внутреннего кармана и прикурил от «Зиппо». Вечерний воздух наполнился тяжелым ароматом качественной марихуаны. В последнее время он начал баловаться травкой, чтобы хоть ненадолго утихомирить боль и расслабить мышцы. Обезболивающее притупляли разум, а вот травка, напротив, – расширяла границы его скудного эмоционального мирка.

– Меня зовут Рэймонд, но чаще всего меня зовут просто Рэй, – он протянул косяк Бойлу.

– Я откажусь. Боюсь снова сорваться…

– Так вы из бывших, – ухмыльнулся Милт. – Я тоже в завязке. Амфетамины, кокаин, алкоголь.

– Героин, – признался Бойл.

– Говорите так, будто прошли «анонимных наркоманов».

– Так и есть.

– А мне пришлось завязать по состоянию здоровья, – он легонько стукнул тростью о пол. – Слишком хрупкие кости и поражение внутренних органов. Но все мы забираем из прошлой жизни небольшое утешение. Вы вот забрали сразу два.

Рэй кивнул на парочку пустых бокалов, оставленных на перилах, и мягко улыбнулся. Бойл его тут же отзеркалил – почувствовал «рыбака». Хорошо, но брать пока рано.

– Кажется, вы волнуетесь, – заметил Милт.

– Так заметно? Юрий попросил меня выступить с речью через полчаса, а я ее совсем не готовил.

– Я даже подумал, что пришел на балкон как раз в тот момент, когда вы ее репетировали. Но как-то странно: будто бы по ролям…

– Что… что вы услышали? Иногда я просто разговариваю сам с собой, когда меня никто не видит, – начал оправдываться Бойл.

– Услышал только то, что мы с вами очень похожи: я тоже общаюсь сам с собой, когда никто не видит, но немного специфическим образом, – Рэй выудил из недр карманов резиновую уточку.

Бойл не удержался и хихикнул.

– Вы общаетесь с игрушкой?

– Нет, мистер Бойл, я общаюсь с прежним мной. Тем человеком, которого уже давно нет и не будет. Фактически, я общаюсь с мертвой версией себя.

Художник сглотнул. В его глазах промелькнул какой-то неуловимый момент понимания.

– Почему мертвая версия вас живет в этой резиновой уточке?

– Это хороший вопрос, да, Даки? – спросил Рэй у уточки, стиснув ее до жалобного писка. – Когда я был молод и глуп, я совершил самую ужасную ошибку в самой отвратительной ситуации своей жизни. Ночью после работы я возвращался домой. К своей жене. Она тогда родила мне дочь. Ради них я и работал, не покладая рук и рискуя шкурой. Я думал о нашем будущем, совершенно забыв о настоящем. Зато мой друг и сослуживец… Что ж… Он был рядом тогда, когда это было нужно. Я доверял ему, как себе, сам просил помочь Риган, когда не мог вырваться со смены. В ту ночь он тоже был с ней… рядом.

Рэй затянулся косяком и снова предложил его Бойлу. То, завороженный рассказом детектива, взял самокрутку и затянулся. Глаза сразу остекленели. То, что нужно.

– Кхех… Что же произошло дальше? – Бойл протянул косяк обратно, но Милт его не взял.

– Дальше… Дальше я открыл дверь, в полной темноте, разулся и пошел наверх, в спальню. Манеж Хелен, моей дочери, стоял рядом с нашей кроватью. А на моей жене прыгала задница моего друга…

Рэй сжал резиновую уточку и, наконец, перехватил косяк у художника. Крепко затянулся, пока бумага не обожгла пальцы. Тлеющий бычок отправился в полет с 17 этажа, брызнув на водной глади бассейна. Бойл молчал, ожидая продолжения рассказа.

– Я пришел в себя только тогда, когда Хелен начала плакать. Она думала, что в дом вломился чужой и бьет маму и папу. Моя дочь стояла, вцепившись в прутья манежа, кричала и захлебывалась слезами. Они кричали и просили прощения, пока оба не потеряли сознание. Я ушел оттуда. Следующее, что запомнил: я сидел под дождем на мокром асфальте, с моих рук стекала кровь. Моя. Моего лучшего друга. И моей любимой женщины. А где-то там кричала и заливалась слезами моя дочь. Было холодно. Я спрятал руки в карманы моего плаща, и оттуда раздался писк. Эта самая уточка, которую я тогда еще днем купил для Хелен. Хотел порадовать. Именно тогда я с ней впервые заговорил: спросил, что мне делать. И она ответила: беги из страны. У меня было все, что мне было нужно, мистер Бойл, но все тогда это умерло вместе со мной. И осталась лишь эта сраная уточка.

Рэй тяжело вздохнул и в последний раз сжал уточку.

– Я… безумно вам сочувствую, Рэй… – тихо проговорил художник.

– Я никому не рассказывал эту историю, мистер Бойл. Вы первый человек, который ее услышал. Я рад, что смог освободиться от этой ноши, – с последними словами Рэй выпустил уточку из ладони.

Она отправилась в свободный полет, шлепнувшись на воду рядом с дрейфующим бычком и стремительно пошла на дно, захлебываясь через треснувший свисток. Гниющий мертвый корабль скрылся под пенными водами океана.

– Вы ее выкинули…

– Потому что надо выгребать мертвецов из своей головы, Грегори. А с какими мертвецами разговариваешь ты?

Глаза художника вновь расширились, наполнившись отчаянным безумием. Слишком быстро… Черт! Он нервно глянул за спину детективу.

– С чего вы решили, что я говорю с трупами? – сдавленно произнес Бойл.

– Некий Куки одолевает Вас вопросами и предположениями, которые вы не можете переварить. Поэтому ведь вы просили его заткнуться?

– Я не понимаю, о чем вы говорите, Рэй. И… Вы меня знаете? Кто вы вообще такой?

– Вы меня не узнали? Мы уже встречались, правда, я выглядел тогда несколько иначе. Вы разбили стекло моей «Вольво», – Рэй наконец-то улыбнулся фирменным железным оскалом.

Бойл оторопел и, скорее рефлекторно, попятился назад.

– Ваш голос… Ты… Сраный фотограф! – он сорвался на конки.

– Этот ваш говор. Вы так говорите, когда начинаете сильно нервничать. Вы выросли в Арчуэй, не в Восточном Лондоне, где распространен кокни. Знаете, кто так говорит? Фанаты «Миллуолла»…

– Ты ни хера не знаешь! Тебя здесь не должно быть!

– Тимоти Кук, которого ты называешь Куки – он тоже болельщик «Миллуолла»…

– Хулельщик!

– Как скажете, Грегори. Меня интересует лишь один вопрос…

– В жопу засунь свои вопросы, репортеришко!

– Неверный ответ, Грегори. И я не репортер. Я – детектив.

Бойл попытался уйти в зал, но Рэй перехватил его руку, держась другой за перила.

– Нет, Грегори, не так быстро. Скажи мне: где тело Тимоти Кука, которого ты убил?

– Я никого не убивал, коп! – он попытался вырвать руку, но Рэй держал крепкой хваткой.

– У меня есть свидетель, утверждающий обратное, Грегори.

– Твой свидетель – гребаный вор!

– А вот и первое признание. Где тело, Бойл?

– Что здесь происходит? – на балкон пришел Омович в сопровождении грозного телохранителя. – Грегори, этот человек Вам досаждает?

– Этот человек – говно подзалупное!

– Мистер, я не припомню, что приглашал Вас. Это закрытое мероприятие, – Омович сдержанно улыбнулся.

– А меня и не нужно приглашать, Юрий, я сам прихожу, – Рэй отпустил Бойла, который по инерции полетел в руки телохранителя.

– Борис, выпроводи на улицу непрошенного гостя, – распорядился Омович.

– В этом нет нужды, Юрий, – тихо произнес Рэй. – Я хоть и плохо хожу, но знаю, где тут выход. Не переживайте – я скоро сюда вернусь. Очень скоро.

Рэй отпустил перила и, взявшись за трость, поковылял к залу, но Борис перехватил его, крепко сжав хилый бицепс, и потащил через зал к выходу.

* * *

Русский озадаченно посмотрел на Грегори.

– Что это был за человек? – спросил Омович.

– Вы мне скажите, – Грег все еще говорил на кокни. – Он назвал ваше имя.

– Этот коп работает с русским! Он сдал тебя, мудак! Сдал и схапает твои менструальные картинки!

– Грегори, я не знаю каждого человека на этом вечере – не я занимался организацией. Я также хотел напомнить, что до Вашего выхода осталось десять минут. Торги скоро начнутся.

Щелк. Мозг затуманен марихуаной, и она совсем не расслабила, даже напротив – спровоцировала панику, которая была, впрочем, вполне оправдана. Зубы казались мягкими, терлись друг об друга, ладони вспотели, одна лишь мысль, что ему нужно было еще и речь толкать приводила Грегори в ужас.

– Юрий, я не пойду. Я не буду произносить никаких речей…

– «Не хочу», «не буду», слова маленького засранца!

– Грегори, боюсь, без этого торги не смогут начаться. А если торги не начнутся – Ваши картины никто не купит.

– Но ты уже купил картины! – выпалил Грег.

– Грегори, это сложные юридические манипуляции, о которых Вам не нужно думать. Вы получите деньги в полном объеме. Все, что вам осталось – просто произнести речь. В любом виде. Импровизируйте, мычите, расскажите анекдот – просто раскройте рот и что-нибудь скажите. Ведущий объявит Вас и даст микрофон. А теперь я Вас оставлю.

Омович развернулся и вышел, оставив на балконе совершенно ошалевшего и потеющего Грегори. Во рту дико пересохло.

– Заходят в бар русский, художник-неудачник и коп, а бармен им говорит…

– Что ты несешь?

– Анекдот, тупица. Можешь выйти к публике и рассказать сраный анекдот, как посоветовал русский.

– Сдался мне твой чертов анекдот! Этот коп пришел за мной! Лучше расскажи, что мне, мать твою, делать?

– Разве я похож на тупую резиновую уточку, раздающую советы? Я могу рассказать анекдот. Будешь слушать?

– Иди на хер, Куки!

Грегори буквально влетел в зал и, перехватив у официанта фужер шампанского, и сразу его осушил. Жажду это особо не утолило, но сильно ударило в накуренную голову. Мир тревожно закружился, к горлу подкатила тошнота, а пот уже пропитал брови и разъедал глаза.

– Короче. Заходят в бар безумный русский, художник-неудачник и коп со шрамом, а бармен им говорит: вам, как всегда – по стопочке и на бутылку?

– Тупость, – сдерживая позывы, ответил Грег. – Мне нужно в уборную. Где здесь, мать твою, уборная?

– Послушаем твою речь, сучка!

– Мне правда надо…

Он буквально проглотил слова вместе с желудочным соком, прыснувшим из глотки. Из глаз покатились слезы. Грегори согнулся, ловя на себе десятки недоуменных взглядов, но все стало еще хуже, когда он услышал свое имя, произнесенного в микрофон ведущим. Прожектор осветил Грега, дрожащего и готового блевануть. В скользкую руку воткнули холодный тяжелый микрофон.

– Мистер Бойл, Ваш выход, – конферансье обнажил ряд белоснежных зубов.

В пятне света среди густой подвальной тьмы мерно раскачивается женское тело в светлой ночнушке. Скрипит обвитый вокруг шеи кожаный ремень.

Щелк. Грегори чувствовал себя ребенком, маленьким и беззащитным, скованный страхом. Кто-то кашлянул, послышался шепот. Они, собравшиеся на этот долбаный вечер, люди, смотрят и обсуждают его. Каждая секунда тянется в вечности. Сколько уже прошло времени?

– Заходят в бар… – начал Тим.

– Заткнись, – шикнул Грег.

– Говорите в микрофон, – шепнул ведущий уголком рта.

– Скажи хоть что-нибудь, ты выглядишь нелепо. Обосравшийся трясущийся малыш Грегори. Ты всегда таким был и будешь. Маленький никчемный человечишко, убивающий людей…

Грег поднес микрофон ко рту, но все еще не мог выдавить из себя ни одного слова. Из колонок слышался звук его взволнованного громкого дыхания. Шелк. Свет слишком яркий, давит на глаза.

– Сейчас она схватится за горло и начнет свои предсмертные пляски. Ты ждешь, чтобы посмотреть на это?

Щелк.

– Здравствуйте, – хрипло выдавил Грег. – Спасибо, что пришли…

– Спроси: понравились ли им твои картины!

– Надеюсь, Вам понравились эти картины…

– Почему ты сказал «эти»? Ты отказываешься от авторства?

– И… я буду безумно рад, если собранные средства пойдут на… – Грегори замялся, микрофон противно запищал.

– Куда они пойдут? Там что-то про сердца. Трансплантация органов?

– На пересадку… сердец?

– Ха-ха-ха! Попался! – труп мерзко рассмеялся ему в ухо.

Среди людей он увидел Омовича в костюме цвета слоновой кости, тот озадаченно смотрел на него, явно опешивший от такого фиаско. Сердце бешено колотилось, будто ему было тесно в грудине, воздух толчками вырывался из легких, оглушая Грега через колонки.

– Я хотел сказать… Эти картины… Они помогут людям, и я… очень этому буду рад…

– Говори-говори, ты прям древнегреческий оратор!

Капелька пота скатилась по виску к подбородку и капнула на пиджак. Казалось, что свет прожектора стал еще ярче и горячее, он ослеплял, но даже сквозь него он увидел приближающийся силуэт. Кажется, женщина, несущая что-то в руках. Она шла так стремительно и яростно, что паника Грега превысила все возможные пределы.

– Грегори Бойл!

Женщина вошла в круг света. В ее близко посаженных на широком лице глазах горела ярость, но самое жуткое было в ее руках: ребенок с немного вытянутым лицом и круглыми карими глазами, недоуменно смотревшими на Грега. Он сунул пятерню в рот, пуская по руке слюни. И сильно напоминал…

– Я?

– Ты убил отца моего ребенка!

Щелк.

* * *

Ее слова прозвучали взрывом ядерной бомбы, оглушив Грегори и, кажется, всех присутствующих. В огромном зале, где пять десятков человек смотрелись нелепо ничтожной тусовкой случайных людей, воцарилась тишина. Никто даже не смел двигаться, но все с интересом увидевшего драку прохожего наблюдали за реакцией Грега. Он тоже боялся пошевелиться, даже моргать, но микрофон все еще держал у подбородка, совсем про него забыв.

– Грегори Бойл, ты убил моего мужа! – вновь крикнула женщина. – Тимоти Кука! Что ты сделал с его телом, ничтожество?!

– Я… я… – слова были похожи на нечленораздельное мычание.

– Так это мой сын? – Тим с восхищением смотрел на ребенка. – И моя жена. А я говорил тебе! Говорил, что я не плохой человек!

– Говори, мразь! – взвизгнула женщина.

– Я не убивал, – тихо прошептал Грег в микрофон.

– Это его кровь! – она ткнула на первый шедевр. – Люди, очнитесь! Он рисует картины кровью живых людей! Он убийца!

– Я не убийца…

– О нет, мудила, именно что убийца! – Тим зашипел на него, стоя рядом с семьей. – Один раз случайность, но потом ты вошел во вкус!

– Это не так… Произошла ошибка, – Грег готов был расплакаться, свет прожектора прожигал его кожу.

– Где его тело?! Дай мне похоронить по-человечески!

– А теперь расскажи моей жене, что ты сотворил с моим трупом, сраный ублюдок.

Мир из человеческих глаз, разъедающих его жалкое тело, сжимался, набрасывая удушающие петли на его руки, ноги, шею. Шевелиться и даже дышать почти не получались, напряжение сводило мускулы, пот щекотал спину. Вибрации костей выталкивали наружу его душу, затуманенное сознание готово отключиться.

– Не смей, мразь! Тебе отвечать перед ней! Перед всеми нами! – заорал Куки ему в лицо, разбрызгивая слюни и кровь на лицо.

– Отвечай! – заорала женщина, мальчик на ее руках вздрогнул и заплакал.

– Он напал на меня! – неожиданно для себя воскликнул Грег.

– Я не нападал! Просто предложил расслабиться!

– Ты лжешь! Он не сделал бы такого!

– Он держал меня на прицеле! – Грегори готов был расплакаться.

– И вы, мистер Бойл, его убили в попытке защитить себя, – раздался за спиной вкрадчивый мужской голос.

Грегори боялся обернуться, лишь слегка повернул голову, не сводя глаз с женщины. Мужчина со шрамом в сопровождении двух констеблей ковылял к свету прожектора, опираясь на свою нелепую трость. Но шел уверенно, даже слишком.

– Да, мистер Бойл, в дом сэра Николаса Стоуна, где вы остановились с его дочерью Оливией, вломились воры. Никто не ожидал вас там застать, но зато вы застали врасплох Тимоти Кука. Он навел на вас револьвер, – детектив сложил пальцы пистолетом, прицелившись в Грега. – А вы проткнули ему артерию острым предметом. Полагаю, это был инструмент для нанесения масляной краски.

– Мастихин! Этой маленькой херовиной он меня и заколол!

– Но вы не стали сообщать об этом в полицию. Почему? Потому что вы, мистер Бойл, сотворили своей первый шедевр, – детектив сделал театральный жест рукой в сторону картины. – Вы боялись его потерять, заявив о преступлении против себя. И поэтому уничтожили все улики, в том числе и тело. Я ведь прав, мистер Бойл, тела Тимоти Кука больше нет?

Художник стоял неподвижно, стиснув микрофон до белизны костяшек пальцев. Неспособный что-либо сказать.

– Я осмотрел место преступление и нашел зуб, ДНК которого совпадает с образцом крови с этой картины. И с ДНК Кука. Но сегодня я увидел еще две картины, написанные кровью, как я понимаю, еще живых людей. Значит, вы не остановились на достигнутом, вошли во вкус. Вы перешагнули черту, из жертвы обстоятельств вы превратились в серийного убийцу, Грегори.

– А этот парень мне нравится! – воскликнул Тим.

– Я полагаю, раз вы недавно вернулись из Нью-Йорка, еще две жертвы вашего искусства были принесены именно там. Грегори, что же вы молчите? Вам больше нечего бояться – вы во всем уже сознались, – детектив вытащил диктофон. – Уверен, что эти картины тоже расскажут о всех ваших преступлениях. Что вы сделали с телом Тимоти Кука?

Ослепляющий свет выжигал глаза, которые он закрыл, надеясь, что весь этот кошмар ему просто привиделся. Он попытался считать про себя от ста, но пощечина вывела его из оцепенения.

– Смотри мне в глаза, ублюдок! – прокричала женщина, ребенок заревел во все горло.

– А у меня боевая жена! Отвечай ей!

Вместо ответа Грегори применил последний жест отчаяния – попытался сбежать. Вытаращенными от ужаса глазами он искал выход, но один из копов грубо схватил его за локоть и бросил через бедро. Удар об пол. Сознание выключилось.

Щелк.

Пятно света в темном подвале. Он поднял тяжелую голову, ожидая увидеть раскачивающуюся под потолком женщину, но ее, к счастью, не было. Просто кромешная непроницаемая темнота, в которой он был один в луче желтого света. Грегори попытался встать, но ноги его не слушались, максимум, чего он смог добиться – опереться на руки. И в таком положении он пытался что-либо рассмотреть во тьме.

– И вот ты снова один, малыш Грегори. Брошенный и забытый. Не нужный ни матери, ни отцу, ни жене, ни ребенку, которого ты даже не увидел.

– Я умер?

– В каком-то смысле ты уже давно мертв, малыш Грегори.

– Я имею в виду физически…

– Что толку от физической оболочки, если твое сознание мертво и разлагается. Так ведь было с твоей матерью?

В круг света вошел Тимоти. Его лицо уже не выглядело мертвым – он был чист, опрятен, а глаза были живые, не покрытые как раньше трупной белизной. Он улыбнулся, обнажив слегка кривые зубы.

– У вас с твоей покойной матерью много общего, знаешь ли. Но в своей болезни она убила себя, а ты…

– Про какую болезнь ты говоришь?

– Тебя так долго убеждали, что ты не виноват. И ты заучил это как мантру. Сделал это своим жизненным кредо.

Щелк! Звук отозвался откуда-то сверху, где и светил невидимый прожектор.

– Мама умерла из-за издевательств отца! – возразил Грег.

– Нет, малыш Грегори, отец бил только тебя, и только тогда, когда твоя мамаша покончила с собой. Ее шизофрения протекала почти незаметно для окружающих, но только не для ее семьи. Вы оба знали, что у нее депрессия, но никто не смог ей помочь.

– Я не знал!

– А это и не имеет уже значения. Дети страдают за грехи родителей. Как давно ты общаешься с мертвым человеком в своей голове? Твоя мать ушла из жизни, не причинив кому-либо вреда, а вот ты… Как сказал тот мужик? Серийный убийца?

– Я не больной! Я не больной!

Темнота странно завибрировала вокруг кружка света. Грег впервые взглянул на свои руки: ногти на грязных окровавленных пальцах были сорваны и расколоты. Свет над головой замерцал.

– Ты не больной, малыш Грегори. Ты сделал свой выбор, и ты его придерживаешься. Но у тебя есть заказчик, а значит, есть работа.

С жутким грохотом из чрева тьмы выкатился мольберт с огромным белым холстом, примерно того же размера, что и первый шедевр Грегори. Сверху опустились длинные кожаные ремни, словно змеи обвили руки и шею художника, вздернув его. Теперь он лишь носками босых ног касался холодного бетонного пола.

– Что ты делаешь? – прохрипел Грег.

– Я ничего не делаю. А вот тебе стоило бы начать.

– Что начать?!

– Свой новый шедевр. В который ты вложишь всю свою душу!

– Как?! Как я смогу его написать?

– Свой первый шедевр ты написал чужой кровью. Теперь у тебя нет иного выбора среди других красок. Ты здесь один.

Белая поверхность холста превратилась в зеркало, и в нем Грегори увидел свое лицо. Глаза затуманены трупным бельмом, на сине-бледной коже давние трупные пятна, а разорванный рот был начисто лишен зубов. Увидев нового себя Грег натужно замычал, спугнув зеркальную гладь холста – теперь он снова стал обычным белым листом.

– Можешь начинать, малыш Грегори. У тебя много времени. Наш заказчик никуда не торопится, – Тимоти Кук развернулся и ушел в глубину тьмы, оставив подвешенного Грегори перед чистым холстом.

Свет гаснет.

Щелк.

Эпилог

Рэй Милт накладывал мясные консервы в небольшую миску на кухне в своей небольшой квартирке. Солнечный свет заливал опрятную кухню и гостиную, где царили абсолютный порядок. Виниловый проигрыватель играл легкий джаз.

– Джиз! Где ты, падла, притаился? – Рэй, согнув больную спину, постучал миской о кафельный пол.

Со спальни выкатился толстый черный кот с зелеными глазами, мяукнувший на зов. Он с громким мурчанием принялся за лакомство.

– Не торопись, не то кишки опять сведет.

– Мау!

– И ветеринар обходится недешево. Не забывай, что папа теперь на пенсии.

– Мау-мау-мау, – зачавкал кот.

Сквозь музыку прорвалась трель дверного звонка. Рэй, опираясь на тонкую трость, захромал к двери. На пороге стоял Иезекииль, поприветствовавший Рэя скромной улыбкой.

– Изи, добрый день! Вы добрались даже слишком быстро. Проходите, – он пропустил его в квартиру и крепко пожал руку.

– Дороги свободные, да и есть что обсудить, – Иезекииль потряс газетой. – Вы теперь звезда, Рэй!

– Люди забудут об этом с выпуском свежих газет, – Рэй сверкнул железным зубом.

– Вероятно вы расстроены, что он избежал тюрьмы? – сказал Изи, усаживаясь на диван в гостиной.

– Главное, что его изолировали от общества. Парень явно нездоров, возможно, он проведет в стенах клиники всю оставшуюся жизнь.

Иезекииль достал небольшой портсигар и принялся скручивать толстыми мозолистыми пальцами самокрутку. В комнате запахло ароматным табаком. Рэй на открытой кухне заваривал чай.

– Рэй, я должен вам признаться, – тихо произнес Изи.

– В чем же? Вы его пособник?

– Скорее вдохновитель… Я узнал его по фотографии. Хоть он и сильно изменился…

– Что вы имеете в виду?

– Я с ним встречался. Пару раз. Именно я подсказал, как избавиться от трупа, – Изи поднял руки вверх, виновато улыбнувшись.

Милт вздернул бровь, блеснув шрамом на переносице, но промолчал в ожидании объяснения.

– Рэймонд, пути господние неисповедимы. Я нашел тогда на дороге парня, нуждавшегося в помощи и поддержке…

– И рассказал, как растворить труп в щелоке?

– Так получилось, – Иезекииль развел руки.

– Но, когда я о нем рассказывал, разве вы не узнали его?

– Рэймонд, я называю людей по имени. Для меня он был просто Грегом. Для вас – подозреваемым Бойлом.

– Вы могли бы выступить очевидцем на суде.

– И это все равно ничего бы не изменило. Этот молодой человек тяжело болен, к сожалению. Его разум, как и душу, уже не спасти.

– Да… Он придумал себе субличность. На суде Бойл разговаривал голосом Тимоти Кука, как оказалось. Так сказала мисс Фултон. Говорит, что Тим разговаривал примерно так же, но ругался меньше, – Рэй передал Изи чашку зеленого чая.

– А что с другими убийствами?

– Ими занимается местная полиция, – бросил Рэй и уселся на диван, прихлебывая кипяток. – Пускай они это и расхлебывают. У меня были обязательства перед одним заказчиком, и я их исполнил.

Музыка закончилась, теперь игла винилового проигрыватель считывала шипящую тишину. Милт поднялся с дивана, убрал пластинку и выключил проигрыватель, выжидающе посмотрев на Изи.

– Вы готовы отправляться? – спросил тот.

– Давно готов. Только упакую кота в переноску. У него проблемы с пищеварением, поэтому кормите его только дважды в день, как бы жалостливо он не просил. В пакете консервы с его любимым кормом и…

– Уверен, я разберусь, Рэймонд, – Иезекииль мягко улыбнулся. – Мои собаки его точно не будут обижать.

– Спасибо, Изи.

– Вам, наверное, сложно решиться на этот шаг?

– Это нужно было сделать гораздо раньше.

Рэй позвал кота, который с вялым сопротивлением зашел – таки в переноску. Он передал ее и небольшой бумажный пакет Иезекиилю, а сам взял небольшой потертый саквояж.

– Вас нужно встретить по прибытии? – спросил Иезекииль.

– Не знаю, Изи. Надеюсь, не придется.

* * *

Хейгейтское кладбище было очаровательно мрачным, несмотря на ясный солнечный день. Оливия катила детскую прогулочную коляску с очаровательной девочкой по узкой дорожке. Легкий ветерок развеял бежевый плащ, тот самый, в котором она пришла в ресторан в тот вечер, когда Грегори сделал ей предложение. И когда она согласилась. Оливия остановилась у скромного мраморного креста.

– Здравствуй папа, – прошептала она. – И с днем рождения. Уже два года прошло, как тебя не стало… Каждый день вспоминаю о тебе. Рассказываю о дедушке Фелиции. Она хорошая, красивая, здоровая. Немного похожа на тебя… Жаль, что ты не успел ее подержать в руках. Она бы тебя обожала. Прости, папа, что не верила тебе. Ты всегда хотел для меня лучшего. Хотел, чтобы я была счастлива. Но не волнуйся, пап, я счастлива. У меня есть самое дорогое сокровище, которое бывает в жизни. Спасибо за твое наследство, хоть и пришлось немного побороться с Британи. Ну и сука же она у тебя… Но я справлюсь, мы справимся.

– Па-па? – произнесла Фелиция.

– Нет, пупсик, это деда. Де-да.

– Па-па?

– Ох, наш папа… Болеет… Я не знаю, как ей объяснить это. Когда она станет чуть постарше. И не могу пока найти другого мужчину, которого полюбила бы точно так же, как… Грегори. Я спрашиваю себя по ночам, почему я полюбила именно его. Почему не разглядела его ложь. Его безумие. Может, со мной тоже что-то не так?

– Ма-ма…

– Да, Фили, скоро пойдем… В общем… Я даже не знаю, что еще сказать… Я вернулась в Лондон, но совсем не чувствую его… Своим домом. Поместье в Вирджинии продали. Представляешь, нашлись безумные почитатели Грегори. Они всерьез восхищаются его картинами, которые даже ни разу не видели. Этот русский, Омович, сидит на них как дракон на золоте. В газетах теперь только про него и пишут, теперь даже больше, чем про Грега… Кровавый Пикассо, Маньяк с кистью, Искусный потрошитель – так его прозвали газетчики. А по сути это больной несчастный человек. Он никогда не рассказывал о своей матери и, оказалось, что у него это наследственное. И теперь я боюсь, – Оливия не смогла сдержать слез. – Теперь я боюсь, что Фили переняла это… Отмечена печатью безумия. Боюсь вести ее к врачам. Точнее, боюсь, что они скажут то, что я не готова услышать…

– Ма-ма… гули! – девочка показала на ворона, усевшегося на соседнее надгробье, птица внимательно слушала исповедь Оливии.

– Это не гули. Это «кар-кар». Ворона…

– Гули, – запротестовала Филиция.

– Как бы то ни было… Мне очень тебя не хватает, папа. Надеюсь, что у Фили будет такой же отец. Который ее будет любить больше, чем себя.

Оливия смахнула платком слезы, развернулась и покатила коляску дальше по дорожке.

* * *

Чернокожий усталый санитар изображал непреклонность перед Омовичем:

– К пациенту нельзя, он находится в психозе и может навредить вам и себе.

– Думаю, что наш разговор благотворно на него повлияет, – Юрий убрал ладонь со стойки, под которой обнаружилось пятьсот фунтов.

Дать взятку – настоящее искусство, и этим искусством Юрий владел в совершенстве. Каким бы принципиальным ни был каждый житель Британского королевства, он остается человеком. И сколько бы денег ни было у любого человека, ему всегда нужно немного больше. Санитар ловким движением перехватил купюры со стола.

– Вы убедительны, но вам придется убедить еще моего напарника. И заполнить бумаги, – он положил на стойку планшет с официальными формами.

– Уверен, вы сможете мне помочь и в этом, – Юрий незаметно вытащил из кармана еще несколько сотенных купюр и положил под страницу. – И ваш напарник тоже не обидится.

– Билли! Сопроводи гостя к пациенту в закрытое крыло! – крикнул санитар, забирая планшет с деньгами.

Через минуту к проходной подскочил еще один широкоплечий мужчина в белом больничном костюме.

– Это к художнику?

– Да, к нему. Мистер Омович, вы пройдете один. Попросите ваших сопровождающих подождать здесь. Уже поздно, поэтому лучше, чтобы их никто не видел. И вас. О Вашей безопасности позаботится Билл.

– Следуйте за мной, – Билли махнул ему рукой, открывая дверь на магнитном замке. Омович последовал вслед.

Коридоры психушки были больше похожи на лабиринты, но Билли легко в них ориентировался. Они преодолели несколько лестничных пролетов, спустившись на нижний уровень. Здесь не было ни окон, ни указателей, номерков на дверях палат, даже ручек не было.

– Вы единственный, кто его посещает, – заявил Билл. – Первое время одолевали журналисты, но он с ними не говорит. Посылает куда подальше. И теперь остались только вы.

– У меня есть особый дар договариваться с людьми, Билли, – вкрадчиво произнес Юрий.

– Не сомневаюсь. Можно спросить?

– Конечно.

– О чем вы с ним разговариваете?

– Это конфиденциальная информация, Билли.

– Просто… Когда санитары к нему приходит, он… В общем, на него не зря надели смирительную рубашку и посадили в мягкую комнату.

– К любому человеку можно найти подход, даже к умалишенному.

Они остановились у нужной двери. Санитар постучал три раза и открыл небольшое окошко.

– Эй, Малевич! К тебе пришел посетитель! Мистер Омович, я отлучусь на десять минут и потом вернусь за вами, – сказал Билли.

– Очень признателен.

Грегори Бойл свернулся клубком в углу крохотной комнатки с мягкими стенами, прижав подбородок к коленям. Несмотря на поздний час, он не спал – его глаза были открыты и смотрели неизвестно куда. Он заметно растолстел меньше, чем за год.

– Грегори, – позвал Омович. – Посмотри на меня.

– Малыша Грегори нет, – ответил тот на кокни. – Так что иди на хер!

– Куки, позови Грега. Это Юрий.

– Аааа, безумный русский, – Грег перевел пустой взгляд в окошко и неуклюже поднялся.

– По поводу безумия я бы поспорил, – Юрий иронично улыбнулся.

– Они не дают малышу Грегори кисти. Они не дают краски. Есть только пустой холст. Грегори не может писать шедевр.

– Прискорбно это слышать. Куки, дай мне поговорить с Грегом.

– Это все таблетки, всекаешь? Малыш Грегори спит.

– Разбуди его.

– Они думают, что пилюли его вылечат, но от них он постоянно спит.

– Разбуди его, Куки!

В глазах Бойла что-то промелькнуло, будто внутри кто-то чиркнул зажигалкой. Заплывшее апатией лицо Грегори поменяло выражение.

– Боже! Где я! Юрий! Мистер Омович, что происходит? – испуганно пролепетал Бойл.

– Все в порядке, Грегори, ты в безопасности. Здесь заботятся о тебе.

– Но где я? Что случилось?

– Ты в психологической клинике, так решил суд, Грегори.

– Суд? Какой суд?!

– Каждый раз одно и то же, – вздохнул Омович. – Тебя признали виновным в убийстве троих человек, кровью которых ты рисовал картины. Я пришел напомнить, что ты уже два года бездействуешь, хоть и пообещал мне написать шедевр, в который вложишь собственную душу.

– Я пытаюсь, Юрий, – в глазах Грега сверкнули слезы. – Они мне не дают! Он мне не дает!

– Ты про Куки?

– Он держит меня на ремнях. Изо дня в день я смотрю в пустой холст, но не могу ничего сделать. Я даже один раз прокусил губу и плевался в холст, но он по-прежнему чистый…

– Начинать всегда тяжело, Грегори. Но твой творческий перерыв сильно затянулся. Я пришел тебе помочь.

– Помочь? Вы вытащите меня отсюда? – умоляюще спросил пациент.

– Лучше, Грегори. Я дам тебе инструмент. Открой рот, – вкрадчиво произнес Юрий.

Зрачки Бойла дернулись и расширились, но он послушно открыл рот. Омович достал визитницу и выудил из нее бритвенное лезвие. Осторожно, двумя пальцами, он положил его на нижнюю губу – на ней действительно остались глубокие шрамы от зубов.

– Этой ночью, Грегори. Твой холст – вся твоя комната. Мне нужен твой новый шедевр.

Грегори сомкнул губы, спрятав лезвие во рту и продолжал спокойно смотреть на Омовича.

– Молчание – знак согласия, – усмехнулся Юрий. – Я буду ждать, Грегори. Всегда твой преданный поклонник.

Вместо ответа Бойл выплюнул лезвие ему в лицо. Тонкая пластинка металла с легким звоном приземлилась на пол.

– Малыш Грегори спит, Юрий. Это мое тело. Не его, – Куки растянул рот Грега в отвратительной улыбке.

– Ничего, Куки, – Юрий протер платком лицо. – Я умею ждать. Всегда умел ждать.

– Подожди в очке своего папаши, русский кусок дерьма, – Тим плюнул ртом Грегори и уселся спиной к двери.

Юрий снова вытерся и пошел на выход. Ничего, в следующий раз получится. Он действительно умел ждать.

* * *

Надо было позвонить. Рэй смотрел на аккуратный маленький домик, сжимая в одной руке саквояж, а в другой – трость и небольшой букет алых тюльпанов в коричневой бумаге был подмышкой. Такси уехало минут десять назад, и все это время он стоял истуканом у изгороди, боясь зайти за нее.

– Ох, Даки, мне бы сейчас пригодился твой совет, – пробурчал под нос Милт, надвинув до бровей фетровую коричневую шляпу, прикрывающую шрам.

Занавеска на двери одернулась, спровоцировав учащение сердечного ритма Рэя. Из дома вышел крепкий невысокий мужчина с вьющимися волосами.

– Добрый день мистер! Вам что-то нужно? – спросил он приятным низким голосом.

– Здравствуйте… Эм… Я ищу Хелен. Она здесь живет?

– Хелен моя жена. Сейчас она укладывает спать нашего сына.

– Ох… Тогда я… Зайду, наверное, в следующий раз.

– А кто вы? – вежливо поинтересовался мужчина.

– Я… Хм… – Рэй нервничал, и это было заметно. – Я ее родственник. Но она меня давно не видела.

Мужчина озадаченно посмотрел на него, немного подумав, ушел обратно в дом. Закрыв дверь. Нет, а чего еще Рэй мог ждать? Притащился в Ирландию, где не осталось никого из знакомых и друзей. Это в Англии он великий и ужасный Рэй Открывашка, гроза лондонских преступников и однодневная звезда в исходе судебного процесса против Грегори Бойла, кровавого маньяка-художника. Здесь он никто.

Рэй аккуратно положил сверток с тюльпанами у оградки, развернулся и поковылял прочь, опираясь на трость. Но тут же его остановил звук захлопнувшейся двери. Он не решался повернуться, пока его не окликнул женский высокий голос.

– Мистер! Подождите! – потребовал голос.

Экс-детектив Рэй Милт обернулся. И обомлел. Перед ним стояла копия Риган, только очень высокая. Рыжие волосы были собраны в косу, перекинутую через плечо на грудь, кожа была такой же бледно-молочной, как и у матери. Вот только глаза. Ярко-зеленые, как у него в юности.

– Здравствуйте, мистер, – она улыбнулась, стоя у самой ограды. – Мэтт сказал, что вы мой родственник. Только я вас совсем не узнаю. Может, пройдете в дом?

– Я… Эм… – Рэй облокотился на трость, сильно сжав ручку.

– Вы принесли цветы, – она подняла тюльпаны и, прижав к груди, вдохнула их запах. – Мои любимые.

– Я рад, что вам понравилось, Хелен, – голос предательски дрогнул.

– Так… Кто же вы?

– Хелен… Понимаю, что вам будет странно и дико это услышать спустя столько лет, но… Я ваш отец.

Девушка все еще улыбалась, но уголки рта чуть дрогнули, а выражение глаз изменилось. Любопытство сменилось шоком. Пауза затягивалась.

– Хелен, я понимаю ваши чувства…

– Мама сказала, что ты мертв, – смогла выговорить Хелен.

– В каком-то смысле она права. Но я пытаюсь воскреснуть…

– Зачем? Зачем все это надо?

– Вам, наверное, это совсем не надо, но я должен был хотя бы попробовать. Простите, если я вас обидел, Хелен.

Рэй вновь развернулся и, опустив голову, побрел прочь.

– Подождите, – вновь окликнула Хелен. – Пойдемте в дом. На улице слишком ветрено.

Примечания

1

Игрок футбольного клуба «Миллуолл» сезона 1995/96.

2

Футбольный клуб Англии, фанаты которого отличаются особой агрессией, главные соперники «Вэст Хэм Юнайтед».

3

Просторечный диалект Восточной части Лондона характерный для рабочего класса и жителей трущоб.

4

Хулиганская футбольная группировка, основанная болельщиками футбольного клуба Вест Хэм Юнайтед.

5

Война между Аргентиной и Великобританией за две британские заморские территории в Южной Атлантике: Фолклендские острова, а также Южную Георгию и Южные Сандвичевы Острова, продлившаяся десять недель.

6

Ирландская военизированная группировка, целью которой является достижение полной самостоятельности Северной Ирландии от Соединённого Королевства.

7

Bee Gees – британско-австралийская музыкальная группа, основанная в 1958 году. Состояла из троих братьев: лидера-вокалиста Барри Гибба, второго лидера-вокалиста Робина Гибба и клавишника-гитариста Мориса Гибба.

8

Резня в Сребренице – одно из самых известных и кровавых событий распада Югославии 1991–1999 годов. Самое большое массовое убийство в Европе после окончания Второй мировой войны.

Content

Яков Калинин
Первый шедевр

От автора

Глава 1: Чистый холст

Глава 2: Первый штрих

Глава 3: Абстрактное искусство

Глава 4: Богатый внутренний мир

Глава 5: Потерянный диптих

Глава 6: В поисках вдохновения

Глава 7: Первое признание

Глава 8: Сухая кисть

Глава 9: Перспектива пустоты

Глава 10: Эксперименты с формой

Глава 11: Маятник

Глава 12: Фрагменты единого целого

Глава 13: Совершенный триптих

Эпилог

Примечания