Наталья Сухова

Высшая духовная школа: проблемы и реформы (вторая половина XIX в.)

Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет

© Сухова Н. Ю., 2006

© Оформление. Издательство Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, 2012

Введение

Духовное образование всегда было и остается одним из важнейших аспектов жизни Церкви: в духовной школе формируется епископат, духовенство, решаются возникающие научно-богословские и церковно-практические проблемы. В синодальную эпоху – XVIII – начала XX в. – духовное образование занимало важное место в жизни государства – Российской империи: в духовных школах проходила подготовка законоучителей для всех учебных заведений, миссионеров, учителей народных – церковно-приходских – школ. Духовная школа составляла особую часть российской системы образования и отечественной науки: она не «дублировалась» другими учебными заведениями, а богословие не входило в состав наук, курируемых Академией наук. Только в духовных академиях можно было получить православное высшее богословское образование, здесь проводились специальные научные исследования в области богословия, церковной истории, церковного права, церковной словесности. Духовная школа составляла неотъемлемую часть отечественной культуры, воспитав, с одной стороны, многих выдающихся деятелей просвещения и культуры, с другой стороны, оказав определенное влияние на формирование культурных традиций.

Особое значение в духовно-учебной системе, сформированной в начале XIX в., имела ее высшая ступень – четыре духовные академии – Санкт-Петербургская, Московская, Киевская и Казанская, – которые не только обеспечивали всю систему педагогическими кадрами, но были научными, экспертно-методическими и учебно-административными центрами[1].

Вторая половина XIX в. была чрезвычайно важным периодом в развитии духовных академий: его можно назвать определяющим и для высшего духовного образования, и для богословской науки в России. С одной стороны, с конца 1850-х гг. государство, общество, наука поставили перед высшей духовной школой ряд сложных вопросов, для решения которых был необходим новый этап ее совершенствования. С другой стороны, сама высшая духовная школа, созданная в начале XIX в., как особая ступень, со своими задачами, принципами, методами преподавания, к концу 1850-х гг. созрела для постановки и решения вопросов более высокого уровня. Необходимо было решать вопросы, непосредственно связанные с высшим духовным образованием и богословской наукой: определять структуру богословия, как науки и как предмета изучения, гармонизировать полноту фундаментального богословского образования и богословскую специализацию, разрабатывать методологию богословских исследований, соотносить научно-богословские исследования и их практическое применение к решению актуальных церковных проблем. Не менее важны были вопросы внешние: определение места богословия в универсуме наук и в системе высшего образования. Во второй половине XIX века высшая церковная власть и корпорации духовных академий дважды пытались решить эти проблемы. Реформы духовных академий 1869 и 1884 гг. отвечали на поставленные вопросы и проверяли ответы на практике, и этот процесс определил новую – и очень плодотворную – эпоху в развитии русского духовного образования и богословской науки. Эта эпоха – не только своими реальными результатами, но и неудачами, их анализом и попытками коррекции, неосуществленными проектами, всей атмосферой бурных обсуждений – наметила дальнейшие перспективы развития отечественной высшей богословской школы.

Хронологические рамки исследования охватывают период с 1867 г., то есть, со времени начала разработки реформы духовных академий 1869 г. до 1905 г. – введения «Временных правил» духовных академий, нарушивших целостность положений реформы 1884 г. Хотя Устав духовных академий, принятый в 1884 г., действовал вплоть до 1910 г., его деформация «временными правилами», с одной стороны, и перенос акцента на проблемы политические, с другой, позволяют говорить о «конце» определенного периода в жизни высшей духовной школы именно в 1905 г. В этом же году была начата подготовка новой реформы духовных академий – составление проектов нового Устава и их обсуждение в следующем, 1906 г., на Предсоборном присутствии. Таким образом, временные границы работы обусловлены внутренней логикой темы. Тем не менее, анализ проблем, решаемых реформами 1869 и 1884 гг. потребовал обращения к событиям и документам более ранней эпохи: деятельности духовных академий в первой половине XIX в.

Следует сделать несколько замечаний о проблемах, затрагиваемых в настоящем исследовании. Высшая духовная школа была особым феноменом, не сводимым ни к учебным проблемам, ни к проводимым реформам, ни, тем более к тому или иному участию ее представителей в общественных движениях. Вклад в православие, в русскую духовную культуру, в отечественное богословское просвещение, внесенный духовными академиями, требует особого осмысления и не может быть исчерпан рамками исследовательской работы. В данной работе основное внимание уделяется вопросам, связанным с учебной и научной деятельностью духовных академий. Все остальные стороны их жизни – организационно-административная, воспитательная, общественная – затрагиваются лишь по мере их связи с этой деятельностью.

Автор не ставит перед собой разоблачительных задач, но считает необходимым пересмотреть ряд штампов и стереотипных оценок, утвердившихся в отношении некоторых постановлений Святейшего Синода в области высшего духовного образования и богословской науки, деятельности архиереев, обер-прокуроров, ректоров духовных академий. В частности, более внимательного исследования требуют проблемы, возникавшие в процессе научной аттестации ряда богословских исследований. Для более объективного суждения следует учитывать сложности, связанные с построением научного церковного богословия, то есть те проблемы, которые стоят и перед современной богословской наукой: корректность применения научно-критических методов в богословских исследованиях, совместимость свободы научного поиска и церковной ответственности исследователя, проведение богословских исследований в небогословских науках. Изучение источников не позволяет согласиться с распространенным в историографии делением ученых духовных академий на два лагеря – «передовых» и «реакционных». Такая оценка базировалась часто на отношении данных лиц к тому или иному политическому или общественному движению или деятелю, но становилась и критерием для характеристики научных воззрений и заслуг. Иногда за основу принимались частные воспоминания, в которых вполне объяснимый субъективизм не позволял адекватно оценить преподавателя академии с точки зрения церковно-исторической и, тем более, научно-богословской. Пересмотра требует и предвзятая характеристика деятельности К.П. Победоносцева по отношению к духовным академиям и научной деятельности членов их корпораций. Стараясь избежать идеализации политики К.П. Победоносцева, неотъемлемой от общего контекста эпохи 1880 – 1890-х гг., с административными попытками решения проблем образования и науки, автор считает необходимым обратить внимание на причины, которыми эти действия были обусловлены.

Идеи, высказанные при разработке реформ духовных академий второй половины XIX в., актуальны и ныне. В наше время богословская школа вступила в полосу реформ, меняющих как внутреннюю структуру учебного процесса, так и отношения богословского образования с системой светского образования, а богословской науки – с кругом университетских наук. Осмысление опыта разработки и обсуждения реформ второй половины XIX в. может подсказать и реально подсказывает пути решения современных проблем высшего богословского образования. Многие идеи, высказанные, но не реализованные в процессе проведения этих реформ, критически осмысленные в последующие годы, приносят реальные плоды в деятельности современных высших богословских школ.

* * *

Необходимо сделать некоторые пояснения относительно терминологии, используемой в работе. Ключевыми понятиями являются «высшее духовное образование» и «высшее богословское образование». Каково их соотношение? С одной стороны, под «духовным образованием» всегда понималась профессиональная подготовка духовенства, а также обеспечение этого процесса кадрами, то есть подготовка преподавателей в духовно-учебные заведения всех уровней. Однако в контексте обсуждаемой эпохи «духовная школа» и «духовное образование» означали и систему, обеспечивающую льготное образование юношеству духовного сословия. Наконец, духовное образование подразумевало особый настрой и образ жизни учащихся и членов профессорско-преподавательских корпораций. Конечно, эта заданность не всегда осуществлялась в реальности: взаимоотношения членов корпораций духовно-учебных заведений, отношения преподавателей со студентами, церковную жизнь и духовную настроенность студентов академий не следует идеализировать. Но реальное несовершенство не упраздняло саму идею, а временные нестроения и ошибки не уводили академии из церковной ограды, не нарушали их причастности Преданию Церкви. Высшее духовное образование XIX – начала XX в. включало в себя не только богословский элемент, но и довольно значительный набор наук гуманитарных, а иногда и естественных. Определение состава и объема этих наук в образовании каждого студента представляло и ныне представляет собой одну из наиболее сложных проблем духовного образования. Тем не менее к концу XIX в. духовные академии все чаще называются «высшими богословскими школами», и в этом не следует видеть тенденцию «отказа от духовности». О строгой богословской направленности высшего духовного образования говорили многие архиереи и в начале XIX в., и в начале XX в. Научное развитие богословия и усилившаяся специализация высшего образования требовали терминологического закрепления. Но духовные академии сохранили свое прежнее название, со всей полнотой смысловой нагрузки. Поэтому в настоящей работе в большинстве случаев выражения «высшее духовное образование» и «высшее богословское образование» используются как синонимы, если же их различие важно, это оговаривается особо.

Требует комментария выражение «светская школа». Под ним подразумеваются все учебные заведения, не входящие в духовно-учебную систему, то есть, не имеющие отношения к профессиональной подготовке духовенства.

Специфическое значение в контексте данной работы имеет выражение «секуляризация». В 1850 – 1900-е гг. под «секуляризацией духовной школы» подразумевалось полное или частичное включение ее в светскую систему образования. Другие варианты использования этого термина оговариваются особо.

Для разрешения проблем, подразумеваемых темой работы, потребовался комплексный анализ различных видов источников, как опубликованных, так и неопубликованных, в том числе впервые вводимых в научный оборот.

При проведении исследования автор обращался к архивным фондам из четырех архивов – Российского государственного исторического архива (РГИА), Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Центрального исторического архива г. Москвы (ЦИАМ), Центрального государственного исторического архива г. Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб) – и двух отделов рукописей: Отдела рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ), Отдела рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ). Кроме того, было использовано значительное количество опубликованных источников.

Определяющее значение для деятельности высших духовных школ в XIX – начале XX в. имели законодательные акты, поэтому они составили опорную основу источниковой базы. Деятельность духовно-учебной системы на всех ее уровнях в исследуемый период была регламентирована Высочайше утвержденными уставами. Разумеется, в реальности не все положения уставов исполнялись во всей полноте и точности, однако твердую основу деятельности и жизни духовных школ, в частности академий, они составляли. Поэтому рассмотрение любого вопроса, связанного с этой деятельностью, необходимо начинать с рассмотрения соответствующих положений устава. Прямой интерес для темы представляют Высочайше утвержденные Уставы духовных академий 1814, 1869 и 1884 гг. и узаконенные изменения к ним, а также официальные проекты этих Уставов. Высочайшее утверждение Уставов и поправок и дополнений к ним являло правительственную политику в отношении высшего духовного образования. В случае необходимости в работе использовались также Уставы семинарий, уточняющие некоторые стороны отношений высшей и средней духовной школы, и некоторые другие законы, влияющие на жизнь духовных академий. Но законодательные акты, при всей их принципиальной важности, не могут дать целостной и реальной картины деятельности духовных академий, отразить изменения и преобразования, к которым приводили реформы, и процессы, развитие которых вело к новым уставным изменениям. Для этого необходимо обращаться к документам текущего делопроизводства.

В настоящем исследовании использовались документы делопроизводства двух уровней: высшего – Святейшего Синода и центральных духовно-учебных органов при Святейшем Синоде, и местного – прежде всего документы самих духовных академий и некоторых местных органов, связанных с ними делопроизводством.

Нормативные акты, прежде всего синодальные указы и циркулярные распоряжения Святейшего Синода, проясняют некоторые тенденции в развитии академий и отражают позицию церковной власти по вопросам высшего духовного образования.

Отчетные документы духовного ведомства – всеподданнейшие доклады обер-прокурора Святейшего Синода, публиковавшиеся ежегодно, начиная с 1837 г., – содержат, кроме изложения произошедших за год событий, статистические сведения о количестве преподавателей и студентов духовных академий, количестве защищенных диссертаций, командировках с научной целью за границу, состоянии библиотек и церковно-археологических кабинетов. Однако следует учитывать специфику этого вида источников: стремление представить действительность в более благополучном виде, избегая досадных частностей и отдельных неудач и не замечая настораживающих тенденций. Проводимые реформы в отчетах оцениваются положительно, а их реализация представляется вполне благополучной, о возникающих проблемах сообщается обычно postfactum, в рамках мероприятий, направленных на их разрешение.

В исследовании использовался еще один вид отчетной документации высшего уровня – отчеты о ревизиях духовных академий. До реформы 1869 г. ревизии академий проводились регулярно, раз в два года. Для настоящего исследования особенно интересны ревизорские отчеты второй половины 1860-х гг., отражающие некоторые проблемы предреформенных лет, контрастирующие с общим «безоблачным» тоном[2]. После 1869 г. ревизии духовных академий проводились всего несколько раз, в особых случаях. Во второй половине XIX в. было проведено всего две таких ревизии: в 1874–1875 гг. во всех четырех духовных академиях архиепископом Макарием (Булгаковым) и в 1895 г., только в МДА, членом-ревизором Учебного комитета при Святейшем Синоде П.И. Нечаевым[3].

Деятельность самих духовных академий наиболее полно отражена в годовых отчетах «О состоянии N-й духовной академии за…год», издаваемых отдельно, и в отчетах о ежегодных актах академий. В них полно и концентрированно изложены сведения о составе и деятельности руководящих органов академий, профессорско-преподавательских и студенческих корпораций; о фондах и состоянии библиотек, научных, просветительских и попечительных обществах при академиях. Здесь же указаны разделы прочитанных студентам лекционных курсов; названия защищенных за отчетный год диссертаций, изданных членами преподавательских корпораций научных монографий и статей.

Использовались в исследовании и «памятные книжки» академий на тот или иной учебный год, в которых, кроме кратких сведений о преподавателях и студентах, дублирующих отчеты, приведено реальное расписание предметов[4]. Но более полные сведения о деятельности членов преподавательских корпораций доступны только в архивном варианте делопроизводственной документации. Наиболее информативны фонды центральных органов – канцелярии Святейшего Синода, канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода, Учебного комитета[5], а также фонды духовных академий[6].

Существенно расширили фактографическую сторону исследования документы коллегиального управления высшего и местного уровней. Наиболее полно отражают подготовку реформ, их проведение и результаты документы архивного фонда Учебного комитета (УК), который включает и документы предшествующих ему центральных духовно-учебных органов – Комиссии духовных училищ (КДУ) и Духовно-учебного управления (ДУУ). Документы фонда представляют своеобразную хронику проведения реформ: возникающие проблемы рассматривались Советами академий, обсуждались в заседаниях Учебного комитета, выносилось окончательное решение Синода[7]. Наиболее информативны журналы Учебного комитета, позволяющие проследить концептуальное и текстовое формирование того или иного постановления. Большая часть этих документов впервые вводится в научный оборот.

Однако в фонде Учебного комитета отсутствуют дела, связанные с деятельностью особых комиссий и комитетов, создаваемых для разработки проектов новых уставов. Эти документы находятся в фондах Канцелярии Святейшего Синода и Канцелярии обер-прокурора Синода, а копии встречаются в других фондах, преимущественно в личных. Наиболее важные документы были опубликованы[8], но разработка этих документов отражена лишь в архивных делах[9]. Документы, связанные с составлением проектов реформ духовных академий, хотя и использовались исследователями, но фрагментарно и без подробного анализа их истоков, предложений самих духовных академий. В настоящей работе проводится их подробный анализ: выявление тем и круга вопросов, представлявших первостепенный интерес для членов «проектных» комитетов и комиссий, определение их приоритетов, логика развития идей.

Один из наиболее активно используемых в исследовании корпус источников – документы коллегиального управления академий, прежде всего журналы или протоколы заседаний Советов. Согласно Уставу 1869 г., они обязательно печатались отдельными выпусками и в приложениях к периодическим изданиям академий. В журналах Советов содержится информация о приеме студентов и проведении ежегодных экзаменов, приведены рецензии на кандидатские сочинения, отзывы на магистерские и докторские диссертации и протоколы их защит, данные о присуждении премий за научные работы. По журналам Советов можно проследить служебную и научную деятельность каждого члена профессорско-преподавательской корпорации; ход дискуссий, отражающих проведение реформ. В печатном варианте журналов и протоколов иногда опускались «острые моменты», связанные с научной деятельностью, ревизиями, проступками студентов, поэтому следует использовать архивные варианты[10].

В отдельных случаях использовались протоколы заседаний Правлений духовных академий, в ведении которых находились административные, хозяйственные и отчасти воспитательные вопросы[11].

Источники из «официальной части» наследия архиереев второй половины XIX в., прежде всего святителя Филарета (Дроздова), митрополита Московского и Коломенского (f 1867), отражают видение иерархией проблем духовного образования и допустимых путей их разрешения[12]. Впервые вводится в научный оборот записка святителя Филарета и митрополита Григория (Постникова) 1857–1858 гг. о желаемых изменениях в духовном образовании[13]. Из наследия других архиереев по вопросам высшего духовного образования следует отметить мнения 1857–1859 гг., предваряющие духовно-учебную реформу 1860-х гг.; отзывы на проект Устава духовных академий 1868 г. и отдельные записки по конкретным вопросам.

Следующую группу использованных источников составляет публицистика: статьи и брошюры, выражающие мнение о состоянии высшего духовного образования и отношение к проводимым преобразованиям заинтересованных лиц. Следует назвать знаменитые сочинения калязинского священника И.С. Беллюстина «Описание белого духовенства»[14] и Д.И. Ростиславова «Об устройстве духовных училищ в России» и «О православном белом и черном духовенстве»[15]. Первое не касалось специальных вопросов высшего духовного образования, ограничиваясь мрачным изображением духовных училищ и семинарий. Но поднятые в нем общие проблемы профессиональной школы относились и к высшей ее ступени. К тому же, это сочинение получило весьма широкий отклик в среде академического студенчества. Бывший профессор математики и физики СПбДА Д.И. Ростиславов прямо писал о болезненных сторонах академического процесса, хотя и неприязненно однобоко.

К публицистике можно отнести и неофициальные проекты, мнения, записки, сопровождавшие разработку реформ духовных академий 1869 и 1884 гг. и публикуемые на страницах духовных журналов, чаще всего духовно-академических[16]. Эти документы, различные по форме – полемические заметки, критические замечания по отдельным вопросам, аналитическое изложение личного духовно-учебного опыта, – прямо не использовались при разработке реформ, но отражали настроения духовно-академической среды. Анализ этих источников дает более четкое понимание актуальности тех или иных изменений, проводимых реформами.

Публицистические статьи и брошюры второй половины 1850-х гг.[17], посвященные общей проблеме образования, привлекли к ней внимание общества. Это знаменовало новую эпоху: повышенное внимание широкой общественности к духовным школам и проблеме их преобразования.

Важную роль в исследовании имеет периодическая печать. Журналы, издаваемые духовными академиями, содержат разнообразные документы по исследуемой теме: «Христианское чтение» (СПбДА; с 1821 г.), «Прибавления к изданию Творений святых отцов в русском переводе» (МДА; 1843–1863, 1872–1891 гг.); «Православный собеседник» (КазДА; с 1855 г.); «Труды Киевской духовной академии» (КДА; с 1860 г.); «Богословский вестник» (МДА; с 1892 г.). В них можно найти как отклик на современные события жизни духовных академий, так и анализ их прошлого, проводимый «профессионалами» духовно-учебного дела. В период подготовки реформ духовных академий на страницах журналов публиковались неофициальные проекты и мнения членов преподавательских корпораций. Анализ этих источников дает более четкое понимание актуальности тех или иных изменений, проводимых реформами. Кроме авторских статей, ценный материал для анализа представляет сама деятельность журналов: их структура, публикация богословских, церковно-исторических, церковно-канонических источников, оригинальные исследования преподавателей и выпускников, хроника жизни академий. В приложении к этим журналам с 1869 г. печатались журналы заседаний Советов и годовые отчеты.

Среди прочих духовных журналов наиболее подробно отражают проблемы высшего духовного образования «Православное обозрение» (М., 1860–1891 гг.), «Душеполезное чтение» (М., с 1860 г.) и «Странник» (СПб., с 1860 г.) Официальное отражение событий можно найти в столичных изданиях: «Церковный вестник» (СПб., с 1875 г.), позже и «Церковные ведомости» (СПб., с 1888 г.), «московский» взгляд на происходящее – в «Московских епархиальных ведомостях» (М., с 1869 г.; с 1880 г. – «Московские церковные ведомости»). Специфическим и весьма интересным источником является столичное издание «Церковно-общественный вестник» (СПб., 1874–1886 гг.), на страницах которого высказывались радикальные идеи о необходимости полной секуляризации духовной школы, о засилье ученого монашества в духовной школе и т. д.

Значительный вклад в источниковую базу вносят документы личного происхождения, отражающие отношение к проводимым духовно-учебным преобразованиям архиереев, преподавателей и студентов академий. Анализ этих источников помогает выделить круг проблем, наиболее болезненных для того или иного круга лиц, определить их приоритеты, понять истинные причины успехов и неудач, роль тех или иных лиц в разработке и проведении реформ, первоисточники идей, определивших реформы 1869 и 1884 гг.

Из дневников и воспоминаний архиереев следует выделить труд студента, преподавателя, ректора МДА (1860–1862 гг.) архиепископа Тверского Саввы (Тихомирова) «Хроника моей жизни»; автобиографические заметки епископа Порфирия (Успенского); архиепископа Леонида (Краснопевкова); архиепископа Никанора (Бровковича); неопубликованный дневник митрополита Петербургского Исидора (Никольского)[18].

Особый интерес для настоящего исследования представляют дневники и воспоминания преподавателей и студентов духовных академий, как опубликованные, так и неопубликованные[19]. Среди воспоминаний профессоров и студентов МДА следует отметить воспоминания, посвященные памяти ректора академии протоиерея А.В. Горского.

Воспоминания Л.И. Автономовой – дочери первого председателя Учебного комитета протоиерея Иосифа Васильева – показывают отношение к духовно-учебным реформам 1860-х гг. одного из главных деятелей[20].

Из эпистолярного наследия была изучена переписка архиереев, принимающих наиболее близкое участие в духовно-учебных преобразованиях; профессоров и студентов духовных академий, духовных и светских лиц, причастных к духовно-учебным проблемам[21]. Переписка обер-прокурора К.П. Победоносцева с архиепископом Амвросием (Ключаревым)[22] проясняет отношение к духовно-учебным вопросам и реформе духовных академий 1884 г. обер-прокурора и епископата, а переписка К.П. Победоносцева с профессором МДА Н.И. Субботиным[23] помогает понять неоднозначно трактуемое отношение обер-прокурора к современной ему богословской науке и причины некоторых коллизий в научно-богословской среде.

Специфика данного исследования приводит к необходимости использовать еще один вид источников: научные и педагогические труды преподавателей духовных академий[24]. К работе эти источники привлекались в отдельных случаях – для характеристики научных методов или изменений, происходящих в преподавании. Задачи систематического изучения научных и педагогических трудов профессоров духовных академий автор перед собой не ставил; это тема особого исследования.

* * *

Историография исследуемой проблемы по хронологии естественным образом разделяется на три периода: до 1917 г. включительно, с 1917 г. до середины 1980-х гг., с середины 1980-х гг. до настоящего времени.

Внутри каждого периода по содержанию можно выделить несколько основных групп: 1) работы по истории Русской Церкви второй половины XIX – начала XX в. в которых затрагиваются вопросы духовного образования, в том числе высшего; 2) специальные исследования по истории духовного образования и русского богословия; 3) труды по истории конкретных духовных академий; 4) исследования, посвященные конкретным личностям, связанным с духовными академиями; 5) исследования по образовательным и научным проблемам, включающие в рассмотрение духовные академии. Наиболее содержательны для темы настоящего исследования сочинения второй и третьей групп.

I. Дореволюционная историография. Общие труды по истории Русской Церкви этого периода представлены преимущественно учебными курсами для духовных академий и семинарий. В работах этого жанра П.В. Знаменского и П.И. Малицкого реформы, проводимые в области духовного образования, рассмотрены схематично, отсутствуют ссылки на источники[25]. В исторических очерках С.Г. Рункевича и П.В. Верховского, учебном курсе А.П. Доброклонского отмечаются основные черты реформ, но дается лишь официальная формулировка причин и итогов их проведения[26]. Рассматриваются результаты развития богословской науки в 1860—1900-е гг., но обзорно и фрагментарно; анализ проблем, возникающих в богословских исследованиях, практически отсутствует.

Проблемы отношения богословия к обществу, явлениям современной жизни, прогрессу затрагиваются в работах П.В. Знаменского и В. Богдановича, посвященных дискуссиям 1860-х гг. о проблемах церковной жизни[27].

Во второй группе следует назвать три специальных исследования, посвященных анализу реформ духовных академий: профессора СПбДА Б.В. Титлинова[28], рассмотревшего духовно-учебные реформы XIX в. до 1869 г. включительно; профессора КДА протоиерея Ф.И. Титова[29], изучившего академические реформы до 1884 г. включительно, и студента МДА П.Д. Всехсвятского, рассмотревшего в своем кандидатском сочинении духовно-учебные реформы 1814 г., 1867–1869 гг. и 1884 г.[30] В исследовании профессора Б.В. Титлинова прослежена связь разработки Устава духовных академий 1869 г. с разработкой университетского Устава 1863 г., использованы документы центрального органа духовно-учебного управления и ревизий духовных школ. Протоиерей Феодор Титов впервые использовал документы, связанные с деятельностью синодальных комиссий по разработке проектов новых уставов. Периодика и документы личного происхождения в этих исследованиях не использованы. Сочинение П.Д. Всехсвятского содержит лишь сравнительный анализ положений уставов, без привлечения документов по их разработке. Б.В. Титлинов останавливается на утверждении Устава 1869 г., не прослеживая его дальнейшую судьбу. Кроме того, первые два труда писались в период, определяемый настроениями 1905–1906 гг., борьбой духовных академий за автономию, и это наложило отпечаток на расставленные акценты и выводы. Б.В. Титлинов противопоставляет Устав 1869 г., как выход на дорогу нового широкого и свободного развития академий, «специально-пастырскому» направлению преобразований 1840-х гг. Протоиерей Ф.И. Титов видит в истории высшей духовной школы борьбу двух начал – прогрессивного и регрессивного.

К этой же группе относится ряд статей и записок по истории отдельных богословских наук[31]. Авторы их не ставили перед собой задачи собственно научного исследования, поэтому изложение часто обзорно и поверхностно, но отмечаются характерные черты развития той или иной науки, важные для данного исследования. Более основателен и систематичен магистерский труд архимандрита Иннокентия (Пустынского) по истории пастырского богословия[32].

Обзорная статья профессора КДА В.Ф. Певницкого, относящаяся к истории богословской науки до преобразования 1869 г.[33], выделяет наиболее важные проблемы богословской науки на момент введения Устава 1869 г.

Следует отметить и работы, посвященные истории центрального органа духовно-учебного управления – Учебного комитета: профессора СПбДА Н.Н. Глубоковского и одного из членов этого учреждения Д.И. Тихомирова[34]. Сочинения носят полемический характер, но интерпретация некоторых фактов характеризует отношения духовных академий с Учебным комитетом.

К группе исследований по истории конкретных академий относятся: два сочинения И.А. Чистовича по истории СПбДА до 1888 г., С.К. Смирнова – по истории МДА до 1870 г., отчасти продолжающее его статистическое обозрение П.Н. Луппова к столетию Академии (1814–1914); ряд сочинений по истории КДА:

В.А. Аскоченского, протоиерея Ф.И. Титова и др.; позднее, к 1892 г., два фундаментальных сочинения по истории КазДА: П.В. Знаменского, доводящее рассмотрение до реформы 1869 г., и С.А. Терновского, с 1870 до 1892 г., а также отчасти продолжающая их статья К.В. Харламповича[35]. Эти добросовестные труды представляют собой тщательно подобранный и систематизированный материал о жизни академий, изложенный в виде историко-статистического описания. Но авторы этих трудов не ставили перед собой задачи анализа академических уставов как таковых, идей, в них предлагаемых, возможных путей врачевания академических недугов. В них отмечаются, по преимуществу, достижения и успехи академий, а не проблемы. О самих реформах 1869 и 1884 гг. наиболее подробно говорит историк СПбДА И.А. Чистович, но он излагает лишь официальную точку зрения, основанную, прежде всего, на ежегодных отчетах обер-прокуроров Святейшего Синода[36].

Появлялись в этот период обзорные записки по истории академий, не претендующие на полноту и фактическую доскональность, но ставящие иную задачу: усмотреть в ходе развития той или иной академии закономерности, отметить и проанализировать проблемы. Аналитический подход отличает сочинения, написанные в 1890—1900-х гг.: записки И.И. Малышевского о КДА, И.С. Бердникова о КазДА, Г.З. Елисеева о СПбДА и МДА, протоиерея С.А. Соллертинского о СПбДА и др.[37] Но авторы этих записок анализируют проблемы местные, академические, не углубляясь в процесс разработки новых образовательных концепций.

В четвертой группе отметим биографические очерки и статьи, посвященные исследованию духовно-учебной деятельности и научно-богословскому творчеству известных деятелей на ниве духовного просвещения второй половины XIX – начала XX в.: протоиерея А.В. Горского, протоиерея И.Л. Янышева, И.Е. Троицкого, В.В. Болотова, А.П. Лебедева, Н.Н. Глубоковского, Н.В. Покровского и др.[38] Преломление известных событий, решений, преобразований в жизни и деятельности конкретных преподавателей и студентов иллюстрирует, а часто и дополняет и проясняет, реальное значение этих событий и преобразований для академий[39].

II. Историография периода от 1917 г. до середины 1980-х гг. Общие исторические исследования, появлявшиеся в отечественной печати в данный период, не касались отдельно вопроса высшего духовного образования. Духовная школа в целом изучалась в свете определенной идеологической доктрины: реакционное отношение духовенства к просвещению, преследование церковными органами свободомыслия и научного критицизма[40]. Во второй половине этого периода, с конца 1950-х гг., стали появляться более взвешенные работы по истории Русской Церкви, затрагивающие и вопросы духовного образования, построенные на архивных документах, в том числе Синодального архива[41].

В этот период активная роль в церковно-исторических исследованиях принадлежит русской диаспоре. Из общих исследований по истории Русской Церкви, затрагивающих проблемы русской духовной школы и специфику ее исторического развития[42], следует выделить фундаментальный труд И.К. Смолича[43]. Автор обращает особое внимание на реформы духовной школы, в том числе высшей, и на проблемы развития богословской науки. Исследование построено на обширной источниковой базе, хотя автору были недоступны документы отечественных архивов, которые могли бы скорректировать некоторые выводы. Работа не свободна от определенной тенденциозности: консерватизму иерархии и ученого монашества противопоставляется прогрессивность белого духовенства, безусловной положительности и научной свободе реформ 1867–1869 гг. противопоставляется косность пришедшей ей на смену реформы 1884 г.

Ко второй же группе относятся две работы по истории богословской науки, созданные в русской диаспоре: Н.Н. Глубоковского и протоиерея Георгия Флоровского[44]. Труд Н.Н. Глубоковского – одного из лучших русских богословов-библеистов и историка духовного образования – представляет «палитру» богословской науки дореволюционного периода. Но, при несомненной ценности этой работы, очерки по истории каждого богословского направления фрагментарны, не всегда соблюдена историческая последовательность, поэтому трудно проследить развитие научных идей, методов, традиций. Исследование протоиерея Георгия Флоровского более целостно и последовательно, построено на обширной источниковой базе, с учетом всей доступной литературы. Многообразие затронутых вопросов, попытка проследить связь тех или иных явлений в богословской науке с изменениями в церковной жизни, в духовной школе, с одной стороны, и с предшествующими этапами развития богословия, с другой, сохраняют актуальность этой работы и в наши дни. Но автор не ставил перед собой задачи анализа духовно-учебных концепций и исследования процесса их разработки. К тому же, ему не были доступны архивные документы, которые могли бы скорректировать его позицию в оценке значения некоторых личностей в истории высшей духовной школы.

Вклад в историографию духовно-учебных проблем вносят в этот период сочинения выпускников возрожденных духовных школ, МДА и ЛДА. Исследования по истории духовного образования в целом представлены отчетом профессорского стипендиата священника Владимира Котлярова[45]: важность представляет само заявление темы, хотя списки источников и литературы недостаточно полны, а проблематика затронута фрагментарно. Среди работ по истории отдельных академий следует отметить кандидатские диссертации по истории МДА диаконов Александра Киселева и Сергия Голубцова. Авторами собран и систематизирован обширный фактический материал из опубликованных официальных документов МДА – отчетов, журналов Совета академии, «памятных книжек»[46]. Итог этому периоду подводят два сборника, посвященные юбилеям столичных духовных академий: они содержат и статьи по истории академий в целом, и по истории развития отдельных научных направлений и деятельности их представителей[47].

III. Историография периода с середины 1980-х гг. до настоящего времени. Начало этого периода ознаменовано попытками переосмысления исторической роли Русской Церкви, ее отношений с государством, влияния на жизнь русского общества. Исследуются и отдельные аспекты церковной жизни. Примером таких трудов служит сборник, посвященный 1000-летию христианства на Руси[48], авторы которого ставят перед собой задачу трезвой оценки прошлого. В разделе, посвященном XIX в. (автор Б.В. Литвак), уделено внимание духовно-учебным реформам 1860-х гг. В реформе духовных академий 1869 г. автор усматривает «регрессивные» изменения: исключение физико-математических наук, посвящение выпускного курса «практике преподавания в семинариях» и т. д. При этом внутренние проблемы духовно-учебного процесса, обусловившие реформу, не принимаются во внимание.

Из последних по времени трудов этой группы выделим учебный курс В.А. Федорова: в нем представлен всесторонний обзор духовно-учебных реформ 1860—1880-х гг., но рамки учебного курса не позволили уделить внимание анализу причин, вызвавших конкретные положения этих реформ[49].

Вопросы духовно-учебных реформ 1860-х гг. затрагиваются в работах С.В. Римского, М.В. Никулина, отчасти А.В. Наместникова, С.И. Алексеевой[50], а 1880-х гг. – в работе А.Ю. Полунова[51]. В исследовании С.В. Римского, построенном на использовании как опубликованных, так и неопубликованных документов, духовно-учебные реформы рассмотрены в контексте церковных преобразований эпохи Александра II. При этом автор, оценивая результаты духовно-учебной реформы в целом, приходит к выводу, что, несмотря на повышение уровня образованности в духовенстве, она «нанесла Церкви ничем не поправимый вред»[52]. Но конкретные результаты реформы 1869 г. для высшего духовного образования и развития богословской науки не анализируются.

В работе М.В. Никулина высшее богословское образование рассматривается преимущественно в его отношении к общественной жизни, воспитанию и образованию приходского духовенства. Автор считает духовно-учебные преобразования 1867–1869 гг. наиболее последовательными из всех реформ эпохи графа Д.А. Толстого, но при этом реформу 1869 г. считает менее удачной, чем реформа семинарий, ибо академии получили «менее всего самостоятельности»[53]. Проблемы богословской науки и результаты проведения реформы 1869 г. в этой работе не рассматриваются.

А.Ю. Полунов считает реформу духовных академий 1884 г. одним из наиболее значительных событий эпохи, рассматривая ее в связи с другими сторонами церковной и государственной жизни. Но проблемы учебного процесса и богословской науки рассматриваются преимущественно во внешнем проявлении, без анализа их внутренних причин. При оценке указов церковной власти в духовно-учебной области автор рассматривает их зависимость от внешних условий и общих тенденций эпохи, не всегда учитывая особые проблемы, связанные с деятельностью духовной школы.

Зарубежная историография по данной теме наиболее ярко представлена работами Г. Фриза[54]. Они построены на исследовании архивных документов канцелярий Святейшего Синода и обер-прокурора Синода. Но, обращая основное внимание на деятельность Синода, автор не ставит задачи проследить сам процесс проведения реформы духовных академий 1869 г., возникающие при этом проблемы и попытки их разрешения. В оценках тех или иных положений духовно-учебных реформ Г. Фриз близок к Б.В. Титлинову, на которого часто ссылается. Из зарубежных авторов, исследовавших реформу духовных академий 1884 г., следует выделить Р. Бирнеса и Г. Зимона[55], рассмотревших эту реформу в контексте деятельности К.П. Победоносцева. Авторы преимущественно обращают внимание на общий ход реформы, не ставя перед собой задачу анализа собственно духовно-учебных и научно-богословских проблем. Поэтому документы, связанные с деятельностью конкретных духовных академий, они не используют.

В последние годы историография духовного образования XIX – начала XX в. пополнилась рядом серьезных исследований, построенных на изучении архивных документов. В центре внимания, естественно, оказались и реформы высшей духовной школы, с их проблематикой[56]. Но авторов преимущественно интересовали преобразования духовных академий начала XX в., вторая половина XIX в. рассматривалась лишь обзорно. Тем не менее большинство духовно-учебных проблем, которые пытались решить деятели духовной школы начала XX в., определились во второй половине XIX в., тогда же были и предложены основные направления их решений.

На новый уровень вышли церковно-исторические исследования, посвященные конкретным духовным академиям. Юбилейные статьи, хотя и не ставят задачи анализа реформ духовных академий, рассматривают их результаты в многолетнем развитии академий[57]. Особый интерес представляют исследования, вводящие в научный оборот документы архивов духовных академий[58]. В диссертациях, монографиях и статьях, посвященных отдельным представителям духовных академий и специальным областям богословской науки, авторы учитывают и проблемы, связанные с реформами духовно-учебной системы. Составляются комментированные сводки документов, отражающие итоги развития русской богословской науки XIX – начала XX в. и представляющие базу для будущих исследований[59]; исследуются личные архивы профессоров духовных академий – византинистов, славистов, церковных археологов[60].

Следует отметить работы 1980—2000-х гг. по истории высшего образования и науки в России XIX – начала XX в.[61] Авторы включают в рассмотрение высшие духовные школы, хотя и не ставят особой задачи исследования специфики богословия как науки. В этих работах, особенно в монографиях А.Е. Иванова, с одной стороны, высшая духовная школа рассматривается как неотъемлемая часть высшей школы России, с другой стороны, исследуются проблемы, связанные с организацией научных исследований, в частности с системой научной аттестации.

Таким образом, начинается систематическое изучение и осмысление учебного и научного наследия духовных академий, о чем свидетельствует новая традиция научно-церковных конференций, объединяющих силы и знания богословов, церковных историков, специалистов из разных областей гуманитарной науки[62].

Три главы настоящей монографии соответствуют трем периодам в развитии высшего духовного образования, обусловленным действием Уставов духовных академий 1814, 1869 и 1884 гг. Первая глава носит вводный характер: в ней представлен краткий исторический очерк развития высшего духовного образования в России, дана характеристика состояния духовных академий до начала духовно-учебных реформ 1860-х гг. и выявлены проблемы, на решение которых были направлены реформы духовных академий 1869 и 1884 гг. Вторая и третья главы построены по единому плану, который включает: характеристику состояния высшей духовной школы до проведения реформы; разработку реформы; анализ основных положений нового устава и его введение; реализацию реформы и ее влияние на высшее духовное образование. В последней главе особое внимание уделено несостоявшейся реформе духовных академий середины 1890-х гг. Это был первый опыт осмысления общих итогов реформ 1869 и 1884 гг. и попытка синтеза их лучших идей.

В приложении к монографии приведены списки начальственных лиц, возглавляющих центральный орган духовно-учебного управления при Святейшем Синоде на всех этапах его деятельности, архиереев академических городов и ректоров духовных академий (приложения 1–3). Кроме того, автором составлен полный список диссертационных работ, докторских и магистерских, защищенных во всех четырех духовных академиях в период действия Уставов 1869 и 1884 гг. (1869–1909) (приложение 4).

* * *

В основе настоящей монографии лежит диссертационное исследование, выполненное на кафедре Истории Русской Церкви Богословского факультета Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного университета. Автор выражает искреннюю благодарность ректору университета протоиерею Владимиру Воробьеву за неоднократную поддержку, ректорскую, пастырскую и человеческую. Автор признателен также всем, кто читал рукопись или ее части на разных этапах подготовки монографии и давал полезные советы, особенно священнику Александру Щелкачеву, священнику Георгию Ореханову, диакону Филиппу Ильяшенко, С.Л. Фирсову, Г.В. Бежанидзе, В.В. Олевской.

Глава I

Духовные академии накануне реформы 1869 г

1.1. Духовное образование в России до 1814 г. включительно

История становления русского духовного образования имела свои особенности, которые обусловили характерные черты внутреннего устройства и внешнего положения духовных школ, а также определили проблемы, препятствующие их плодотворному развитию. Без аналитического рассмотрения важнейших этапов этого процесса невозможно адекватное понимание и тех проблем, на разрешение которых были направлены духовно-учебные реформы 1860-х гг., и тех сложностей, которые возникли при их реализации.

«Духовные училища на Руси возникли почти с самого начала духовного просвещения, т. е. с конца X века», – гласила историческая записка, представленная в 1808 г. комитетом, разработавшим кардинальную реформу духовно-учебной системы в России[63]. Именно Православной Церкви принадлежит первенство в деле русской образованности – неотъемлемой спутницы христианского благовестия. Принятие христианства приобщило Русь к византийской учености: появились книги и книжники, богословски начитанные, мыслящие и пишущие русские люди. Однако богословское знание на Руси не стало системой, и русская просвещенность была представлена лишь в лице прибывающих на Русь греков и восточных славян или отдельных русских ревнителей[64]. Несмотря на наличие среди русского духовенства отдельных знатоков греческого языка и греческой школьной науки, систематическое богословское образование не стало обязательным даже для пастырей Церкви. Сохранились отдельные свидетельства об образовании училищ при приходских церквах и монастырях в первые века христианства на Руси, но, судя по этим сведениям, далее начального образования, общего и церковно-книжного, учебные курсы не шли. «Еллинский» язык, делавший доступным более широкое приобщение к византийскому церковному литературному наследию, изучали чаще всего самостоятельно[65]. Таким образом, богословское образование оставалось книжным, само дело построения систематического богословского образования и установления традиции школьной подготовки священства двигалось медленно и сложно.

Организованные русские школы с более обширным курсом преподаваемых наук появляются только в конце XVI – начале XVII в. в Малороссии, при западно-русских братствах. В учебные планы братских училищ входили языки (греческий, латинский, славянский, русский, польский), обычный для того времени минимум общего образования (грамматика, поэзия, риторика, диалектика, философия в большем или меньшем объеме, а также арифметика) и церковные и богословские науки (Священное Писание и учение святых отцов; катехизис; учение о добродетелях; церковное чтение, пение и устав; пасхалия; учение о праздниках). Братские училища не только давали образование детям из православных семей, оберегая их от католического и униатского влияния, но выполняли и функции духовных школ, ибо готовили кадры для священного служения, ревностных проповедников и сочинителей-полемистов. Но эти школы могли удовлетворить лишь непосредственным местным нуждам, на Россию же в те годы – годы слабости духовных школ и богословской науки в Восточных Церквах – возлагались большие надежды. Отсутствие серьезной богословской школы не давало Русской Церкви реализовать те православные интуиции, которые порождала церковная жизнь.

Одна из братских школ – Киевская[66] – после реформирования в 1632–1634 гг. святителем Петром (Могилой), по примеру польских латинских коллегий, стала первой русской школой с систематическим учебным курсом. Но за это пришлось заплатить введением западных схоластических традиций и форм. Киевская коллегия стала в дальнейшем примером для учреждаемых в России школ и семинарий: курс обучения делился на несколько последовательных классов, каждый из которых назывался по основному предмету преподавания: фара, инфима, грамматика, синтаксима, пиитика, риторика, философия, богословия. Традиции преподавания также были унаследованы от латинских школ: строгая латынь с самых низших классов, exercitia и occupationes, разговорные упражнения со строгими записями в calculus, в старших классах изучение разнообразных форм речи, тонкости силлогистики, диспуты. Но даже с введением богословского класса Киево-Могилянская коллегия оставалась общеобразовательной школой и была всесословной, не преследуя конкретной цели приготовления юношества «в надежду священства».

В Великороссии за дело образования взялось правительство. Но попытки учреждения в Москве высших школ с богословской перспективой, предпринятые в 1630-40-е гг., не привели к успеху[67]. Призванным в 1649–1650 гг. из Киева «для справки библии греческие на словенскую речь» ученым инокам – Епифанию (Славинецкому), Арсению (Сатановскому) и Дамаскину (Птицкому), выученикам еще старой, домогилянской киевской школы, – поручили и учительское дело[68]. Однако уже вторая волна киевских «ученых старцев», представившая ученость ярко выраженного латиносхоластического направления, вызвала противление московских богословов, и было решено держаться православной системы образования, войдя в сношения с Грецией.

Приглашенные из Греции учителя предприняли несколько попыток учреждения школ в 1670—80-х гг.[69] Составлялись проекты высшего училища, способного сосредоточить в себе все образовательное и книжное дело, в те годы неразрывно связанное в сознании и авторов проектов, и высшей власти с Православной Церковью[70]. Жизнеспособной оказалась школа, основанная братьями Иоанникием и Софронием Лихудами[71]. Начало школы совпало со временем известного спора о пресуществлении Святых Даров, ее организаторы играли видную роль в этом споре, и это заявило школу не только как церковно-образовательную, но и как богословскую[72]. Но постепенно уровень образования в ней понизился, чему способствовало и изгнание из столицы учителей-организаторов Лихудов. В 1701 г., по воле Петра I, она была преобразована по примеру Киевской коллегии и снабжена киевскими учителями, восприняв структуру, язык, схоластические методы и определенные традиции латинских богословских школ. В том же году указом Петра I Киевской коллегии была дарована относительная независимость от своего митрополита, с правом называться академией[73].

Таким образом, к началу XVIII в. Русская Церковь имела две академии – Киево-Могилянскую и Московскую Славяно-греколатинскую, а также определенный опыт деятельности частных и братских школ и училищ при архиерейских домах, которые не давали систематического духовного образования.

На архиереев, вызываемых на великоросские кафедры из киевского ученого монашества, возлагались надежды просветительские в трех направлениях: образование духовных ставленников, катехизация паствы и разрешение возникающих богословских вопросов. Ближайшей задачей была организация школ[74]. Однако во всех этих школах, основанных и поддерживаемых в бытии ревностью епископа, уровень образования определялся взглядами самого архиерея, личностью и образованностью учителя.

Строгие «разборы» детей духовенства в период Шведской войны связали получение церковной должности с образованием, а образование – со славяно-греко-латинскими школами[75]. Таким образом, наметились две тенденции, важные для дальнейшего развития духовного образования: с одной стороны, специальное направление архиерейских школ как профессионально-духовных, с другой стороны, постепенное замыкание этих школ на юношестве духовного сословия.

Богословские программы в великоросских духовных школах определялись в эти годы двумя киевскими традициями. Старое латино-схоластическое направление, считавшее наиболее опасным для Православия протестантское влияние, пыталось богословствовать по-православному в схемах Фомы Аквината и Беллярмина. Новое поколение киевских ученых иноков видело в таком богословии «папежский дух», смеялось над искусственными хитросплетениями схоластики и, стараясь не преступать православной правды, заимствовало из протестантского богословия критические и исторические методы. Яркими представителями этих направлений в великорусском богословии XVIII в. стали митрополит Стефан (Яворский) и архиепископ Феофан (Прокопович). Эти два направления киевской учености определили во многом своеобразный дух русского богословия не только в XVIII в., но отчасти и в XIX в. Тем не менее не следует упрощать и схематизировать полемику этих направлений: противление архиепископа Феофана «папежному» богословию не освобождало и его богословские труды от схоластических традиций, хотя и пропущенные через «фильтр» протестантской критики[76].

Старые академии – Киевская и Московская – были «рассадниками» не только и не столько духовного, сколько общего образования. В начале XVIII в., когда перед епархиальными преосвященными была поставлена задача подготовки образованных ставленников на священнические места, логично было бы развиться традиции пастырских училищ, то есть школ со специально-пастырским курсом, минимумом общеобразовательных предметов и церковно-практическим направлением. Однако в реальности этого не произошло, и епархиальные архиерейские школы пастырскими училищами не стали. Укорененная в них латынь и способ изложения наук были столь далеки от приходской жизни и проблем пастырского служения, что обучение рассматривалось не как подготовка к духовной стезе, но как неизбежное испытание, формирующее терпение и мужество будущего пастыря.

Тем не менее Духовный регламент – основополагающий документ синодального строя – провел грань между специальным церковным и светским образованием. Регламент предлагал две формы духовного образования: местная, для непосредственных нужд епархии, и особая, Академия, имеющая общецерковное значение и дающая наилучшее образование, как общее, так и богословское[77]. Первая должна была удовлетворять потребности епархии в «ученых» кандидатах на священнические места, находиться под властью и попечением архиерея и содержаться на епархиальные средства[78]. Вторая – Академия – в отличие от школ архиерейских, должна иметь более ученый характер, искусных и «остроумных» учителей, давать широкое образование, как богословское, так и общее, при ней должна быть хорошая библиотека. Духовное служение выпускников Академии указывалось, но не как исключительное. Но академическое образование, и только оно, по проекту автора Регламента, давало бы право проповедовать слово Божие. Регламент давал и образец духовного училища этого высшего уровня, определяя состав учебного курса, правила воспитательные и нравственные. Главная цель училища – богословское образование, но соединенное с atrium humanorum: двухлетний курс богословия венчал общий восьмилетний курс обучения, учащиеся должны были последовательно освоить грамматику, «купно с географиею и историею»; арифметику с геометрией; логику; риторику со стихотворным учением; физику с краткой метафизикой; краткую «политику». Кроме того, языки – греческий и еврейский, но «если будут учители». Латынь за иностранный язык, разумеется, не считалась, ибо являлась языком науки и всякого достойного образования. Курс существенно отличался от привычного «академического» отвлеченно-формального набора киевского образца, ибо вводились науки «положительного знания» – математика, география, история. В советах по преподаванию богословия сказывались взгляды епископа Феофана: отойти от рабского подражания католическим summa'м theologiæ. и, по следам протестантских богословов, но в духе Православия, сблизить преподавание с самими первоисточниками богословских истин – Священным Писанием и творениями святых отцов. При этом учителю рекомендовалось на основании первоисточников «по своему ведению учить», а не «по чужим сказкам». Книги следовало использовать, но избирая «изряднейших во всяком учении авторов». Рекомендуя поименно и самих святых отцов, с указанием изъясняемых ими догматов, епископ Феофан советовал использовать в обучении и деяния Вселенских и Поместных Соборов. Учащихся богословию следовало не заставлять механически заучивать догматические формулировки, но показывать им, как они вырабатывались, «за нужду распрь в Церкви…. с подвигом на противныя ереси»[79].

Однако указания Регламента рисовали некий идеал, который во всей полноте так и не был осуществлен. Старые академии – Киевская и Московская – держались своих традиций, новую академию, призванную воплотить идеи преосвященного Феофана, пытались основать в новой столице, но безуспешно[80]. В некоторой степени отвечала требованиям Регламента петербургская школа на Карповке, которую содержал сам архиепископ Феофан.

Следует отметить первую попытку централизации формировавшейся сети духовных школ. Для заведования вопросами духовных школ и типографий в июле 1721 г. при Синоде была устроена особая контора под руководством синодального советника архимандрита Гавриила (Бужинского)[81], который стал именоваться протектором школ и типографий. Но контора, не имея ни средств для поддержания школ, ни способов воздействия на архиереев, не могла школам ничем помочь[82]. 31 мая 1722 г. Святейшим Синодом был издан, в качестве приложения к Духовному регламенту, Устав епархиальных школ (Регулы семинарии), но его повсеместного введения так и не последовало[83]. В точном соответствии этому Уставу была устроена лишь уже упомянутая петербургская школа на Карповке архиепископа Феофана (Прокоповича), бывшая, по отзывам современников, лучшей школой того времени. Рвение синодальной школьной конторы отражалось лишь на основанной в 1721 г. в Петербурге Славянской школе при Александро-Невском монастыре, с 1725 г. переименованной в Славяно-греко-латинскую семинарию.

После смерти Петра I ревность государства к распространению образованности среди духовенства ослабела. Просветительское движение продолжалось силами некоторых образованных и ревнующих о духовном образовании архиереев: они старались изыскать средства, почти всегда епархиальные, преподавателей, из ученых киевских иноков или выпускников своих же школ. Епископы-ревнители были в большинстве своем малороссы, и учебные планы копировались с киевского, с уменьшением числа классов. Даже малые школы непременно имели латинский элементарный класс, состав остальных наук определялся вкусами архиерея и уровнем образованности учителей. До философского и, тем более, богословского класса доходили редко. Но некоторые из епископов киевской школы творческим подходом преодолевали все сложности, как организационные и материальные, так и методические и научные, и выводили свои епархиальные училища на достаточно высокий уровень. Ревнителями учебного дела в конце 1720-х – начале 1730-х гг. были епископы: Тверской Феофилакт (Лопатинский), Белгородский и Харьковский Епифаний (Тихорский), Псковский Рафаил (Заборовский), Казанский Иларион (Рогалевский), Иркутский Иннокентий (Кульчицкий).

В 1730-х гг. Святейший Синод неоднократно выражал недовольство подчинением духовных школ лишь епархиальным властям и своим неведением о том, чему и как там учат, каковы дальнейшие судьбы выпускников. Высказывалось намерение подчинить духовные школы собственному контролю Святейшего Синода[84]. Но этого не произошло, синодальный контроль ограничился собиранием сведений о состоянии школ, учениках и учителях. В 1730-е гг. проявила внимание к духовным школам и государственная власть. Была предпринята попытка воплотить в каждой епархиальной школе образец, заданный Регламентом для академии: определенный объем преподаваемых наук, обязательная духовная или государственная служба для выпускников[85]. Но снабдить школы постоянными штатными окладами из доходов с церковных имений не удалось: составленный Синодом проект штатов дал такую большую сумму, что правительство оставило благие намерения, и школы остались на епархиальном содержании[86].

Заботы Святейшего Синода о качестве обучения и составе предметов в духовных школах ограничивались отдельными указами. Искать преподавателей приходилось самим архиереям, посылая при необходимости своих воспитанников в более сильные семинарии и академии или прося прислать учителей оттуда. Учебные программы в большинстве епархиальных школ были скудны, книги и пособия практически отсутствовали, единообразного порядка не было. Несколько улучшил положение указ 1739 г., повелевающий преобразовать архиерейские школы в семинарии с постоянным числом классов. В короткое время было преобразовано и образовано вновь до 20 семинарий, но только в 4–5 из них удалось открыть философские и богословские классы (Харьковской, Новгородской, Казанской, Троицкой, Псковской), остальные обрывались обычно на риторике.

Организовать богословские исследования в таких условиях было практически невозможно. Отдельные случаи были вызваны церковной необходимостью, такой, как справа священных книг Писания и богослужебной литературы. Справой славянской Библии и связанными с ней библейско-текстологическими работами занимались в 1720-х гг. архимандрит, затем епископ, Феофилакт (Лопатинский), в 1730-х гг. архимандриты Амвросий (Юшкевич) и Стефан (Калиновский), в начале 1740-х гг. архимандриты Фаддей (Кокуйлович) и Кирилл (Флоринский). Наконец, ученые монахи – ученики архиепископа Симона (Тодорского) по Киевской академии: Иаков (Блонницкий), Варлаам (Лящевский), Гедеон (Слонимский) – завершили эту многолетнюю работу изданием в 1751 г. Елизаветинской Библии[87]. Труды по исправлению и исследованию библейского текста внесли в русское богословие новые традиции: «библейский реализм», то есть, стремление понять священный текст в его конкретной связи и даже в исторической перспективе, а также элементы библейско-филологической критики, причем с учетом контекста святоотеческих толкований.

Правление Екатерины II принесло в духовное образование нечто новое: государственное состояние зиждется не только на овладении специальными знаниями, но на общем образовании ума и сердца. В инструкции Комиссии церковных имений особо отмечалось: «Когда нет доброго учреждения к воспитанию и приготовлению молодых людей, из которых бы добрые пастыри и учители ко всем церквам определяемы были, то и ныне в простом народе нет никакого руководства к отвращению от пагубных дел, нет исправления нравов и доброго сожития в обществе»[88]. Здесь же намечались и основные пожелания: увеличить число семинарий, составить штаты на их содержание, ввести общеобразовательные предметы (математику, историю и географию), следить за регулярным чтением воспитанников. Была задумана более основательная реформа: построение в России единой системы духовного образования. Интерес для исследования представляют четыре проекта, составленные в 1760-70-х гг.

Первый проект, 1766 г.[89], предусматривал учреждение семинарий во всех епархиях, с разделением их на большие и меньшие, в зависимости от величины и значения епархии, и по 3–4 гимназии, то есть низшие школы, в каждой епархии. Московскую академию предлагалось выделить как особое высшее учебное заведение, «где всяким наукам обучаются», – Духовный университет, Киевскую – оставить без изменений, в прежнем статусе. Семинарии должны были находиться в ведении епархиального архиерея и подчинении контролю Святейшего Синода. Предполагалось и введение должности протектора всех духовных училищ, из синодальных членов. Финансирование школ планировалось централизованное, из фондов Синода.

Второй проект, отчасти сходный с первым, предлагал преобразовать существующую духовную академию (в проекте – Киевскую) в университет, но с параллельными факультетами: богословие станет одним из факультетов, а прочие науки академического курса составят еще 2–3 факультета[90].

Еще одна попытка построения высшей духовной школы как особой ступени была предпринята в 1770-е гг. и связана с возвращением из-за границы семинаристов, отправленных туда для подготовки в университетах в 1765 г.[91] Комиссия, испытавшая ученое юношество, высказала мнение об организации особого Богословского факультета при Московском университете, по образцу заграничных, но под особым управлением Синода. В профессора рекомендовались возвратившиеся из-за границы студенты, в студенты – вызываемые из семинарий лучшие воспитанники. Полностью проект Богословского факультета был составлен лишь к 1777 г., но мысль об особом высшем специально-богословском духовно-учебном заведении в нем уже не звучала: богословский факультет в проекте был соединен с Московской академией, в курс его входили все науки, для общего образования духовного сословия.

Возведение высшей духовной школы в университетское звание или присоединение к университетам подчеркивало, что эта школа имеет особые задачи, в том числе, развитие богословской науки[92]. Но все проекты оговаривали подчинение богословской высшей школы Синоду.

Со стороны светского образования высказывалась и более простая идея: учреждение при университетах (уже существующем – Московском, и двух планируемых – в Малороссии и Ливонии) богословского факультета, равного с тремя остальными и по устроению, и по обще-университетскому управлению (директор из профессоров, местный куратор каждого университета и общий куратор при Дворе). Греко-Российская вера оговаривалась, но об отношениях со Святейшим Синодом ничего не говорилось[93].

Все эти проекты отражали поиск форм духовных школ, наиболее адекватных новым образовательным концепциям. Наиболее плодотворными оказались в дальнейшем идеи разделения духовных школ по уровням[94], их учебного преемства, научного предназначения высшей духовной школы, особой подготовки преподавателей, особенно для высших классов, централизованного управления всей духовно-учебной системой. Внимание уделялось и учебным планам духовной школы каждого типа, но принципиально новых идей в этом направлении высказано не было, основная тенденция – расширение общеобразовательного курса. Но ни один из этих проектов так и не был реализован, и высказанные идеи остались лишь материалом для реформ следующего столетия.

Практическую попытку устроения высшей духовной школы и придания духовно-учебной системе некоторой централизации предпринял в 1788 г. Санкт-Петербургский митрополит Гавриил (Петров). Александро-Невская семинария была преобразована в Главную, и Святейший Синод повелел присылать в нее по два ученика из всех епархиальных семинарий, для образования к учительским должностям[95].Семинария была столичной, а митрополит Гавриил был первоприсутствующим членом Синода, поэтому и школа, и ее руководитель приобретали в определенной степени значение центра духовного образования. В этом же году Святейший Синод попытался определить для семинарий единый уровень обучения, разослав учебники и руководства, изданные в 1785–1786 гг. Комиссией народных училищ, Академией наук и Синодальной типографией. Первый же выпуск Главной семинарии 1792 г. дал ряд блистательных имен, и опыт был признан в целом удачным[96]. Однако подготовка преподавателей в Главной семинарии так и не стала системой, ибо денег на содержание провинциальных семинаристов в столице не было ни у епархий, ни у Главной семинарии. Кроме того, высшие классы не были выделены в отдельную ступень, поэтому не могли сосредоточиться на подготовке преподавателей, как основной задаче. По тем же причинам не удалось реализовать во всей полноте и идею духовно-учебного центра.

Гавриил (Петров), митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский

Самым существенным результатом Екатерининской духовно-учебной реформы было учреждение классов богословия в большинстве семинарий. Если до царствования Екатерины оба высших класса – философия и богословия – были лишь в 8 семинариях, и еще 3 семинарии заканчивали свои курсы философией, то к 1796 г. эти классы были открыты во всех семинариях, кроме некоторых самых новых[97]. Способствовало этому процессу установление в 1764–1766 гг. постоянных штатных окладов для всех семинарий. Но оно было настолько скудным, что епископы по-прежнему были озабочены поиском средств для своих семинарий[98].

Другое пожелание, высказанное в инструкции императрицы – расширение общеобразовательного курса «профессиональных» школ, – сформировало определенную структуру учебных планов духовных школ. Введение новых предметов заложило потенциально в саму идею духовного образования проблему многопредметности. Кроме того, это усложнило проблему поиска учителей. Вопрос расширения общего образования детей духовного сословия в эти годы можно было бы решить более просто, воспользовавшись государственными школами, число которых значительно возросло. Духовному ведомству оставалось бы тогда только специальное, профессиональное образование. Однако духовное сословие к этому времени было уже достаточно замкнутым, и образование юношества являлось внутренней проблемой сословия. Кроме того, особое служение требовало особого воспитания, и осуществить это можно было только в своих, духовных, школах. Соединение в единой школе двух задач – общего образования детей духовенства и пастырской подготовки – в дальнейшем будет одной из главных проблем духовного образования, но осознанно духовное ведомство встало на этот путь именно в середине XVIII в.

Для более качественной подготовки преподавателей по небогословским наукам руководство духовных школ использовало в эти годы и нестандартные пути. Митрополит Платон (Левшин), сознавая недостаточность московских духовных школ в языкознании и других светских науках, посылал лучших учеников «доучиваться» в высшие светские школы[99].

Платон (Левшин), митрополит Московский и Калужский

В 1797 г. была заложена «академическая система», сохраненная до конца синодального периода: сверх двух «старых» академий – Киевской и Московской – было образовано две новых – Санкт-Петербургская (из Александро-Невской Главной семинарии) и Казанская (из Казанской семинарии)[100]. Но общие учебные планы, программы, объясняющие отличие академий от семинарий, составлены не были, как не были определены и какие-либо особые требования к ним.

В 1798 г. Святейший Синод попросил епархиальных архиереев дать полные справки о местных духовных школах и предложения по улучшению учебного процесса. Собранные сведения показали крайнее разнообразие в числе и объеме преподаваемых наук, в учебных книгах и руководствах, в распределении наук по классам и в способе учения. Архиереи отмечали настоятельную нужду в опытных и благонадежных учителях; крайнюю скудость средств для поддержания образования. Членами Святейшего Синода – Гавриилом (Петровым), митрополитом Новгородским, и Иринеем (Клементьевским), архиепископом Тверским, – на основании этих сведений и предложений, а также своих соображений, был составлен проект указа, утвержденный Святейшим Синодом 31 октября 1798 г. Иногда этот указ называют первой «академической реформой». Реформа, во-первых, расширяла учебные планы в академиях, во-вторых, утверждала отношения окружных семинарий с академией: семинарии должны были посылать в свою академию по два лучших ученика каждые два года и сообщать «сведения о порядке учения». Особый акцент делался на изучении древних языков – греческого и еврейского. Учебные планы должны были стать единообразными для всех академий, и предполагалось их составить в ближайшее время, на опыте преподавания. При этом Александро-Невская академия, как столичная и ближайшая к Синоду, была взята за образец[101].

Некоторые историки духовных школ видят в указе 1798 г. начало централизации управления духовными училищами и создания единой духовно-учебной системы[102], но начало это было формальное. В реальности семинарии продолжали жить под руководством епархиального начальства, никак не соотнося свою деятельность с академиями, да и сами академии оставались в дирекции местных архиереев, представляя отчетность в Святейший Синод лишь по особому требованию.

Еще один новый шаг этой эпохи: попытка оценить необходимость латинского языка и связанной с ним системы образования для приходского служения и для богословия. Петербургский митрополит Амвросий (Подобедов) в 1799 г. учреждает особые «русские школы» – духовные школы с преподаванием на русском языке. Однако идея не удалась в том виде, как ее мыслил преосвященный Амвросий, и «русские школы» весьма быстро выродились в начальные школы, не дающие права священнослужения, но лишь церковнослужения, то есть, причетничества. Митрополит Платон (Левшин), автор первой «богословии» на русском языке, требовавший, чтобы в преподавании богословия «устраняемы были все пустые и бесполезные вопросы, которыми обезображены книги римских католиков», находил необходимым школьное преподавание богословия непременно на латыни[103]. Более того, он считал необходимым традиционное развитие духовного юношества в диалектическом отношении и всячески поощрял в своих школах диспуты, а также диссертации, составленные в лучших традициях схоластики[104]. Русский язык, допустимый и даже необходимый для катехизации и проповеди, в «ученом» богословии не удовлетворял, латынь осталась непоколебима.

Амвросий (Подобедов), митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский

Таким образом, духовное образование в России к началу XIX в. имело определенные успехи, но было отягощено многими проблемами, требующими разрешения. Ни специальное духовное образование, ни богословская наука не были в должной степени развиты и не отвечали запросам, предъявляемым им церковной жизнью. Отдельные духовные школы достигали стараниями ревностных к делу образования архиереев довольно высокого уровня, но, делая вклад в духовное просвещение в лице особо одаренных выпускников, они не могли существенно повлиять на общий уровень образованности священства и способствовать систематическому развитию богословской науки. Попытки высшей церковной и гражданской власти повысить уровень русского духовного образования и богословия – соответствующие указы, командировки духовных воспитанников в заграничные университеты, проекты устроения богословского факультета или университета – не имели систематичности и последовательности.

Серьезные проблемы были связаны с учебными планами духовных школ. Богословское систематическое образование составляло старший класс, и большая часть ставленников на священнические места, обучавшихся в духовных школах, его не получала. Введение в учебные планы духовных школ общеобразовательных наук – истории, физики, географии, – имеющее целью расширение фактического знания, привело к двум проблемам: не имея серьезной постановки, эти предметы не давали основательных знаний, не поставленные в органическую связь с богословием, они перегружали учебные планы.

Проблемой русского духовного образования в конце XVIII в. была исторически сложившаяся зависимость от западных школьных традиций. Западные богословские системы и формы не были в должной степени адаптированы к условиям и запросам русской церковной жизни, давали неожиданные результаты, не получавшие своевременной и компетентной корректировки. Формальное направление образования выражалось и в составе предметов, и в преподаваемых богословских системах, и в методах обучения – рассудочные построения, диалектика и риторический схематизм. Латинский язык, сохраняемый в русских академиях и семинариях в качестве языка преподавания, открывал учащимся доступ к западному богословию и другим наукам, но создавал две проблемы: разрыв духовной учености с церковным приходским служением и отсутствие русского богословского понятийного аппарата и русской богословской литературы. Духовно-учебный процесс был слабо оснащен: не было удовлетворительных учебных пособий, богословские источники были мало доступны.

Особой проблемой русского богословия было его отношение к прочим наукам: российская Академия наук не имела богословия в своем составе и не предпринимала попыток установить научные контакты с духовными школами. Это возлагало ответственность за развитие научного богословия исключительно на духовные школы и ставило перед ними задачу подготовки кадров для научной деятельности.

В течение XVIII в. определилась сословная замкнутость духовных школ, имевшая три следствия: состав учащихся ограничивался духовным сословием, повышение уровня общего образования духовенства приходилось осуществлять расширением учебных планов и внутренними силами духовных школ. Таким образом, высшие классы духовных школ, по крайней мере, наиболее развитых, должны были составить педагогический институт духовного ведомства.

К началу XIX в. стало ясно, что существенные сдвиги в образовании духовенства и развитие русского богословия возможны лишь при условии централизации духовно-учебной системы, а для ее создания требовалась радикальная реформа.

Эта радикальная реформа была проведена в эпоху Александра I. Общим направлением она соответствовала реформе светского образования, проведенной в 1802–1804 гг.: строгая централизация, объединение школ в учебные округа, выделение в учебной системе последовательных и соподчиненных ступеней. Начало духовно-учебной реформы было положено указом императора от 29 ноября 1807 года о создании особого Комитета об усовершенствовании духовных училищ и обеспечении приходского духовенства (далее Комитет)[105]. Перед Комитетом стояли три основные задачи: 1) рассмотрение проекта об усовершенствовании духовных училищ[106]; 2) предварительный расчет суммы, необходимой на его осуществление и на обеспечение жалованием приходского духовенства; 3) определение путей накопления этой суммы[107]. Плодом полугодовых занятий Комитета, со дня его основания до июня 1808 года, явились итоговые документы – доклад и «Начертание правил о образовании духовных училищ и о содержании духовенства при церквах», в которых были сформулированы идеи, давшие основание коренному преобразованию всей системы духовного образования в России[108].

Анализ проблем духовного образования привел Комитет к установлению основных принципов реформы[109]: 1) все предметы в учебных планах духовных школ должны соответствовать задаче богословского учения: само богословие «во всех его отделениях»; древняя история, особенно Священная и Церкви; лучшие образцы духовной словесности; языки древние, славянский и славяно-российский; 2) необходимо придать единство учебному строю, то есть, дать духовным училищам особое высшее управление, разделить училища на несколько ступеней, согласованных соподчинением от низших к высшим, и устремить к нескольким главным центрам[110]. Было решено оставить в преобразованной системе 4 уже сложившиеся центра духовно-учебных округов – академии, 36 семинарий (епархиальных училищ), по 10 уездных и 30 приходских училищ в каждой епархии, как высшую норму. По размерам материального содержания было решено разделить епархии на три разряда, согласно различию в дороговизне жизни[111].

Для данного исследования особенно важны два положения проекта реформы: предполагаемая структура духовно-учебной системы и значение в этой системе ее высшей ступени. Комитет настаивал в своем проекте на полной автономности духовно-учебной системы: свое управление, общеобразовательная подготовка, система подготовки преподавателей[112]. Таким образом, духовное образование, в отличие от профессионального гражданского образования, опирающегося на общеобразовательные школы Министерства народного просвещения, уже достаточно развитые к этому времени, должно было по-прежнему заботиться об этом самостоятельно. Высшие классы духовной школы должны готовить преподавателей по всем предметам для всей духовной школы. Такая обособленность, уже в XVIII в. приводившая к перегруженности учебных планов, требовала обоснования, и оно было дано: разность цели и «рода просвещения» школы духовной и «гражданской»[113].

«Для высшего и общего управления духовными училищами» было предложено учредить при Святейшем Синоде Комиссию духовных училищ (далее – КДУ). Были сформулированы основные задачи КДУ: временные (по проведению реформы) и непреходящие (по управлению уже преобразованной системой духовных школ)[114]. Высочайшим указом от 26 июня 1808 года Комитет был упразднен, как совершенно исполнивший свое предназначение, а КДУ утверждена, с поставленными перед ней задачами, и ей переданы все материалы Комитета[115]. Первыми членами КДУ стали члены Комитета, ими и были составлены проекты уставов и штаты духовных школ всех ступеней, опробованы и доработаны. В дальнейшем новые члены КДУ назначались также по Высочайшему повелению, авторитетные и компетентные в вопросах духовного образования, «духовного и гражданского состояния»[116]. В основном это были члены Святейшего Синода, лишь в трех случаях – присутствующие в Синоде архиереи. Первенствующими членами КДУ на протяжении всего времени ее деятельности были митрополиты Новгородские и Петербургские.

Анализ документов Комитета об усовершенствовании духовных училищ, проекта Устава духовных училищ 1809 г. и окончательной его редакции 1814 г.[117] показывает, что три старших класса дореформенной духовной школы, выделенные в особую ступень, дали новую семинарию – среднюю школу, сохранившую три двухлетних отделения: риторики, философии, богословия. Семинарский аттестат составлял священнослужительский образовательный ценз, то есть именно семинарии должны были стать школой подготовки духовенства. Реформированные духовные академии, по замыслам Комитета 1808 г., представляли собой совершенно новое учреждение, не преобразованное из дореформенной школы, но надстраиваемое над ней. Таким образом, создавалась духовная школа нового типа, с особыми задачами. Комитет об усовершенствовании духовных училищ 1808 г. определил «троякий предмет установления духовных академий»: «1) образование духовного юношества к высшим должностям»; 2) распространение и поощрение учености в духовенстве; 3) управление духовных училищ, Академии подчиненных»[118]. Подготовка учителей – одна из главных проблем духовных школ XVIII века – не была упомянута особо, но Комитет указывал, что выпускники академий будут заполнять вакансии профессоров, как академий, так и семинарий, то есть, профессорство входило в число «высших должностей»[119]. Но не это являлось главной целью учреждения новых академий.

По замыслам Комитета, каждая окружная академия должна была представлять собой не педагогический институт, а Академию наук, которой уделен особый вид просвещения – «ученость, сколь можно более приспособленная к наукам богословским»[120]. Именно «академия» являлась «ключевым» понятием реформы 1808–1814 гг., ибо отвечала за развитие наук, «духовному званию нужных»[121]. Духовное образование и «ученость, приспособленная к наукам богословским» должны были в академии неразрывно соединиться.

Попытка соединения в одном учреждении учености и обучения, то есть ученых исследований и подготовки научных кадров, предпринималась еще в первой половине XVIII в., при учреждении Академии наук и художеств. При Академии был учрежден университет, и члены Академии были обязаны преподавать. Реализация проекта показала его нежизнеспособность, академический университет действовал слабо, угасал и оживал несколько раз, на год-два, а в 1760 г. был окончательно закрыт[122]. В этом случае акцент был смещен в сторону науки, а университетский опыт не удался[123]. В случае духовных академии в начале XIX в. была надежда на более благоприятный результат: русское духовное юношество показало себя в XVIII в. как наиболее способное к обучению, и уже имелся определенный опыт. При этом административное устроение академий должно было представлять синтез идей университетского Устава 1804 г. и Устава Академии наук. Каждая из четырех духовных академий должна была стать академией духовных наук, с учебным институтом для подготовки научных кадров.

Несмотря на принципиальное изменение финансовой ситуации по сравнению с XVIII в., денежная недостаточность оставалась постоянной составляющей духовно-учебного дела, и это приходилось учитывать на каждом этапе реформы и в дальнейшем, при обсуждении новых идей по совершенствованию учебного процесса[124]. Денежные проблемы, отсутствие преподавателей, способных вести занятия в преобразованных духовных школах, и учебных пособий привели к решению осуществлять реформу постепенно, начиная со столичного округа. Это давало возможность стянуть лучшие ученые и наставнические силы сначала в СПбДА и ее округ, затем использовать магистров и кандидатов первого выпуска СПбДА, выученных по новой системе, в качестве преподавателей в других преобразуемых учебных заведениях. Такая постепенность имела еще одно серьезное преимущество: она позволяла, составив проекты уставов духовных школ, проверить их в процессе преобразования СПбДА и затем, исправив замеченные недостатки, утвердить окончательный вариант. Преобразование растянулось на более продолжительный срок, нежели предполагали составители этого плана[125], хотя Уставы, проверенные пятилетним опытом, действительно были окончательно отредактированы в 1814 г.

Таким образом, в результате реформы 1808–1814 гг. была построена целостная система духовного образования, параллельная системе «гражданского» образования, со своим собственным управлением, иерархическим соподчинением и строгим преемством четырех ступеней. Несмотря на свою радикальность, реформа 1808–1814 гг. не уничтожала и не нарушала существующую до нее духовную школу, но, с одной стороны, утверждала и раскрывала сущность духовной школы, с другой стороны, ставила ее в соответствие с современными запросами жизни. Разделение духовного образования на ступени давало возможность каждой ступени, в том числе и высшей – академиям, сосредоточиться на решении своих особых задач, однако соподчинение ступеней вовлекало высшие ступени в решение проблем низших, значительно корректируя их деятельность. Духовные академии – высшая ступень этой системы – представляли новый тип научно-учебного заведения, особые задачи которого и пути их решения должны были уточняться, дополняться, конкретизироваться опытным путем.

1.2. Духовные академии в условиях действия Устава 1809–1814 гг

Деятельность духовных академий в условиях Устава 1809–1814 гг. (после утверждения он именовался обычно Уставом 1814 г.) была сопряжена со многими проблемами, которые проявили его «теоретичность», неисполнимость отдельных положений в реальных условиях. Кроме того, внутренний процесс развития высшего духовного образования, с одной стороны, внешние обстоятельства, с другой, привели к значительным изменениям в жизни академий и нарушению Устава 1814 г. К середине 1850-х гг. деятельность академий стала вызывать неудовлетворенность, выражаемую на разных уровнях. Без особого рассмотрения проблем академий, вызывавших эту неудовлетворенность, невозможно понять истинных причин последовавшей реформы 1869 г., обстоятельств и результатов ее проведения. Цель данного раздела – проанализировать основные проблемы, стоящие перед духовными академиями накануне непосредственной подготовки к реформам, причины этих проблем, взаимосвязь, степень их влияния на общее положение высшего богословского образования. В центре рассмотрения стоят проблемы учебного процесса (многопредметность учебного плана; постановка богословских, небогословских и церковно-практических предметов; методы обучения; оснащение учебного процесса) и проблемы, непосредственно связанные с учебным процессом (состав студентов, связь учебного и воспитательного процесса, ученые студенческие степени, дальнейшая судьба выпускников; состав профессорско-преподавательских корпораций и их пополнение; проблемы научной деятельности членов корпораций).

Прежде всего следует проанализировать цель, задачи и структуру духовных академий, созданных Уставом 1809–1814 гг. Триединая задача, поставленная перед духовными академиями, обязывала их стать одновременно высшими школами духовенства, центрами духовной учености – а это понятие, согласно Уставу 1809–1814 гг., шире, чем богословская ученость, – и центрами управления духовными школами округа. Идея реформы – сосредоточить все вопросы, связанные с духовным просвещением, в единых центрах – сделала из духовных академий учреждения с очень сложной структурой. Каждой задаче, поставленной перед академией, соответствовал свой руководящий орган: учебному институту – Внутреннее академическое правление, научному центру – Конференция, административному центру округа – Внешнее академическое правление[126]. Задачи академий и их устройство, установленные Уставом 1809–1814 гг., официально сохранялись до 1869 г.

Комитет об усовершенствовании духовных училищ именно в Конференции видел научный центр академии, точнее сказать – саму академию как ученое заведение, подобное Академии наук светских. Учебный же институт, управляемый внутренним правлением, был при академии, готовил для нее новые научные кадры и использовал для этого обучения наличные силы академии. Академия в лице Конференции должна была проверять уровень образованности студентов института посредством экзаменов (испытаний), а в конце обучения констатировать уровень их образования, присуждая ту или иную ученую степень[127].

Насущная задача – подготовка преподавательских кадров для академий и семинарий – являлась главной для первого набора преобразованной СПбДА, поэтому в окончательной редакции Устава 1814 г. появился параграф о беспрекословной – «неотказной» – четырехлетней отработке лучших выпускников академии на духовно-учебной службе[128]. Со временем подготовка к духовно-учебной службе в семинариях закрепилась в качестве непосредственной задачи академий, и с попытками выпускников избежать преподавательской участи руководство упорно боролось. В результате академия и педагогический институт слились, наименование «институт» вообще исчезло из академической истории, а академия стала рассматриваться, прежде всего, с «прикладной» точки зрения.

Была еще одна серьезная проблема в устройстве академий: отторженность преподавателей от обсуждения и решения учебных дел. Внутреннее правление академии, которое и решало все текущие академические дела, в том числе и учебные, составляли ректор, инспектор и эконом, «под главным ведомством епархиального архиерея»[129]. Проблемы, возникающие в учебном процессе, можно было лишь излагать ректору в докладных записках и ждать решений Внутреннего правления. Все профессора академии входили в состав Конференции, но Конференция решала лишь экзаменационно-степенные дела, не касаясь учебного процесса как такового.

Конференция – особое ученое общество, возглавляемое епархиальным архиереем, с непростым составом: в него входили члены действительные, почетные и члены-корреспонденты. Действительные члены делились на внутренних, то есть профессоров академии, и внешних – представителей образованного духовенства округа, «известных со стороны просвещения, трудолюбия и готовности исполнять поручения, на них возлагаемые»[130]. Конференции не только отвечали за научный уровень самой академии, но и должны были объединять все ученые силы округа и заботиться как о повышении образованности окружного духовенства, так и вообще о распространении духовного просвещения. Но средства к достижению этой цели были ограниченны: проведение экзаменов в академиях, возведение в ученые степени и цензура духовной литературы, издаваемой в округе. Систематических научных исследований Конференции организовать не смогли, академический учебный процесс так и не был поставлен в прямую связь с научным развитием богословия. Академические журналы поддерживали «движение в духовной литературе», но Конференции не смогли сделать из них научно-учебные органы, издатели же старались помещать в них статьи нравственно-богословские и переводные, ибо «ученые» статьи не приносили журналам успеха[131]. Ограниченные возможности Конференций не позволили им стать и центрами распространения духовного просвещения в обществе, хотя к середине 1850-х гг. духовную науку обвиняли в замкнутости и нежелании заниматься популяризацией богословского знания.

К концу 1850-х гг. духовная цензура как таковая была снята с академий – лишь при Петербургской академии был оставлен Цензурный комитет, преобразованный в общецерковный, – но сокращение внешних задач не усилило действенности Конференций во внутренней академической области.

Деятельность академий как центров духовно-учебных округов имела административное и учебно-воспитательное направления. Управление семинариями с самого начала введения Устава не соответствовало в точности замыслам Комитета 1807–1808 гг.: КДУ, привыкшая в первые годы реформы руководить преобразованием и деятельностью СПбДА и Петербургской ДС, и при стабильной жизни духовно-учебной системы часто превышала власть, данную ей уставами. Изменение центрального управления духовно-учебной системой в 1839 г. дало новый орган – Духовно-учебное управление (далее – ДУУ), уступавший КДУ в компетентности и силе[132]. Но власть академических Внешних правлений не была восстановлена, напротив, со временем централизация усиливалась, и реальная ситуация все дальше отстояла от замыслов 1808–1814 гг. Семинарии находились под попечением пяти властей – епархиальных архиереев, академических Внешних правлений, Духовно-учебного управления, обер-прокурора и самого Святейшего Синода. К концу 1850-х гг. академические Внешние правления сделались лишь посредствующей инстанцией между семинариями и центральным духовно-учебным управлением, не имеющей реальной власти, но отягощенной бумажно-бюрократической деятельностью. Это вносило дополнительные сложности в управление, академии же, лишаясь живого общения с семинариями, не могли при этом сосредоточиться на своих внутренних проблемах, которых становилось все больше.

Учебно-воспитательная деятельность академий как окружных центров состояла в проведении ревизий и составлении программ и учебных руководств для семинарий. Академические ревизии изначально были действенны, ревизорские отчеты содержали аналитические рассуждения и практические советы, но и тогда ревизоры критиковались по двум причинам: 1) занятые собственным преподаванием, они попадали в семинарии лишь накануне вакаций, заставая не учебные занятия, а последние экзамены; 2) отчеты о ревизиях задерживались, иногда на год-два, что существенно снижало их значение[133]. К 1830-м гг., при усилении централизации, рекомендации профессоров-ревизоров практически перестали влиять на ход дел в семинариях, и ревизии стали назначаться крайне редко: в СПбДА за 10 лет (1832–1842 гг.) не было назначено в семинарии ни одной ревизии[134]. Ревизии постепенно теряли смысл, процесс замирал и формализовался. Отчеты 1850-х гг. не содержат уже живой информации, оригинальных наблюдений или советов, стандартны в замечаниях, а чаще всего вообще ограничиваются краткой формальной запиской и ходатайством о наградах. Деятельность академий по учебно-программному обеспечению семинарий также не стала эффективной. КДУ с самого начала реформы непосредственно интересовалась семинарскими конспектами и учебными руководствами, с конца же 1830-х гг. учебно-программные вопросы возлагались на особые комитеты, учреждаемые в столице[135]. Централизованно проблемы семинарского преподавания разрешить не удалось – полноценной системы учебных пособий и методических указаний так и не создали, – но окружные Внешние правления, лишенные инициативы, ограничивались лишь критикой пособий, предлагаемых преподавателями семинарий.

Таким образом, опыт показал, что задачи, возложенные на академии Уставом 1814 г., слишком обширны и разнообразны, чтобы выполняться в соответствии с уставными параграфами. К середине 1850-х гг. часть из задач, поставленных Уставом 1814 г., уже не была актуальна, часть выполнялась лишь формально, действительность же поставила перед академиями и новые задачи, требующие официального закрепления. Кроме того, разнообразные постановления и указы Святейшего Синода, КДУ, ДУУ содержали правила, которые иногда прямо противоречили параграфам Устава.

Педагогическая задача лишила академии самостоятельности в учебных планах и поставила в прикладное положение по отношению к семинариям. Академии должны были дублировать специальное образование по многим направлениям: историческому, филологическому, физико-математическому. В дальнейшем же они должны были реагировать и на изменения семинарских программ. Но области небогословских наук, соприкосновенные с богословием, не могли развиваться в академиях тучно, вследствие замкнутости академического образования, разобщенности академий между собой, отсутствия контактов с тукой университетской. Педагогическая задача академий, таким образом, взяла верх над тучной, и духовным академиям не удалось стать академиями духовных наук. Наука в духовных академиях развивалась, но медленно, усилиями одиночек, а не систематически; духовно-образовательная система ученых-специалистов не готовила.

Наиболее болезненны были проблемы, связанные с учебным процессом. В документах, связанных с реформой 1808–1814 гг., специальным предметом занятий духовных академий называлась «ученость, сколь можно более приспособленная к наукам богословским»[136], а также присоединяемые к этой «учености» «изящные науки» (belles lettres) – словесность, риторика, философия. Но первый курс СПбДА изучал в равной степени все богословские и общеобразовательные науки, сгруппированные в шесть классов: богословский класс, философский, словесный, исторический, математический и класс языков. Это было точным повторением состава семинарского курса и объяснялось особой задачей преобразовательного периода: подготовка новых преподавателей, способных учить в реформированных школах. «Утомление тела и духа» духовного юношества заставило в 1810 г. поставить вопрос об иерархии наук в учебном плане академии, и было принято предложение профессора И. Фесслера – разделить науки на «коренные» и «вспомогательные» и установить для них разное число «классических» часов[137]. Была введена первая «специализация»: науки исторические и математические изучались лишь частью студентов, по выбору, как и языки – еврейский, немецкий или французский.

Окончательный вариант Устава 1814 г. закрепил это решение, относя к наукам, «необходимым для всех студентов»: 1) полный курс богословия, 2) курс теоретической и нравственной философии, 3) курс словесности, 4) библейскую, церковную и российскую историю, 5) древние языки: латинский, греческий, еврейский[138]. Остальные науки, «предоставляемые собственному студентов выбору», разделялись на два отделения. К первому относились: 1) полный курс теоретической и опытной физики, 2) полный курс высшей математики, частной и прикладной, 3) из европейских языков – французский или немецкий. Ко второму: 1) всеобщая история и хронология, 2) всеобщая статистика и география, 3) статистика и география Российского государства, 4) древности греческие, римские и в особенности российские и церковные, 5) из европейских языков – французский или немецкий[139]. Этот выбор не составлял специализации как таковой, хотя иногда так назывался в документах, но был лишь попыткой примирить желание духовно-учебного ведомства – готовить преподавателей для духовных школ своими силами[140] – и возникающую вследствие этого многопредметность. Вопрос о полезности каждого из небогословских предметов для богословского академического образования не ставился.

Устав 1814 г. разделял четырехлетний учебный план на два двухгодичных курса: первый – философский – по преимуществу был ориентирован на общее образование, второй был богословским[141]. Постановка занятий в философском классе была связана с особой проблемой: должен ли он осуществлять лишь педагогическую подготовку по небогословским предметам или научно развивать эти науки? Кроме того, при развитии богословия стала очевидна нежизненность такой структуры: богословские науки «не умещались» в одном отделении, читались не с должной подробностью и вниманием. В младшем отделении студенты, увлекшись философией, словесностью, математикой, порой забывали о богословском направлении образования. С этим увлечением настойчиво боролись. Отделения «наук по выбору» в 1842–1844 гг. были упразднены: изучение физики, математики и гражданской истории было сделано общеобязательным[142].

В 1850-е гг., при введении в курсы семинарий специфических предметов – сельского хозяйства, медицины, геодезии, – встал вопрос о подготовке преподавателей по этим предметам. Решение готовить их не в академиях дало прецедент: отсутствие в академиях кафедр и предметов, не представляющих самостоятельной ценности для академического образования[143].

Введение новых предметов в 1839–1859 гг. перегрузило академический курс, сбалансированный в 1808–1814 гг. В результате нововведений количество изучаемых каждым студентом предметов возросло с 21 до 28, сформированных в 8 классах, прежняя целостность и согласованность академического курса была нарушена[144]. Стали высказываться – официально и неофициально – замечания о естественном вырождении «богословского энциклопедизма», о поверхностном многознании выпускников академий, об отсутствии специалистов в той или иной области богословия, о неумении выпускников академий решать конкретные научные и церковно-практические вопросы.

Предпринимались попытки облегчить учебные планы, придав им большую цельность. Эти попытки проводились в двух направлениях: 1) упразднение предметов, не представляющих самостоятельной науки и самостоятельной ценности[145], 2) переведение предметов в разряд «по выбору». Второй путь – введение «параллельных» отделений – был менее болезненным и применялся чаще[146]. Но отдельные попытки существенно ситуацию многопредметности не меняли: курс по-прежнему был перенасыщен, и каждой из наук уделялось слишком мало времени.

Многопредметность отразилась и на преподавателях: штаты оставались прежними (к 18 преподавателям по норме 1814 г. в 1858 г. было добавлено еще 2 экстраординарных профессора и 2 бакалавра), но преподаваемых наук было существенно больше. Приходилось совмещать каждому преподавателю по 2–3 предмета, в самых разных наборах[147].

Большая часть нововведенных предметов уже не могла быть безболезненно изъята из академического курса, ибо их присутствие в высшем богословском образовании было следствием развития отечественной богословской науки и уточнения места и роли духовных академий в жизни Церкви. В условиях единого общеобязательного учебного плана многопредметность становилась неизбежной, и необходимо было искать способы разрешения этой проблемы. При этом в середине 1850-х гг. стало ясно, что специалисты с высшим богословским образованием должны быть в разных сферах церковной жизни, но это должны быть специалисты. Поэтому идея специализации начала рассматриваться именно в направлении приготовления специалистов-богословов. Хотя эпоха «богословского энциклопедизма» явно подходила к концу, отказ от идеи реформы 1808–1814 гг. о всесторонней «учености» выпускников академий должен был неизбежно встретить препятствия.

Неотьемлемой задачей духовных академий было развитие богословской науки. В рассуждениях Комитета 1807–1808 гг. о том, что должно включать в себя академическое богословие и как следует его преподавать, говорилось довольно неопределенно: «учение богословское во всех его отделениях»[148]. Эти отделения были намечены в «Начертании правил о поправлении духовных училищ»: догматическое, нравственное и полемическое богословие, герменевтика и гомилетика, каноническое и церковное право Греко-Российской Церкви[149].

В 1814 г. работа с конспектами по богословским наукам, предпринятая ректором СПбДА архимандритом Филаретом (Дроздовым), дала представление о состоянии богословских наук в академиях. В конспектах причудливо сочетались старые формальные схемы с элементами научного построения и живого анализа, отсутствовали единая система и терминология, даже внутри одного богословского курса. Необходимость построить структуру богословия, как предмета изучения в высших богословских школах, привело к появлению «Обозрения богословских наук в отношении преподавания их в высших духовных училищах»[150]. В «Обозрении богословских наук» архимандрит Филарет рассматривает «строение видов и частей Богословия» (Architectonica Theologica). В едином курсе академического богословия он выделяет семь разделов: чтение Священного Писания, богословие толковательное (Hermeneutica), созерцательное (Dogmatica), деятельное, или нравственное (Practica), обличительное (Polemica), собеседовательное (Homiletica) и правительственное (Jus Canonicum)[151]. Согласно Уставу 1814 г. церковная история (общая и русская) объявлялась наукой богословской, хотя и относилась иногда к историческому классу наук, затем она была выделена в особый класс[152].

Святитель Филарет, оценивая значение Устава 1814 г. для русского богословского образования, выделял основное отличие до– и послереформенного его состояния: «Богословия была преподаваема только догматическая, по методе слишком школьной. Отсюда знание слишком сухое и холодное, недостаток деятельной назидательности, принужденный тон и бесплодность поучений….При преобразовании 1814 г. введено преподавание деятельной богословии; таким образом, богословское учение сделалось ближе к употреблению в жизни»[153]. Система, выстроенная святителем Филаретом, составила основу академических курсов богословских наук. Однако при всем единстве указаний читаемые курсы очень разнились между собой, причем не только авторскими методами преподавания, но и своим составом. Многое зависело от ректора академии – он же, по традиции, был обычно профессором по классу богословия[154].

Святитель Филарет (Дроздов), митрополит Московский и Коломенский

Прежде всего изменения претерпевала сама структура богословского курса: во-первых, выделялись в особые науки отделы единого богословского курса, во-вторых, входили в состав богословских наук «церковные» разделы из других классов – словесного, исторического. Новые науки вводились двумя способами: 1) на уровне отдельных академий, по инициативе местного начальства, 2) централизованно.

Ректор КДА архимандрит Иннокентий (Борисов) (1830–1839) предварял чтение лекций по догматическому богословию особым разделом религиозистики, или основного богословия, охватывающего «всю совокупность богословских предметов, гармонично распределяющихся в целой богословской системе». Кроме того, архимандрит Иннокентий ввел особые кафедры обличительного богословия и экклезиастики[155]. В записке, поданной в 1837–1840 гг. в центральный орган духовно-учебного управления, тогда уже епископ Иннокентий предлагал новую, расширенную, структуру богословского класса, причем предлагал распространить преподавание богословия на оба курса, потеснив небогословские классы[156]. В столичной академии особый курс введения в богословие был введен в 1851 г. ректором епископом Макарием (Булгаковым)[157].

Централизованное введение новых богословских наук определялось в большинстве случаев педагогической задачей академий, но при этом имело сложный процесс адаптации в академическом учебном процессе. Наиболее ярко это можно проследить на примере патристики. В 1839 г. в семинариях было введено преподавание Историко-богословского учения об отцах Церкви. Внутреннее правление МДА, признав необходимым знакомить студентов с этим вновь введенным в семинариях предметом, с согласия Московского митрополита поручило преподавание патристики бакалавру герменевтики иеромонаху Евгению (Сахарову-Платонову) и вошло с соответствующим представлением к обер-прокурору. Синод указом от 16 июля 1841 г. не только утвердил инициативу МДА, но и распорядился ввести патристику и в двух остальных академиях[158]. Место патристики в учебных планах менялось, учебные программы были нетверды, не было определено даже самостоятельное ее значение как предмета изучения[159]. Отношение к патристике как повторению разделов церковной истории и догматики сохранялось до 1860-х гг.[160]

Иннокентий (Борисов), архиепископ Херсонский и Таврический

Проблемы были связаны и с другими новыми богословскими науками: каноническим правом, учением о православном богослужении (церковная археология), пастырским богословием.

Каноническое право, или церковное законоведение, выделившееся в 1840 г. из общего курса богословия без значительных споров, поставило вопрос: должна ли эта наука иметь характер более богословский или юридический? Академические канонисты понимали свой предмет в смысле богословской науки, «церковного законоведения». Однако, учитывающей всю юридическую специфику и логику, но теряющей самобытность[161].

Наука о церковных древностях, относящаяся, по системе святителя Филарета, к историческому классу, включала изначально весьма широкий спектр «древностей». В процессе развития других областей богословия на долю церковной археологии остались древние формы церковного богослужения и отчасти – древнехристианский быт. Изучение их носило не научный, а унаследованный от схоластического прошлого назидательно-истолковательный характер. Однако ректор МДА протоиерей А.В. Горский, предвещая перспективы развития русского богословия, призывал к глубокому научному изучению «православного богослужения, которое представляет цвет и плод древа жизни Церкви Христовой»[162].

Пастырское богословие, соединяясь в преподавании с нравственным богословием, имело два варианта понимания: прикладная дисциплина, не имеющая перспектив для теоретических исследований, или раздел нравственного богословия, не представляющий оснований для самостоятельного научного развития. Часть вопросов, касающихся пастырского служения, были взяты на себя новыми предметами – наукой о православном богослужении и гомилетикой. Проектируемое, а затем и реальное введение педагогики побуждало отнести «практический элемент» пастырского богословия к педагогике, в виде особого раздела «пастырской педагогики»[163].

Этот вопрос требовал дополнительного осмысления богословия пастырского служения.

Оформление гомилетики как особой богословской науки совпало с оживлением в 1830-х гг. проповеди в академиях. С гомилетикой были связаны две проблемы: 1) она считалась прикладным предметом, лишь совокупностью правил церковной проповеди для будущего пастыря, 2) входила, с одной стороны, в состав практического богословия, с другой стороны, в курс церковной словесности. В 1830—40-е гг. появились попытки читать курс церковного красноречия в историческом аспекте, но твердой научной самостоятельности это не дало[164].

С 1830-х гг. началось усиление интереса к церковно-исторической науке. Общий настрой «историзма», особый интерес к свидетельствам Священного Предания, а также влияние немецкой исторической науки побудили к историческому рассмотрению разных сторон церковной жизни. Развитие церковно-исторической науки имело практические причины: насущные церковные проблемы и накопление исторических источников, попадавших в академии[165]. Возрастание интереса к истории отечественной Церкви привело к учреждению в 1841 г. в КДА особой кафедры русской истории, в 1844 г. это распространилось на все академии[166]. В свою очередь, с русской церковной историей сближалось учение о расколе и русских вероисповедных ересях, входящее в обличительное богословие[167]. Научную специализацию этот предмет получил лишь в начале 1850-х гг., в связи с введением в программы академий миссионерских наук.

В результате этих изменений в КазДА с 1845 по 1854 г. из богословских наук отдельными предметами читались: 1) Священное Писание и герменевтика – в обоих отделениях; в высшем: 2) догматическое богословие, вместе с основным и сравнительным, 3) нравственное богословие, 4) церковное красноречие, 5) пастырское богословие, 6) церковная археология, 7) каноническое право, 8) патрология, 9) библейская и общая церковная история, 10) русская церковная история[168]. В МДА к началу 1860-х гг. в общий богословский курс входили: 1) общее богословие, 2) догматическое, 3) нравственное, 4) пастырское, 5) библейская герменевтика, 6) чтение Священного Писания, 7) учение о вероисповеданиях, 8) патрология, 9) церковное законоведение, 10) церковное красноречие с историей проповедничества[169].

Увеличение числа богословских наук заставляло возлагать на одного преподавателя по 2–3 предмета внутри единого класса: Священное Писание, нравственное богословие и литургика; патрология, пастырское богословие и гомилетика; герменевтика, библейская история и каноническое право. Ожидать серьезной разработки – как научной, так и методологической – каждого предмета при таких условиях было трудно.

К разработке методов богословия лишь приступали: главным на этом этапе было преодоление плена старых латинских систем и форм. Попытка Устава 1814 г. активизировать богословскую мысль «практическим» богословием и преодолеть формулы «классических» книг имела результаты, но проявлялись они медленно[170]. Осваивались новые системы и методы, также западные, по преимуществу немецкие, но при этом разрабатывался самостоятельный богословский понятийный аппарат.

Многое значил .язык преподавания. Вопрос о переходе на русское чтение богословских лекций долго оставался проблемой. Латынь в академиях удалось потеснить уже в 1819 г.: было позволено преподавание богословия и на латыни, и на русском языке, по усмотрению ректора[171]. Хотя в 1825 г. было принято решение о возврате в преподавании богословия к строгой латыни и латинским «классическим книгам», новое латинское пленение русского богословия было недолгим и не строгим, и уже в начале 1830-х гг. во всех академиях богословие читали в основном на русском языке. Но русский научный язык строился на западной основе, поэтому заимствование и адаптация терминов долго составляли проблемы русской богословской науки[172].

Новизна проявлялась не только в языке: в академиях богословские лекции начали читаться по-новому, постепенно преодолевая схоластическую отвлеченность. Лекторы догматического богословия стремились к историческому изучению догматов в церковном предании, в лекциях по герменевтике и обличительному богословию появилось критическое направление[173]. Привычные отвлеченно-формальные темы текущих и курсовых сочинений сменялись иными, представляющими больший исторический или жизненно-церковный интерес. Но появление элементов критического анализа в научных сочинениях преподавателей и студентов вызывало неоднозначную реакцию начальства[174]. В 1830-50-х гг. духовные академии и академическое богословие неоднократно подвергались обвинениям в либерализме, неологизме, протестантизме, что отражалось и на отношении к профессорам академий и их выпускникам, и на судьбе богословских сочинений[175]. Академическая наука шла на риск и делала себя часто уязвимой для критического взгляда: лекции, составляемые с использованием иноконфессиональных богословских и церковно-исторических трудов, на первых шагах невольно испытывали на себе их влияние.

Таким образом, за полувековой период богословский академический курс претерпел значительные изменения. Требовалась его систематизация, более четкое определение структуры учебного богословия, более основательная постановка новых богословских наук, определение их задач, круга источников и методов преподавания, более четкая русская богословская терминология.

Особой проблемой духовных академий было положение в них небогословских наук. Увлечение студентов первого курса СПбДА «вспомогательными» предметами вызвало серьезное недовольство ректора архимандрита Филарета (Дроздова), и студенты, непомерно увлекшиеся математикой, были выпущены из академии в низшем разряде, без ученой степени. «Бесстепенной исход» усердных математиков подразумевал, что они неверно поняли задачу своего учения: «нужно единство и усиление направления, соответственного их назначению и достоинству академии», а назначение это – духовное служение и богословская образованность[176]. Все прочие науки академического курса должны быть поставлены так, чтобы студентам ясна была их вспомогательная роль[177]. Но, получая богословское образование по преимуществу, студенты духовных академий должны были быть готовы преподавать любые науки духовно-учебного курса, в том числе математику, словесность, гражданскую историю. Проблема «небогословских предметов» на ближайшее столетие стала неизбежно сопутствовать высшему духовному образованию.

Сложнее всего приходилось математическим и физическим предметам. Их затруднялись называть «вспомогательными», считая инородной вставкой в более или менее гармоничный академический курс[178].

В несколько лучшем положении находились науки традиционные для духовных академий – словесность, философия. Статус философии – как и прежде, более высокий, чем у других небогословских наук, – закрепился, и философия в духовных академиях имела прибежище и достойное развитие даже в годы изъятия ее из университетских курсов[179]. Положение словесности было не так определенно, но так как в академическое образование, в качестве главного средства развития творческих способностей студентов, входило написание многочисленных сочинений по всем наукам курса, «умение писать» ценилось высоко и стимулировало интерес к словесности. Кроме того, словесность имела основание и в самом богословском курсе, в виде церковной словесности – богословия собеседовательного, или «приложения богословия к словесности». Именно эта наука учила одному из важнейших составляющих духовной науки – «употреблять слово Божие в поучениях для назидания Церкви»[180]. Однако и у этих наук были сложности: путы схоластики преодолевались с трудом, и формально-отвлеченная постановка мешала им стать реальной помощью для богословия и приобрести самостоятельную ценность для развития студентов академии. Для самостоятельных студенческих сочинений давались в основном темы, сформулированные в лучших традициях средневековой западной учености, и ситуация менялась медленно.

Гражданская история имела твердое место вспомогательной науки для церковной истории, однако указание Устава 1809–1814 гг. о преподавании философии истории не исполнялось. Приходилось вновь проходить фактическую канву, готовя академических питомцев к преподаванию в семинарии. Это породило новую проблему, ставшую для академий хронической: невозможность изучить в едином курсе истории все события вела к расширению курсов или фрагментарному изложению наиболее сложных эпизодов.

Отношение к языкам – как древним, так и новым, – на протяжении всего периода действия Устава 1809–1814 гг. неоднократно менялось. Древние языки входили в комплекс наук, составляющих духовную «ученость», новые были лишь орудием для познания современной западной литературы. Разделение 1810 г. оставило в числе общеобязательных предметов лишь греческий язык; еврейский, французский и немецкий языки были сделаны альтернативными[181]. В 1840 г. Комитет по пересмотру конспектов, переработав академические программы, провел ряд изменений и в «языковой» области[182]. В дальнейшем отношение к древним языкам в академиях определялось двумя тенденциями: «классическая», настаивающая на максимальном увеличении часов на древние языки и изучении их словесности, и противоположная, ратующая за сокращение изучения древних языков в академиях, за счет повышения требований к поступающим семинаристам. Но традиционное доверие к духовным академиям, как переводческим центрам, и регулярные поручения от Синода по переводу деловых бумаг и конфиденциальных записок с греческого и латинского языков давали некоторое преобладание первой тенденции[183].

Таким образом, с небогословскими предметами в духовных академиях были связаны две существенные проблемы: их положение и значение в составе высшего духовного образования и содержание и методика их преподавания. Стремление преподавателей небогословских предметов разрабатывать полноценные лекционные курсы, при отсутствии четких указаний о специфике постановки этих предметов в высшей богословской школе, приводило к равноценности богословских и небогословских наук, что не могло не ставить вопроса о специальности высшей богословской школы[184].

Новой проблемой стало для духовных академий введение в учебные планы предметов практического богословия и миссионерских предметов. Очерчивая в 1814 г. «древо» богословских наук, святитель Филарет обратил особое внимание на богословие деятельное (Practica), имея в виду практическое применение христианских догматов в жизни человека, а не практическую деятельность. Будущее пастырское служение выпускников и педагогическая задача академий делали необходимым присутствие в курсах академического богословия предметов, связанных с пастырством – гомилетики, литургики и др., – но постановка их не имела принципиального отличия от семинарской.

В «реалистические» 1840-50-е гг. встал с особой остротой вопрос о «практических» задачах академий: должно ли богословское академическое знание иметь прикладное значение, отвечая насущным проблемам церковной жизни? Вопрос был поставлен не графом Пратасовым, увлеченным идеей придания духовному образованию реальности, но ученым епископатом. Главным инициатором введения в академические учебные планы миссионерских предметов стал архиепископ Казанский Григорий (Постников), магистр первого курса преобразованной СПбДА.

Мысль о миссионерской деятельности выпускников духовных школ была не нова: это осуществлялось на практике, составлялись и особые проекты, правда, не всегда лицами достаточно сведущими. Один из таких проектов, принадлежащий члену Совета Министерства внутренних дел Ф.Л. Переверзеву, предлагал использовать «избыток» выпускников семинарий и академий в качестве «духовных миссионеров», «для распространения Евангелия между иноверцами»[185]. Директор ДУУ К.С. Сербинович, комментируя записку, отметил, что миссия, являясь «высшим назначением духовных лиц», требует высочайшего призвания и может быть уделом лишь «для избранных лиц»[186]. Но были и другие мнения: духовные школы могут и должны готовить своих воспитанников к профессиональному миссионерскому служению. Архиепископ Григорий, начав «миссионерскую кампанию» со средней духовной школы, имел в виду и высшее научное развитие миссиологии, хотя бы по отношению к русскому расколу[187]. В академиях учение о расколе входило в курс обличительного богословия, но в 1853 г. при СПбДА учредили особое миссионерское отделение «для приготовления воспитанников на дело с раскольниками»[188]. Но дело требовало большей стабильности и основательности, и в 1855 г. учение о расколе вошло в общий курс академического преподавания, в 1857 г. в академиях учредили отдельные кафедры учения о русском расколе, но без расширения штата преподавателей.

В принципах преподавания этого нового предмета были существенные разногласия. Экстраординарный профессор МДА Н.П. Гиляров-Платонов, совмещавший преподавание учения о расколе с основным предметом – герменевтикой, – не читал обычных лекций, но старался разбирать источники – раскольничьи книги, а также научные сочинения о расколе, с соответствующей критикой[189]. Однако воззрения Н.П. Гилярова-Платонова на раскол и на меры, принимаемые по отношению к раскольникам, попытки излагать студентам «неформальный» вариант предмета вызвали недовольство митрополита Московского Филарета (Дроздова)[190]. В КазДА, имеющей с самого преобразования в 1842 г. особую миссионерскую задачу, общий «миссионерский» подъем 1854 г. привел к организации четырех миссионерских отделений – противораскольнического, противомусульманского, противобуддистского и черемисско-чувашского, – из которых три первых оказались жизнеспособными[191].

Но «неукорененность» в Уставе миссионерских наук не давала им твердого положения в учебных планах. В 1858 г., по представлению ректора КазДА архимандрита Иоанна (Соколова), не терпящего произвола в действиях студентов, Святейший Синод утвердил новый порядок миссионерского образования в КазДА: изучение раскола и ислама стало обязательным для всех студентов. Это привело к существенному ослаблению занятий миссионерскими науками: сказались перегрузки и отсутствие желания у большинства студентов заниматься специфическими предметами. Лишь по ходатайствам преподавателей миссионерских наук, поддержанным академическим Внутренним правлением, в 1866 г. в КазДА было восстановлено «отделенское» строение миссионерского образования[192].

Таким образом, введение миссионерских предметов в академические учебные планы усилило многопредметность, при этом добавило две новые проблемы: специфика этих предметов не всегда учитывалась при их введении в учебные планы, то есть в образование каждого студента; учебные программы этих предметов не были определены и с трудом совмещали научное исследование и практическую направленность.

Проблему представляла и исторически сложившаяся и закрепленная Уставом 1814 г. замкнутость духовно-учебной системы и, в частности, духовных академий. Духовные академии были учебными заведениями не только закрытого типа, но и сильно обособленными от других учебных заведений и от общества[193]. При изменениях, произошедших за первую половину XIX в. в русской науке и русском обществе, эта обособленность стала сковывать научную работу, сказывалась на учебном процессе. Решение вопроса о сохранении этой замкнутости или отказе от нее, хотя бы в некоторых отношениях, стало одной из академических проблем. Она имела два аспекта: научно-профессиональный (взаимообмен преподавателями или студентами с другими высшими учебными заведениями) и миссионерско-апологетический (популяризация богословского знания).

После 1814 г. все вакантные преподавательские должности академии замещали своими выпускниками, практически не приглашая для этого университетских ученых, несмотря на разрешение Устава[194]. Преподаватели-специалисты помогли бы академиям поддержать образовательный уровень по небогословским наукам, но российским университетам самим не хватало в эти годы кандидатов на профессуру. Сказывалась и особенность Устава 1814 г.: конкурс на вакантную должность не объявлялся, кафедру избранному профессору могли предложить лишь осведомленные частные лица. Университетские профессора иногда преподавали в академиях в качестве временных преподавателей, не оставляя своих основных кафедр[195]. Иногда у высшего начальства возникало желание сделать более эффективным преподавание новых языков, для этого приглашали «природных иностранцев»[196].

Обратная связь, то есть влияние академий на университетское преподавание, осуществлялась в виде замещения университетских кафедр богословия академическими магистрами. Но были случаи приглашения академических выпускников и преподавателей в университеты для преподавания и «университетских» наук, прежде всего философии и русской истории[197]. Но излишняя инициатива в этих внеакадемических занятиях вызывала недовольство духовного руководства[198].

С развитием науки – а к середине XIX в. это развитие нельзя было не замечать – вставал вопрос о желательности и даже необходимости более широкого контакта академий с другими высшими учебными заведениями. Становилось очевидным, что в стенах академий ограниченным числом академических преподавателей, нельзя поддерживать развитие небогословских наук академического курса на современном уровне. Предложения о предоставлении студентам академий возможности слушать лекции лучших специалистов в области словесности, языкознания, гражданской истории в стенах самих академий или в университетах требовали обсуждения. Особенно актуально это было для кандидатов, намеченных на замещение соответствующих профессорских кафедр в самих академиях. В середине XIX в. в академических кругах неоднократно высказывалось сожаление об отсутствии контактов членов корпораций с университетами. Но систематические связи, которые могли бы способствовать развитию академической науки и преподавания, профессиональным дискуссиям, расширению научного кругозора, разработке методологии, требовали хотя бы частичного размыкания академического «затвора».

Был непрост для академий и вопрос популяризации богословской науки[199]. Академии продолжали дореформенную традицию проповедей для народа, иногда перераставших в регулярные беседы нравственного и богословского содержания[200], приучая к составлению проповедей студентов. Вопрос о более активной деятельности в этом направлении вставал в академических кругах, и одним из способов этой активизации стали духовные журналы, издаваемые академическими корпорациями[201]. Но начало издательской деятельности поставило перед академиями новую проблему: назидательно-популяризаторская настроенность отвлекала академии от их основной задачи, научно-богословская сужала круг возможных читателей, не способствовала катехизации общества и лишала журналы надежд на окупаемость.

Одной из самых болезненных и трудноразрешимых проблем были проблемы методической организации учебного процесса. В проекте Устава духовных академий 1809 г. оговаривалась «метода» академического учения, главными принципами которой были развитие собственных сил и деятельности разума. Лекции, сочинения и чтение источников – система, ставшая основой обучения в академиях и подразумевающая систематичность, творчество, самостоятельность и хорошее знание источников[202]. Но излишняя увлеченность «рассуждениями» формально-отвлеченного характера стала со временем препятствовать научно-исследовательским тенденциям в академическом образовании.

Новая система обучения ставила вопрос об учебных пособиях. С 1820-х гг. этот вопрос вызывал противостояние двух точек зрения: чтение по печатным учебникам – «классическим книгам» – или составление преподавателями собственных лекционных записок[203]. Определившись в середине 1820-х гг., эти два мнения проявлялись и в 1850-х гг., несмотря на официальное разрешение КДУ 1837 г. читать лекции по своим конспектам и на русском языке[204]. Образованный в том же 1837 г. при СПбДА Комитет для пересмотра учебников представлял собой попытку, хотя и не во всем удачную, устроения богословского «методического центра». Но хотя Комитет, меняя свой состав и формы деятельности, проработал вплоть до 1844 г., им не были разработаны даже формы желаемых методических пособий[205]. Стереотип «конспектов» не давал развиться творчеству преподавателей-практиков, хотя потребность в этом явно чувствовалась. Некоторые профессора практиковали особую форму лекций – специальные курсы по отдельным вопросам, составляющим предмет их научных занятий[206].

Развитие богословского образования должно было обновлять и литературное оснащение учебного процесса. Однако в этом отношении духовно-учебное дело двигалось очень медленно: если усилиями наиболее добросовестных профессоров строились серьезные курсы лекций, издание их в виде учебных пособий было сопряжено с дополнительными сложностями: переработка и систематизация рукописного материала, литературное изложение[207]. Использование иноконфессиональных богословских трудов вызывало дополнительные проблемы: если «аудиторный» вариант допускался, то предъявление таких курсов на суд рецензирующих архиереев и коллег из других академий кончалось часто жесткой критикой. В случае же значительного цензурного изъятия «всего неудобного» труды лишались научного значения, особенностей и главных достижений авторов[208].

Таким образом, процесс создания и издания учебно-богословской литературы составлял дополнительную проблему академического образования. Несмотря на сильную централизацию, Духовно-учебное управление не смогло построить ни системы обновления учебных пособий, ни способов поощрения авторов, ни принципов и критериев, которым должны отвечать учебники и пособия. В результате к научно-учебной писательской деятельности приступали лишь единичные ревнители учебного процесса, большая же часть академических профессоров ограничивались совершенствованием собственных лекций.

Особое внимание следует обратить на проблемы, связанные со студенческим составом духовных академий. Устав 1814 г. фактически ограничил духовно-учебную систему духовным сословием, приток извне бывал в исключительных случаях[209]. Система округов при приеме абитуриентов работала, но не очень жестко, бывали отступления и при распределении академических выпускников по семинариям[210].

Большое внимание в академиях уделялось воспитанию: традиция духовных школ вплоть до 1869 г. осуществляла неразрывный учебно-воспитательный процесс. Лекции по нравственному богословию обычно читал инспектор, хотя были и исключения. Инспектор ближайшим образом соприкасался со студентами, что часто делало его фигурой одиозной: оценки благонравия учитывались при составлении разрядных списков, влияющих на получаемую выпускником ученую степень. Академические студенты чаще всего мирно подчинялись требованиям – академии для большинства были царством науки и взаимоуважения, но бывали и сложные периоды[211]. Проблема бунта была потаенной, но неотьемлемой частью учебно-воспитательного процесса, проявляющейся при неосторожных действиях конкретного инспектора или преподавателя[212]. Воспитание в академиях состояло не столько в дисциплинарных мерах, сколько в настойчивом желании начальства и наиболее ревностных членов корпораций установить иерархию ценностей, естественную для духовных академий. Утренние и вечерние молитвы, общие богослужения и богословские занятия должны были содействовать друг другу, составляя единый процесс высшей церковной школы. Но воспоминания преподавателей и студентов свидетельствуют о сложности этой задачи.

С учебным процессом была связана проблема посещения студентами лекций. Отношение преподавателей к этой проблеме было неоднозначным: было досадно читать в полупустой аудитории лекции, на подготовку которых тратилось много сил и времени, но насильно загнанные слушатели вдохновляли мало[213].

Таким образом, особая предназначенность высшей духовной школы делала академии уникальными высшими учебными заведениями, в которых должно было неразрывно соединяться образование, воспитание и духовное возрастание. Это обуславливало и специфические проблемы академий, которых не знали другие высшие школы: учебные и научные задачи академий должны были решаться с учетом этой предназначенности.

Устав 1809–1814 гг. предполагал для выпускников духовных академий две ученые степени – магистра академии и кандидата богословия – и звание действительного студента[214]. Степень кандидата присуждала академическая Конференция, в степени магистра утверждала КДУ (после 1839 г. – Синод). Выпускные сочинения проверяли академические бакалавры, затем предназначенные на магистерскую степень сочинения просматривал архиерей, после решения о присуждении степеней магистерские сочинения посылались в КДУ (после 1839 г. в Синод)[215]. Каких-либо конкретных научных требований к магистерским сочинениям не предъявляли, то есть их не рассматривали в качестве конкретного научного исследования. Чаще всего все представленные на степень магистров утверждались в таковой, но бывали и «отказы»[216]. Сочинения писались только на богословские темы, то есть остальные академические науки не могли иметь для студентов научного интереса. Темы выпускных работ практически не учитывались при распределении на духовно-учебные места, даже при оставлении лучших выпускников на академические кафедры[217].

Таким образом, с учеными степенями выпускников в духовных академиях был связан ряд проблем, требующих разрешения. Наиболее серьезной проблемой была неопределенность научных требований, предъявляемых к сочинениям на степень магистра, – это не позволяло сделать магистерскую степень ступенью научно-богословской аттестации. Исключение небогословских тем из «магистерского» списка подчеркивало неопределенность положения небогословских наук в академиях и не позволяло совершенствовать подготовку преподавателей по этим наукам.

На бакалаврские места в академиях оставляли обычно лучших магистров, никакой подготовки к преподаванию не было: бакалавры составляли лекции, уже начав читать курс. На вакантные места в семинарии определяло академическое Внутреннее правление, исходя из достоинств семинарии (академический город, университетский город, крупный город, близкий к центру) и разрядного списка выпускного курса[218].

Реформа 1814 г., при всех ее успехах, не сумела в задуманной полноте воплотить идеалы творческого обучения и развития аналитических способностей учащихся. Это имело место в академиях, но в семинариях освобождение от латинского плена не сняло другой беды – системы заучивания, – отягощенной формализацией мышления. Академические выпускники не смогли реализовать в достаточной степени в средней духовной школе главные идеи реформы 1814 г., что свидетельствовало о недостаточном успехе самих педагогических институтов. В академиях не существовало системы подготовки преподавателей как таковой: неоднократно составлялись проекты введения педагогики и изучения практических приемов проведения занятий, но в реальности дальше фрагментарных попыток дело не шло[219].

Таким образом, духовно-учебная деятельность, ставшая главной для большей части выпускников академий, не было организована на должном уровне. Преподаватели не были подготовлены ни с педагогической, ни со специальной стороны, отсутствовала методика. Запас знаний ограничивался общеакадемическим минимумом, который, ввиду многопредметности, был поверхностным. В результате выпускники академий не смогли в своей педагогической деятельности реализовать в полной степени идеи реформы 1814 г. и преодолеть формально-схоластические традиции дореформенной духовной школы.

Непростым было и положение членов профессорско-преподавательских корпораций духовных академий. Устав 1809–1814 гг. составил академические корпорации из профессоров и бакалавров, последние должны были готовить студентов, разрабатывать и читать, по поручению и под руководством своего профессора, лекции по определенным разделам науки[220]. Но увеличение числа предметов сделало бакалавров самостоятельными преподавателями, читающими лекции и полностью отвечающими за свой предмет, без права на «стажерский» период. Преподаватели академий должны были совмещать научную и преподавательскую деятельность, поэтому и в подготовке смены профессорскому составу необходимо было совместить научную подготовку и практический преподавательский опыт. Но Устав 1809–1814 гг., пытаясь решить эту задачу учреждением бакалаврских должностей, не смог отстоять реализацию идеи. Вопрос о соответствии ученой степени и кафедры не вставал: выпускники, оставляемые при академиях до 1869 г., были всегда магистры, докторской же степени для профессуры Устав не требовал; продвижение на профессорскую кафедру определялось штатными профессорскими кафедрами.

Бакалавров назначали на вакантные кафедры, без учета склонностей или темы выпускного сочинения: выпускник считался универсалом во всех предметах академического курса, научные и педагогические тонкости он познавал на опыте. Лучшие выпускники академий, талантливые, усердные и обладающие определенными знаниями, вели учебное дело, но ждать хороших курсов лекций и научных результатов было трудно. Бакалавров часто переводили с одного предмета на другой, иногда весьма далекий от читаемого ранее, приходилось вновь привлекать студенческие энциклопедические познания. В 1840-50-е гг., при увеличении числа предметов, прежнем штатном составе и совмещении двух-трех предметов в лице одного преподавателя, уровень преподавания упал. Процесс развития и светских, и богословских наук к середине XIX в. делал эту систему маложизненной. Ревизоры академий, начиная с конца 1850-х гг., отмечали примитивность конспектов академических лекций, их сходство с семинарскими[221]. Делались выводы, во-первых, о необходимости специального и более глубокого изучения определенного круга наук, совмещенного с практическими занятиями (сочинениями, рассуждениями), во-вторых, о необходимости особой подготовки лучших студентов к преподаванию этих наук[222]. К концу 1850-х гг. это наводило на мысль о необходимости специальной системы подготовки лучших выпускников духовных академий к профессорскому званию по конкретным богословским наукам.

Отторжение бакалавров от обсуждения и принятия решений по вопросам учебного процесса было отчасти скорректировано окончательным вариантом Устава 1814 г.[223] Но право участия младших преподавателей в высшем академическом органе, решающем учебные и научные вопросы, стало одной из академических проблем.

Таким образом, состав академических корпораций вносил две проблемы: отсутствие системы специальной подготовки кадров для профессорско-преподавательского состава и неравномерность прав членов корпораций при практическом равенстве учебных обязанностей.

Комитет об усовершенствовании духовных училищ видел в реформированных академиях центры духовного просвещения и богословской науки. «Ученость» должна была стать главным делом академических профессоров, наряду с учительством. Опыт в целом оказался удачным: проектируемые высшие духовные школы оказались жизнеспособны, и, при уклоне в сторону учебную и тяготах административных, можно было говорить о начале богословской академической науки. Но академической науке приходилось подтверждать и даже доказывать, с одной стороны, свою церковность и верность Православию, с другой, – право научного исследования на определенную свободу, гипотезу, критику, сомнение[224].

Одним из ярких примеров проявления этой проблемы явилось дело протоиерея Герасима Павского. Студенты СПбДА, выпросив у начальства академии позволения литографировать уроки, размножили и распространили в 1839–1841 гг. учебный перевод книг Ветхого Завета с еврейского текста, сделанный протоиереем Герасимом на занятиях в академии. В переводе были обнаружены, кроме мелких филологических неточностей, догматические изъяны: мессианские пророчества переводились с буквальной точностью, без учета их прообразовательного смысла. Дело, в котором участвовали все три преобразованные академии и большая часть семинарий, повлекло серьезное расследование. Обвиняемый профессор-протоиерей, выразив свою преданность учению Православной Церкви, настаивал на особой предназначенности перевода, обосновывающий его специфичность: особый жанр – учебно-научный филологический перевод и особый круг читателей – студенты высшей богословской школы. В результате были поставлены вопросы о правах и ответственности науки в духовной школе и о специфике применения научных методов в исследовании источников богословского знания[225].

Павский Герасим Петрович, протоиерей, профессор СПбДА

Таким образом, оформлявшиеся богословские науки пытались синтезировать в себе методы и традиции богословия и сродных себе светских наук, не всегда находя «золотой» путь.

Реформа 1808–1814 гг. ввела в русскую богословскую науку знаки подтверждения научной квалификации – ученые степени кандидата, магистра и доктора. Первые две степени Устав определял выпускникам академий, свидетельствовать же об истинно научной зрелости должна была докторская степень. Устав 1814 г. не требовал для занятия ординарной профессорской кафедры докторской степени. Таким образом, ученая степень практически не была связана преподавательской должностью, и никаких «служебных» побудительных причин к усиленной научно-литературной деятельности не было. Бакалавры и профессора, долгие годы серьезно занимающиеся своим предметом, нередко не имели ни изданных монографий, ни научных статей: магистерское сочинение так и оставалось их главным ученым трудом. Моральный долг каждого члена академической корпорации и указания Устава – развивать богословскую науку – исполняли далеко не все: это объяснялось тяготами преподавательской жизни, отсутствием контактов с коллегами из других академий и компетентных специалистов в своей корпорации.

Еще меньше академических научных трудов появлялось в печатном виде. Были опыты публикации лучших магистерских сочинений выпускников[226], часть магистерских работ была опубликована позже, в начале 1860-х гг., в новых духовных журналах, но по большей части академическая наука развивалась прикровенно. Критерии, предъявляемые к статьям в академических журналах, некоторым казались слишком строгими[227].

Таким образом, одна из основных идей Устава 1814 г. – настойчивое поощрение к разработке духовной науки – в самих академиях не реализовывалась в полную силу.

Докторская степень свидетельствовала не только о научном уровне, но и о праве быть «учителем христианским»[228], давалась на практике лишь лицам священного сана, с учетом их деятельности на благо Церкви и духовного просвещения. Предусматривалось и возведение в докторскую степень, без каких-либо особых требований и испытаний, «знаменитых мужей, прославившихся духовной ученостью». Обладателей докторских степеней было мало: Конференция СПбДА за весь период своей деятельности до 1869 г. присудила лишь 21 докторскуюх степень, Конференция МДА – 2, Конференция КДА – 4, Конференция КазДА за 1842–1869 гг. – лишь 1. Комитет об усовершенствовании духовных училищ требовал докторской степени от ректоров академий, Устав 1814 г. считал это преимуществом для ректора, но на практике требование не исполнялось[229]. Таким образом, докторство было особым поощрением «духовной учености», и сама степень открыта была для придания авторитета высшему духовному просвещению в России – «высшему духовному представительству», которое не было бы в полноте реализовано без докторства. Проблема, связанная с высшей богословской степенью, определилась, когда проект университетского устава 1863 г. потребовал от профессора, занимающего университетскую кафедру богословия, степени доктора соответствующих наук. Святитель Филарет (Дроздов) дал обстоятельное объяснение, что отношение к докторской степени в духовной науке отличается от отношения к таковой в университетах[230]. Однако поставленный вопрос требовал четкого соотнесения богословских ученых степеней со светскими.

В середине XIX в. богословская академическая наука подводила итоги первого этапа своего развития[231]. Несмотря на праздничное воодушевление, среди благодарственных слов в адрес академий, прозвучали трезвые оценки, и это было первым результатом: академическая наука была способна к самоанализу. Главной слабостью богословской учености было названо крайне малое число специальных научных исследований: «специальности нашей богословской науки только намечены, но не разработаны вполне»[232], множество частных вопросов требуют исследования. Тем не менее с учреждением регулярной высшей богословской школы, с выделением ей собственного поприща деятельности наука получила в академиях надежное основание, со временем стала претендовать и на известную самостоятельность, в лучших своих достижениях – и на оригинальность. Но все же большая часть учебных пособий и более специальных работ представляли собой плод систематизации и научной классификации наследия отцов и учителей Церкви и плодов мирового христианского богословия, отчасти адаптированных православным сознанием.

На долю академических корпораций выпадали иногда труды, в которых реализовывался так или иначе «научный» замысел об академиях. Наиболее значительны два направления: создание филологически точного и богословски грамотного перевода Священного Писания на русский язык и перевод святоотеческих трудов[233].

Преподобный Макарий (Глухарев), архимандрит, выпускник СПбДА

Переводы святоотеческих творений не были для русских духовных школ делом новым, но впервые это стало систематической деятельностью, укореняющей русское богословие в православном Предании и восполняющей недостаточную развитость русской богословской литературы. В параллельной работе над переводами и исследованиями стало вырабатываться в академиях особое – патрологическое – направление. В 1828 г. святитель Филарет предложил МДА представлять к концу каждого курса в Конференцию переводы с греческого, сделанные в течение курса; в 1830-е гг. Синод неоднократно возлагал на СПбДА и МДА поручения по переводу и пересмотру имеющихся переводов святоотеческих творений. В МДА в процессе работы оформилась мысль об издании непрерывной серии «Творений святых отцов в русском переводе», и с 1843 г. издание серии началось. Не менее важны для богословской науки были «Прибавления» к этой серии, в которых печатались оригинальные труды академических преподавателей научно-богословского характера[234].

Таким образом, к середине 1850-х гг. академическое богословие своим составом мало напоминало стройную систему, разработанную в 1814 г. святителем Филаретом (Дроздовым). Выделение самостоятельных наук из общего богословского курса и включение в богословие церковно-исторических и церковно-практических наук привело к перегрузке учебных планов и отсутствию четкой структуры богословского образования. Необходима была новая систематизация, Architectonica Theologica, осмысление разных частей богословия, их связей и соотношения. Новые самостоятельные науки, выделившиеся из единого богословского курса, для своего устойчивого научного и учебного существования требовали более четкого и определенного осмысления предмета занятий и внутренней структуры предмета, принципов, методов, жизненности их содержания. Это должно было выделить среди многочисленных нововведений 1830-50-х гг. те, которые явили собой не частные пожелания отдельных лиц, но органичное развитие богословия, отражение его жизненного роста. Без такого осмысления существование новых областей богословского знания было неопределенным как в академическом курсе, так и в богословской науке.

Академическая наука не была бесплодна в оригинальных богословских сочинениях: среди членов академических корпораций и выпускников академий были ученые, признанные и внеакадемическими научными кругами, имелись исследования, которые можно было отнести к лучшим достижениям отечественной, и не только отечественной, науки[235]. Но были принципиальные сложности, препятствующие благополучному развитию науки, среди которых выделялись две главные: «энциклопедизм» образования, дающий, несомненно, основательность мысли богословской, но не привязывающий ее «к чему-либо исключительно»[236]; и примат учебного процесса над наукой в самих академиях, теснящий науку и деформирующий изначальные замыслы об академиях. Для научного развития богословия необходимо было заново продумать идею совмещения в едином учреждении духовно-учебного и богословско-ученого центров: в какой степени должна влиять богословская наука на учебный процесс, в какой степени должны студенты быть причастны к разработке богословской науки.

Требовал разрешения и вопрос о методах богословской науки. Необходима была разработка особой методологии исследований в каждой ее области, при этом следовало оценить, насколько корректно перенесение общих научных методов – филологических, исторических – в соответствующие области богословия. Проблемы, к которым приводили некоторые исследования членов духовно-академических корпораций, ставили еще одну задачу: соотнесение свободы научного поиска с конфессионально-церковной позицией исследователя. Новые научные подходы к богословскому исследованию и образованию были лишь частными попытками, требующими осмысления, систематизации, обобщения, сравнения с богословско-учебным опытом иных стран и конфессий.

1.3. Предреформенный период 1855–1867 гг

В последние годы царствования Николая I в сфере просвещения проявились некоторые черты, во многом определившие ее развитие в последующую эпоху и оказавшие влияние и на высшее духовное образование 1860-х гг.

Высшее образование, поставленное на достаточно широкую основу усилиями графа С.С. Уварова, к середине 1850-х гг. уже не могло сводиться к подготовке чиновников, но заявляло свои претензии на развитие науки. Академия наук, испытывая влияние русского общества и русских традиций, начала издавать периодические издания на русском языке и перестала быть оторванным от русской жизни интернациональным образованием. Несмотря на практицизм эпохи, учреждались ученые общества, начинали вестись систематические исследования, составлялись и осуществлялись научные проекты. При министерствах создавались ученые комитеты, имеющие своей задачей развитие прикладной науки[237]. Повысилось внимание к профессиональным учебным заведениям каждой отрасли, при министерствах стали создаваться особые учебные комитеты. Сформировался слой образованных людей, не только имеющих собственное суждение о происходящем, но видящих определенные пути усовершенствования и исправления недостатков. Пробудившееся желание высказаться в условиях цензурного «террора» после 1848 г. повысило значение «самиздата» – рукописной публицистики.

Эти новые черты – самосознание высшего образования, развитие отечественной науки, централизованное и общественное, профессиональные ученые и учебные комитеты, самостоятельное мнение образованных людей и пути литературного самовыражения – должны были отразиться на духовном просвещении. Но, ввиду сословной и профессиональной замкнутости духовного образования и науки, общие тенденции сказывались на нем не так быстро, порождая при этом специфические проблемы. Заметным образом влияние этих тенденций на духовное образование сказалось лишь в последующую эпоху.

Трагический настрой последних лет царствования императора Николая I – война, разочарование, общественное недовольство – привел к тому, что смерть императора 18 февраля 1855 г., несмотря на скорбь, определенными кругами была воспринята с облегчением, как перспектива выхода из затянувшегося тяжелого положения[238]. 1855 г. начал новую эпоху в русской жизни. Поражение в Крымской войне нанесло удар по представлениям о благополучном состоянии в государстве, критический пересмотр всех сторон жизни выявил недостатки, как частные, так и общие, системные. Выход виделся в реформировании всех органов государственной и церковной жизни, преобразовании всех процессов. Процесс реформ нашел покровителя в лице императора Александра II, взявшего направление на децентрализацию, увеличение общественных свобод, покровительство прессе, науке и просвещению. Записки с проектами преобразований различных сторон деятельности государственных органов, системы просвещения, общественной жизни, церковных учреждений стали поступать на имя государя[239].

Первые же месяцы нового царствования свидетельствовали о пристальном внимании императора и его окружения к системе образования и науки[240]. Однако была заметна некоторая неопределенность в воззрениях императора на принципы построения образования, особенно высшего. Об этом свидетельствовала и частая смена министров народного просвещения[241], и долгая разработка нового университетского Устава. Заявления о необходимости развития науки при детализации вновь сводились лишь к образованию кадров для чиновничьего аппарата. Это было успехом предыдущей эпохи, но в 1860-х гг. он удовлетворить не мог. Это внимание, с одной стороны, и неопределенность, с другой, сказались в дальнейшем на проведении реформ духовного образования, в частности высшего.

Повысился интерес к духовному образованию и в его специальном значении. Воспитание пастырей для народа, в условиях все более осложнявшейся обстановке в обществе, было чрезвычайно актуальным вопросом. Особое значение законоучителей в деле народного образования, отмеченное как один из принципов новой эпохи, усугубляло важность духовной школы[242]. Император, посетив в 1858 г. ряд семинарий, остался недоволен ходом учебно-воспитательного процесса. Был поставлен вопрос о необходимых изменениях. В связи с проводимыми и планируемыми изменениями государство имело дополнительные планы на использование духовной школы для новых целей. Разрабатываемая крестьянская реформа ставила вопрос о преобразовании системы начального народного образования, при этом к преподаванию в приходских школах предполагалось привлечь приходское духовенство и учителей с аттестатами духовных семинарий. Это подразумевало и определенные изменения в системе подготовки кадров, то есть в самой духовной школе, начиная с ее «педагогического института» – академий.

Забота нового императора о религиозно-нравственном просвещении народа побудила усилить издание соответствующих книг и брошюр. К этому были привлечены и духовные академии: в 1855 г., согласно воле государя, при СПбДА был открыт специальный комитет для издания популярных дешевых книг религиозно-нравственного направления. По всем епархиям были приглашены к сотрудничеству лица, способные писать просто и грамотно с богословской точки зрения, – надежды возлагались на тех же выпускников духовных академий[243].

Во второй половине 1850-х гг. изменилось отношение общества к проблемам образования вообще и высшего, в частности. Если в предыдущее царствование эти проблемы решались в секретных комитетах, то теперь они стали достоянием широких кругов, чему способствовала новая традиция – ведения дискуссий по волнующим общество вопросам на страницах печати[244]. Завязались дискуссии о соотношении образования и воспитания в учебном процессе, о сословности учебных заведений, классическом и реальном образовании. Авторы, несмотря на диаметральную противоположность взглядов, видели в системе образования существенные недостатки и желали изменений на всех ее уровнях. Хотя речь шла в основном о светском образовании, изменения не могли не затронуть и духовно-учебной системы.

На духовное образование в 1857–1858 гг. было обращено и особое внимание печати и читающей общественности, в основном критическое. Духовные семинарии и училища критиковались в мемуарах и их бывшими воспитанниками: бурса, с ее грубой обстановкой и неблагородными законами, калечащими души духовных подростков, стала одним из традиционных образов русской публицистики. Академии жили более прикровенно, их выпускники обычно вспоминали alma mater с благодарностью, так что в прямом смысле общественное негодование на них не распространялось. Проблемы академического образования были более специфичны, относились в основном не к сфере нравственности и воспитания, а науки и методологии преподавания, а это требовало более углубленного рассмотрения и узкого обсуждения. Однако много нареканий вызывала подготовка семинарских преподавателей, и академии критиковались как педагогические институты. Кроме того, к академическим Конференциям, отвечающим за весь строй преподавания в своих округах, относились все упреки в адрес духовной школы. Общество желало иметь достойных пастырей, высокообразованных, способных развеять духовное смущение образованного человека и найти нужное слово для назидания простеца, – и современная духовная школа этим запросам не отвечала.

Была сформулирована и более глобальная проблема, связанная с духовной школой: сословная замкнутость духовенства, одной из главных причин которой являлась духовно-учебная система. Был поставлен вопрос о секуляризации духовной школы[245], причем предлагались различные степени секуляризации: одни требовали лишь ослабления изолированности духовной школы, другие настаивали на включении ее в государственную систему образования[246]. Вопрос о секуляризации духовной школы стал актуальным не только в светском обществе, но оказывал определенное влияние на настроения и в самих духовных школах.

Развитие науки, успехи которой в 1850-е гг. стали особенно заметны, неизбежно ставило вопрос о богословской науке, ее отношениях с наукой светской. Успехи наук естественных – геологии, сравнительной зоологии, анатомии, психологии, физики,[247] – посягавшие на опровержение или, по крайней мере, коррекцию самих основ мировоззрения, требовали основательного и также научного ответа богословия. Ученые изыскания гуманитарных наук – истории, словесности, филологии, юриспруденции, – касаясь области церковной жизни, ставили вопрос о соотнесении результатов с церковной наукой. В определенной части общества появился интерес к богословию как таковому. Духовная ученость, бывшая доселе по преимуществу сословной обязанностью и достоянием, должна была предъявить миру свои научные результаты и поставить вопрос об их популяризации.

Обсуждение проблем высшего духовного образования было стимулировано также разработкой нового университетского устава, происходящей в 1857–1863 гг.[248] В процессе составления проектов этого устава были сформулированы общие проблемы высшего образования, которые стояли и перед духовными академиями, и предложены варианты их решений[249]. Проекты и материалы их обсуждения своевременно публиковались Министерством народного просвещения и оказывали определенное влияние на осознание соответствующих проблем высшего духовного образования.

Таким образом, во второй половине 1850-х гг. высшая власть и общество обратили особое внимание на духовную школу. Было констатировано ее неудовлетворительное состояние и предъявлены определенные запросы к процессу образования и воспитания пастырей, законоучителей и учителей церковно-приходских школ. Это подразумевало совершенствование и педагогического института духовного ведомства – духовных академий. С другой стороны, в эти годы оказался чрезвычайно актуальным вопрос об уровне научного развития богословия: мировоззренческие проблемы, возникшие вследствие открытий в естественно-научной области, исследования гуманитарных наук, затрагивающие церковные вопросы, требовали адекватного научно-богословского ответа.

Были определены и основные, с внешней точки зрения, проблемы духовной школы: а) замкнутость, пагубно отражающаяся и на пастырском служении ее воспитанников, и на влиянии богословского знания на общество, и на научных контактах; б) недостаточное образование будущих пастырей и их учителей; в) неудовлетворительное нравственное воспитание; г) скудость финансирования и окладов жалования; д) схоластичность и мертвенность богословской науки, ее скудость в специальных исследованиях, е) отстраненность богословского знания от современной жизни, неумение или нежелание дать компетентный ответ на конкретные волнующие вопросы.

Прежде всего следует обратить внимание на мнение епископата о путях разрешения проблем высшего духовного образования. это мнение было высказано впервые в 1857–1858 гг. Проблемы духовно-учебной системы, даже востребованной государством и обществом, и их разрешение были делом внутрицерковным. Церковная власть должна была решить, следует ли духовной школе и богословской науке брать за руководящее начало государственные потребности, отвечать на общественные изменения, осознавать единые задачи с университетами и светской наукой[250]. Но вопрос о духовно-учебной реформе был поставлен и с церковной стороны, хотя и несколько по иным причинам.

16 января 1855 г., на месяц раньше императора, умер обер-прокурор гр. Н.А. Пратасов[251], инициатор церковных реформ 1840-50-х гг. Конец девятнадцатилетней эпохи сильного обер-прокурора сам по себе подразумевал возможность значительных изменений во многих вопросах церковной жизни, и это усугубило реформационные стремления и предложения.

Вопрос об изменениях в духовном образовании вставал неизбежно уже в первых записках о пересмотре разных уровней церковного устроения. Проекты преобразования высшего церковного управления затрагивали вопрос о реорганизации центрального управления духовно-учебной системы. Реформы, касающиеся приходского духовенства и членов их семей, подразумевали вопрос об изменении системы подготовки духовенства и образования детей духовного сословия. При этом неизбежен был трезвый пересмотр и внутренних проблем духовного образования, в частности высшего.

Порядок, установившийся в духовном ведомстве к середине XIX века, давал обер-прокурору особые права и возлагал особые обязанности по отношению к духовно-учебной системе. Несмотря на то, что духовные школы подчинялись с 1839 г. непосредственно Святейшему Синоду, личность обер-прокурора приобретала большое значение при обсуждении изменений в духовно-учебной области. После непродолжительного исполнения этой должности А.И. Карасевским[252] в октябре 1856 г. обер-прокурором был назначен граф А.П. Толстой. Материалы ревизий духовных школ, просмотренные новым обер-прокурором, содержали сведения о безжизненности читаемых предметов, недостаточно рациональных методах преподавания, слабости преподавателей[253]. Личные наблюдения графа А.П. Толстого подтвердили и усугубили замечания ревизоров: все время учащихся было занято перепиской записок, по которым преподавали выпускники академий, часто нелепых, непонятных, курсы были неупорядочены, нравственного влияния на учащихся их наставники не имели. Это означало, что академии неудовлетворительно готовят своих студентов к предстоящей деятельности, окружные академические правления не могут наладить преподавательскую деятельность в своих семинариях, академические Конференции – создание достойных учебных пособий для преподавания наук семинарского курса. Решение было принято: «сообразно с современными потребностями Святейший Синод признает необходимым заняться пересмотром системы воспитания и образования нашего духовного юношества»[254].

В ДУУ к этому времени был накоплен определенный запас записок 1837–1857 гг. о недостатках преподавания в духовной школе и возможных путях его улучшения[255]. Но требовалось современное, более основательное и компетентное, мнение, и его должен был высказать епископат.

В конце 1857 – начале 1858 г. мнение о желательных изменениях в духовном образовании было высказано столичными митрополитами – Санкт-Петербургским Григорием (Постниковым) и Московским Филаретом (Дроздовым). Этот документ положил основу грядущему преобразованию, хотя нельзя сказать, что многие из высказанных в нем идей попали в окончательные варианты новых Уставов[256].

Во взглядах архиереев на предстоящую реформу нас интересуют два вопроса. Первый: считали ли представители русского епископата в конце 1850-х – начале 1860-х гг. необходимой кардинальную реформу, принципиально изменяющую духовно-учебную систему на уровне уставов? Второй: какие конкретно изменения предлагали архиереи для улучшения деятельности духовных академий в эти годы?

Записки столичных архиереев показали, что положение, сложившееся в духовно-учебной системе к концу 1850-х гг., в частности в академиях, их не удовлетворяло. Но митрополит Григорий более резко оценивал недостаточно высокий уровень специальных богословских знаний выпускников академий: «Наши высшие духовные училища дают только энциклопедическое образование»; имея достаточно развитую высшую духовную школу, «мы не имеем специальных ученых по предметам нашего духовного образования»; воспитанники академий, «подробно не знакомые ни с одним предметом», не получают и «настроения в Академии к занятию определенным кругом предметов»[257]. Святитель Филарет считал, что выпускники знают, по крайней мере, догматическое богословие[258]. Однако печальные выводы и сознание, что изменения необходимы, не вызывали в архиереях реформационного пыла.

Митрополиты Филарет и Григорий считали, что достаточно:

1) внести некоторые изменения в учебные планы, то есть в порядок преподавания наук в академиях, 2) подкорректировать учебные программы, то есть содержание и методы преподавания отдельных предметов, 3) дать светским наукам постановку, соответствующую их положению в духовной школе, 4) усовершенствовать саму академическую систему обучения, как систему высшего образования, 5) организовать систему, ведущую к обладанию воспитанниками духовных академий «специальной ученостью», но при этом не приносить в жертву полноценное всестороннее богословское образование.

Главную проблему учебных планов архиереи видели в сосредоточении всех богословских наук в высшем отделении: курс богословских наук не успевает усваиваться, а студенты низшего же отделения, слушая одни светские науки, «отвлекаются и от образа мыслей, и от языка, свойственного богослову». Архиереи предлагали расширить преподавание богословских наук на низшее отделение[259]. Других путей борьбы с многопредметностью не предлагалось, но по отдельным замечаниям святителя Филарета можно понять его мнение: надо очень продуманно менять учебные планы как при введении новых предметов (библейская археология), так и при увеличении числа часов на старые (например на церковную историю)[260]. Не всегда учебные планы даже высшей школы должны следовать за развитием науки.

В рекомендациях по конкретным наукам преосвященные отчасти повторяли положения 1808–1814 гг., которые так и не были реализованы, отчасти их корректировали, с учетом произошедших изменений и замеченных недостатков в академическом преподавании.

Изучение Священного Писания, как и прежде, ставилось во главу угла, но предлагалось преподавать его на протяжении всех четырех лет академического обучения, обращая при этом внимание на понимание текста и библейское богословие, а не на мелкие подробности, исторические и бытовые[261]. В догматическом богословии святитель Филарет считал наиболее важным усиление положительного изложения православного догматического учения, обличение же лжеучений должно получить практическую постановку: не только «строго обличать лживость» иных учений, но предлагать «правила» ведения миссионерских бесед с иноверцами. Митрополит Григорий и архиепископ Ф. предлагали особое внимание при этом уделять «лжеучению наших раскольников»[262]. Все отмечали недостаток нравственного и пастырского богословия – отвлеченность и теоретичность. Учебные программы не содержали главного: проявления добродетели христианина и пастыря «в разных обстоятельствах жизни», указаний практических решений ситуаций, «которые могут смущать христиан и затруднять пастырей». Архиереи предлагали ввести в учебные планы педагогику, но в качестве раздела нравственного и пастырского богословия[263]. Более церковно-практический характер предлагали дать законоведению[264]. Все отвечающие архиереи считали необходимым усилить преподавание церковной истории, и непременно по «истинным источникам»[265].

Значительное внимание оба митрополита уделили постановке общеобразовательных наук в академиях. В философии и словесности предлагалось провести определенное изменение состава учебных программ. В преподавании гражданской истории главное внимание было обращено на основные идеи и методы[266].

Замечания о характере преподавания в академиях не несли ничего принципиально нового по сравнению с документами 1808–1814 гг. Но реальность отрезвляла и показывала невыполненность положений Устава 1814 г.: вновь надо было говорить о вреде буквального изучения предметов, необходимости полагаться не на память студентов и количество заученного, а на разумение и творческое саморазвитие.

Наиболее важны предложения архиереев по развитию «богословской учености». Митрополит Григорий предлагал два этапа: 1) иметь в корпорациях специалистов по разным областям богословия, способных научно их разрабатывать и руководить студентами в занятиях этими науками, 2) сосредотачивать внимание студентов на определенной области богословского знания путем «специализации» их самостоятельных практических занятий. По одному-двум избранным предметам они должны выполнять упражнения и писать сочинения, причем срок написания этих сочинений надо увеличить и темы давать в большом числе, как для курсовых сочинений. Однако святитель Филарет был менее склонен менять систему: специальные занятия избранными науками можно дозволять лишь избранным, под строгим контролем, иначе это грозит упадком знания. Святитель Филарет настаивал на специализации не студентов, а членов академических и семинарских корпораций в преподаваемых науках. Но для научного развития богословия необходимо образование «ученых мужей» также из академических наставников, но с особой предназначенностью. Преосвященные сходились на одном: «сословие ученых мужей составить из монашествующих», но для этого нужна особая система формирования действительно ученого монашества, а не кадров для архиерейства[267].

Точку зрения, выраженную в записках 1857–1858 гг., митрополиты Филарет и Григорий высказывали неоднократно и в дальнейшем. Святитель Филарет считал, что существенно улучшить деятельность духовных школ могут не кардинальные изменения уставов, а воспитание кадров: «Недостаток не столько в Уставе училищ, сколько в исполнителях… нужнее поощрять и наставлять людей, нежели переписывать уставы.»[268] То, что рекомендации Устава 1814 г. остаются актуальными, показывает его недовыполненность, «неисчерпанность». Святитель Филарет находил, что достаточно усилить власть преосвященных на духовно-учебные заведения и уничтожить нововведения графа Пратасова, исказившие Устав 1814 г., а это не требует глобальной реформы. Митрополит Григорий, хотя и не возражал против предстоящей реформы, находил достаточным, кроме усиления власти преосвященных и уничтожений пратасовских изменений, возвратить уставное значение академическим органам – Конференциям и окружным Внешним правлениям, даже расширить права Конференций в учебных вопросах[269].

При этом столичные архиереи считали необходимым для нормализации учебного процесса изменить существующее управление духовно-учебной системой, исправив главные недостатки: 1) усилившуюся централизацию, нарушившую власть архиереев, академических Конференций и Внешних правлений в учебных округах;

2) бюрократизацию, передавшую решение духовно-учебных вопросов чиновникам. Наиболее удачной преосвященным академических городов виделась система, предлагаемая изначально Уставом 1814 г. (то есть, с сохранением духовно-учебных округов и роли академических правлений), с более определенными и твердо закрепленными значением и правами архиереев. Канцелярско-чиновническая форма центрального органа управления – ДУУ – была признана ими неудовлетворительной, но вопрос о наиболее удачном и функциональном варианте оставался открытым.

Таким образом, в отзывах архиереев на раннем этапе не обнаруживается стремления к радикальному преобразованию духовно-учебной системы в целом и высшей ее ступени – академий. Столичные митрополиты признавали недостатки существующих духовных академий, слабость преподавания, отсутствие специалистов, занимающихся научной деятельностью. Но, исходя из своего архипастырского и духовно-учебного опыта и трезво оценивая ситуацию, преосвященные видели причины идти путем совершенствования построенной системы. Систематизируя их аргументы, можно выделить следующие положения:

1) реальные достижения академий показали жизненность системы духовного образования 1814 г., она была задумана и построена как усовершенствуемая в соответствии с современными запросами общества и науки; совершенствование же методов преподавания, корректировка учебных планов и программ не подразумевает радикального преобразования;

2) негативные явления в духовной школе и богословской науке – многопредметность, отсутствие специальных научных исследований – являются не выявлением порочности Устава, но следствием его неполной реализации и непродуманных изменений, и их разумная гармонизация с положениями Устава может привести к существенным улучшениям;

3) духовная школа по своей сущности и предмету занятий имеет особые основания сохранять стабильность; при этом она должна оставаться школой, дающей полноценное образование, под постоянным контролем за успехами и направлением мыслей, и школой духовной, с единством учебно-воспитательного процесса, в православно-церковном духе;

4) специализация в конкретных областях богословия должна совершаться в послешкольный период, зрелым умом, способным к самостоятельному мышлению и оценкам;

5) единственный путь повышения уровня высшего духовного образования и развития богословской науки – в создании условий для научной и педагогической богословской специализации академических преподавателей и их совершенствования в этом направлении.

Первые реальные шаги в разработке духовно-учебной реформы начались с разработки нового устава семинарий, вопреки начальным предположениям и традиции изменений «с головы». Было решено широко использовать опыт практиков, и 9 февраля 1859 г. обер-прокурор запросил у епархиальных преосвященных, а через них и от ректоров семинарий, соображения о необходимых изменениях в духовно-учебных заведениях. Подобный же запрос был сделан в августе 1859 г. от имени директора ДУУ князя С.Н. Урусова преосвященным академических городов[270]. В запросах указывалась основная причина предполагаемых изменений: в состав учебных курсов вошло много посторонних предметов, стесняющих богословские науки и древние языки и требующих слишком большого напряжения учащихся.

Уже в январе 1860 г. из поступивших сведений был составлен свод[271]. Мнения относились в основном к семинариям, но затрагивались и проблемы академий как педагогических институтов и духовно-учебных центров. Отмечая профессиональную и педагогическую слабость выпускников академий, авторы мнений предлагали следующие меры: 1) введение в академиях педагогики, 2) повышение уровня профессиональных знаний, то есть приготовление преподавателей-специалистов, а для этого – учреждение в академиях факультетов[272]. Рассматривались и возможные формы деятельности академических Внешних правлений по совершенствованию учебно-методического обеспечения: активизация преподавателей-специалистов, например, путем объявлений конкурсов на лучшие учебные пособия[273]. Относилось к академическому образованию еще одно предложение: в средних классах семинарий, определив, кто из семинаристов будет готовиться в академии, лишь для них усиленно преподавать древние языки[274].

Местные, епархиальные, взгляды решено было дополнить сведениями, собранными беспристрастным ревизором: в декабре 1859 г. на ревизию духовно-учебных заведений был командирован директор ДУУ князь С.Н. Урусов[275]. Ревизия продолжалась в течение 1860–1862 гг., за это время было осмотрено два духовно-учебных округа – Казанский и Киевский – вместе с их окружными академиями. Из замеченных недостатков духовных школ к академиям относились следующие: многопредметность, неразумное распределение времени между учебными предметами и предметов между наставниками в самих академиях; схоластические и механические методы обучения, применяемые педагогами – выпускниками академий. Наблюдения князя Урусова подтверждали то, что было высказано епархиальными преосвященными и ректорами семинарий. Формально-благополучная картина была разрушена, желание прикрыть недостатки оставлено, открывалась реальная возможность изменений. Князь Урусов отметил в своих отчетах мнения семинарских наставников о возможных исправлениях недугов: исключение предметов, введенных в семинарские программы в 1840—1850-х гг., сокращение курса, издание печатных учебников, введение внеклассного чтения и развитие самодеятельности учащихся[276].

Кроме того, было решено учесть духовно-учебный опыт других стран, даже иных конфессий. С 1858 г. собирались сведения о постановке богословского образования на православном Востоке, в частности в Халкинском Богословском училище и на богословском факультете Афинского университета[277]. Отправлявшемуся в 1858 г. в Европу магистру МДА Н.А. Сергиевскому было дано задание собрать информацию о католических духовных школах[278].

Постановлением Святейшего Синода от 25 февраля – 8 марта 1860 г. был учрежден особый Комитет под председательством члена Синода архиепископа Херсонского Димитрия (Муретова) для рассмотрения отзывов епархиальных архиереев и ректоров духовно-учебных заведений[279]. Членами Комитета из духовных были назначены: ректор СПбДА епископ Нектарий (Надеждин) (потом епископа Нектария заменил новый ректор СПбДА – архимандрит, затем епископ, Иоанникий (Руднев)); ректор Санкт-Петербургской семинарии архимандрит Платон (Троепольский); два архимандрита, вызванных на чреду служения в столицу, – Феофилакт (Губин) и Феодосий (Шаповаленко); настоятель Казанского собора протоиерей Г.С. Дебольский и законоучитель военного ведомства протоиерей К.К. Крупский, введенные в состав Комитета по избранию Санкт-Петербургского митрополита. Из светских лиц в Комитет вошли: директор ДУУ князь С.Н. Урусов, чиновник за обер-прокурорским столом в Святейшем Синоде И.С. Гаевский и чиновник особых поручений при обер-прокуроре Т.И. Филиппов, на которого было возложено и делопроизводство. Реальную работу Комитет начал лишь в мае.

Деятельность Комитета 1860–1862 гг. имела значение для будущей реформы духовных академий. Во-первых, там были высказаны определенные идеи, имеющие отношение к самим академиям. Во-вторых, это был первый Комитет 1860-х гг. по духовно-учебным делам, показавший соотношение идей, мнений, сил[280]. В нем впервые обсуждались вопросы, задавшие тон всей реформационной духовно-учебной эпопее 1860-х гг. и отразившиеся на ее «академической» части.

Естественно было бы видеть в составе Комитета представителей всех четырех академий, исполнявших функции окружных учебно-методических центров и педагогических институтов. Большая часть обсуждаемых вопросов так или иначе касалась и проблем самих академий[281]. Предположения о введении в Комитет академических членов были, однако ограничились лишь столичными. В письме от 17 мая граф А.П. Толстой, по поручению митрополита Григория (Постникова), предложил Московскому митрополиту Филарету (Дроздову) прислать в Комитет и своего представителя. Этим представителем стал профессор МДА А.В. Горский[282].

Разнородный и недостаточно продуманный состав Комитета вызывал недовольство даже самих его членов. Делопроизводитель Т.И. Филиппов отмечал через несколько месяцев после начала работы Комитета недостатки его подготовки и состава, главным из которых было недостаточно активное привлечение к делу преподавателей духовных академий – «лучших судей дела» по своему образованию, опыту и обязанности наблюдать за семинариями. Все члены Комитета, кроме чиновников, имели академическое образование, но не было действующих академических сил[283]. Существенно состав Комитета изменен не был: в сентябре 1860 г., для обсуждения наиболее сложных учебных вопросов были введены, по указу государя, законоучитель Императорского училища правоведения протоиерей М.И. Богословский и профессор богословия столичного университета протоиерей В.П. Полисадов[284]. Недостаток участия академий компенсировали регулярной рассылкой журналов Комитета академическим Конференциям, «на отзыв»[285].

Для нашего исследования особенно важны отзывы Конференций на предложения Комитета о введении новых наук (церковнославянского языка и педагогики) в семинарские и академические учебные планы и о введении факультетов в академиях[286]. По мнению Конференции МДА, славянский язык изучается практически, при чтении богослужебных книг, специальное изучение по университетской системе в духовных школах не нужно. Педагогика осваивается опытно, для студентов академий полезны были бы практические занятия в этом направлении, но так как специальных школ при академиях нет, не стоит вводить и теоретическую педагогику. На факультеты Конференция была согласна лишь в самом мягком варианте: все науки, кроме физико-математических, оставить общеобязательными, но предлагать студентам по одному-двум выбранным «домашние» занятия с преподавателем: чтение источников и литературы[287].

Работу Комитета сопровождала активизация интереса к вопросу духовного образования журналов, как духовных, так и светских. Этому оживлению и либерально-критическому настроению способствовало упразднение в 1860 г. секретного Цензурного комитета при Святейшем Синоде[288]. В духовных журналах регулярно стали появляться статьи, обсуждавшие различные аспекты жизни духовных школ, восполняющие мнения об их недостатках и желаемых изменениях; это была возможность высказаться для преподавателей и выпускников духовной школы[289].

Наконец, 3 февраля 1862 г., уже при новом обер-прокуроре А.П. Ахматове, Святейшему Синоду был представлен окончательный вариант проекта нового семинарского Устава с объяснительной запиской[290].

Председатель Комитета архиепископ Димитрий имел определенную концепцию преобразования, основанную на двух положениях: 1) воспитание в кандидатах на священство рвения к своему служению; 2) путь к этому – разделение семинарий и училищ на три иные ступени: начальное образование, для всех детей духовенства; общее образование, для достойных по успехам и благонравию, и специальные пастырские гимназии[291]. Но не все члены Комитета были согласны с архиепископом Димитрием: кроме затрат, вряд ли возможных при недостатке денег в духовном ведомстве[292], смущало глобальное переустройство сложившейся системы, действовавшей полстолетия и исполнявшей задачу подготовки образованных ставленников на священнические места. Большинством голосов был принят компромиссный вариант: средняя духовная школа сохранялась единой, но с выделением богословских и пастырских предметов преимущественно в старшие классы семинарии, программы духовных училищ и младших классов семинарий должны быть приведены в соответствие с учебными программами общей школы[293].

Сбор мнений о проекте шел долго. В 1863 г., при личном обозрении А.П. Ахматовым ряда семинарий[294], была констатирована «крайняя скудость экономическая и вялость учебного процесса»[295]. Вновь отмечалась слабость преподавательских кадров, их неумение активизировать учебный процесс, то есть плохое исполнение академиями одной из своих главных задач. Насторожило новое явление: в большинстве семинарий не хватало преподавателей, многие выпускники духовных академий бежали от скудости духовно-учебной службы в другие ведомства[296]. Предпринятые меры удержания академических выпускников на их законном поприще не принесли успеха[297]. Говорили, что студенты бежали «от строгости», почитая за таковую обычные дисциплинарные требования: ходить в классы, в храм к праздничной обедне, готовить лекции для репетиций. Была очевидна необходимость каких-либо изменений, но реформационный процесс развивался вяло.

Правительство не решалось изъять дело реформы из ведения Синода или вмешаться в процесс более основательно. В высших церковных кругах не было центра, способного скоординировать все идеи и усилия в единое действие. В более широких духовных и духовно-учебных кругах, а также в части общества, близко принимавшего дело реформы, мнения об ее желаемом направлении постепенно определялись, но реальных сдвигов это дать, конечно, не могло[298]. Инициатива могла бы принадлежать обер-прокурору, но А.П. Ахматов не предпринимал решительных действий[299]. Обер-прокурор, состоявший в тесном общении и переписке со святителем Филаретом (Дроздовым), разделял, видимо, его взгляды на отсутствие веских причин для коренных преобразований. Но попыток решить проблемы более мягкими средствами также не предпринималось, и скорейшее развитие реформы стало стимулироваться со стороны государства. В феврале 1865 г. А.П. Ахматов сообщил об этом святителю Филарету (Дроздову)[300].

Таким образом, несмотря на то, что в период с 1855 по 1865 г. реформа духовного образования не была проведена, эти годы имели значение для развития преобразовательного процесса. Были более четко определены основные проблемы духовного образования в целом, в том числе те, которые имели отношение к педагогической деятельности духовных академий. Основной проблемой всех ступеней духовно-учебной системы была заявлена многопредметность учебных планов, не позволявшая и духовным академиям плодотворно решать свои задачи: педагогическую и научную. Широкий диапазон мнений затруднял выработку определенных путей для решения этих задач. Но стало ясно, что архиереи академических городов и часть преподавателей духовных академий не стремились к кардинальным изменениям в строе высшего духовного образования, считая действующий Устав 1814 г. жизнеспособным. Отзывы других архиереев и ректоров семинарий содержали более радикальные предложения. Стало ясно, что целостная, строго соподчиненная духовно-учебная система Уставов 1814 г. вряд ли может быть сохранена, хотя оставалась возможность сохранения педагогического кураторства академий над семинариями.

Пробовали ли духовно-академическое руководство и члены корпораций разрешить актуальные проблемы своими силами? Пресса конца 1850-х – начала 1860-х гг., обсуждая проблемы духовной школы, редко касалась собственно академических проблем, а если такие попытки и предпринимались, то недостаточно компетентно. Характерна была в этом отношении статья, помещенная в «Санкт-Петербургских ведомостях» в 1862 г.[301], автор которой сетовал на то, что многие выпускники духовных академий, не имея достаточного общего образования, но лишь специально-богословское, поступают на гражданскую службу. Академические ученые степени, признаваемые наравне с другими учеными степенями, свидетельствовали, по мнению столичного публициста, лишь об учености в узкой области, далекой от полезной государственной и общественной службы. Из этого автор делал неожиданный вывод: следует принимать в духовные академии лишь лиц, обладающих университетской ученой степенью, без этого нельзя ожидать образованных людей из числа выпускников духовных академий. Мнение этого автора, плохо знакомого с системой академического преподавания, противоречило сетованиям духовно-учебных кругов на энциклопедизм академического образования, ущемляющий его специальность. Но, как отмечал профессор КДА В.Ф. Певницкий, ответивший на упомянутую статью 70-страничной апологией[302], малокомпетентный автор затронул две важные проблемы: 1) о составе преподаваемых в академиях наук, широте и уровне образования студентов, 2) о дальнейшей деятельности выпускников академий.

Действительно, вопрос о том, чему и как должно учить в академиях, стал в эти годы главной проблемой в академических кругах, и этот вопрос неразрывно связан с другим – о месте духовных академий в Церкви и обществе, то есть о цели и задачах их деятельности.

Академии представляли собой наиболее благополучную часть духовно-учебной системы: большая часть семинаристов, поступая в академию, как и в прежние годы, испытывали приятное удивление. Архиерейские отчеты о ревизиях академий редко выходили из стандартно-благополучного тона[303]. Но проблемы были, и «ключевое положение» академий в неблагополучной духовно-учебной системе, сложность задач, поставленных перед ними, требовали пристального внимания к обсуждению этих проблем.

Проблема многопредметности к началу 1860-х гг. стала особенно актуальна для академий, не давая ни студентам, ни преподавателям заняться углубленно каким-либо предметом. Университетский устав 1863 г., разрешивший семинаристам поступать в университеты, позволил сравнить две системы образования и заметить методическое несовершенство учебных программ духовной школы, слабость в фактическом содержании и научном отношении. Преподаватели духовных академий, имевшие по два-три предмета, пытались охватить вниманием современные научные сочинения по своим предметам и смежным наукам, но на первом этапе это приводило лишь к компиляции наиболее значимых из них. Научные исследования, вносящие в учебные курсы самостоятельные достижения, являлись результатом личного подвига, вопреки системе[304].

Правления и Конференции духовных академий пытались улучшить положение в рамках действующего Устава внутренними силами: 1) привести многопредметный учебный план в большую гармонию, для нормализации занятий студентов, 2) изменить состав кафедр, предоставляя преподавателям возможность хотя бы относительной специализации. Меняли распределение наук по отделениям, невзирая уже на «философскую» и «богословскую» чистоту. Наиболее мобильна здесь СПбДА, имеющая возможность непосредственного ходатайства ректора и быстрого получения разрешения Святейшего Синода. В 1855 г., при ректорстве епископа Макария (Булгакова), патристика была отнесена к младшему отделению, для освобождения времени для написания курсового сочинения[305]. В 1857–1859 гг. было проведено перераспределение учебного времени в курсе церковной истории: особое внимание в лекциях было уделено новому периоду, как наименее полно освещенному в учебной литературе[306]. В 1861 г., по ходатайству ректора епископа Иоанникия (Руднева), было разрешено вновь провести разделение предметов низшего отделения на две группы: физико-математическую и историческую, а также ввести выбор одного из новых языков. Но ввиду важности для научных занятий знания европейских языков в 1865 г. в СПбДА вновь введено обязательное изучение двух новых языков. В 1862/63 уч. г. в СПбДА была реализована идея митрополита Григория (Постникова), заявленная в записке 1858 г.: студентам было разрешено избирать несколько предметов для специального изучения и заниматься ими особо, под руководством преподавателя. В 1866 г., по предложению ректора епископа Иоанна (Соколова), было перенесено на старший курс и присоединено к догматическому богословию «Введение в богословие»[307].

Для создания условий научного роста преподавателей менялся состав кафедр, старались освободить тех, кто занимался разработкой источников и историческими исследованиями, активно проводимыми с середины 1850-х гг. во всех академиях. Историческим наукам выделялись новые кафедры, за счет «уплотнения» других предметов[308]. Проводились внутренние изменения учебных программ по отдельным предметам, с целью вместить развивающуюся науку в отведенные временные рамки[309]. Эта тенденция в дальнейшем получит свое развитие.

Несмотря на официальное признание перегрузки учебных планов духовных академий, они продолжали расширяться. Так в 1866–1867 гг. в состав изучаемых предметов была включена педагогика: это было следствием введения этого предмета в семинариях[310]. Педагогика имела для академий и самостоятельное значение, но Конференции продолжали скептически относиться к этой науке[311].

Предпринимались и попытки коррекции традиционных методов духовных школ, теперь подвергнутых сомнению. Работа велась по двум направлениям: совершенствование методов изложения предмета и самостоятельной работы студентов. Общая тенденция этих лет – переход к историческому методу изложения богословских наук: догматического и обличительного богословия, гомилетики. Новый метод, предоставляя широкие возможности для исследования, способствовал пробуждению интереса к работе с источниками и сосредоточению интереса на конкретных вопросах. Одна из традиционных особенностей духовного образования – написание большого числа сочинений – у многих преподавателей уже не вызывала доверия: отнимая у студентов все время, сочинения не давали возможности заниматься освоением читаемых курсов, работой с рекомендуемыми источниками и пособиями[312]. В 1859 г. число сочинений было официально сокращено, однако в 1866 г. вновь увеличено. Ректор МДА протоиерей А.В. Горский, видя, как студенты тяготятся традиционными «рассуждениями», предполагал давать научные сочинения или статьи для критического разбора и сравнительного анализа[313]. Но споры шли лишь о количестве и темах традиционных «рассуждений», а не об изменении форм самостоятельной работы студентов и активизации их знаний. Таким образом, принципиального решения вопрос о самостоятельных занятиях студентов так и не получил.

В 1863 г. Синод попытался разрешить проблему, связанную с длительным утверждением в академических степенях, но она успеха не имела[314]. Ожидание решения Синода об утверждении в степенях не давало возможности распределить выпускников по духовно-учебным местам, они искали места в других ведомствах. В 1864 г. Святейший Синод издал специальное распоряжение: на духовно-учебную службу распределяли, не дожидаясь утверждения в степенях, на основании разрядных списков, Конференциям предоставлялись списки вакантных мест в семинариях всех округов, распределение проводилось с возможным учетом склонностей выпускника, по всем духовно-учебным округам[315]. Но проблемы утечки кадров из духовно-учебной системы это не решило.

Таким образом, в академическом учебном процессе в конце 1850-х – начале 1860-х гг. боролись две тенденции. С одной стороны, предпринимались попытки облегчить проблему многопредметности, систематизировать учебные планы, ввести элементы педагогической подготовки студентов, активизировать научную деятельность членов корпораций. С другой стороны, эти попытки, хотя и не были совершенно бесплодны, не приносили желаемого результата. Локальные изменения учебных планов и учебных программ не решали основных проблем, члены корпораций не могли сосредоточиться на определенном учебном предмете, а, следовательно, не могли совершенствоваться в научном и учебно-методическом отношении. Открывшаяся возможность перехода преподавателей и студентов из духовной системы образования в светскую способствовала критическим оценкам состояния высшей духовной школы, а усилившийся отток кадров, в свою очередь, был симптомом скорого кризиса.

Хотя авторитет академий, как «вертограда наук» духовных, не подвергался сомнению в церковных кругах, недостаточный уровень развития этих наук в конце 1850-х – 1860-х гг. ощущался особенно болезненно. Тем не менее именно в последнее предреформенное десятилетие академиями было начато несколько серьезных и масштабных научных проектов, которые способствовали активизации научных сил академий. Начавшийся в 1857–1858 гг. новый этап перевода Библии на русский язык вызвал интерес к научной работе в области библеистики, дал опыт совместной работы всех академий[316]. В 1857 г. СПбДА, по предложению митрополита Григория (Постникова), был предпринят перевод византийских историков VIII–XV вв., малодоступных для ученых исследований по редкости изданий[317]. Хотя переводы осуществлялись в основном силами преподавателей, были отдельные попытки привлечь к этому процессу лучших знатоков греческого языка из студентов[318]. КазДА, реализуя свое миссионерское направление, переводила богослужебную и катехизическую литературу на инородческие языки: начавшись по практической необходимости, эти переводы открыли перед академической наукой широкий простор для исследований[319].

Конкретные церковные и государственные проблемы, требующие богословского и церковно-исторического анализа, подчеркнули важность наличия в академиях профессоров-специалистов по самым разным вопросам. Примером может служить церковно-историческая экспертиза проблем, связанных с положением в западных губерниях[320].

Но особые научные задачи, которые ставила перед академиями высшая церковная власть, не могли служить единственным «приращением» академической науки. Перспективы самостоятельного научного развития наиболее дальновидные богословы видели в расширении источниковой базы. В конце 1850-х – начале 1860-х гг. активизировалась разработка источников в разных областях богословской науки, изучались и описывались фонды епархиальных и монастырских библиотек, архивов, музеев. КДА старалась направить своих преподавателей, выпускников, а иногда и студентов в археографическую комиссию: практическая работа давала обширный материал для систематизации, проводилось научное описание, с научным комментарием и справочным аппаратом[321]. Но строить на основании этих материалов научные исследования в эти годы удавалось редко. КазДА была передана библиотека Соловецкого монастыря[322]. Профессор МДА А.В. Горский и ее выпускник К.И. Невоструев закончили в 1862 г. научное описание Синодальной библиотеки, начатое еще в 1849 г.[323] Эти работы, помимо самостоятельной ценности, давали направление новым исследованиям[324].

Знамением времени было активное участие преподавателей и выпускников академий в духовной журналистике, как в качестве авторов, так и в качестве издателей[325]. Преподаватели академий получили возможность публикации результатов своих научных изысканий, а также мнений по поводу современных событий, проводимых и разрабатываемых реформ, проблем духовной школы и богословской науки[326]. Издатели – бывшие воспитанники академий – предприняли и публикацию лучших магистерских сочинений, хранящихся в академических архивах[327]. Это вырабатывало новые традиции, ставило вопрос о соответствии богословских работ современным научным требованиям и сравнении их с достижениями в смежных областях науки. Но академические журналы по-прежнему не окупались и не имели возможности поддержать своих авторов[328].

Накануне реформы 1869 г. члены академических корпораций, подводя итоги развития богословской науки за истекшие 60 лет, выделяли ее новые черты: 1) введение исторического метода, 2) усиление критического направления, 3) стремление к более специальному изучению, выражавшееся как в дифференциации учебных курсов, так и в отдельных трудах академических ученых[329]. Все эти черты лишь начали проявляться, не имели ясно выраженного развития, но за ними виделось будущее академической науки.

Одной из главных проблем духовной школы, заявленных в обсуждениях начала 1860-х гг., была проблема преподавательских кадров, обострилась она и в самих академиях. Педагогическая стезя в духовном ведомстве становилась все более тяжелым уделом, общий дух перемен побуждал совершить эти перемены. Местная печать сообщала о массовых случаях ухода преподавателей из семинарий «в священники, а те, которые не хотят в духовное звание, идут в гражданскую службу, в домашние наставники, в литературу, короче сказать, куда только можно»[330]. После обязательной отработки бывшие «академики» в большинстве своем искали работы более живой и перспективной. Число праздных вакансий увеличивалось, но замещать выпускниками академий их становилось все сложнее.

К началу 1860-х гг. отмечался спад желания выпускников семинарий поступать в академии. Хотя в печати приводились чаще материальные причины непопулярности академий, более компетентные круги видели и иные проблемы: семинаристы, способные посвятить себя науке, нередко предпочитали университет академии[331]. Университетский Устав 1863 г., разрешающий поступление в российские университеты выпускникам семинарий 6-го и даже 4-го класса, снизил число волонтеров в академии[332].

Уходили наставники и из академий, хотя здесь ситуация была менее плачевна: несмотря на тяготы, сохранялась верность призванию возделывать и «неблагодарную почву»[333]. Преподаватели пытались догнать науку, иностранные пособия, наскоро переведенные, не переработанные, а иногда и не до конца понятые самим преподавателем, грешили неясностями, смешением разных систем, а порой и неприемлемыми для Православия акцентами[334]. Что-то изменить пытались немногие, хотя ученое подвижничество преданных духовной науке титанов не было туне; большинство же, понимая, что многого сделать личными усилиями нельзя, раньше или позже подчинялись общему ритму, «не выбиваясь из прежней колеи»[335].

В начале 1860-х гг. случаи уходов из академий участились, причем стало возможно поступление в светскую науку: Министерство народного просвещения разработало в начале 1862 г. программу стажировки выпускников и молодых преподавателей университетов за границей, с целью подготовки к профессорским кафедрам[336]. Была предпринята попытка возобновить традицию «заимствования» кадров из духовной школы и использовать в этой кадрово-научной эпопее выпускников духовных академий, уже известных своими способностями[337].

Насущной проблемой всех духовных школ, в том числе и академий, оставалась проблема финансовая. В 1865 г., в ожидании общих преобразований, было проведено некоторое повышение окладов служащих в духовно-учебных заведениях, в частности в академиях, из местных средств[338]. Эта мера сняла напряжение, но местные средства не могли дать надежной определенности положения.

С особой остротой встала в конце 1850-х гг. перед академиями проблема нравственного воспитания. В целом академии были и оставались церковными школами, преподаватели и студенты которых участвовали в таинствах, богослужении, переживали все нюансы, проблемы и радости духовной жизни[339]. Но современные «вольные» настроения, проникавшие извне, материалистическая и рационалистическая литература, попадавшая так или иначе в студенческую среду, обнаружили, что «век сей» имеет довольно сильное влияние на духовных воспитанников. Уже в 1856–1857 гг. доходили тревожные слухи о настроениях в академиях, причем свидетельствовали об этом и архиереи, и сами преподаватели и студенты академий, и государственные власти[340]. В 1858 и в 1861 гг. в академиях произошли «вспышки», спровоцированные внешними событиями, но указывающие на неблагополучие не только в нравственной, но и учебной части.

В 1858 г. поводом послужило издание за границей брошюры калязинского священника И.С. Беллюстина, в мрачных красках рисовавшей все стороны жизни духовенства, в том числе и духовное образование, училища и семинарии[341]. Сочинение, вызвавшее сильную реакцию во всех слоях русского общества, дошло до духовных академий[342]. Ректоры, инспекторы, профессора, бакалавры менялись так часто, что некоторых предметов так и не пришлось выслушать от начала до конца: каждый новый лектор начинал с начала, но не успевал дойти до конца, взгляды их часто расходились; ни один ректор или инспектор не успевал овладеть ситуацией и увидеть плоды применяемых им мер[343].

Следующий сильный всплеск нестроений во всех академиях произошел в 1861 г. На этот раз наиболее сильное волнение было в КазДА. Дело приняло общецерковное звучание, дошло и до императора, ибо замешаны в нем оказались и преподаватели академии. Ревизия КазДА выявила множество недостатков, при этом обнаружилось отсутствие понимания между ректором и профессорско-преподавательской корпорацией[344].

Щапов Афанасий Прокопьевич, преподаватель КазДА

В октябре 1862 г. ректор МДА протоиерей А.В. Горский печалился о «распространении вольномыслия даже между воспитанниками, выходящими из академии». Но и усилия уважаемого отца ректора, пытающегося искать сближения со студентами «в духе и направлении», призывающего следовать «началам духовной жизни» и проводить их в обществе, ни к чему не вели: «распущенность студентов не уменьшилась….если не увеличилась»[345].

Таким образом, несоответствующие высшей духовной школе настроения, как следование «духу века сего», были отражением времени. Тем не менее анализ всех академических нестроений конца 1850-х – начала 1860-х гг. показывает, что причиной нестойкости молодых богословов в значительной степени было нарушение нормального ритма духовно-учебного процесса. Ослабление, с одной стороны, церковного настроя и особой ответственности высшей духовной школы, с другой стороны, заинтересованности в научно-богословских занятиях, делало академии беззащитными перед внешними влияниями. Выхода было два: 1) усиление замкнутости академий как при приеме, так и в процессе обучения, 2) внутреннее академическое противостояние этому «духу». Последнее имело аспект не только нравственный, но учебный и научно-богословский: более активное вовлечение студентов в учебные занятия, под непосредственным руководством преподавателей, специальные занятия богословием должны были дать студентам правильные ориентиры в личном отношении к современным вопросам и веяниям. Но для реализации двух последних академическому образованию требовался новый стимул и оживление отношения к духовно-учебному процессу как преподавателей, так и студентов.

Была попытка ответить на новые запросы жизни просветительской деятельностью академий, дав возможность преподавателям и студентам реализовать свой богословский потенциал в церковном отношении. Но расширение внеакадемической просветительской деятельности как преподавателей, так и студентов не всегда признавалось полезным. На желание студентов МДА открыть при академии воскресную школу для мещанских детей Сергиева Посада святитель Филарет ответил отказом: заниматься этим должны приходские священники, а не студенты академий, которым следует употреблять время «для усиления своего знания латинской и греческой словесности»[346]. В том же году СПбДА выразила желание открыть у себя публичные лекции. Предусматривалось два варианта: сделать обычные академические лекции открытыми для всех желающих или проводить в академии силами профессорско-преподавательской корпорации особые публичные лекции. Однако ни один из этих вариантов не был одобрен святителем Филаретом, мнение которого запросил обер-прокурор граф А.П. Толстой[347].

В то же время святитель Филарет благожелательно отнесся к учреждению в 1863 г. Общества любителей духовного просвещения, среди инициаторов которого было московское духовенство – выпускники МДА и других академий, находя это дело «полезным и благопотребным» и ходатайствуя перед Святейшим Синодом[348]. Академии, по мнению святителя Филарета, составляли особое богатство Церкви: они призваны решать богословские проблемы, встающие в церковной жизни. Для этого они должны жить углубленно и сосредоточенно, под пристальным наблюдением священноначалия, не допуская внутрь себя светский дух и пагубную дерзость, именно тогда они смогут служить опорой – через своих выпускников – в решении насущных церковных проблем: организации миссии, просвещения народа, приходской жизни.

В новых условиях общественной жизни духовные академии пытались найти свое место, реализовать себя как просветительские центры и церковные школы. Однако решения вопроса о популяризации богословия и просветительской деятельности академий были неоднозначны и вызывали серьезные разногласия. Но единым было мнение: академиям следовало сосредоточиться на решении своей главной задачи, в исполнении которой состоит их главное церковное служение: высшем духовном образовании и развитии богословской науки.

Таким образом, последнее десятилетие перед реформой обострило все академические проблемы: недостатки учебного процесса, уход из духовно-учебной системы значительного числа сильных семинаристов и ученых сил из самих академий, недостаточность в академическом обучении как реального фактического знания, так и подлинной научности. Попытки изменить ситуацию внутренними силами и локальными мерами не приводили к существенным результатам, ибо наталкивались на основные проблемы: многопредметность и многозадачность академий, требующие более основательного изменения всей системы академического преподавания. Развившийся состав академических наук не позволял найти удачного соединения предметов в кафедры и обеспечить преподавателям возможность хотя бы относительной специализации. А это лишало академическое образование надежд на совершенствование, обновление и углубление. Проблема перегруженности студентов уже не могла быть разрешена старым методом – переводом 2–3 предметов в разряд групповых, но требовала более радикального решения. Не решалась старыми методами – самостоятельным углублением в ту или иную науку – и проблема подготовки специалистов – преподавателей и ученых.

Среди архиереев и в академической преподавательской среде не было единых мнений о желаемых изменениях. В самих академиях лишь начинали назревать силы, готовые реально обсуждать необходимые изменения и проводить их в жизнь, но этот процесс требовал времени.

* * *

Таким образом, духовные академии в процессе реализации Устава 1814 г. стали стабильными педагогическими институтами духовного ведомства и высшими духовными школами особого типа. Учебные планы академий сочетали богословское и классически-гуманитарное образование, основанное на чтении и толковании Священного Писания, с особой ролью философских наук и древних языков, с усилившейся в 1840-50-е гг. исторической направленностью. Особый филологический настрой академий выражался в повышенном внимании к самостоятельным письменным работам. Переход преподавания на русский язык способствовал развитию русской богословской терминологии и постепенному отходу от схоластических систем.

Научное богословие, хотя и не дало ожидаемых результатов, получило в духовных академиях основание, наметились пути его развития и идеи, которые требовали апробации. Изучение Священного Писания, систематический перевод на русский язык святоотеческих творений, разработка исторических и литературных источников, начавшаяся в 1840-1850-х гг., сформировали особую духовную «ученость», укрепили связь с восточно-христианским наследием.

Однако требования Устава 1814 г. не были реализованы полностью. «Теоретичность» Устава 1814 г. и последующие нововведения создали много проблем для духовных академий:

– учебный план был отягощен многопредметностью, в нем отсутствовала систематичность;

– новые самостоятельные богословские науки не были определены в своем содержании и методах;

– не был решен вопрос о месте и значении в академическом образовании небогословских наук, а также миссионерских предметов;

– отсутствовала особая система подготовки кадров как для академических кафедр, так и для преподавания в семинариях, была затруднена предметная специализация преподавателей;

– не была организована систематическая научная деятельность членов академических корпораций и выпускников академий;

– было мало специальных научных исследований, не была отработана русская богословская терминология;

– академии были отягощены многими задачами, возложенными на них Уставом 1814 г.

К середине 1850-х гг. академические проблемы стали особенно заметны при контактах с университетским образованием и возросших запросах государственной власти и общества к духовным академиям. Академические выпускники не отвечали требованиям, предъявляемым к преподавателям-специалистам. Усилился отток педагогических и ученых сил из семинарий и академий. Отдельные попытки исправления ситуации, предпринятые в конце 1850-х – начале 1860-х гг., не имели успеха.

Недостаточность духовных академий как высших духовных школ (подготовка компетентных богословов-специалистов), педагогических институтов духовного ведомства (подготовка преподавателей для семинарий и самих академий), научно-богословских центров (научные исследования в разных областях богословия), учебно-методических центров (издание учебных и методических пособий), просветительских центров (популяризация богословского знания) была осознана в церковных кругах – епископатом, образованным духовенством, выпускниками академий, членами академических корпораций.

Диапазон высказанных мнений по проблемным вопросам был широк, по большинству вопросов не было даже относительного единства. Анализ основных идей проектов и мнений конца 1850-начала 1860-х гг. показывает, что все они сходились на необходимости осуществить замыслы Устава 1814 г. о развитии духовных академий как академий духовных наук. Большинство авторов видело единственно возможный для этого путь в создании условий для научной и педагогической специализации членов академических корпораций и формировании из них научно-исследовательских сообществ. Но принципиальное различие в проектах состояло в выборе типа высшей духовной школы: сохранение своеобразного типа, сформированного Уставом 1814 г. (сочетание богословской и классически-гуманитарной высшей школы закрытого типа), или приближение к университетскому типу (специализация, как отражение развития науки, открытость общественным влияниям). Расходились мнения на актуальность Устава 1814 г.: святитель Филарет (Дроздов) и его единомышленники в архиерейских и академических кругах считали его перспективным и адаптируемым в новых условиях, их оппоненты настаивали на радикальности предстоящей реформы.

Общее направление грядущего преобразования духовных академий было определено – педагогическая специализация членов академических корпораций науки и активизация их научно-богословской деятельности. Но трудно было надеяться, что при проведении преобразования будет найдено решение, не только удовлетворяющее всех, кто должен был его проводить в жизнь, но и учитывающее весь комплекс назревших проблем.

Глава II

Реформа духовных академий 1869 г

2.1. Духовно-учебные реформы 1866–1867 гг

Реформа духовных академий решала особые проблемы высшего духовного образования, но была во многом обусловлена общим настроем и идеями духовно-учебных преобразований второй половины 1860-х гг. Для более адекватного понимания успехов и проблем реформы духовных академий 1869 г. следует обратить особое внимание на главных деятелей этих преобразований, прежде всего на обер-прокурора графа Д.А. Толстого и представителей белого духовенства, получивших в это время особые полномочия. Кроме того, необходимо рассмотреть опередившие на два года реформу академий преобразования духовных семинарий и училищ и центрального органа духовно-учебного управления. Реформы духовных семинарий и училищ 1867 г. и духовных академий 1869 г., при специфике каждой, имели не только общий настрой, идеи, основных деятелей, но и общие проблемы, проявившиеся как при самих преобразованиях, так и при дальнейшей реализации уставов.

3 июня 1865 г. обер-прокурором был назначен граф Дмитрий Андреевич Толстой, и вопрос о духовно-учебной реформе стал решаться более энергично. Граф Д.А. Толстой, в отличие от двух своих предшественников, был человеком невоенным, интересовался науками, был не чужд исследовательской и писательской деятельности[349]. Но конкретной церковной деятельностью до своего назначения граф Д.А. Толстой не занимался и не имел опыта общения в этой сфере. Трудно однозначно охарактеризовать отношение гр. Толстого к духовенству даже в период его обер-прокурорства: с одной стороны – напряженные отношения со многими архиереями и с монашеством, с другой – уважение к некоторым представителям духовенства, по преимуществу белого. Однако с некоторыми представителями епископата граф Толстой поддерживал близкие отношения, некоторым пытался содействовать. Всяческое содействие оказывал он деятельности архиепископа Макария (Булгакова), архиепископа Нектария (Надеждина). Святитель Игнатий (Брянчанинов) писал о графе Д.А. Толстом 28 января 1866 г.: «…настал впервые обер-прокурор, выразивший сочувствие ко мне»[350].

Граф Дмитрий Андреевич Толстой, обер-прокурор Святейшего Синода

Даже оппоненты графа Д.А. Толстого отдавали должное его «живым способностям», «крепкой энергии», умению находить людей и «встраивать» их в свои планы и замыслы[351]. Повышение окладов преподавателям духовных школ 1865 г., проведенное по инициативе святителя Филарета (Дроздова) на епархиальные средства, определенной частью церковного общества было записано в «актив» нового обер-прокурора[352]. В преподавательских кругах получил поддержку заявленный графом Толстым проект децентрализации духовно-учебного управления, с сокращением чиновничества ДУУ[353].

Но дальнейшая деятельность графа Д.А. Толстого вызвала настороженную реакцию. Его желание коренным образом реформировать все стороны церковной жизни и уверенность, что все подлежит реформации в определенные исторические моменты, показали неспособность обер-прокурора понять специфику деятельности, к которой он оказался причастен[354].

14 апреля 1866 г. граф Толстой был назначен и министром народного просвещения. Назначение произошло через десять дней после покушения Д.В. Каракозова на императора. Речь графа Толстого в Комитете министров на следующий день после покушения была убедительной и призывала доверить дело воспитания народа Церкви. Соединение в одних руках управления духовным и народным образованием позволяло надеяться, что новый министр сам реализует свой призыв и предпримет меры для изменения неблагополучного положения. Однако в кругах, близких к Синоду, считали, что главная причина второго назначения графа Толстого заключалась в идее императора о «соответственном» преобразовании училищ светских и духовных. Эти предположения о совместном решении проблем светского и духовного образования в церковных кругах вызывали желание защитить свои школы, в том числе высшие, от реформатора-универсала[355].

Но теперь реформа духовно-учебных заведений должна была быть поддержана государственными средствами: в выпускниках духовных школ следовало видеть не только профессиональную подготовку священства, но и преподавательские кадры для народного образования. В марте 1866 г. последовало Высочайшее повеление о назначении из сумм Государственного казначейства 1 500 000 руб. в год «на усиление средств духовно-учебных заведений», с рассрочкой отпуска этих сумм на 5 лет. Получение денег было заслугой обер-прокурора и давало его замыслам вполне реальную основу[356].

Завершая первый год своей обер-прокурорской деятельности, гр. Д.А. Толстой писал во всеподданнейшей докладной записке: «На духовно-учебные заведения, имеющие назначение приготовлять достойных служителей Церкви, было обращено самое бдительное внимание. При вступлении моем на должность… они находились в том переходном состоянии, когда крепкие порядки и устройство признаны были неудовлетворительными по опыту, а новая организация не была еще выработана.» Таким образом, обер-прокурор подразумевал под преобразованием «новую организацию»[357].

Разумеется, разработка этой новой организации должна была совершаться церковными силами – архиереями, представителями духовно-учебных корпораций, но определенные пожелания имел и сам гр. Д.А. Толстой. Будучи сторонником строгого классицизма в образовании, он последовательно усиливал преподавание древних языков в университетах и гимназиях, надеялся повысить «языковой» уровень и в духовной школе. Но в духовном образовании отношение к древним языкам в эти годы было сложным. С одной стороны, призыв к повышению научного уровня богословских исследований подразумевал свободное чтение древних текстов на оригинальных языках. С другой стороны, усиленное изучение языков «ущемляло» богословские предметы, засилье латыни ассоциировалось со схоластическим прошлым русского богословия, мертвыми формами и бессмысленными силлогизмами[358].

Корпорации духовных академий к новому обер-прокурору отнеслись неоднозначно: сторонникам духовно-учебных реформ энергичные действия гр. Толстого давали твердую надежду на завершение затянувшегося процесса, их оппонентов пугало настойчивое желание гр. Толстого включить духовные школы в общую систему образования и упразднить специфику духовной школы.

Таким образом, энергичные действия нового обер-прокурора, подкрепленные заинтересованной помощью государства, вывели процесс подготовки духовно-учебных реформ на завершающий этап. Однако взгляды самого гр. Д.А. Толстого, его настойчивое желание решать проблемы светского и духовного образования едиными методами вызывали опасение: каким путем пойдут эти реформы, сумеют ли их организаторы в должной степени учесть специфику духовной школы и богословской науки.

Еще одной характерной чертой этих лет стало выдвижение на должности ректоров духовных академий лиц из белого духовенства. Первым прецедентом в этом направлении было назначение в октябре 1862 г. ректором МДА протоиерея Александра Васильевича Горского. Но протоиерей А.В. Горский был особой фигурой: «Это аскет-профессор, этот инок-мирянин, с подвижническою жизнью соединявший общительную гуманность и готовность всякому служить своими знаниями и трудами, и это было необыкновенное явление. Оно едва ли повторится. Оно было созданием особого духовного строя в известный период Московской академии»[359]. Поэтому ректорство протоиерея А.В. Горского вряд ли можно считать знамением времени, хотя и этот шаг дался с великим трудом и переживаниями не только святителю Филарету (Дроздову), стороннику строго монашеского руководства духовной школой, но и самому протоиерею А.В. Горскому. «В моем лице Академия иерархически деградируется», – считал сам ректор-протоиерей, хотя и сознавал, что главное не в иночестве, но «был бы дух и направление достойны сана». Тем не менее в опыте своего ректорства протоиерей А.В. Горский видел и иное значение: он, возможно, «даст выход белому духовенству на совместное с монашествующими занятие высших учебных должностей», а это повысит статус ученого служения, ибо «учащиеся теперь будут иметь в виду более лучшую возможность достигнуть высших должностей в ученом обществе»[360]. Поэтому, невзирая на то, что ректорство отвлекало от научных занятий, а ответственность и административные дела чрезвычайно отягощали, протоиерей А.В. Горский мужественно нес крест, выпавший на его долю.

Горский Александр Васильевич, протоиерей, ректор МДА

Более характерным для эпохи было назначение в ноябре 1866 г. ректором СПбДА протоиерея Иоанна Леонтьевича Янышева. Место ректора столичной академии в духовно-учебных делах имело особое значение, и кандидатура подбиралась с особым вниманием. Протоиерей И.Л. Янышев знал систему духовного образования не понаслышке, хотя преподавательского духовно-учебного опыта до ректорства не имел, был известен и уважаем при дворе[361]. Человек образованный, «широких богословских взглядов», соединивший в себе «цивилизованность в европейском духе» и желание всеми силами содействовать развитию отечественного богословия, он умел располагать к себе молодежь. С его ректорством в СПбДА связана целая эпоха – «Янышевская», о которой преподаватели и студенты вспоминали по большей части с благодарностью[362]. Однако управление протоиерея И.Л. Янышева столичной академией было непростым, и в некоторой степени проясняет соотношение сил на реформационном поле. О. Иоанн был представителем новой эпохи, как в духовно-учебных кругах, так и в среде русского духовенства, и с учетом этого был поставлен на ректорство столичной академии. Для ревнителей старых традиций из профессорско-преподавательской корпорации и выпускников академии протоиерей И.Л. Янышев был, несмотря на его личную «неконфликтность», символом гибели старой, дорогой им, академии и веской, сложной богословской науки, доступной и понятной лишь избранному кругу – братству «академиков». Кроме того, его попытки установить связи академии с обществом и современной жизнью для многих означали пагубный модернизм и потерю церковного духа[363].

Протоиерей И.Л. Янышев действительно внес в жизнь СПбДА много нового, решая актуальные проблемы современными средствами. Стараясь разрешить проблему педагогической неготовности студентов, он решил заинтересовать их в будущей духовно-учебной деятельности. В декабре 1866 г. были устроены педагогические беседы для воспитанников старшего и младшего курсов. С начала 1867/68 уч. г. протоиерей И.Л. Янышев сам занял кафедру нововведенной педагогики, что было нетрадиционно для ректора[364].

Как показала последняя предреформенная ревизия СПбДА, протоиереем И.Л. Янышевым в жизни академии были проведены довольно серьезные изменения. Большинство учебно-воспитательных дел было передано из Правления академии в Конференцию, причем решались эти дела «внутренним» составом Конференции, то есть, профессорами академии. Было отменено написание студентами ежемесячных сочинений, вместо этого давалось лишь одно сочинение в год. Были отменены зимние экзамены, и наставники проверяли знание студентами лекционного материала в произвольной форме. Студентам было разрешено перенести некоторые экзамены на осень[365]. Таким способом ректор столичной академии пытался своими силами начать решение назревших и заявленных проблем и предвосхитил некоторые положения нового Устава.

Таким образом, появление на ректорских должностях представителей белого духовенства было нарушением неписаной традиции, и само по себе означало начало изменений в строе духовно-учебной жизни. Это явление отвечало духу времени: расширение прав белого духовенства, введение их наиболее талантливых представителей во все стороны церковной жизни. Неоднозначная реакция преподавательских корпораций и близких к академиям кругов – удовлетворенность одной части и недовольство другой – показывала, что реформационные изменения повлекут столь же неоднозначную реакцию. С другой стороны, приход в начальственные духовно-учебные сферы новых лиц, имеющих личное представление о западной традиции богословского образования, имел особое значение. Это предвещало введение в круг обсуждений новых идей и нетрадиционное решение актуальных проблем высшего богословского образования.

Энергичные действия графа Д.А. Толстого не обманули ожиданий: определением Святейшего Синода от 17 марта 1866 г., Высочайше утвержденным 19 марта, был учрежден новый особый Комитет, для окончательного обсуждения и составления проекта устава семинарий. Материалами Комитета служили отзывы епархиальных преосвященных и епархиальных комитетов на проект 1862 г.

Председателем Комитета был назначен митрополит Киевский Арсений (Москвин), его помощником – епископ Нижегородский Нектарий (Надеждин), недолгий участник Комитета 1860 г. Состав нового Комитета был разнообразен: ректор КДА архимандрит Филарет (Филаретов), инспектор МДА архимандрит Михаил (Лузин), главный священник армии и флотов протоиерей М.И. Богословский, законоучитель Николаевского Сиротского института протоиерей П.В. Лебедев, ректор Санкт-Петербургского университета А.А. Воскресенский, член Совета министров В.Д. Ржевский, состоящий при Министерстве народного просвещения А.Н. Тихомандрицкий и директор Канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода Н.А. Сергиевский[366]. Обер-прокурор не входил официально в состав Комитета, оком и гласом его был директор Канцелярии. Преемство по составу с Комитетом 1860–1862 гг. было минимальным: кроме епископа Нектария, лишь протоиерей М.И. Богословский. Пожелания Т.И. Филиппова, высказанные в 1860 г., о более активном привлечении к реформационным обсуждениям профессоров духовных академий, как лучших знатоков дела, были учтены лишь отчасти: два архимандрита, даже выражая согласное мнение академий, не могли составить численный перевес. Введение в состав Комитета представителей светского образования было естественно, ввиду разрешения семинаристам поступать в университеты, но в духовных кругах вызвало подозрение: не желает ли обер-прокурор сделать духовно-учебные заведения частью общеобразовательной системы.

Разнородный состав Комитета представил разнообразные мнения по вопросу о направлении духовно-учебных преобразований. Преосвященный председатель в первой же речи к членам Комитета заявил себя сторонником сохранения Устава 1814 г., очищенного от позднейших изменений: он вполне соответствует цели и основным задачам духовных школ, допускает усовершенствование, требуемое временем, развитием наук и современным положением Российской Церкви и общества. Задача Комитета, по мнению митрополита Арсения, состояла в отработке конкретных вопросов, а не в «бесплодных прениях» и «увлечении утопиями»[367]. Среди остальных членов Комитета эта позиция не нашла понимания: духовные члены были настроены более радикально, светские мало ценили Устав 1814 г. и традиции духовной школы. Противоречие привело к смене реального руководителя Комитета: им стал епископ Нектарий[368].

Однако и после удаления митрополита Арсения единогласия в Комитете не было. Решение главной проблемы – разделения двух задач средней духовной школы, подготовки священства и образование юношества духовного сословия – вызвало непреодолимое разногласие. Это привело к представлению двух итоговых проектов: проекта большинства и альтернативного проекта архимандритов Филарета и Михаила. Хотя последний проект, несмотря на бурную дискуссию, на судьбу реформы не повлиял, важна точка зрения этих представителей академий. Главная идея авторов состояла в полном отделении льготного образования детей духовенства от профессиональной подготовки пастырства, свободный выбор дальнейшего пути и выхода из духовного сословия, при этом – полное разрушение соподчиненности ступеней духовно-учебной системы[369].

Составление устава семинарий переживалось в духовных академиях с большой заинтересованностью. На это было три серьезных причины: 1) реформа прямо касалась академий, ибо преобразовывалась целостная духовно-учебная система, частью которой они являлись, 2) академия получала абитуриентов из семинарий и отправляла туда, в качестве преподавателей, большую часть своих выпускников, 3) в вопросах, обсуждаемых в Комитете в 1866 г., и принимаемых решениях можно было предвидеть направление грядущих обсуждений проблем самих академий.

Проект большинства, рассмотренный и одобренный Святейшим Синодом, получил Высочайшее утверждение 14 мая 1867 г.[370]Главные изменения, внесенные в духовно-учебную систему в целом, состояли в упразднении административной соподчиненности ступеней и их строгого преемства. Таким образом, духовно-учебные округа ликвидировались вместе со Внешними правлениями в академиях, семинарии напрямую подчинялись центральному органу духовно-учебного управления, при попечительной власти местного преосвященного. Вводился принцип всесословности и отменялось строгое преемство духовно-учебных ступеней: в семинарию можно было поступать без документа об окончании духовного училища. При этом была сохранена полная трехступенчатая система духовных школ, с особым управлением. Для духовных академий это означало, прежде всего, освобождение от управления семинариями и училищами округа и обязанности проводить полные ревизии в семинариях и духовных училищах. Но при этом сохранение автономности духовной школы оставляло за ними педагогическую задачу во всей полноте. Всесословность, таким образом, автоматически распространилась и на академии, но прием «со стороны», введенный в семинариях, был не столь прост для академий. Отдельные случаи обучения в академиях лиц, не имеющих семинарского образования, были, но единичные. Желающих было немного, и вопрос расширения приема в академии для выпускников светских школ стоял более в теоретическом, нежели практическом аспекте. Но вопрос был принципиальным, причем речь шла не только о духовном служении, но и о богословской науке: доселе высшее богословское образование опиралось на семинарский фундамент.

14 мая был Высочайше утвержден и указ, касающийся непосредственно духовных академий: им было предоставлено право выписывать из-за границы книги и периодические издания ученого содержания без предварительного цензурного рассмотрения[371]. В этом праве духовные академии уравнивались с Академией наук и университетами, и это было для академий весьма важно: научная литература часто вызывала недоумение и резкую реакцию цензоров, а длительные задержки мешали работе. Однако, как ни странно, указ не был своевременно разослан по академиям: лишь в столичной академии о нем знали «из первых рук»[372].

14 мая последовало еще одно Высочайшее повеление: Духовно-учебное управление упразднялось, а при Святейшем Синоде учреждался новый орган – Учебный комитет. В ведение нового духовно-учебного органа – Учебного комитета – отдавались следующие вопросы: а) учебно-педагогические: практическое введение новых уставов и совершенствование программ и методов преподавания; б) связанные с духовно-учебной литературой и периодикой; в) контроля духовно-учебных заведений в учебно-педагогическом отношении: ревизии, рассмотрение отчетов ревизоров и самих духовных школ; г) касающиеся духовного просвещения, передаваемые в Комитет по особым назначениям Святейшего Синода или обер-прокурора[373]. Все остальные дела, относящиеся к духовно-учебным заведениям, были рассредоточены по другим синодальным органам: хозяйственные передавались в Хозяйственное управление, переписка по управлению духовными академиями и училищами девиц духовного звания и дела инспекторские – в Канцелярию обер-прокурора. Таким образом, в отличие от ДУУ, новый центральный духовно-учебный орган должен был сосредоточиться на делах образования и воспитания, но в этих вопросах его права и компетенция были выше, чем у ДУУ.

Конкретность задач Комитета внушала надежду на выполнение им роли педагогического центра. С академий, таким образом, снимались учебно-методические обязанности по отношению к семинариям: преподаватели-специалисты из академий могли привлекаться к составлению учебных программ и пособий для семинарий, но по инициативе Учебного комитета.

Не так прост был вопрос об отношениях Учебного комитета с самими академиями. Вопросы духовной науки в ведение Учебного комитета не передавались, и это выводило академии из-под его контроля. Но это означало и то, что новое учреждение не могло стать Ученым комитетом или Ученым советом, которого желали проекты 1860-х гг.: компетентным в решении научных вопросов и отстаивающим интересы богословской науки на высшем церковном уровне. Оказались правы те, кто высказывал трезвую мысль о трудности и даже невозможности совмещения всех функций – управленческой, педагогической, научной, воспитательной – в одном центральном органе, при усложнившейся системе духовного образования по сравнению с эпохой КДУ.

Но так как в дальнейшем Учебный комитет сыграл немалую роль в проведении реформ и деятельности духовных академий, следует отметить наиболее характерные черты его состава, устройства, принципов деятельности. Комитет состоял из председателя (из лиц духовного сана) и 9 членов (из духовных и светских лиц): шести постоянно присутствующих в Комитете и трех посылаемых на ревизии духовно-учебных заведений[374]. По мере надобности в Комитет могли приглашаться с правом голоса и посторонние лица: архиереи, повышающие недостаточную авторитетность Комитета; ученые, восполняющие его научную «недостаточность»; преподаватели-практики, расширяющие его педагогический опыт. Эти возможности Комитет использовал довольно активно, привлекая дополнительные силы и временно, для составления конкретных программ, и на длительный срок, в качестве сверхштатных членов.

Основу Комитета составили лица из белого духовенства и из профессоров, что отвечало его учебно-педагогической направленности и тенденции времени. «Управления архиерейского» новое духовно-учебное управление не получило (по Уставу Комитета был оговорен духовный сан председателя, но не архиерейство), что умаляло значимость Комитета по сравнению с КДУ.

Характерно, что председателем Комитета был назначен протоиерей Иосиф Васильевич Васильев, бывший до этого настоятелем посольской церкви в Париже, известный в России и в Европе своей активной церковно-общественной деятельностью. Протоиерей И.В. Васильев был искушен в богословских дискуссиях с представителями иных конфессий, причем вел их довольно успешно, показывая умение применять богословские познания в полемике, идти на определенные компромиссы и трезво относиться к реальному положению церковных дел, проявив в дискуссиях и определенную ловкость[375]. Деятельный, образованный, имеющий авторитет в России и за границей, хорошо знающий системы русского и европейского богословского образования, протоиерей Иосиф был удачной фигурой для председательства во вновь учрежденном Духовно-учебном комитете. Он пользовался большим уважением графа Д.А. Толстого, что в дальнейшем упрощало решение многих духовно-учебных проблем и часто предупреждало разногласия обер-прокурора и Учебного комитета[376].

В первый состав Учебного комитета в 1867 г. вошли, кроме председателя, постоянно присутствующие члены – инспектор СПбДА архимандрит Хрисанф (Ретивцев), настоятель церкви Константиновского дворца протоиерей Самуил Михайловский, законоучитель Института горных инженеров протоиерей Александр Рудаков, профессор Санкт-Петербургского университета Н.М. Благовещенский, профессор СПбДА И.А. Чистович, учитель Санкт-Петербургской 3-й гимназии и инспектор Мариинского института К.В. Кедров; члены-ревизоры – обер-секретарь Святейшего Синода И.А. Ненарокомов, начальник отделения Канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода С.В. Керский, С.И. Лебедев, имеющий педагогический опыт по прежней службе в ведомстве Министерства народного просвещения[377].

Архимандрит Хрисанф (Ретивцев), магистр МДА, инспектор СПбДА, а с января 1869 г. ректор столичной семинарии, был единственным монашествующим в составе Учебного комитета. Он сочувственно относился к новым веяниям в области научно-учебной, но старые традиции духовной школы чтил и вряд ли желал их упразднения. В Комитете архимандрит Хрисанф работал охотно, хотя и замечал, что обер-прокурор «имеет какие-то странные предубеждения против прежнего порядка и против академий»[378]. Протоиерей Самуил Михайловский, магистр СПбДА, характерный представитель столичного «ученого» белого духовенства[379]. Протоиерей Александр Рудаков, магистр СПбДА, был введен в состав Комитета как представитель «законоучительства» светских учебных заведений. Светских профессоров духовных академий представлял в Комитете профессор И.А. Чистович, магистр, преподаватель и историограф СПбДА[380].

Профессор римской словесности Санкт-Петербургского университета Н.М. Благовещенский и инспектор Мариинского института К.В. Кедров были включены в состав Комитета как представители светского образования: тенденция на сближение духовного образования со светским была одной из характерных черт проводимых реформ. Кроме того, они были известными специалистами по древним языкам – первый по латинскому, второй по греческому, что отражало еще одну важную сторону реформы: усиление «классицизма» в духовной школе[381].

Члены-ревизоры Комитета должны были иметь высшее богословское образование, обладать реальными познаниями и опытом духовно-учебной службы, быть способными производить серьезные ревизии, а «не фиктивные, какие были академические ревизии». Наконец, они должны были снискать доверие гр. Д.А. Толстого, причем все знали твердое желание обер-прокурора, «чтобы члены-ревизоры были светские, а не монахи»[382].

Первая ревизия, проведенная членами Учебного комитета зимой 1867–1868 гг., напугала обилием сложностей в преобразуемых семинариях, но сама идея «профессиональных» ревизоров показалась вполне оправданной. Было принято решение печатать отчеты комитетских ревизоров и рассылать их в правления семинарий и училищ для назидания и для подтверждения заявления о полной гласности, в отличие от прошлой засекреченности. Но ревизорское дело оказалось более трудоемким, чем рассчитывали, трое назначенных члена-ревизора не успевали оформлять отчеты и составлять аналитические записки, и в 1871 г. число членов-ревизоров Учебного комитета было увеличено до пяти[383].

Членом Учебного комитета можно было считать и Н.А. Сергиевского, магистра и бывшего бакалавра МДА, директора Канцелярии обер-прокурора и члена Комитета 1866–1867 гг.[384]

Влияние обер-прокурора на Учебный комитет было не столь очевидно, как в случае ДУУ: в состав Учебного комитета входили лица священного сана, большинство членов Комитета имели высшее богословское образование, что делало невозможным сведение Комитета на канцелярский уровень. Однако то, что светские члены Комитета назначались по предложению обер-прокурора, давало ему возможность вводить в обсуждение Комитета свои идеи и надеяться, что они не останутся без поддержки. Кроме того, члены-ревизоры – светские чиновники, хотя и с высшим духовным образованием и духовного происхождения, – в значительной степени зависели от обер-прокурора, выполняли его поручения. Кроме того, передача переписки и дел по инспекторской части в Канцелярию обер-прокурора ставила все духовно-учебные дела под его контроль.

Настораживало выражение учредительного указа: решение проблем духовной школы отдавалось не Святейшему Синоду, а «Главному Духовному управлению». Это ставило вопрос о последней инстанции в решении духовно-учебных дел. Действительно, создание Учебного комитета отдалило синодальных членов от руководства духовно-учебными заведениями: Комитет никаких важных дел не решал – решал Синод, но очень часто синодальные решения по духовно-учебным вопросам полностью повторяли проекты решений, приведенные в журналах Учебного комитета, представленных Синоду обер-прокурором[385]. Связующим звеном вновь являлся обер-прокурор. Таким же путем осуществлялась и обратная связь: указы и рекомендации Синода передавались в Комитет через обер-прокурора. Лишенное своего непосредственного представителя в Синоде, более того – отгороженное от Синода посредником, новое духовно-учебное управление не могло претендовать ни на значительную самостоятельность, ни на высокий авторитет. Усиливало влияние обер-прокурора на духовно-учебные дела и то, что он лично представлял важнейшие решения, например, проекты новых уставов, на Высочайшее утверждение, с соответствующим комментарием. В этом вопросе обер-прокурорам второй половины XIX в. действительно удалось достичь положения «ока Государева».

В ведении Учебного комитета, с самого момента его учреждения, находились семинарии и духовные училища, отношения же с академиями четко определены не были: разработка нового Устава духовных академий еще предстояла, и это не позволяло заранее регламентировать их отношения с новым органом управления. Освобождение академий от функции управления духовно-учебными округами и надежды, возлагаемые на них в отношении развития науки, давали основание предполагать полную независимость от Комитета. Но опыт свидетельствовал о том, что прямое подчинение Синоду требует канцелярского надзора за этим делом, а этот надзор рано или поздно выходит за рамки канцелярского.

Новый орган духовно-учебного управления, с одной стороны, отчасти отвечал основным требованиям, сформулированным во мнениях и дискуссиях 1859–1867 гг.: особый орган, занимающийся исключительно учебно-воспитательной стороной деятельности духовно-учебной системы, состоящий из лиц с высшим духовным образованием. С другой стороны, уже в самой постановке этого органа было много положений, которые вызывали нарекания в самом начале его деятельности и которые грозили в дальнейшем серьезными последствиями: неопределенность положения Комитета по отношению к обер-прокурору и к Святейшему Синоду, невозможность прямого доклада духовно-учебных дел в заседаниях Святейшего Синода; неопределенность положения Учебного комитета и его ревизоров по отношению к епархиальным преосвященным, вызывающее недовольство архиереев «подчиненностью» их светским лицам, хотя и имеющим духовное образование. Бесправность самого положения Учебного комитета – все обсуждать, но ничего не решать – не позволяла ему владеть ситуацией и вела к снижению ответственности его членов.

Таким образом, духовно-учебные реформы 1867 г. – разрушение целостной соподчиненной духовно-учебной системы, преобразование семинарий и учреждение Учебного комитета – сделали реформу духовных академий неизбежной, хотя и оставляли свободу в степени ее радикальности. Академии, освобожденные от задачи управления семинариями, получали возможность сосредоточиться на решении своих непосредственных задач – построении высшего духовного образования и создании наилучших условия для развития богословской науки, хотя сохранение принципа педагогического самообеспечения духовно-учебной системы накладывало на решение этих проблем определенные ограничения. Требования, предъявленные новым Уставом духовных семинарий к преподавателям-специалистам, ставили академии перед необходимостью повышения уровня подготовки выпускников, как специальной, так и педагогической. Неопределенность отношений академий с новым духовно-учебным центром – Учебным комитетом – подразумевала прямое подчинение академий Святейшему Синоду, но опыт свидетельствовал о практической нестабильности такого состояния. Учебная направленность Комитета не отвечала запросам, предъявленным к развитию богословской науки, и ставила вопрос о необходимости централизации научной деятельности. При проведении реформы духовных академий неизбежно должны были встать вопросы, во многом определившие ход семинарской реформы 1867 г.: светское влияние на духовно-учебные преобразования и отношение духовной школы со школой светской.

2.2. Подготовка реформы духовных академий в 1867–1868 гг

Разработка проекта Устава 1869 г. представляла собой сложный процесс, в ходе которого собирались, изменялись, синтезировались идеи разных авторов о преобразовании высшего духовного образования. Задача данного раздела: выявить и систематизировать основные идеи, положенные в основу мнений Конференций духовных академий и частных мнений 1867 г. о желательных изменениях в высшем духовном образовании, проекта Устава духовных академий, составленного Комитетом 1868 г., а также важнейшие положения из отзывов архиереев на составленный проект Устава. При этом особое внимание обращено на положения, повлиявшие на окончательную редакцию Устава 1869 г. или, напротив, не вошедшие в него, но, на наш взгляд, перспективные для дальнейшего хода развития высшего богословского образования.

Рассматриваются вопросы, относящиеся к учебному процессу и организации непосредственно связанной с ним научной деятельности, остальные положения проектов затрагиваются лишь по мере их связи с учебно-научной деятельностью.

Еще до утверждения окончательного варианта Уставов духовных семинарий и училищ была начата подготовка к пересмотру Устава духовных академий. Как и в случае семинарской реформы, решено было привлечь практиков, причем не только ректоров, но и преподавательские корпорации, в лице Конференций.

24 января 1867 г. обер-прокурор Святейшего Синода гр. Д.А. Толстой предложил Конференциям духовных академий представить свои «соображения о желательных переменах в существующем устройстве духовных академий в учебном, воспитательном и хозяйственном отношениях»[386]. При этом следовало принять во внимание время, прошедшее с момента разработки действующего Устава 1814 г., изменения в духовно-учебной области и накопленный опыт.

Предложение рождало надежды на жизненность грядущей реформы: преподаватели могли свидетельствовать «изнутри» о реальном положении академий, высказать свой взгляд на причины бед, предложить пути улучшения. Лишь практики могли попытаться детально изобразить желанный вариант преобразованной духовной академии, с учетом современного уровня развития науки и осознанных недостатков действующего Устава[387].

Конференции постарались учесть мнения членов корпораций по возможности полно: были собраны записки преподавателей о постановке их предметов и учебной части в целом, в заседаниях Конференций они обсуждались, путем голосования составлялся единый проект[388]. К единству удавалось прийти не всегда, и к основным проектам прилагались групповые или частные мнения[389].

31 марта представила свой проект, с отдельным мнением 8 членов, Конференция СПбДА, в апреле и мае поступили материалы от остальных академий, причем к соображениям МДА были присоединены замечания по некоторым вопросам митрополита Филарета (Дроздова)[390]. Казанский архиепископ Антоний (Амфитеатров) представил свое мнение об улучшении постановки миссионерских наук в КазДА.

Все проекты были едины в определении главной проблемы высшего духовного образования: многопредметность, препятствующая подготовке специалистов – ученых и преподавателей. Для разрешения этой проблемы надо было решить вопрос о составе предметов в академиях в целом и в образовании каждого студента. А для этого следовало уточнить задачи духовных академий с учетом произошедших в духовно-учебной системе изменений. Проект семинарской реформы еще не был утвержден, но основные его положения были известны и обсуждались в преподавательской среде: академии предполагалось отстранить от управления семинариями, по крайней мере, административного. Следовательно, главным становилось установление иерархии внутренних задач духовных академий.

Таким образом, вопрос конкретизировался: что является главной задачей академий – подготовка преподавателей для семинарий или специальное богословское образование? Если академии должны реализовывать себя как полноценные педагогические институты духовного ведомства, то неизбежно присутствие в их учебных планах всех предметов семинарского преподавания. Если академии являлись специальными богословскими школами, то состав предметов должен определяться нуждами самого богословского образования, а определяющим принципом составления программ высшего духовного образования должно стать научное богословие, его современная структура и методы изучения.

Оказалось, что даже среди Конференций духовных академий не было полного единства в ответе на этот вопрос. Большинство членов Конференции СПбДА считало, что успешное исполнение обеих задач невозможно: пытаться поставить небогословские науки на университетском уровне в академиях безнадежно и небезопасно для развития богословских наук[391]. То есть, академии должны стать специальными богословскими школами, давая высшее богословское образование и готовя наставников лишь по богословским наукам. При этом необходимо поставить задачу подготовки студентов к научной богословской деятельности. Проект удерживал из общеобразовательных наук только те, которые необходимы для богословского образования: философию, древние и новые языки и педагогику, общую и пастырскую. Но и из круга богословских наук, преподававшихся в академиях, предлагалось исключить патристику, пастырское богословие, гомилетику и библейскую историю[392]. После этого в академиях должны были остаться 18 кафедр, не считая новейших языков[393]. Распределение предметов по курсам проект предоставлял Конференциям, но с непременным условием преподавания Священного Писания и древних языков на протяжении всех четырех лет. Никакой мысли о специализации внутри единого учебного курса в проекте не было: все студенты должны были изучать одинаковый набор предметов и быть готовыми к дальнейшему преподаванию любой из изучаемых наук.

Все остальные проекты, в том числе меньшинства столичной Конференции, не предлагали отказа от педагогической задачи. Совершенствуя процесс высшего богословского образования, академии должны были тем не менее готовить наставников в семинарии и по общеобразовательным предметам[394], то есть иметь в своем составе полный набор семинарских предметов. Вопрос состоял лишь в том, в какой мере они должны присутствовать в образовании каждого студента.

Наиболее тяжеловесную программу разработала Конференция КазДА[395]. Ее проект предполагал сохранить все науки, входящие в Устав 1814 г. и введенные впоследствии, кроме библейской истории и пастырского богословия[396]. КазДА ориентировалась в целом на Устав 1814 г., подчеркивая это разделением наук на классы, но с учетом произошедшего развития наук: для наук богословского класса полагалось 10 кафедр, а в составе небогословских выделялись особые части. В результате получалось 18 кафедр, не считая новых языков[397]. Казанский проект выделял три основные задачи планируемого преобразования академий: 1) расширение объема и установление «ученого» метода богословских и церковно-исторических наук; 2) расширение преподавания общеобразовательных наук, необходимых для всестороннего и основательного изучения богословия; 3) совершенствование приготовления преподавателей по всем предметам семинарского курса. Но каким образом гармонично осуществлять это всестороннее развитие, проект не указывал. Никаких замечаний о разделении предметов учебного курса на обязательные и необязательные не делалось, для всех студентов предлагался полный учебный курс, без какого-либо выбора. Но была в этом проекте интересная мысль о специализации академий: каждая академия, несмотря на общецерковное значение, может иметь и свою специфическую задачу, которая не умаляет, а повышает ее общецерковное значение. Исходя из этого принципа, можно было бы ввести некоторое разнообразие в состав предметов разных академий. Для удержания в КазДА миссионерских предметов Конференция предлагала исключить из круга наук этой академии всеобщую гражданскую историю и физико-математические науки. Преподавателей в семинарии Казанского округа по этим наукам предлагалось брать из МДА.

В остальных проектах духовных академий 1867 г. появлялась мысль о некоторой специализации наук внутри академий. 8 членов Конференции СПбДА, Конференции МДА и КДА оставляли в академиях науки и специально-богословские, и общеобразовательные, но делили их на общеобязательные «предметы по выбору».

Меньшинство столичной Конференции, добавляя к имеющимся в академиях наукам историю литературы, славянского языка и славянских наречий, космографию, предлагало: 1) все богословские науки, с оригинальными языками Священного Писания – еврейским и греческим, – сделать общеобязательными; 2) науки общеобразовательные, включая логику, психологию, историю философии и латинский язык, разбить на два параллельных отделения, философско-математическое и историко-филологическое, или выделить более мелкие группы, применительно к семинарским кафедрам; 3) из трех новейших языков оставить обязательным один. Некоторые представители этого меньшинства высказывались за введение выбора и в богословские науки, но второстепенные[398].

Конференция МДА предлагала вывести из состава преподаваемых наук патрологию и герменевтику, присоединяя их к догматике и Священному Писанию соответственно, и ввести историю литературы, русского языка и славянских наречий. При этом общеобязательными сделать все основные богословские, церковно-исторические и философские предметы (кроме истории философии), три древних языка, словесность и педагогику[399]. Остальные предметы разбить на пары, предоставив выбор одной науки из каждой пары: а) каноническое право или археология; б) обличительное богословие или история западных церквей; в) история философии или история литературы и языка русского и славянских племен; г) история гражданская – всеобщая и русская – или математика и физика. Изучение новых языков предлагалось не делать обязательным, но для желающих изучать языки иметь при академии лекторов[400].

Члены Конференции КДА не смогли прийти к единому мнению и представили четыре варианта состава наук в духовных академиях и способов их специализации[401].

A. Первая группа признавала общеобязательными предметами: 1) основное, догматическое и нравственное богословие; 2) Священное Писание с библейской историей, еврейским языком и древностями; 3) церковную общую и церковную русскую историю; 4) каноническое право; 5) очерки метафизики с историей философии; 6) педагогику. Остальные предметы делились на две группы для свободного выбора студентов[402].

Б. Другая группа признавала общеобязательными лишь следующие предметы: 1) основное, догматическое и нравственное богословие; 2) Священное Писание с еврейским языком; 3) метафизику с историей философии; 4) педагогику. Все остальные предметы делились на два отдела, для выбора студентов, – один с преобладанием наук теоретических, другой – исторических[403].

B. Третья группа КДА полагала необходимым обязательное изучение всех предметов программы, но с выделением из каждой науки некоторых отделов или частей, которые и могут составлять предметы специального изучения.

Г. Четвертая группа КДА предлагала сохранить ныне существующие порядки, но с исключением некоторых предметов.

Кроме того, к учебному процессу относились следующие предложения Конференций:

а) курсы в академии сделать одногодичными, для удобства преподавания;

б) определение числа уроков для каждой науки предоставить Конференциям;

в) количество сочинений уменьшить;

г) полугодовые экзамены отменить, на годовых ввести балльную систему оценок и предоставить проведение экзамена специалистам по предметам, а не начальству.

Некоторые изменения предлагалось ввести в существующую систему научной богословской аттестации, открыв возможность получения докторской степени не только лицам духовным, но и светским[404]. Проект КазДА выдвигал предложение о предоставлении духовным академиям права присуждать ученые степени магистра и доктора философии.

Предлагались некоторые изменения в формировании преподавательской корпорации. Принципиального расширения численного состава преподавателей в проектах не предлагалось – от 18 до 24[405] – но все проекты пытались сформулировать определенные требования к качественному составу. Если для бакалавра (в СПбДА – доцента) Конференции традиционно требовали магистерскую степень, то для ординарного профессора одни проекты требовали определенный преподавательский стаж (МДА – не менее 8 лет), другие – самостоятельный научный печатный труд по специальности (СПбДА, КДА). Определенного требования к ученой степени кандидата на профессорскую кафедру сформулировать было нельзя, пока докторская богословская степень оставалась доступной лишь лицам священного сана.

Во всех проектах прозвучало желание преподавательских корпораций более активно и действенно участвовать в учебном процессе и иметь на этот процесс влияние. Предлагалось значительно расширить круг дел, обсуждаемых и решаемых Конференциями, передав им часть учебных дел из Внутренних правлений; избрание ректора, как руководителя учебного процесса, поручить Конференциям, с утверждением Святейшим Синодом. Все Конференции считали необходимым повысить статус преподавателя: ректор не должен делать ему замечаний, но сообщать о замеченных недостатках Конференции. Необходимым условием для совершенствования учебно-научного процесса было названо сосредоточение корпорации исключительно на этом деле, а для этого следовало сравнять оклады преподавателей духовных академий с окладами преподавателей университетов[406].

Каждый проект пытался разработать особую систему подготовки преподавателей духовных академий: МДА и КДА предлагали лицам, избранным в бакалавры, давать оплачиваемый год для подготовки к кафедре (приват-доцентура), КазДА – оставлять лучших студентов на год стипендиатами. Университетская идея – «профессорского стипендиатства» лучших выпускников, а также посылка их за границу – не могла не появиться в проектах духовных академий[407].

О составе студентов высказались лишь две Конференции. По мнению Конференции СПбДА, в студенты академии должны приниматься все выпускники семинарий, гимназий и других средних учебных заведений. Конференция МДА настаивала на сохранении традиционного варианта: лишь перворазрядные воспитанники семинарий и студенты университетов, а также воспитанники других учебных заведений, но не иначе как по сдаче экзаменов в семинарии и получении перворазрядного аттестата. Обе Конференции настаивали на непременном проведении полноценного вступительного экзамена, в этом старая традиция должна быть изменена. Все Конференции считали возможным допущение в академии вольнослушателей, причем отмечали полезность этого для богословской науки и духовного просвещения.

Конференции упоминали и о предполагаемом уничтожении духовно-учебных округов. МДА отстаивала необходимость сохранения старой системы: нравственно-научное влияние академий на семинарии перейдет в бюрократически-юридическое при разрыве этой связи и централизованном подчинении семинарий. Остальные академии, не настаивая на сохранении административного подчинения, указывают на пользу учебно-методической связи академий и семинарий для всего процесса богословского образования и правильного нравственного настроя всей духовно-учебной системы.

Важным дополнением к официальным проектам Конференций духовных академий стали частные мнения, опубликованные на страницах периодических изданий академий. С одной стороны, это была возможность высказаться тем, кто не входил в состав Конференций, но имел свое представление о проблемах высшего духовного образования и путях его совершенствования. С другой стороны, вольный стиль журнальной статьи позволял делать замечания и проводить рассуждения, недопустимые в официальном документе.

Ряд таких частных мнений появился одновременно с проектами, в марте – мае 1867 г. Авторами статей были либо преподаватели академий, либо их выпускники. Общество, лично не причастное к духовно-учебному процессу, в 1867 г. еще не дерзало обсуждать дела высшей духовной школы, сосредоточив свое внимание на проблемах и неурядицах семинарий и училищ. Если в эти годы и появлялись в светской периодике статьи, касающиеся академий, они не носили серьезного характера.

В мартовском номере «Христианского чтения» за 1867 г. было напечатано два мнения по поводу грядущей реформы академий, подписанные А.Х., П.С., в майской еще одно – протоиерея Иоанна Базарова[408].

Две первые статьи предварялись замечанием редакции по поводу готовящейся реформы духовных академий: она называлась «неминуемой» – по причине уже происходящей семинарской реформы, – но в то же время безнадежной: «всестороннего улучшения наших академий» от нее не ждали[409]. Две главные проблемы, тесно связанные между собою, невыгодно отличали духовные академии от других высших учебных заведений: отчужденность от общеобразовательных заведений и отсутствие единой цели. Педагогическая задача академий не давала развиться в должной степени ни богословской науке, ни специальному преподаванию богословия. Парадокс заключался в том, что подготовленная семинарская реформа сохраняет за академиями обязанность готовить преподавателей по общеобразовательным предметам, что перенесет в новый устав старые проблемы: академии должны в миниатюре составлять целые университеты.

Редакция, пытаясь сохранить объективность, не высказывала пожелания о преобразовании академий в богословские факультеты, но с печалью замечала: преподавание в академиях общеобразовательных наук, а в университетах богословских, не дает твердой постановки ни тем, ни другим.

В статье А.Х., созвучно с мнением редакции, указывалась причина слабого развития богословской науки в России: соединение в духовно-учебных заведениях общеобразовательной и специальной задач[410]. Самым естественным и желанным решением было бы превращение духовного образования в специальное богословское, как во всех других странах, но Комитет по преобразованию семинарий не счел это возможным, и реформа духовных академий не может в этом вопросе ничего изменить.

Автор статьи видел все же возможность улучшения постановки учебного процесса в академиях. Для этого необходимо: 1) изменить состав кафедр в духовных академиях, богословских и общеобразовательных; 2) специализировать занятия студентов, учредив «нечто подобное факультетам»; 3) изменить методы преподавания, отказавшись от схоластических традиций, укоренившихся в русском духовном образовании[411]. А также: 1) науку о Священном Писании разделить на две кафедры – библиологию и герменевтику с экзегетикой; 2) введение в богословие – предмет обзорный и неглубокий – преобразовать в общее богословие, или апологетику, придав ему научную постановку философии религии и поставив задачу научного «оправдания» основных богословских истин; 3) в курс догматического богословия ввести историческое изложение; 4) в нравственном богословии отойти от бесцельного «семинарского» метода – свода нравственных правил, дав научное исследование о началах христианской нравственности, на основаниях богословских, исторических, психологических, вероисповедных разностей; 5) из догматики выделить курс сравнительного богословия, сместив акцент с полемики на сравнительный анализ; 6) каноническому праву и литургике с церковными древностями дать историческую постановку; 7) увеличить число исторических кафедр (две кафедры на всеобщую церковную историю, особые – на отечественную церковную историю и на историю раскола); 8) исключить патрологию и пастырское богословие, относя «практический элемент» пастырского богословия к педагогике.

Из предложений, относящихся к небогословским наукам, наиболее интересны следующие: 1) расширить изучение психологии в ущерб метафизике; 2) ввести отдельную кафедру истории русского языка и русской и славянской литератур; 3) изменить методы преподавания: фактически-прагматическое чтение заменить историографическим, уделяя внимание критическому обозрению первоисточников и методологии; 4) выделить отдельную кафедру для отечественной истории; 5) ввести в учебные планы академий космографию и весь цикл естественных наук – с научно-апологетическими целями; 6) усилить преподавание языков, особенно новых, как необходимого средства расширения специально-научного кругозора; 7) перестроить преподавание педагогики, соединив общую христианскую педагогику с пастырской.

Автор предлагал четыре специальных группы: две богословские – положительного и исторического богословия – и две общеобразовательные – гражданской истории и физико-математических наук[412]. Специализация неглубока: 2–4 специальные науки, при массивном общеобязательном курсе из 6 богословских и 8 небогословских предметов[413]. Но в предложенной системе специализации немного нового: выделение «положительного» и «исторического» богословия было популярно в эти годы, вошло отчасти и в проекты духовных академий, две группы общеобразовательных наук, вводимые с педагогической целью, повторяют первую специализацию, введенную в СПбДА в 1810 г.[414]

Статья П.С. не ставила под сомнение ни разумность двойной задачи духовных академий, ни необходимость совмещения в высшем духовном образовании богословского и общеобразовательного элемента[415]. Автор даже предлагал расширить состав общеобразовательных наук введением истории литератур, естественных наук, гражданского законоведения и политики, но не указывал путей полноценного развития этих наук в недрах академии и способов борьбы с многопредметностью[416]. Небогословские науки предлагается читать кратко, но основательно, полагаясь на профессиональное чутье «профессора-специалиста». Но при этом не уточнял: должны академии сами воспитать этих профессоров или приглашать их из университетов.

П.С. давал и практические советы по совершенствованию преподавания, большая часть которых повторяла указания 1808–1814 гг., так и не исполненные во всей полноте. Но на два предложения П.С. следует обратить внимание: 1) активизировать знания студентов по читаемым курсам практическими занятиями; 2) ввести специально-педагогические занятия, привлекая студентов к преподаванию в средних учебных заведениях[417].

Статья П.С. представляла любопытный пример синтеза старых традиций и новых идей: призывы к учету чаяний современного общества и последних достижений науки, к введению нетрадиционных для духовной школы форм обучения сочетались с моралистическими рассуждениями начала века[418].

Статья протоиерея И. Базарова являлась комментарием на два предыдущие мнения[419]. «Нужда всезнания почти неоспорима», но эта задача противоречит назначению академий как специальных высших заведений, и ему академии не отвечают. Ars longa, vita brevis – высшие учебные заведения не должны гнаться за посторонними предметами, иначе их подстерегает опасность не достигнуть главной своей цели, для академий – это опасность не подготовить специалистов-богословов.

Протоиерей И. Базаров считал, что вопрос о возможности научного богословия и исследований в этой области уже решен, следует идти в выбранном направлении, соблюдая общие правила научного познания. Но русские высшие богословские школы не могут идти этим путем и решать собственно проблемы научного богословия. Традиционная обособленность духовной школы – status in statu – обрекает академии на безнадежные попытки сделаться «целым университетом в миниатюре», а одновременно и «целой обширной академией наук». Гораздо проще и естественнее было бы приглашать преподавателей-профессионалов по светским наукам с соответствующих университетских факультетов, а не требовать от семинарского преподавателя математики или космографии высшего богословского образования.

По мнению протоиерея Иоанна Базарова, проводимая реформа духовной школы заходит в тупик, и именно на «академическом» этапе. Основная причина – непоследовательность ее проведения: усмотрев главную беду духовенства и духовной школы в обособленности их от общества, инициаторы реформы повернули назад и решили оставить академии в роли универсальных педагогических институтов. Волшебный круг, из которого думали выйти, вновь замкнулся.

Но главная проблема академий – научно-богословская: богословие в России в таких условиях обречено преподаваться не научно, а «педагогически», ориентируясь на семинарию. Это не позволит ему исполнить ни одну из двух своих главных задач: научные исследования и религиозное просвещение. Протоиерей И. Базаров, хорошо знакомый с немецким богословским образованием, предлагает свой проект специализации высшего духовного образования. Он указывает не только на ущербность, но и на вред системы специализации, предложенной А.Х.: она настроена лишь на подготовку учительскую. Именно это дробление курса духовных академий с педагогической целью разрушает богословскую направленность академий. Под специализацией духовных академий протоиерей Иоанн понимает специализацию богословия, то есть преобразование академий «в исключительно богословском направлении». Таким образом, в главном протоиерей И. Базаров единомыслен с большинством Конференции СПбДА[420].

Три «частные мнения», предложенные редакцией «Христианского чтения» в дополнение к проектам академий, представляют пеструю палитру воззрений на главные проблемы высшего духовного образования, начатую реформу и задачи деятельности академий. Все они исходят из среды столичной академии, но их авторы – лица разных поколений и разного духовно-учебного и богословского опыта. В решении основного вопроса эти мнения реализуют три направления, уже отмеченные в классификации проектов духовных академий: традиционное сохранение полноты курса, богословская специализация академий, внутренняя богословская специализация.

В майском номере другого журнала – «Трудов Киевской духовной академии» – появились еще две статьи по вопросу о преобразовании академий. Оба автора – члены профессорско-преподавательской корпорации КДА: экстраординарный профессор гомилетики В.Ф. Певницкий, второй магистр 17-го курса КДА (1855), и экстраординарный профессор древней церковной истории

А.Д. Воронов, первый магистр 23-го курса МДА (1862)[421].

Главный тезис, заявленный В.Ф. Певницким, был неожидан для предреформенной обстановки: отметив разнообразие мнений в преподавательских кругах по поводу предстоящей реформы, автор делал вывод, что этот вопрос еще «мало разработан и выяснен», и преобразование не является необходимым. За Уставом 1808–1814 гг. В.Ф. Певницкий признавал не только историческую, но и современную ценность: «Старый устав академий еще не отжил своего срока»[422]. Опыт его действия вполне удачен, демонстрирует жизнестойкость и реальность – в отличие от «отвлеченной мысли» реформаторов-теоретиков.

Такой вывод профессор Певницкий сделал из аналитического рассмотрения основных идей, высказываемых в духовно-учебной среде – единственной, мнение которой профессионально и заслуживает внимания. Предлагаются два способа борьбы с многопредметностью, препятствующей специальному развитию богословия: либо уподобить духовные академии университетскому богословскому факультету, исключив из программ все гуманитарные предметы, либо превратить в мини-университеты, разделив большую часть предметов на группы, по quasi факультетскому принципу. Ни один из них не отвечает идее высшего богословского образования, и главная ошибка – в непонимании истинного значения гуманитарных наук в курсе духовных академий. Оно не в подготовке преподавателей для семинарий, но во внутренней связи богословия с другими науками, которую не так просто определить. Но если это понимание не будет лежать в основе составления учебных планов духовных академий, то даже при всей обширности они будут лишь механическим соединением, а не органическим целым. Но специализация внутри богословия – если и возможна в предметах второстепенных, то в более серьезном варианте неизбежно ведет к ущербности полноты и прочности богословского образования, к «преждевременному приурочению несозревшей и недоученной мысли к какой-либо тесной ячейке».

Предложенная В.Ф. Певницким идея – преодоление современной излишней раздробленности: шесть богословских кафедр (экзегетического, догматического, нравственного богословия, церковной истории (всеобщей и русской), истории церковной словесности и канонического права), и четыре светских (философии, словесности, гражданской истории и физики). Как видим, это вариант Устава 1814 г., с изъятием класса языков и закреплением структурного деления богословского класса[423]. Остальные предметы, вошедшие в курс духовных академий, надо присоединить к указанным: основное богословие – к догматике, библейскую историю – к Священному Писанию, литургику – к нравственному богословию и церковной истории, обличительное богословие поделить между догматикой и церковной историей, учение о русском расколе – к русской церковной истории, при местной же необходимости возможно открытие особой кафедры.

В советах В.Ф. Певницкого о специальном – высшем богословском – преподавании нет ничего существенно нового: догматическое богословие следует изучать с исторической и апологетической сторон, «положительная» его сторона уже известна по семинарии; философия, напротив, должна давать не только историю философских систем, но систематическую часть; в исторических науках должно обращать внимание более на «нравственные законы человеческой жизни». Многие из этих рекомендаций были высказаны еще в Уставе 1814 г., другие явились следствием более поздних тенденций. Но эти рекомендации не снимали главного вопроса: можно ли, несмотря на развитие наук, удерживать их в высшей богословской школе в прежних рамках?

Вторая из киевских статей в целом созвучна первой, хотя в отдельных предложениях ей противостоит[424]. А.Д. Воронов видел две основные причины проблемы многопредметности: 1) широкий энциклопедизм образования, 2) излишнее разветвление богословских наук. Но изгнанием гуманитарных наук из академий усилится разрыв богословия с этими науками. Предложенное решение проблемы многопредметности традиционно: отменить обязательность небогословских наук (кроме метафизики и истории философии), разделив на две группы – одну с преобладающим характером наук теоретических, другую – исторических[425]. Второй шаг, рекомендованный А.Д. Вороновым, – укрупнение наук богословских, и в этом он более радикален, чем его коллега

В.Ф. Певницкий. В общеобязательном богословском курсе предлагались три науки: 1) «изучение основного источника богословия» – Священное Писание; 2) «учение о религии вообще, религии откровенной, о христианских догматах и христианской нравственности» – богословие основное, догматическое, нравственное; 3) «изучение усвоения и раскрытия откровенной религии и христианства в исторической жизни человека» – библейская и церковная история. Это состав основного теоретического богословского образования.

Остальные богословские предметы, вошедшие в учебные планы академий после 1814 г., – обличительное богословие, учение о русском расколе, патрология и археология – не представляли самостоятельных наук, но имели либо прикладное значение (первые две), либо специально-вспомогательное (две последние). Прикладные предметы стоит преподавать лишь там, где в этом есть местная необходимость: например, в МДА можно учредить дополнительно кафедру учения о русском расколе, в КДА – историю католичества в России, в СПбДА – историю протестантизма в России, в КазДА – учение о религиях инородцев Поволжья и Сибири. Это предложение перекликается с идеей проекта КазДА о специализации академий. Патрология и археология могут преподаваться параллельно, по выбору. Однако стоит ввести в качестве обязательных и обратить внимание на серьезную постановку практических наук – канонического права, церковного красноречия и особенно – пастырского богословия с педагогикой.

Несмотря на видимую «компактность» богословского курса, автор проекта предлагал выделить на каждую из главных богословских наук несколько кафедр[426]. Так что в общей сложности число рекомендуемых им общеобязательных наук практически совпадало с одним из вариантов, предложенных КДА (вар. А), и превышает общеобязательный набор наук, предложенный другой группой киевлян (вар. Б).

Как видно из приведенного обзора статей, в первой половине 1867 г. в обсуждении предстоящей реформы духовных академий главной темой становится преобразование учебной части академий. Болезненная тема последних лет – скудное жалованье преподавателей – еще не была окончательно разрешена, но недавнее повышение окладов из местных средств и предусматривающий увеличение штатов семинарский проект устава внушали определенные надежды в материальном отношении и давали возможность сосредоточиться на учебном вопросе. Административная сторона, как показывает рассмотрение частных мнений, значительно меньше волнует преподавателей, нежели ответственные органы – Конференции[427].

Таким образом, проекты Конференций духовных академий и частные мнения были едины в определении главных проблем духовно-академического образования – многопредметности и слабой подготовленности выпускников к какой-либо конкретной деятельности. Все авторы усматривали причину этих проблем в соединении двух задач духовных академий – специально-богословской и общепедагогической. Реформа должна была определить приоритетность этих задач и преобразовать все стороны деятельности академий для наилучшего исполнения прежде всего главной задачи.

Но попытки ответить на вопрос о соотношении задач академий открыли более глубокие проблемы: 1) неопределенность главной цели деятельности академий и отсутствие структурирующей идеи построения учебного плана; 2) неопределенность внутренней структуры богословия, не позволяющая выделить возможные направления богословской специализации; 3) неопределенность отношения богословия с другими науками. Эти нерешенные проблемы имели следствием неопределенность состава наук духовных академий в целом и в учебном плане каждого студента, места небогословских наук в духовных академиях.

Анализ содержания проектов 1867 г. позволяет разделить их на два основные направления: 1) утверждающие абсолютный приоритет специально-богословской задачи духовных академий перед обще-педагогической (проект большинства СПбДА; мнение протоиерея И. Базарова); 2) настаивающие на равноценности общепедагогической задачи академий (все остальные). Первое направление предлагало приблизить академии по составу наук к богословским факультетам, хотя и с подчинением Святейшему Синоду. Второе направление, соглашаясь с необходимостью научно-учебного богословского развития академий, вменяло им в обязанность готовить преподавателей-специалистов по всем наукам семинарского курса.

Все остальные вопросы деятельности духовных академий проекты решали, исходя из двух принципов: 1) создание условий для учебно-научной специализации преподавателей духовных академий; 2) предоставление всем членам преподавательских корпораций возможности активно участвовать в учебном процессе и решении связанных с ним вопросов.

В проектах можно выделить три основных принципа построения высшего духовного образования: 1) богословская специализация академий; 2) «консервация» состава наук, сложившегося к 1860-м гг.; 3) «открытая модель» соответствия духовного образования современным запросам, научным и общественным.

При варианте богословской специализации присутствие и постановка светских наук определялись исключительно их полезностью для богословского образования. При варианте «консервации» естественному процессу дифференциации наук противопоставлялось их укрупнение. При варианте «открытой модели» или «развития» состав наук специально не сдерживался, определяясь потребностями науки, общественными запросами к духовенству и т. д. (П.С.) Некоторые проекты предлагали комбинации этих принципов по отношению к наукам богословским и светским: например, «консервация» наук светских при развитии богословского состава (КазДА).

Ни один из этих вариантов не являлся вполне удовлетворительным, к каждому предъявлялись претензии. Богословская специализация академий лишала духовную школу педагогической самостоятельности и имела в перспективе проблему «богословской» многопредметности. «Консервация» подразумевала искусственные приемы: стабилизацию содержания учебных программ, противоречащую естественному развитию наук, или специализацию «дополнительных» разделов наук. Открытая модель усиливала многопредметность, требуя внутренней специализации в той или иной форме. Можно согласиться с В.Ф. Певницким: составить из этих проектов и предложений единое «мнение» не представлялось возможным.

После получения проектов Конференций разработка реформы духовных академий приняла активную форму. 28 июня (5 июля) 1867 г. состоялось определение Святейшего Синода, Высочайше утвержденное 15 июля, об учреждении особого Комитета для обсуждения вопроса о преобразовании духовных академий и для составления нового устава духовных академий[428]. Председателем этого Комитета предположено было назначить архиепископа Нижегородского Нектария (Надеждина), «как председательствующего в бывшем Комитете по преобразованию духовных семинарий и училищ» 1866 г.[429] Однако состав Комитета определен не был, об этом было решено «судить особо».

Как показала деятельность Комитета 1866–1867 гг., преосвященный Нектарий положительно относился к планируемым гр. Толстым преобразованиям, при этом собственных идей и планов не имел. Некоторые современники оценивали эту позицию более резко: «Нектария светские притянули потому, что он неустойчив в мнениях, а потому его можно будет склонить и против мнения прочих духовных, когда захочется провести что-либо такое вопреки настоянию прочих духовных». В процессе работы «семинарского» Комитета в духовно-учебных кругах неоднократно замечали, что «Нектарий сильно клонит на сторону светских»[430]. Архиепископа Нектария считали к этому времени в церковных кругах «человеком Толстого», ибо обер-прокурор принимал в нем участие. В 1866 г. епископ Нектарий, вызванный для присутствия в Синоде, был назначен заместителем председателя комиссии по преобразованию духовно-учебных заведений, а после отбытия преосвященного Арсения в епархию стал председателем. И хотя Комитет работал непросто и не сумел прийти к единому мнению, преосвященный Нектарий при этом проявил стойкость и определенное искусство, сохранив верность линии графа Толстого[431]. Видимо, граф Толстой был доволен: следующие шаги преосвященного Нектария по иерархической лестнице совпадали с вехами духовно-учебных реформ[432].

Разорванная уставами 14 мая 1867 г. связь семинарий с академиями летом того же года привела к плачевной ситуации: из окончивших в 1867 г. курс в КДА 53 воспитанников к сентябрю только 5 определились на наставнические места в семинарии. Ректор архимандрит Филарет (Филаретов) дважды запрашивал товарища обер-прокурора – что же делать с окончившими курс студентами? – но ответа не получил. Огорченный ректор писал ректору МДА протоиерею А.В. Горскому: «Студенты разбрелись по разным местам, и скоро ни одного не найдут»[433]. Осенью того же года на незамещенные наставнические вакансии жаловались в Учебный комитет и лично обер-прокурору ректоры семинарий. 18 января 1868 г. Учебный комитет посвятил этому вопросу особое заседание, а 24 января вопрос о «замещении наставнических мест в семинариях» рассматривался в Синоде. Представленная статистика не вызывала оптимизма: из 107 воспитанников Санкт-Петербургской и Киевской духовных академий, выпущенных в 1867 г., к середине учебного года поступили на службу 50, уволились из духовного звания 2, выбыли за границу (иностранцы) 6, и остаются без назначения 49. Синод утвердил предложенную Учебным комитетом систему «поимки» и определения на службу «рассеявшихся» по епархиям академиков, а также «предотвращения на будущее время» подобных плачевных ситуаций[434]. Но было ясно, что вопрос должен быть решен более основательно.

Внутренняя жизнь духовных академий ставила вопросы, которые также уже не решались параграфами Устава 1814 г. Принимались временные решения, но необходимость скорейшего составления нового стабильного Устава была очевидна.

Но после назначения председателя Комитета в деле преобразования академий последовал полугодовой перерыв: у обер-прокурора – главного инициатора реформы – не было возможности заняться подбором членов нового Комитета, ибо главной задачей лета и осени 1867 г. было формирование состава Учебного комитета и введение нового Устава в ряде семинарий и духовных училищ[435]. Однако об «академическом» Комитете Д.А. Толстой в эти полгода не забывал. 22 декабря 1867 г. в письме к своему товарищу по руководству Министерством народного просвещения И.Д. Делянову, он писал о необходимости присутствия в составе Комитета по преобразованию академий представителей от университетов и советовался о конкретных лицах, называя профессоров Срезневского, Григорьева, Андреевского[436]. За эти полгода часть общества, проявляющая интерес к высшему духовному образованию, успела ознакомиться с опубликованными в «Христианском чтении» и «Северной почте» проектами Конференций духовных академий.

Сразу после рождественских каникул, 8 января 1868 г., гр. Д.А. Толстой вошел в Святейший Синод с предложением о назначении членов «академического» Комитета, которое было принято без изменений. Комитет состоял из следующих лиц: главного священника армии и флотов протоиерея М.И. Богословского, председателя Учебного комитета протоиерея И.В. Васильева, ректора СПбДА протоиерея И.Л. Янышева, ректора СПбДС архимандрита Павла (Лебедева; с 4 сентября 1868 г. епископа), профессора СПбДА Е.И. Ловягина (он же был назначен делопроизводителем Комитета), профессора СПбДА И.А. Чистовича, члена Ученого комитета при Министерстве народного просвещения А.Д. Галахова, профессора столичного университета И.Е. Андреевского и директора Канцелярии обер-прокурора Синода Н.А. Сергиевского[437].

Состав Комитета сразу вызвал два серьезных упрека в духовных и духовно-учебных кругах: равенство числа светских членов с духовными, при минимальном представительстве монашества; отсутствие представителей всех духовных академий, кроме столичной[438]. Внутренние несогласия и отсутствие единства в решениях Комитетов 1860–1862 и 1866–1867 гг. побудили членов нового Комитета заключить соглашение об окончательном решении вопросов большинством голосов, без представления особых мнений. Это дало возможность выполнить наказ Синода: составить проект нового Устава духовных академий не позже первой половины 1868 г. Чьи же голоса звучали в этом едином мнении?

Протоиерей Михаил Измаилович Богословский – участник Комитетов 1860–1862 и 1866–1867 гг., человек очень авторитетный в кругах духовных и светских. Жизнь духовных академий он знал и как студент – первый магистр 9-го курса СПбДА, и как преподаватель, и как член Конференции СПбДА. Во взглядах протоиерей Михаил был, видимо, достаточно самостоятелен. Но его авторитет и относительно «мирная» деятельность в предыдущих комитетах делали его если не сочувствующим, то, по крайней мере, лояльным к идеям обер-прокурора. Тем не менее в комитетских обсуждениях он занимал наиболее «консервативную» позицию[439].

Протоиереи И.В. Васильев и И.Л. Янышев – председатель Учебного комитета и ректор столичной академии – вошли в Комитет 1868 г. «по должности». Но симпатия и доверие обер-прокурора, насколько они вообще были свойственны графу Толстому, к ним были несомненны. Известно было и их сочувствие новым идеям, по крайней мере, в их применении к вопросам, связанным с высшим духовным образованием.

Единственный представитель черного духовенства, за исключением председателя, вошедший в Комитет, – архимандрит, вскоре епископ, Павел (Лебедев), – магистр столичной академии. Он считался сочувствующим новым веяниям, хотя, видимо, с разумной сдержанностью, и не во всем. По окончании первого этапа составления проекта был хиротонисан в викарного епископа[440].

Из пяти мирян, вошедших в состав Комитета, двое – профессора Е.И. Ловягин и И.А. Чистович – представляли столичную академию, и уже этим объяснялось включение их в состав Комитета. Были у них и «дополнительные достоинства»: знаток греческого языка Е.И. Ловягин пользовался особой симпатией «классициста» графа Д.А. Толстого, И.А. Чистович был членом Учебного комитета, при этом имел родственные связи с могущественным протопресвитером В.Б. Бажановым.

Включение в Комитет представителей светской высшей школы – А.Д. Галахова и И.Е. Андреевского – многие объясняли желанием обер-прокурора приблизить академии к университетам. Но профессора Галахов и Андреевский могли дать дельный совет по проведению реформы высшей школы, ибо активно участвовали в разработке университетского Устава 1863 г. и пожинали плоды его введения: первый как член Ученого комитета при Министерстве народного просвещения, второй – как профессор Санкт-Петербургского университета[441].

Активный деятель духовно-учебных реформ 1860-х гг. Н.А. Сергиевский при обсуждении проблем высшего духовного образования был особенно полезен: имея личный опыт учебы и преподавания в МДА, он дополнил его изучением западных богословских школ.

Комитет открыл заседания 23 января 1868 г. и продолжал их до Пасхи. В дневнике ректора МДА протоиерея А.В. Горского сохранилось пожелание императора к проектируемой реформе духовных академий, пересказанное графом Д.А. Толстым: «Государю неугодно сделать из академии факультет университетский, но он желает сохранить их самостоятельность». Причина была приведена отнюдь не учебная, но нравственная: за университетами нельзя иметь наблюдение с нравственной точки зрения, а в академиях должно быть обращено особое внимание на эту сторону. Обер-прокурор добавил к словам императора свое понимание предполагаемого преобразования: «Не будучи факультетом университета, духовная академия не должна захватывать предметов университетского образования, должна быть собственно богословским [курсив мой – С.Н.] высшим училищем, разрабатывать науки богословские… у нас нет денег, чтобы в академиях везде открывать кафедры по наукам не прямо богословским, исключая, впрочем, философию»[442].

Граф Д.А. Толстой, имея в подчинении систему светского образования, пытался и духовные школы включить в эту систему, как часть ее: если академии нельзя было прямо заменить богословскими факультетами при университетах, то все же они должны быть превращены в специальные высшие школы по определенной области – богословию. Таким образом, должна быть разрушена целостная система духовных школ, независимая от светского образования, тщательно охраняемая на протяжении второй половины XVIII в. и утверждаемая в первой половине XIX в. Старая система церковной школы, параллельная системе школы государственной, со строгим преемством ступеней, начала разрушаться университетской реформой 1863 г. и семинарской – 1867 г. Созвучна им должна была быть, по мнению обер-прокурора, и реформа духовных академий. У графа Д.А. Толстого было и особое пожелание к проводимой реформе: последовательный приверженец классицизма считал постановку преподавания древних языков в духовной школе старомодной и был уверен в необходимости привлечения к их преподаванию светских специалистов.

На первых заседаниях Комитета были определены главные основания грядущего преобразования: 1) дать академиям больше жизненности и самостоятельности в их внешней и внутренней деятельности; 2) усилить высшее духовное образование введением в академиях специализации преподавания и изучения предметов; 3) открыть доступ в академии лицам всех состояний [сословий – С.Н.]; 4) увеличить оклады наставникам и прочие средства академий. К июню 1868 г. Комитет представил в Святейший Синод проект нового Устава духовных академий с объяснительной запиской. Проект заимствовал отдельные идеи из мнений Конференций, включив их, однако, в совершенно новую концепцию, в которой предполагалось:

• все науки, входящие в состав академий, распределить по трем отделениям: специально-богословскому, богословско-историческому, философскому (§ 3) (в СПбДА учредить четвертое отделение – физико-математическое (прим. к § 3);

• ученые степени специализировать по отделениям, а в отделениях – по группам однородных наук;

• вместо Конференций учредить Советы, дающие право всем профессорам принимать участие во всех делах академии;

• учредить звание приват-доцентов;

• ввести годичный курс вместо двухгодичного;

• открыть доступ в академии лицам всех состояний;

• увеличить все суммы, отпускаемые на духовные академии.

Общеобязательными предметами являлись: 1) Священное Писание; 2) основное богословие; 3) догматическое богословие с историческим изложением догматов; 4) общая церковная история; 5) история философии; 6) педагогика; 7) один из новых языков (французский, немецкий или английский) (§ 105).

К специальным предметам богословского отделения были отнесены: 1) нравственное богословие; 2) сравнительное богословие;

3) патристика; 4) церковное право; 5) гомилетика с пастырским богословием; 6) литургика; 7) еврейский язык. К специальным предметам богословско-исторического отделения были отнесены: 1) история Русской Церкви; 2) церковное право; 3) учение о расколе; 4) русская гражданская история; 5) всеобщая гражданская история. К специальным предметам философского отделения были отнесены: 1) логика и психология; 2) метафизика и нравственная философия; 3) теория словесности и история русской литературы;

4) русский язык со славянскими наречиями; 5) греческий язык и словесность; 6) латинский язык и словесность (§ 106–108)[443].

Все преподаватели распределялись по отделениям, согласно занимаемой кафедре, преподаватели общеобразовательных предметов относились к тем отделениям, с которыми преподаваемые ими предметы «имели сродство»: так преподаватели словесных наук и лекторы иностранных языков были приписаны к философскому отделению (§ 110–114). Делался акцент на специализации преподавателей: соединение наук в одну кафедру, перемещение с кафедры на кафедру осуждалось и отменялось. Для приготовления преподавательских кадров вводилась система приват-доцентуры[444]. Отделения имели значительную самостоятельность: «ближайшее наблюдение» за преподавателями и общим ходом учебного процесса по отделению вверялось декану (§ 115), избираемому отделением из ординарных профессоров на 4 года и утверждаемому Святейшим Синодом (§ 116). Собрания отделения включали всех профессоров и доцентов, могли быть приглашаемы приват-доценты и лекторы, если решались вопросы, связанные с преподаваемыми ими предметами (§ 119).

В проекте Комитета 1868 г. появились еще два важных положения, ставших отличительными чертами нового Устава: особое устроение выпускного курса (§ 133) и публичная защита магистерских и докторских диссертаций (§ 139). Проект не скрывал многозадачности и неопределенности этой новой для академий формы: слушание лекций по педагогике и практически-педагогические занятия…. изучение науки по первым ее источникам и научный всесторонний анализ этих источников, ознакомление с лучшими иностранными и отечественными сочинениями, посещение лекций в университетах или «в иных специальных установлениях», «приготовление магистерской диссертации»[445].

Объяснительная записка напоминала, что преобразование академий последует университетской реформе 1863 г.[446] Это задавало проекту определенный настрой: речь идет о специальном высшем учебном заведении, и главная цель – устроить его сообразно с общими разумными принципами высшего образования. Здесь же указывалось назначение академий – приготовление образованных пастырей Церкви, но далее это назначение не упоминалось среди целей академий. Более того, от троякой цели, поставленной перед духовными академиями в 1808 г., оставалось лишь две ее составляющие: научная и практико-педагогическая. «Богословский радикализм», приближающий академии к богословским факультетам, не осуществлялся. Было, правда, указано, что российские университеты могут посодействовать духовным школам в педагогической задаче. Внешние функции духовных академий, вместе с соответствующими органами – Конференциями и Внешними правлениями – упразднялись, как мало способствующие основному предназначению академий. Внутренние правления превращались в Советы, через которые корпорация могла участвовать в организации учебного процесса.

Проект предполагал сосредоточить деятельность академий на ученой и учебно-богословской цели, для достижения которой при академиях разрешалось образование ученых обществ. Комитет признавал, что освобождение от педагогических забот и приближение академий к виду богословских факультетов дало бы необходимую свободу, которой обладают все высшие специальные учено-учебные заведения, но этого не делал. Подчиняя педагогическую задачу научной, проект ограничивал курс духовных академий науками, «существенно необходимыми как для всестороннего и основательного богословского образования, так и для успешного движения и развития самой богословской науки», и подготовку наставников для семинарий только по этим предметам[447]. Но практически это приводило лишь к выведению из программ физико-математических наук, с сохранением всех остальных. Три отделения, предложенные проектом, принципиально отличались от проектов Конференций: там из числа общеобязательных предметов выводились небогословские или «второстепенные», комитетский проект в отделения выводил основные богословские науки. Образующим принципом был заявлен не педагогический, а научно-богословский: выделялись «богословские науки положительные», «богословские науки исторические», «науки философские». В каждом отделении должны были даваться ученые степени по соответствующим наукам, в том числе по философии, при этом докторская степень требовалась для всех профессоров, ординарных и экстраординарных.

Предвидя обвинения в смелом переводе философии из разряда наук общеобразовательных в разряд специальных, имеющих особое отделение и даже ученые степени, Комитет приводил в защиту ряд аргументов: родство богословия и философии; параллельные пути приготовления людей к принятию спасения – через Закон и Писание или через разум и философию; значение философии для первых веков христианского богословия и святоотеческой апологетики; важность и успехи философии в русских духовных академиях. Однако неоднородность философского отделения была очевидна: в него были включены науки филологические. В одном из черновых вариантов это отделение так и названо – филологическим[448]. Вызывало недоумение и положение классических языков: странно было исключительное отнесение их к философскому отделению.

Предположение об исключении физико-математических наук из состава духовных академий вызвало в Комитете горячие дискуссии: это был шаг к нарушению традиций и к потере самостоятельности и изолированности духовной школы[449]. В проекте, впрочем, планировался для педагогических целей физико-математический факультет при СПбДА[450].

Объяснительная записка настаивала на необходимости открыть дорогу к богословскому образованию и пастырской стезе желающим того талантливым юношам из светских школ. Про вступительный экзамен говорилось неопределенно: гарантией зрелости служил перворазрядный аттестат.

Таким образом, сравнение проекта Устава, составленного Комитетом 1868 г., с проектами Конференций духовных академий показывает, что члены Комитета пытались осуществить синтез обоих направлений – то есть усилить академии как специально-богословские высшие школы и сохранить их педагогическую направленность. При этом они старались максимально использовать и частные предложения по отдельным учебно-научным вопросам. В то же время в проект Комитета были включены идеи, не заявленные в проектах Конференций и дающие принципиально новое решение главных проблем: введение внутренней богословской специализации, особое устроение выпускного курса как подготовки к научной и педагогической деятельности, четкое соответствие должностного положения с ученой степенью, реорганизация системы научной аттестации.

Главной особенностью проекта явилось сохранение в академиях всех наук, кроме физико-математических (для них образовывалось особое отделение, в СПбДА), но разделение большей их части по трем факультетам – богословскому, церковно-историческому, философскому.

Несомненное влияние принципов университетского образования на проект 1868 г. не дает тем не менее оснований утверждать непосредственную зависимость его положений от университетского Устава 1863 г. Более очевидна попытка ввести в жизнь академий некоторые элементы высшего светского образования, реализованные в разное время в российских и заграничных университетах: факультетское строение, специально-практические занятия, система приват-доцентуры, система научной аттестации, соответствие должностного положения с ученой степенью, диссертации pro venia legendi и т. д.

Положение проекта о допущении в академии выпускников светских школ с определенным образовательным цензом отвечало стремлениям времени – ликвидации сословной замкнутости духовной школы, кроме того, внушало надежды на то, что приток свежих сил компенсирует отток семинаристов в университеты. Однако это положение противоречило тезису, обосновывающему раннюю (с первого курса) «жесткую» (факультетскую) специализацию: абитуриенты прослушали в семинарии курсы практически по всем предметам общего богословского курса[451].

Проект и объяснительная записка были посланы для замечаний шести архиереям – митрополитам Московскому Иннокентию (Вениаминову) и Киевскому Арсению (Москвину), архиепископам Казанскому Антонию (Амфитеатрову), Харьковскому Макарию (Булгакову) и Могилевскому Евсевию (Орлинскому) и епископу Каменец-Подольскому Леонтию (Лебединскому) – и опубликованы для всеобщего обсуждения[452]. Отзывы епископата на проект 1868 г. были неоднозначны. Все шесть запрошенных архиереев критиковали проект, но конструктивно: указывали ущербность или опасные перспективы его положений и предлагали исправление.

Общий портрет архиереев.

Вверху: Антоний (Амфитеатров), архиепископ Казанский и Свияжский; Димитрий (Муретов), архиепископ Херсонский и Одесский; Макарий (Булгаков), архиепископ Литовский; Евсевий (Ильинский), экзарх Грузии, архиепископ Карталинский и Кахетинский; Антоний (Шокотов), архиепископ Кишиневский и Хотинский. Внизу: Иоанн (Петин), епископ Полтавский и Переяславский; Леонтий (Лебединский), епископ Подольский и Брацлавский; Порфирий (Успенский), епископ Чигиринский, викарий Киевской епархии

Московский митрополит Иннокентий (Вениаминов), созвавший для составления отзыва особый комитет из преподавателей МДА, сам высказал лишь два замечания: 1) в духовных академиях необходимо соблюдение церковного принципа – назначение ректоров Святейшим Синодом; 2) преподавание физико-математических наук желательно сохранить во всех академиях, причем не с педагогической, а с апологетической целью: «…обращать внимание учеников на открытия… в области естественного знания, и разъяснять их согласно с учением Святой Церкви, примиряя со Священным Писанием и ослабляя кажущиеся противоречия»[453].

Святитель Иннокентий (Вениаминов), митрополит Московский и Коломенский

Замечания созванного святителем Иннокентием комитета были созвучны проекту Конференции МДА 1867 г. и комментариям митрополита Филарета на этот проект. Комитет МДА высказался против факультетского деления: богословские науки так тесно между собою связаны, что неудобно разделять их на особые группы по факультетам, а предметы небогословские преподаются в академии не столь широко, чтобы требовать такого разделения. Но главный аргумент: трудно найти удовлетворительный принцип деления единого богословия, что демонстрирует проект Комитета 1868 г.[454]

Комитет МДА предлагал довольно обширный общеобязательный курс, при сохранении общих принципов Устава 1814 г.: пять основных составляющих – Священное Писание, богословский курс, церковно-исторический курс, философский курс и педагогика, с выделением 2–3 кафедр для каждой (кроме педагогики)[455]. Остальные предметы, не образуя особых отделений, предполагалось объединять в пары, как и в проекте Конференции МДА. Но теперь этому предложению давалось обоснование: относительная взаимозаменяемость предметов по составу изучаемых источников. Согласно со своим архипастырем, московский комитет отстаивал физико-математические науки, приводя два аргумента: 1) их важное вспомогательное значение для изучения философских и богословских наук; 2) научно-апологетическая задача: «…при усилившемся материалистическом настроении в обществе, в школе, в литературе, высшему духовному училищу небезопасно совсем выпускать из своих рук отрасль знания физического»[456]. Критиковалось принципиальное новшество проекта – особая постановка четвертого курса (§ 134): 1) сокращение на четверть времени, «предназначенного для наук», ущемит богословское образование; 2) к заявленным проектом «специально-практическим лекциям» академии не готовы, нет и четкого понимания их назначения[457]. Отмечалась неопределенность положения проекта о магистерских степенях и магистерских экзаменах (§ 137): какие науки должны входить в этот экзамен, какие степени должны получать магистры философского отделения[458].

Четыре архиерея – преосвященные Арсений (Москвин), Антоний (Амфитеатров), Евсевий (Орлинский) и Леонтий (Лебединский) – видели главную беду проекта в непонимании специфики высшего богословского образования.

Наиболее резко высказывался о проекте архиепископ Антоний – активный и последовательный борец с проводимыми реформами[459]. Он отмечал главную беду проекта и опасность для будущего духовных академий: преобладание светского духа над церковным. Уже в определении задач академии проектом 1868 г. была неполнота: Церкви нужны не просто высокоученые богословы, но «таковые именно в рясах, облеченные в священный сан и готовые служить на разных поприщах церковной деятельности». Цель «образовать благочестивых и просвещенных служителей слова Божия» стояла перед академиями в прежние годы[460] и успешно достигалась: школы давали настоятелей в монастыри, миссионеров в самые отдаленные страны, архиереев на разные епископские кафедры, известных и учеными трудами, и административной деятельностью, и миссионерскими подвигами, и пастырскими добродетелями, и даже святостью жизни. Исключение этой цели из § 1 свидетельствует об уже произошедшем сильном упадке церковности в академиях, но введение нового устава в предполагаемом духе довершит это[461]. Архиепископ Антоний предлагал меры предосторожности: 1) в уставе должно быть определенно сказано, что духовные академии имеют целью «приготовление благочестивых и просвещенных служителей Церкви»; 2) не только ректор, но инспектор и все профессоры богословских наук обязательно должны быть в духовном сане; 3) степень доктора богословия должна даваться только профессорам, имеющим священный сан, светским профессорам – только степень доктора философии.

Главную причину «нецерковности» архиепископ Антоний видел в стремлении Комитета 1868 г. устроить преобразование духовных академий по примеру университетской реформы 1863 г. При этом он одобрял стремление поставить академии на одинаковый с университетами уровень в учебном отношении и в правах, но в проекте – лишь механическое копирование: полную богословскую специализацию академий проект не проводил, но вводил публичные диспуты при защите диссертаций, выборность ректора и инспектора, Конференции заменял Советами, бакалавров – доцентами, вводил факультеты и деканов. Архиепископ Антоний подозревал составителей проекта в тайных симпатиях идее полной секуляризации академий – преобразования в университетские богословские факультеты – и против этого возражал. Для университетских слушателей довольно введенных Уставом 1863 г. кафедр церковной истории и канонического права, а профессиональное богословское образование должно быть под контролем церковной власти, развивая богословскую науку в строгом духе Православия.

Архиепископ Антоний предлагал освободить от публичной защиты диссертаций лиц священного сана, доказавших свою ученость длительной богословско-учебной практикой, «с полным одобрением начальства». Выделение четвертого курса для особых специально-практических занятий считал вредным: общий курс высшего духовного образования умаляется, а для практических занятий специальными предметами целого года слишком много. Но главный недостаток проекта – дробление богословских наук на богословско-общеобязательные, специально-богословские и историко-богословские. Архиепископ Антоний считал Устав 1814 г. вполне современным и защищал его от обвинения в «недостатке жизненности», выдвинутого в объяснительной записке к проекту: Устав 1814 г. просто не выполнялся изначально в задуманной полноте, а некоторые положения были совсем парализованы в эпоху Духовно-учебного управления.

Митрополит Арсений (Москвин), хотя признавал, что проект составлен «разумно и отчетливо», высказывал весьма существенные несогласия, созвучные критике архиепископа Антония[462]. Главную беду проекта митрополит Арсений, как и архиепископ Антоний, видел в желании составителей следовать университетскому Уставу 1863 г., который введен недавно и уже обнаружил недостатки. Дробление академий на факультеты неизбежно должно привести к упадку богословского знания и усилению разделений в преподавательских корпорациях. Настораживало митрополита Арсения перемещение акцента с общего богословского образования на специальные отделения: вступительные экзамены, вся учебная жизнь, экзамены на степень магистра, сочинение на ученую степень, – все связано исключительно с отделением. Ранняя специализация деформирует сознание будущего богослова и заставит, даже при сохранении основных богословских наук в числе общеобязательных, заниматься только теми из них, которые имеют отношение к его отделению. Преподаватели общеобязательных предметов, приписанные к одним отделениям, не будут иметь власти над студентами других отделений. Совет, состоя из лиц, заинтересованных по преимуществу частными проблемами своего отделения, не сможет радеть о развитии богословия в целом. Таким образом, новая постановка учебного дела, при наилучшем развитии его, обещала хороших специалистов-учителей, но односторонних, с поверхностным и сомнительным образованием, богословов[463].

Митрополит Арсений считал достаточным вариант Устава 1814 г.: группы предметов по выбору. Конкретные предложения митрополита Арсения по составу учебного плана были ориентированы на усиление пастырской и апологетической составляющих: гомилетику и нравственное богословие следовало бы сделать общеобязательными; физико-математические науки оставить во всех академиях[464].

Звание доктора богословия, по мнению митрополита Арсения, подобало только лицам духовного сана, заслуживающим того не одною ученостью, но и полезною службою Церкви. Кроме того, для укрепления церковности академий необходимо, по мнению митрополита Арсения, усилить власть местного архиерея над академией, вплоть до дарования ему права удаления от должности профессоров, деканов, инспектора и ректора, если заметит неправославное их направление. Надо было освободить проект от «варварской латыни»: ректора назвать правителем, инспектора – надзирателем, профессора – наставником, лектора – чтецом и т. д. При этом митрополит Арсений, считая, что всю жизненность идей может проверить только опыт, предлагал ввести составляемый Устав на 10 лет, по истечении которых исправить его и ввести уже окончательно.

Архиепископ Евсевий (Орлинский), солидарно с митрополитом Арсением и архиепископом Антонием, возражал «против раболепного следования университетскому уставу», особенно сказавшегося в разделении академий на отделения-факультеты[465]. Кроме того, его настораживал пропуск в названии академии слова «православная», а в формулировке цели академии – особого указания на приготовление пастырей. Архиепископ Евсевий был против предложенного варианта системы научной аттестации: он был против предоставления академиям права присуждать степени магистра и доктора философских и других светских наук, и против связи профессорского звания с докторской степенью.

Епископ Леонтий (Лебединский), в целом принимая проект, так же выражал недовольство факультетско-университетским делением академий: оно не благоприятствует единству духовного направления в академиях[466]. Кроме того, для соблюдения цели духовного образования не должно быть отделений с правом давать степени по предметам небогословским или недуховным. Интересно, что епископ Леонтий предлагал еще больше сократить общеобязательный курс, исключив из него общую церковную историю и историю философии, опустив нравственную философию, но добавив, из апологетических соображений, библейскую историю. Трехгодичный курс епископу Леонтию казался скудным: следует не отделять от него четвертый год, а добавить для практических занятий пятый. Высказал епископ Леонтий и нетрадиционное предложение: чтобы при выслуге известного срока в духовно-учебных заведениях воспитанники духовных академий имели право быть наставниками и в светских заведениях. Епископ Леонтий настаивал на важности духовно-учебного опыта для формирования правильных традиций, возражая против возможности избрания инспектора из числа доцентов и против ограничения службы профессоров 25 годами. Наконец введение «факультетов» и «деканов» он считал нелепым копированием университетских традиций, предлагая заменить их на «отделения» и их «председателей».

Архиепископ Макарий (Булгаков), оценивающий проект с точки зрения интересов богословской науки, также остался недоволен. Главная беда: проект не создает высших специально-богословских школ, но сохраняет старую многозадачность и губительную неопределенность. Архиепископ Макарий предлагал свою концепцию построения высшей духовной школы, созвучную заявленной цели проекта, но корректирующую предлагаемую специализацию[467].

В этом контрпроекте автор предлагал четко разделить две задачи академий: а) разработку и распространение богословских наук, высшее богословское образование и приготовление преподавателей-специалистов по наукам богословским; б) приготовление преподавателей по наукам общего образования для духовно-учебных заведений. Для каждой задачи следует учредить академии особого типа: богословские и педагогические[468]. Значение общеобразовательных предметов для подготовки богословов архиепископ Макарий считал преувеличенным: достаточно семинарского образования. В богословских академиях, кроме общеобязательного курса, богословские предметы разделялись на три отделения: богословское (или церковно-теоретическое), церковно-историческое, церковно-практическое[469]. В педагогических академиях тоже предлагалось три отделения: богословское, историко-филологическое и физико-математическое. Архиепископ Макарий предлагал сократить число общеобязательных предметов по сравнению с проектом 1868 г., ибо специальное богословское образование основывается на фундаменте, заложенном в семинарии, и отнести к ним: 1) философские науки (психологию и историю философии); 2) основное богословие; 3) педагогику; 4) один из новых языков.

Наборы специальных наук по отделениям выражали «идеи их организации». Богословское (церковно-теоретическое) отделение должно было включать: 1) науки, изучающие источники христианского учения: а) о Священном Писании, с еврейским языком; б) о Священном Предании и учение отцов Церкви; 2) науки, изучающие самое учение христианское: а) богословие догматическое; б) богословие нравственное; в) богословие обличительное.

Церковно-историческое отделение включало: 1) библейскую историю; 2) общую церковную историю; 3) историю Русской Церкви; 4) историю неправославных Церквей и обществ в России; 5) гражданскую историю как науку вспомогательную.

К отделению церковно-практическому архиепископ Макарий относил науки исключительно «пастырские», охватывающие три стороны пастырской деятельности – учительство, богослужение, управление: 1) пастырское богословие; 2) науки о церковном проповедничестве: а) гомилетику, б) историю духовной словесности, в) общую словесность как науку вспомогательную; 3) науки о церковном богослужении: а) церковную археологию, б) православную литургику, в) литургику неправославных Церквей и обществ; 4) науки о церковном управлении[470].

В педагогических академиях (КазДА или МДА) богословское отделение включало те же предметы, что и в богословских академиях. К отделению историко-филологическому относились: 1) философия: а) логика, б) метафизика, в) нравственная философия; 2) словесность; 3) история гражданская; 4) филология. К отделению физико-математическому: 1) чистая математика; 2) механика; 3) физика; 4) космография.

Архиепископ Макарий предлагал открыть высшие ученые степени по всем наукам, преподаваемым в академиях, и заменить выражение «доктор богословия или философии» словами «доктор тех или других наук, преподающихся в академии».

Идея архиепископа Макария об отделении подготовки преподавателей от подготовки пастырей и богословов не нова – она была высказана и в объяснительной записке к проекту 1868 г. Но Комитет объяснял причину отказа от этой идеи: содержание отдельных педагогических институтов для духовной школы слишком дорого, к тому же разделение было бы лишь территориальным (богословские академии должны были бы контролировать педагогические)[471].

Предложение о параллельном существовании богословских университетов и церковных педагогических институтов было очень привлекательно одновременным и независимым решением двух главных задач духовных академий: научной и педагогической. Богословские академии, не стесненные посторонними «педагогическими» обязанностями, могли наилучшим образом решать свои проблемы, выстраивать учебный курс и совершенствовать методы преподавания. Богословская наука получала широкие возможности для развития. Педагогические академии, освобожденные от необходимости думать о развитии богословской науки, были настроены на среднюю духовную школу, совершенствуясь по мере сил в предметах семинарского курса и составляя достойную конкуренцию университетским выпускникам. Семинарии обеспечивались бы наставниками, наученными в церковной среде и обладающими соответствующими методами, понятиями, благочестием, отношением к вере и Церкви, а молодежь духовного сословия – преподавательскими местами.

Но идеи требовали реальной поддержки, а насущная проблема духовно-учебного ведомства в 1860-е гг. состояла в необеспеченности средней школы педагогическими кадрами. Кроме того, вызывала сомнение правильность именно такого выделения направлений специализации в богословии: бурное развитие литургики и церковной археологии, уже начинавшееся в конце 1860-х гг., ставило вопрос об ограниченности их рамками пастырской предназначенности, дальнейшее развитие богословских наук неизбежно бы поставило вопрос о продолжении дифференциации.

Таким образом, большинство преосвященных видели в проекте 1868 г. светское влияние, угрожающее не только традициям, но и главным принципам духовного образования. Недостаточное внимание к специфике духовной школы и богословской науки могло лишить ее правильного пути развития. Конкретизировались эти опасения в «университетской угрозе», проявившейся в проекте в двух вариантах: разделение академий на отделения-факультеты копировало университетскую структуру; выведение из академий части общеобразовательных наук было шагом к превращению академий в богословские факультеты. Первое, по мнению преосвященных, вело к нарушению целостности богословского образования и единства преподавательской корпорации, следовательно – к ущербности богословской науки. Второе грозило духовным академиям потерей самостоятельности, специфики методов преподавания и воспитания, а в дальнейшем – и полным слиянием с университетами. В этих двух нарушениях традиции высшего духовного образования преосвященные видели общий корень: богословие как наука авторами проекта и их единомышленниками понималось неверно, а это грозило искажением истины. Таким образом, по мнению рецензентов, проект своими радикальными положениями грозил уничтожением даже того, что было построено в старых академиях в эпоху Устава 1809–1814 гг.

Архиепископ Макарий (Булгаков) видел главную ущербность проекта Комитета в неисполнении основной задачи: построения высшего специально-богословского образования. Главная идея контрпроекта преосвященного: полное размежевание общепедагогической и специально-богословской задач на два принципиально разных учебных заведения – педагогический институт духовного ведомства и богословский университет. Лишь это давало надежды на становление русской богословской науки и появление специалистов-богословов.

Многое из того, на что обращали внимание архиереи – опасность ранней специализации, ущербность трехлетнего общего учебного курса, неопределенность «специально-практических» занятий и неготовность к ним преподавателей и студентов, непродуманность состава отделений и формальный подход к разделению богословия на «специализации», – в дальнейшем проявилось при введении Устава 1869 г.

Таким образом, в 1867–1868 гг. были собраны мнения о желательных преобразованиях в высшем духовном образовании наиболее компетентных в этом вопросе групп церковного общества – епископата и корпораций духовных академий. На основании анализа этих мнений можно выделить две основные практические проблемы, стоящие перед авторами: усовершенствование специально-богословского высшего образования и удовлетворение педагогических запросов духовной школы. Решение этих двух проблем заставляло авторов рассматривать целый комплекс других вопросов: 1) определение главного значения духовных академий для Церкви; 2) осмысление специфики духовного образования и богословской науки и допустимых методов их развития; 3) определение структуры богословия, ее отражение в богословском образовании в целом и в учебных планах духовных академий; 4) определение значения небогословских наук в духовной школе и в богословском образовании. Ответы на эти вопросы задали основные направления реформационных изменений и их обсуждений не только в 1868–1869 гг., но и в последующую эпоху.

2.3. Устав духовных академий 1869 г. и его введение в 1869–1874 гг

Процесс составления Устава духовных академий 1869 г. привел к соединению в его окончательном варианте идей из разных проектов и мнений, авторских или коллективных, причем неоднократно корректируемых. Необходимо исследовать: представлял ли этот вариант целостную «коллективную» концепцию, которая могла быть положена в основу реформы. Задача данного раздела: проанализировать основные положения окончательного варианта, согласованность этих положений друг с другом и проблемы, возникающие при введении этого Устава.

Рассматриваются, согласно теме работы, вопросы, относящиеся к учебному процессу и организации непосредственно связанной с ним научной деятельности: замещение кафедр; институт приват-доцентов как система подготовки профессорско-преподавательских кадров; постепенное преобразование учебных курсов и программ; возникшая при введении Устава проблема внештатных предметов – миссионерских наук в КазДА и естественно-научной апологетики в МДА; организация занятий выпускного курса; разработка правил получения звания действительного студента и ученых степеней; прием студентов и распределение выпускников на духовно-учебные места. Особое внимание уделено процессу становления института научно-богословской аттестации, свидетельствующей об успешности духовных академий как высших учебных заведений, и связанных с этим проблем.

Остальные положения Устава затрагиваются лишь по мере их связи с учебно-научной стороной жизни: отношения духовных академий с Учебным комитетом, имевшие значительное влияние и на процесс введения Устава 1869 г., и на решение главных учебных вопросов.

Завершением первого этапа действия Устава, подведением первых итогов и свидетельством об успехах и проблемах стала проведенная Святейшим Синодом в 1874–1875 гг. ревизия всех четырех академий.

Последний этап переработки проекта Устава, с учетом мнений архиереев, происходил в феврале – апреле 1869 г. и состоял из исправления проекта Комитетом, с учетом мнений архиереев, и утверждения Святейшим Синодом. Интерес представляют два вопроса: 1) насколько были учтены в окончательном варианте Устава критические замечания преосвященных, а если проведенные изменения были обусловлены не этими замечаниями, что повлияло на окончательное формирование Устава; 2) представлял ли окончательный вариант Устава целостную концепцию высшего богословского образования и предоставлял ли он возможность разрешения основных дореформенных проблем.

На этом этапе отчасти была восполнена осознанная ущербность Комитета: на его заседания были приглашены прибывшие на празднование 50-летия Петербургского университета ректор МДА протоиерей А.В. Горский и профессор КазДА Н.П. Соколов. КДА своего представителя на университетский юбилей не прислала и не реализовала предоставленную возможность участия в составлении проекта нового Устава[472].

Основные принципы проекта на этом этапе не пересматривались, ставилась вполне конкретная задача: согласовать две программы – составленную Комитетом и предложенную архиепископом Макарием. Однако именно на этом этапе проявилась недостаточная четкость понятия «специализация», поставленного во главу проекта Устава. В полном виде проект архиепископа Макария Комитет не принял, пояснив: в чисто богословских академиях сохраненные общеобразовательные науки оказались бы принижены «вспомогательным» значением, а в педагогических академиях трудно удержать настрой, соответствующий принципам духовной школы[473]. Задача синтеза двух проектов не была осуществлена: вместо синтеза получилась эклектика.

Окончательный вариант учебного плана, соответствующий новому варианту проекта, составляла группа из трех представителей академий: протоиерей И.Л. Янышев, протоиерей А.В. Горский и Н.П. Соколов. Этот вопрос им удалось разрешить мирно: удержали основные положения архиепископа Макария, но, вопреки его проекту, внесли в общеобязательный курс Священное Писание, метафизику и один древний язык, выведя психологию. Все три отделения, в отличие от первого варианта проекта, стали богословскими: при этом был использован принцип архиепископа Макария, но к богословским наукам добавлены общеобразовательные.

Физико-математическими науками пришлось пожертвовать, окончательно изгнав их из академий. Было отказано и КазДА в особом миссионерском отделении, несмотря на особое ходатайство архиепископа Казанского Антония: в Уставе не было о нем даже упоминания[474].

Составленный учебный план не вызвал возражений остальных членов Комитета, и итоговый проект был представлен в Синод. Рассмотрение проекта в Святейшем Синоде не внесло значительных изменений в учебную часть[475]. Но предложение Комитета об ученых степенях по философии было исключено[476]. Наконец, 30 мая 1869 г. Устав духовных академий был Высочайше утвержден[477].

Окончательный вариант Устава сохранил главные идеи, положенные в основу проекта 1868 г., однако отличался от него в конкретной реализации этих идей. И эта конкретная реализация в какой-то степени скорректировала сами идеи. Наибольшие изменения претерпели параграфы, связанные со структурой учебного курса, учеными богословскими степенями и самостоятельностью планируемых отделений.

Вместо философского отделения третьим было сделано, согласно предложению архиепископа Макария, церковно-практическое, в которое собрали предметы пастырско-практические (пастырское богословие, гомилетика и история проповедничества, литургика, церковное право) и словесные (теория словесности и история русской литературы, с обзором важнейших иностранных литератур, и русский язык и славянские наречия). Эта двойственность третьего отделения стала объектом критики уже при введении Устава. Пастырские предметы были выведены из состава богословского отделения, и оно стало, по сравнению с проектным вариантом, более «теоретико-богословским» (но нравственное богословие тяготело, по мнению авторов Устава, все же к богословию, а не к пастырству). Из состава исторического отделения выведено было церковное право, но введена библейская и церковная история, что сделало отделение «исторически» более однородным. Еще сильнее был сокращен общеобязательный набор предметов: из их числа были исключены догматическое богословие и общая церковная история, а взамен введены предметы философского круга – метафизика, психология и логика. Именно отсутствие догматики и церковной истории в общеобязательном курсе в дальнейшем часто ставилось в упрек Уставу 1869 г. Философия вновь понималась как предмет общеобразовательный: лишенный специально-научного значения, но заслуживающий обязательного изучения[478].

Вопрос о богословских ученых степенях был изменен принципиально: университетская система – дифференциация степеней по всем основным направлениям преподавания – была отвергнута. Ученые степени, как и прежде, могли присуждаться лишь по богословию, что подтверждало исключительно богословскую направленность академий. Для небогословских предметов – гражданской истории, словесности, философии – не предполагалось научного развития, несмотря на акцент, сделанный на подготовке по ним полноценных «специалистов». Следовательно, специализация по этим наукам в стенах духовных академий должна быть исключительно педагогической, не имея научной перспективы. Это положение свидетельствовало, что новому Уставу не удалось решить старый вопрос о значении общеобразовательных наук в духовном образовании. В окончательном варианте Устава была смягчена факультетская самостоятельность отделений и ее связь с университетской системой: «деканы» заменены на «помощников ректора по отделениям», ослаблены права отделенских заседаний и сужен круг вопросов, подлежащих решению отделений.

Наибольшее влияние на окончательный вариант Устава, как кажется на первый взгляд, оказал проект преосвященного Макария (Булгакова): идея двух типов академий была отторгнута, но предложения о специально-богословской направленности отделений и умалении общеобязательного курса были приняты[479]. Замечания других преосвященных были учтены лишь при смягчении факультетского разделения академий и отмене философских ученых степеней.

Встает вопрос об оригинальности предложения архиепископа Макария о делении богословских наук на богословско-теоретическое, церковно-историческое и церковно-практическое направления[480]. Одновременно с утверждением нового Устава духовных академий в мае 1869 г. в «Христианском чтении» была опубликована статья о богословском факультете королевского Берлинского университета[481]. Автор статьи обращал внимание на то, что для удобства изучения богословие там разделялось на четыре направления – экзегетическое, историческое, систематическое и практическое, с выделением двух особых предметов: энциклопедии и методологии богословия[482]. Однако группировка наук в немецком варианте не подразумевала какого-либо разделения преподавателей или студентов внутри факультета или необязательность изучения какого-либо направления для части студентов[483]. Не было жесткого закрепления студентов по курсам, но изучение богословских наук должно было продолжаться не менее трех лет. Последний вариант Устава 1869 г. в целом следовал делению богословия на четыре направления, но экзегетическое было сделано общеобязательным, а три остальные составили отделения. Таким образом, в отличие от немецкой системы, Устав 1869 г. оставлял в высшем богословском образовании каждого студента лишь два направления из четырех[484]. Были заимствованы из немецкого Устава и еще некоторые элементы Устава 1869 г.[485] Таким образом, влияние немецкого университетского богословия на Устав 1869 г. несомненно.

Макарий (Булгаков), митрополит Московский и Коломенский

Более сложен вопрос о целостности окончательного варианта проекта. В процессе составления и редакции он вобрал в себя идеи многих авторов, причем нередко придерживающихся противоположных взглядов на пути развития духовных академий и русского богословия. Рожденный таким образом документ не мог представлять собой стройную систему, гармонично соединяющую все положения и элементы. Некоторые положения Устава противоречили друг другу, хотя и не прямо. Жесткая специализация должна была опираться на семинарский богословский фундамент, но при этом было дано разрешение поступать в академии выпускникам светских школ. Было заявлено специальное развитие всех наук, входящих в состав духовных академий, но ученые степени ограничены богословскими. На выпускной курс возлагались надежды, как на особую ступень, предназначенную для научных занятий, но те, кто не идет на этот курс, лишались всех прав выпускника духовной академии (кандидатской степени, права преподавания в семинарии). Многие положения Устава вызывали недоумения даже в теоретическом варианте: состав общеобязательных и отделенских наук, попытки совместить в выпускном курсе слишком много разнообразных занятий. Однако, несмотря на некоторую несогласованность, нечеткость, очевидные недоработки, единство Уставу придавала сила и новизна основных идей, которые представляли вполне определенную концепцию высшего богословского образования:

1) система специализации преподавателей академий: закрепление за предметами отдельных кафедр, стабильное пребывание преподавателя на кафедре, соответствие между должностным положением и ученой степенью, стимулирующее научный рост преподавателя в его предмете;

2) участие членов профессорско-преподавательской корпорации в решении вопросов учебного процесса и научного развития академий, повышающее профессиональную ответственность;

3) введение системы специальной подготовки профессорско-преподавательских кадров – приват-доцентуры, связанная с ней же возможность дополнительного чтения особых разделов основных наук;

4) двухэтапная специализация студентов: специальные отделения на трех первых курсах; особая подготовка к научной и педагогической деятельности на выпускном курсе, введение практических занятий, акцентирующих внимание студентов на изучении источников;

5) система научной аттестации: обязательная публикация и публичная защита диссертаций на ученые степени, преобразование магистерской богословской степени из учебной в ученую;

6) предоставление академиям прав и возможностей для распространения богословского знания и его популяризации: собственная цензура, право учреждения обществ, проведения публичных лекций, разработки и издания источников и т. д.

Остается вопрос о соответствии этой концепции проблемам академий дореформенного периода. Все положения Устава были направлены на разрешение проблем, вызвавших реформу, но предлагаемые Уставом пути решения многим показались неожиданными, не выводящими высшую духовную школу из кризиса, но заводящими ее в более глубокий кризис. Устав уже при самом его введении вызывал критические замечания: во вводимых им изменениях видели чужеродность, попытку разрешить церковные проблемы нецерковными методами, подражание светским учебным заведениям и западным богословским школам. Противники Устава опасались, что дух университетской свободы и творческой самодеятельности мало пригоден для духовно-учебной традиции, не учитывает нужды и запросы Церкви и специфику духовного образования. Ожидаемый поток абитуриентов из светских школ и систематическое привлечение к преподаванию университетских выпускников, плохо понимающих предназначение духовной школы, грозили потерей «духа академий». Высказывались мнения, что Устав не только содействует секуляризации духовной школы, но отчасти ее проводит. Не оговаривалась, как отдельная и основная цель, подготовка к пастырству[486].

Была и иная категория замечаний, более конкретных и «рабочих»: полный отказ от естественно-научного направления подрывал апологетику; церковно-практическое отделение было слабо нацелено на подготовку к практической церковной деятельности – пастырской, проповеднической, миссионерской; ограничение ученых степеней богословскими отнимало надежду на научное развитие в академиях небогословских наук. Адекватность и обоснованность всех этих замечаний, как и положений самого Устава, должна была проверить практика.

Новая реформа предполагала радикальное изменение всех сторон жизни духовных академий – учебной, научной, организационно-административной, экономической, бытовой. Сам процесс ее проведения требовал особого графика: преобразование академий должно было совершаться в годы выпусков и последовательно, для новых курсов. Всеподданнейший отчет обер-прокурора за 1870 г. отметил «существенное улучшение» в «общем строе жизни академий»[487]. Однако в реальности Устав вводился очень непросто, и даже официальные отчеты, имеющие привычно-благополучный тон и сглаживающие остроту проблем, явно свидетельствовали об этом. Оказалось, что состояние дореформенных академий и всей духовно-учебной системы было оценено составителями Устава не совсем верно. Проявилась недостаточная продуманность и согласованность отдельных положений самого Устава. Допущенные ошибки отразились на судьбе реформы[488].

Наиболее проблематична была реализация положений Устава, касающихся учебного процесса. Необходимо было: а) обеспечить кафедры преподавателями с соответствующим научным уровнем; б) изменить программы отделенских предметов, учитывая заявленную «специальность»; в) поставить занятия на 4-м курсе, обеспечивающие одновременно специальную научную и педагогическую подготовку выпускников.

Устав 1869 г., закрыв две кафедры по физико-математическим наукам, ввел восемь новых[489]. Сложности при замещении были неизбежны, и Святейший Синод разрешил не устраивать баллотировку наличных преподавателей, прослуживших 25 лет, продлив им срок службы еще на пятилетие. Ректоров и ординарных профессоров, не имеющих степени доктора богословия, утвердили в должностях, обязав получить эту степень в течение трех лет. Но в каждой академии оказались праздные кафедры[490]. Открывалось три пути: перераспределить наличных преподавателей академии, привлечь к преподаванию талантливых выпускников последних лет, подвизающихся в семинариях, и, при невозможности обойтись силами духовных академий по небогословским наукам, – искать кандидатуры на стороне. Советам пришлось проявить усердие, применяя все три способа – привычный универсализм дореформенных академий допускал любые перестановки и назначения, – однако и это не разрешило проблемы во всей полноте. Некоторые из новых преподавателей имели склонность к предмету, на который были назначены, другие попали на предмет по-старому, без ориентации на научные интересы, но и этот способ дал неплохие результаты[491].

При замещении кафедр небогословских думали об университетских кадрах – в развитии гуманитарных наук университеты опередили духовные академии, но заместили их в основном своими преподавателями или выпускниками[492].

Наибольшую трудность для всех академий составил поиск кандидатов на замещение новой для академий кафедры – русского языка и славянских наречий[493]. В 1871 г. МДА решила подготовить собственного кандидата: студент выпускного курса Г. А. Воскресенский был отправлен в столичный университет для специального теоретического изучения славянских наречий, затем за границу. КДА и КазДА, после неудачных попыток привлечь к преподаванию университетских кандидатов, последовали этому примеру: в 1873 г. студент 3-го курса КДА В.Н. Малинин был отправлен в Санкт-Петербургский университет, затем за границу; в 1878 г. кандидат-магистрант КазДА А.А. Царевский был отправлен на два года в Петербургский и Московский университеты[494].

Воскресенский Григорий Александрович, профессор МДА

Еще одна проблема возникла с лекторами по новым языкам: Устав настаивал на лекторах – носителях языков, но осуществить это на практике оказалось не так просто: если в столице и Киеве можно было найти носителей трех европейских языков, то удаленная Казань и провинциальный Сергиев Посад оказались в затруднительном положении.

Несмотря на все сложности, Советам духовных академий удалось в ближайшие сроки заместить большую часть вакантных кафедр и наладить учебный процесс в преобразованных академиях. Однако это было экстремальным решением вопроса и проводилось оно старыми – «универсальными» – методами. Новые задачи, поставленные перед академиями, требовали иного подхода: универсализм должен был смениться специальной подготовкой и специальными знаниями[495]. Поэтому следовало озаботиться подготовкой лучших выпускников к профессорской деятельности в самих академиях и обеспечить им возможность научного роста, для остальных же выпускников построить систему распределения по духовно-учебным местам, с учетом их специализации.

Введением института приват-доцентов новый Устав попытался исправить серьезный недостаток дореформенных академий: определение преподавателей академии «со школьной скамьи» (§ 50, 55–58). По смыслу Устава, приват-доценты не были штатными преподавателями, не занимали кафедры, но могли по собственному усмотрению избрать предмет своих чтений, по программе, утвержденной начальством академии. За свой труд они получали вознаграждение из особой, положенной на то суммы[496]. Сама идея приват-доцентуры, заимствованная у западных университетов, имела двоякую цель: 1) чтение выделенных разделов того или иного предмета, с целью их более подробного изучения; 2) возможность начинающим преподавателям набраться опыта под руководством опытных коллег, а начальству – видеть на деле способных преподавателей для замещения штатных кафедр[497]. Попытки использовать приват-доцентов для углубленного чтения отдельных разделов наук предпринимала лишь СПбДА, в первые годы действия Устава 1869 г.[498], остальные академии эту возможность не использовали[499]. Когда возникли проблемы с замещением вакантных кафедр, Советам академий было разрешено допускать приват-доцентов к чтению лекций по штатным кафедрам[500].

Таким образом, уставные компромиссы дали возможность свидетельствовать в конце «переходного» периода о том, что, несмотря на «значительное число вакантных профессорских кафедр (14 – С. Н.)», «лекции читались в академиях по всем предметам академического курса, за исключением только метафизики в СПбДА и русского языка со славянскими наречиями в КДА и КазДА»[501]. Но приват-доцентура не смогла стать системой подготовки преподавательских кадров, а постепенно превращалась в ступень «и.д. доцента» для лиц, не имеющих магистерской степени.

Новый Устав предполагал активную творческую деятельность всех преподавателей духовных академий, давая в этом широкую свободу: от преподавателя не требовалось программы перед началом чтений, но лишь итоговый отчет о прочитанном. Таким образом, каждый преподаватель-специалист мог сам планировать структуру читаемого им курса, последовательность разделов, рассматриваемые источники, рекомендуемые и критикуемые научные сочинения. Делая акцент на специализации преподавателей, Устав именно их считал наиболее компетентными в вопросах своего предмета. При этом Устав настаивал на повышении научного уровня преподавателя-специалиста, введении последних достижений научной деятельности в учебный процесс. Конкретных рекомендаций не давалось, каждый мог действовать по своему усмотрению. Над лекциями работали много все, но по-разному: некоторые читали по-старому принципу, стараясь сохранить фундаментальность и последовательность, но большинство пыталось построить курсы по-новому, излагая преимущественно вопросы, неоднозначно трактуемые в науке. Научно активные преподаватели уделяли значительное внимание темам, которыми занимались в своих научных изысканиях. Но при этом приходилось приносить в жертву полноту и целостность читаемого курса: в первые годы действия Устава эта проблема лишь давала о себе знать, но в дальнейшем она встала со всей остротой. Фундаментальные учебные пособия не могли быть созданы в скором времени, и было принято решение о литографировании лекций, облегчающем труд студентов и дающим возможность подготовки к экзамену в течение учебного года[502].

При преобразовании КазДА возник вопрос о судьбе миссионерских отделений: миссионерская деятельность в Поволжье и Сибири ставилась под угрозу. Корпорация КазДА и архиепископ Антоний (Амфитеатров) искали спасение в уставном § 115, дозволяющем Совету, с разрешения Синода, «в случае нужды вводить и новые предметы в состав академического курса». Окончательно решил дело указ Святейшего Синода от 24 июня 1870 г. за № 1408: особое миссионерское отделение было ликвидировано, но миссионерские предметы оставлялись в качестве необязательных. Студенты, слушающие миссионерские предметы, не могли специализироваться по ним на выпускном курсе; преподаватели этих наук, не принадлежа ни к какому отделению, не имели своего представительства в Совете академии[503]. Тем не менее интерес к миссионерскому делу в эти годы не только не упал, но даже возрос, особенно в поволжских епархиях. Требовалось более основательное изучение источников и истории мусульманства и буддизма, знание современного состояния их вероучений, новые методики практического ведения миссии. Акцент был перенесен на внеакадемическую деятельность, прежде всего на работу Братства святого Гурия, учрежденного в Казани в 1867 г. и к моменту проведения реформы духовных академий набравшего силу. К Братству была присоединена Центральная крещено-татарская школа, учрежденная еще в 1864 г., Учительская семинария, учрежденная в 1872 г., переводческая комиссия, учрежденная в 1875 г. Инициатором, организатором и вдохновителем православно-просветительской деятельности среди инородцев был бывший профессор КазДА Н.И. Ильминский, при решении вопросов, связанных с миссией среди раскольников, привлекался профессор-расколовед КазДА Н.И. Ивановский. Но необходимость в систематическом научном и учебном развитии миссионерских направлений, которое можно было осуществить лишь в стенах высшей духовной школы, ощущалась весьма остро.

Полное исключение из состава духовных академий физико-математических наук вызвало серьезные споры в годы проведения реформы 1869 г. Аргументы «педагогические» были сняты: проблема подготовки преподавателей математики и естественных наук для семинарий и духовных училищ, хотя и не сразу, но была разрешена[504]. Но многих членов корпораций волновала проблема апологетическая. Наиболее горячая защита этого направления была предпринята МДА, причем академия не оставила этих хлопот и после утверждения окончательного варианта Устава. Личное ходатайство перед Синодом профессора Д.Ф. Голубинского, поддержанное Советом МДА, ректором протоиереем А.В. Горским и святителем Иннокентием, позволило, на основании уставного § 115, учредить, лишь для МДА, внештатную кафедру научно-естественной апологетики». Выдержать современный уровень бурно развивающихся естественных и математических наук одному профессору, без связи с университетами, вряд ли было возможно. Но размышления Д.Ф. Голубинского о премудрости и благодати Божией в устроении мира, начитанность в святоотеческих трудах вносили немалый вклад в образование студентов МДА[505].

Дмитрий Феодорович Голубинский, профессор МДА

В других академиях предпринимались лишь отдельные попытки расширения студенческих знаний в естественно-научной области: ректор СПбДА протоиерей И.Л. Янышев приглашал в Академию «немецкого ученого естествоведа с превосходным микроскопом», лекции которого вызвали немалый интерес у студентов[506].

Наибольшую учебную проблему при введении Устава 1869 г. представляли занятия выпускного курса. Первый опыт четвертого курса в условиях нового Устава (в СПбДА и КДА – в 1870/71 уч.г., а в МДА и КазДА – в 1871/72 уч.г.) не был показательным, ибо составляли его студенты, учившиеся по особым программам. До следующего – полноценного по своей новизне – четвертого курса оставалось еще два года, и за это время неопределенные указания Устава (§ 133, 137, 138) должны были приобрести более конкретную и реальную форму.

На четвертый курс Устав 1869 г. возлагал большие надежды: именно этот год должен был быть венцом всего нового процесса обучения, выявить его достоинства и недостатки. Четвертый курс мыслился как особый, более высокий, уровень образования: показавшие себя зрелыми и достойными выпускники-трехгодичники получали возможность подготовки к будущей деятельности – ученых-богословов и педагогов. На введении этого положения настоял протоиерей И.Л. Янышев, считавший эту возможность – сделать первое серьезное научное исследование под кровом академии – очень важной для каждого духовного выпускника и для традиций богословия. Он мыслил четвертый курс как зачаток научно-исследовательских институтов, лабораторий богословской науки, способствующих ее развитию[507]. Но реакция преподавателей академий на это нововведение была неоднозначна.

Идеальным результатом выпускного курса был магистр, написавший и защитивший на публичном диспуте диссертацию, изучивший источники и исследования по избранной группе наук, освоивший педагогические приемы и показавший способность преподавать эти науки в духовных академиях и семинариях на современном научном уровне. Но как практически осуществлять одновременное выполнение этих задач, каждая из которых требовала много времени и сил, – Устав не объяснял. Оставлялся на самостоятельное решение корпораций и вопрос о совмещении на «специально-практических лекциях» научной и педагогической подготовки. Все эти проблемы могли решаться только на практике.

Советам было предложено разработать и представить в Синод на утверждение подробные правила, регламентирующие жизнь выпускников[508]. Представленные правила были утверждены Святейшим Синодом, но для временного руководства, до составления общих правил для всех академий. Таким образом, заявленная самостоятельность академий в процессе введения Устава постепенно умалялась, а централизация вновь набирала силу. Окончательное решение вопроса о постановке выпускного курса затягивалось, и общие правила были выработаны лишь к 1874 г., к завершению первого «цикла».

Выпускники академий, согласно Уставу 1869 г., должны были иметь опыт преподавания в средней школе. Но подготовка к преподаванию в стенах академий оставляла сомнения в степени «практичности», а непосредственная связь семинарий с академиями была разорвана в 1867 г. Первым завел разговор о необходимости усилить практическую направленность четвертого курса весной 1873 г. граф Д.А. Толстой: знакомство с учебными пособиями и методами преподавания носит «характер теоретизма», необходим реальный опыт преподавания в семинариях. По его поручению Учебный комитет начал кампанию. Советы духовных академий не имели единого мнения: все признавали полезность «практики» для будущих преподавателей, но превращать семинарии в поприще педагогических и методических экспериментов казалось рискованным. У преподавателей академий вызывало беспокойство и то, что обременительные педагогические обязанности помешают «магистерским целям» выпускного курса. Менять теоретическую педагогическую подготовку на практическую деятельность не решились, были лишь даны рекомендации по привлечению студентов к внеклассным занятиям с семинаристами[509].

Педагогическая подготовка была лишь одной из трех задач, возлагаемых на четвертый курс, хотя в первые годы проведения реформы она затмила задачу научную. Но и с наукой возникали серьезные проблемы. Устав 1869 г. не позволял приобрести магистерскую степень, минуя кандидатскую, но в качестве магистерской диссертации можно было представить доработанное кандидатское сочинение. Однако повышение требований к магистерским диссертациям, условие их обязательной публикации и публичной защиты делали затруднительным даже этот вариант. Кроме того, многие студенты были вполне удовлетворены кандидатской степенью. Но кандидатскую степень и право преподавания в семинарии мог получить лишь тот, кто окончит четвертый курс, сдаст – успешно или неуспешно – магистерские экзамены и прочитает удовлетворительно пробные лекции по избранным к преподаванию наукам (§ 133, 136–140). После третьего курса можно было выйти из академии лишь в звании действительного студента и с правом преподавания в духовном училище, каковое имели и выпускники семинарии. Группы наук и порядок магистерского экзамена Устав не указывал: это предполагалось разработать практически[510].

На протяжении четырех лет академии отрабатывали групповую специализацию и систему магистерских экзаменов. Основных проблем было две: 1) состав предметов магистерского экзамена; 2) смысл и требования этого экзамена.

Учебный комитет настаивал на том, чтобы группы специализации соответствовали семинарским учебным планам, то есть учитывали соединение предметов в кафедры и не включали предметов, не преподаваемых в семинарии. Проблему составляла и специализация по общеобязательным предметам[511]. Учебный комитет пытался настоять на более простом порядке – административной принадлежности к отделению, но пришлось учесть интересы науки и свободу выбора студентов и разрешить специализацию всем отделениям по всем общеобязательным предметам. Проявилась «нечеткость» Устава по отношению к небогословским наукам: по ним готовились преподаватели, но не давались магистерские степени. Было решено: в каждую группу специализации по небогословским предметам включать богословский предмет, по которому можно было писать диссертацию и получить богословскую магистерскую степень.

Наконец в 1874 г., после окончательного обсуждения, Учебный комитет составил итоговый документ, утвержденный Святейшим Синодом[512]. По положению Синода 1874 г. было предложено 8 специальных групп для четвертого курса: 1) Священное Писание и древний язык: еврейский – для студентов богословского отделения и греческий – для студентов других отделений; 2) богословие основное, догматическое и нравственное; 3) пастырское богословие, гомилетика, литургика и каноническое право; 4) всеобщая церковная история и история Русской Церкви; 5) всеобщая гражданская и русская история и один из богословских предметов; 6) словесность с историей литературы и логика и один из богословских предметов; 7) психология, история философии и педагогика и один из богословских предметов; 8) один из древних языков и один из богословских предметов[513].

Еще меньше ясности было с магистерскими экзаменами. С одной стороны, магистерский экзамен по уровню требований должен быть выше кандидатского, да и не хотелось превращать выпускной курс исключительно в педагогический, не имеющий научно-богословского значения. С другой стороны, у академий не было опыта проведения магистерских экзаменов и четкого понимания, как можно проверить ученую «зрелость». Учебный комитет дал общее указание: экзамен должен проверять «основательную ученую подготовку к получению степени магистра». Но первые опыты магистерских экзаменов показали, что построить новую систему непросто: большая часть из них проводилась на уровне и по схеме обычных экзаменов, да еще в упрощенном варианте. Еще более «расслабляла» вскоре установившаяся система оценок: удовлетворительно или неудовлетворительно, без дифференциации[514]. Корпорация столичной академии, ежегодно анализируя результаты магистерских экзаменов, пыталась сформулировать более четкие требования к выпускникам, учитывающие и весь «комплекс» богословских знаний, полученный за четыре года академии, и специально-научную подготовку последнего курса[515]. Но и эти усилия имели лишь относительный успех.

Таким образом, уставные положения, регламентирующие занятия выпускного курса, оказались слишком неопределенными, и корпорации не были готовы к ним в должной степени. Учебный комитет не мог четко представить свое мнение и занимал двойственную позицию: с одной стороны, настаивал на праве и обязанности духовных академий развивать науку и приобщать к этому студентов выпускного курса, с другой – отстаивал преимущественно интересы средней школы, педагогические. Магистерский экзамен для тех, кто не искал магистерской степени, был бесполезен, хотя пройти его было необходимо: без него не могли быть получены степень кандидата и право преподавания в семинарии. Педагогические занятия не были в должной степени организованы и «практичны», пробные лекции часто оценивались формально, интерес к ним был подорван системой распределения на преподавательские места, не всегда учитывающей полученную специализацию выпускника академии. Таким образом, практическая подготовка на выпускном курсе специалистов – преподавателей и ученых – оказалась на практике малоисполнимой.

Голубинский Евгений Евсигнеевич, профессор МДА

Возникли проблемы при реализации положений Устава о написании диссертаций: кандидатской на третьем курсе, а магистерской – на четвертом. Ректор МДА протоиерей А.В. Горский, несмотря на его обычное послушание распоряжениям начальства, на этот раз решительно воспротивился, находя новый порядок «вредным для дела академического образования»[516].

Проблему составил сам процесс написания магистерских работ: требования к ним не были определены в Уставе, не было ясно и то, является ли обязательным для студентов выпускного курса написание этого сочинения, если выпускник не претендует на степень магистра[517]. Вопросы возникли с выбором тем для магистерских работ: должны ли они обязательно быть связаны с предметом специализации выпускного курса, могут ли выбираться темы по общеобразовательным предметам, по небогословским наукам, кто должен формулировать темы магистерских работ? Эти вопросы вызвали в 1870–1872 гг. бурную дискуссию, завершившуюся итоговым положением, в котором магистерская диссертация декларировалась как свободный творческий труд ученого-специалиста[518].

Таким образом, в первые годы действия Устава 1869 г. организация занятий на выпускном курсе составляла для духовных академий серьезную проблему. Отсутствие конкретных указаний Устава по этому вопросу позволяло академиям творчески искать решение поставленных задач. Но отсутствие опыта и занятость преподавателей в первые годы действия Устава 1869 г. своими собственными научно-аттестационными проблемами не позволяли им специально заниматься методическим совершенствованием. Часть студентов, настроенная на самостоятельную научную деятельность, могла использовать и предоставленные Уставом возможности, и помощь преподавателей «младшим профессионалам». Менее самостоятельные или ненастроенные на научную работу были не в состоянии использовать преимущества Устава 1869 г., при этом лишались и «школьной» выучки старой традиции. Но и для тех, и для других вся совокупность задач выпускного курса была практически неосуществима.

Устав 1869 г. сохранил прежний порядок вызова студентов из семинарий на казенный счет, но официально разрешил доступ в академии не только вызванным семинаристам, но и «волонтерам», то есть всем желающим, окончившим курс семинарии по первому разряду или курс классической гимназии[519]. Число казенных стипендий при самом введении Устава было оставлено прежнее – по 120 в трех «старших» академиях, 100 – в КазДА. Их давали лучшим по результатам вступительных экзаменов, как семинарским посланцам, так и волонтерам[520].

Сколько абитуриентов могло быть принято своекоштными, Устав точно не определял – «по мере вместительности академических зданий» (§ 154), или полными пансионерами или полупансионерами (без казенной одежды). В первые годы действия Устава академий не переполняли ни традиционные семинаристы, ни выпускники светских школ. Несмотря на повышение штатных окладов преподавателям духовно-учебного ведомства, в 1870 г. поток поступающих в духовные академии резко упал: во всех академиях был «недобор» даже посланцев семинарий, и в четырех академиях оказалось 406 студентов при штатном числе 460[521]. В 1871 г. МДА смогла набрать в состав нового курса лишь 30 человек, и пришлось просить СПбДА о переводе «лишних» абитуриентов[522]. Параграфы Устава, разрешающие обучение своекоштным и вольнослушателям, пока не получали реализации, выпускники академий шли не в академии, а в светские учебные заведения[523]. Даже лучшие семинарские воспитанники, посылаемые в академии на казенный счет, нередко отказывались держать экзамены и просили выдать документы им на руки. Ситуация сначала настораживала, но вскоре она стала угрожающей[524]. Но Синод настоял на прежних требованиях: в академии принимать только семинаристов-перворазрядников, окончивших полный курс[525].

Учебный комитет разработал меры по сохранению целостности духовно-учебной системы в этих условиях, некоторые меры были приняты и по линии Министерства народного просвещения[526].

Выпускники светских школ мало использовали предоставленную им возможность получить высшее богословское образование[527].

Проведение поверочных испытаний было решено поставить под непосредственный контроль Святейшего Синода: Советам академий поручалось представлять ежегодно подробные сведения о результатах приемных экзаменов, с комментариями членов приемных комиссий: недостатки в абитуриентских познаниях и усмотренные при этом закономерности. Эти записки отчасти должны были восполнить отторжение семинарий от академий, порожденное упразднением духовно-учебных округов.

Совершенствование системы узкой специализации имело смысл, если только духовно-учебное ведомство обеспечивало применение выпускников-специалистов в области изучаемых ими наук. Однако весной 1871 г., в преддверии первого выпуска преобразованных СПбДА и КДА, реальные сведения жестко указали полную «несостыковку» запросов семинарий и предложений академий. Был издан указ, в котором «узость» педагогической специализации расширялась: дозволялось держать пробные преподавательские лекции по всем общеобязательным и отделенским предметам[528]. Курсы, оканчивающие академии в начале 1870-х гг., были немногочисленны, а вакантных мест в семинариях было много, поэтому выпускники выбирали, «принимая во внимание как предметы преподавания, так и географические и бытовые условия того города, где находилось место службы»[529]. При этом часть семинарских заявок оказывалась неудовлетворенной, но академии, заранее сообщая об этом семинарским Правлениям, снимали с себя ответственность, предоставляя семинариям право обратиться в другие академии. Спасать систему решили усилением централизации: определением Святейшего Синода, Высочайше утвержденным 25 мая 1874 г., распределение выпускников академий было изъято из ведомства Советов академий и сосредоточено в Учебном комитете[530].

Таким образом, разрушение непосредственной связи духовных академий с семинариями, проведенное реформами 1867 г., привело в первые годы действия Устава 1869 г. к повышению значения Учебного комитета в духовно-учебной системе и усилению зависимости от него духовных академий.

Новый Устав существенно менял систему научно-богословской аттестации как на докторском, так и на магистерском уровне. Степень доктора богословия могла теперь присуждаться лицам, не имеющим священного сана, за конкретное научное исследование. Установленная связь должности ординарного профессора с докторской степенью меняла само отношение к высшим ученым богословским степеням (§ 46): 1) утверждалась связь науки и высшего богословского образования; 2) корпорация духовной академии настойчиво побуждалась к конкретным научным исследованиям и литературной производительности: составление сочинений на соискание ученых степеней ставилось теперь преподавателям в прямую обязанность. В трехгодичный срок, отпущенный ординарным профессорам для получения докторской степени, старшие члены преподавательских корпораций должны были публично предъявить свои научные достижения. Был разработан особый регламент защиты диссертации: «предзащита» – первичное рассмотрение представленной работы двумя оппонентами, обсуждение в заседании отделения, печатание своеобразных авторефератов – тезисов, выражающих сущность работы, оппоненты, возражающие диссертанту на защите[531]. Окончательный вариант Устава, оставив за академиями право присуждения лишь богословских степеней, поставил вопрос о диссертациях преподавателей небогословских кафедр: как совмещать совершенствования в преподаваемой науке с серьезным специальным научным исследованием на богословскую степень[532].

Первые докторские степени были получены в СПбДА ординарным профессором И.В. Чельцовым и экстраординарным профессором И.Ф. Нильским на второй год преобразования, в 1870 г. Диспуты прошли благополучно, журналисты писали, что все было «очень солидно и с эффектной обстановкой»[533]. Диспуты были важным событием и для академий, и для русской богословской науки: она явила свои плоды, в целом была признана серьезной, важной и интересной не только для узкого духовно-ученого круга[534]. В лице профессоров И.В. Чельцова и И.Ф. Нильского русское богословие получило первых докторов, не имеющих священного сана.

Диссертационные диспуты, как докторские, так и магистерские, на протяжении всей эпохи действия Устава духовных академий 1869 г. привлекали интерес не только высшей церковной иерархии и местного священства, но и представителей светской науки, образованной и простой публики. В удаленный от Москвы Сергиев Посад приезжали архиереи, иногда даже несколько – митрополит, викарии, бывшие в Москве проездом, – ректоры Московской и Вифанской ДС, архимандриты московских монастырей и протоиереи соборов, светские лица, интересовавшиеся духовной ученостью, и публицисты. Посещали диспуты и студенты и, хотя им было запрещено задавать вопросы и делать какие-либо комментарии к происходящему, громкими аплодисментами, увлекающими и всю публику, «оживляли» обстановку[535]. Это было слишком необычно для старых духовных школ, нарушало серьезность дискуссии, заставляло диспутанта и оппонентов обращать внимание не только на существо аргументов, но и на удачную форму их изложения, иногда провоцировало неоправданную остроту фраз, то есть чересчур «популяризировало» богословскую науку, лишая ее благоговейного покрова. Соблазняло и публичное ниспровержение авторитетов[536].

Некоторые диспуты, действительно, проходили – по крайней мере, внешне – не просто как защита диссертации, но как торжество истинной православной науки, не боящейся правды, если это научная правда. Эффектна в этом отношении была, например, первая докторская защита в МДА – архимандрита Михаила (Лузина) – сочинения «О Евангелиях и евангельской истории»[537]. Показательна была защита еще одного московского профессора – Н.И. Субботина, на этот раз церковно-исторического отделения. Высказывались специалисты по расколу, не во всем согласные с профессором Субботиным: протоиерей И.Г. Виноградов, П.И. Мельников, но все прошло благополучно, диспутант вышел из споров с достоинством[538].

Субботин Николай Иванович, профессор МДА

Конечно, не каждый диспут был триумфом богословской науки. Сами члены преподавательских корпораций весьма трезво оценивали успехи своих коллег: в дневниках и личной переписке нередко можно встретить невысокие оценки даже положительно окончившихся диспутов. Были «срывы», неловкие ситуации, связанные с высказываниями на самих диспутах или с их организацией – срыв диспута профессора МДА П.С. Казанского в 1873 г.[539]

В целом публичная защита научных сочинений имела положительные результаты: во-первых, «возбудила замечательную энергию… в духовно-ученом сословии», во-вторых, общество перестало упрекать духовные школы в замкнутости и считать их гнездом схоластики, в-третьих, присутствие на ученых диспутах представителей разных групп общества не могло не развивать более серьезного и осмысленного отношения к богословским вопросам[540]. Последнее было особенно важно при отношении к вопросам религии в образованном обществе в 1870—1880-х гг.

Но новые формы научной деятельности духовных академий – обязательная публикация, публичная защита – выявили проблемы, и довольно серьезные. Вопрос о соответствии набирающей силу богословской науки православной традиции был непраздным. Разрешение 1867 г. духовным академиям выписывать из-за границы научную литературу и периодику без цензуры существенно расширило горизонт преподавателей академий и пополнило библиотеки современными иноконфессиональными исследованиями в разных областях. Необходимость представить докторскую работу в течение трех лет не давала возможности ординарным профессорам, не имевшим готового подходящего сочинения, тщательно и взвешенно оценивать новые идеи и выводы, как собственные, так и почерпнутые из серьезных западных трудов. Кроме того, научное исследование подразумевало беспристрастность автора и право ставить любые вопросы, если они содействуют выяснению истины, но этим правом надо было учиться пользоваться. Адаптация научно-критических методов православным богословским сознанием, синтез церковного опыта богословия с рациональными научными методами ставили задачи, требующие решения.

В 1872–1873 гг. не была удостоена докторской степени представленная диссертация ректора Академии архимандрита Филарета (Филаретова) «Происхождение книги Иова». Совет, согласно с богословским отделением, признал научные достоинства диссертации достаточными для степени доктора богословия, но митрополит Киевский Арсений (Москвин) представил Святейшему Синоду особое мнение. Не отрицая научного достоинства исследования в филологическом отношении, преосвященный Арсений обращал внимание на то, что взгляд автора и тон диссертации не соответствуют богодухновенному характеру рассматриваемой книги Священного Писания. Диссертация так и не была защищена[541].

В 1873 г. и Казанской академии пришлось столкнуться с неоднозначной оценкой докторского сочинения члена корпорации профессора П.В. Знаменского. Мнение Совета КазДА о несомненном докторском достоинстве сочинения «Приходское духовенства в России со времени реформы Петра», представленное в Синод, сопровождалось особым мнением архиепископа Казанского Антония (Амфитеатрова)[542].

Знаменский Петр Васильевич, профессор КазДА

Были случаи, когда и само отделение, и Совет не решались рекомендовать докторское сочинение к защите. В СПбДА в 1872 г. такому недоверию подверглась работа ректора академии протоиерея И.Л. Янышева «Состояние учения о совести, свободе и благодати и попытки к разъяснению этого учения». Исследование состояло в критическом разборе догматических определений указанных понятий у преподобного Иоанна Дамаскина, в патриарших грамотах, в так называемых символических книгах Православной Церкви – «Православном исповедании» митрополита Петра Могилы, Катехизисе, в современных догматических руководствах. Автор приходил к печальному выводу: «…достаточно определенного учения» эти книги не содержат, и пытался идти другим путем. Отделение, а затем и Совет, представили сочинение протоиерея Иоанна на рассмотрение Синода, ссылаясь на недостаточную компетентность самого Совета для решения вопроса о символических книгах Православной Церкви. Сочинение было послано Синодом на рассмотрение в МДА, последовало длительное обсуждение. Ввиду «значительного несходства» учения, изложенного в диссертации, с традиционным православным сочинение было отклонено[543].

Сочинение же ректора Петербургской семинарии и члена Учебного комитета архимандрита Хрисанфа (Ретивцева), представленное в начале 1873 г. в качестве докторской диссертации – первый том «Религии древнего мира в отношении их к христианству», – хотя и было рекомендовано к публичной защите богословским отделением и Советом, но подверглось строгой критике. Но и в этом случае сыграло роль мнение правящего архиерея – митрополита Исидора (Никольского): ректору семинарии не пристало выслушивать публично столь нелестные замечания о своем сочинении[544].

Отверженные диссертации 1872–1873 гг. вызвали в самих академиях и образованных церковных кругах дискуссию о требованиях к сочинениям, представляемым на высшую богословскую степень. Был поставлен вопрос, вызвавший неоднозначные ответы: следует ли, подобно дореформенному порядку, неразрывно соединять богословское докторство и церковный авторитет, научное исследование по специальному богословскому вопросу и сочинение, издаваемое от лица духовной власти[545].

Не всем профессорам, которых Устав 1869 г. застал на ординарной кафедре, удалось подтвердить свою научную состоятельность докторской степенью. Одни из них, дождавшись положенного срока, уходили на пенсию, другие меняли место службы, третьи – пытались представить сочинение, но неудачно: отделения и Советы духовных академий столь дорожили научной объективностью, что не могли принимать в расчет даже многолетнюю самоотверженную работу в академии – богословская наука требовала большего[546].

Беспристрастность Советов академий и ревность к научной объективности подтверждала история с докторской степенью Петербургского митрополита Исидора. Членом Совета СПбДА И.В. Чельцовым был поставлен вопрос о присуждении Владыке ученой степени доктора богословия, за его труды по переводу и изданию русского текста Священного Писания. Но Совет, признавая важность личных усилий митрополита Исидора, решил, что за коллективный труд нельзя удостоить одного участника высшей богословской степени.

Митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Исидор (Никольский)

В целом преобразование духовных академий заметно пробудило ученую деятельность в преподавателях: только в «проверочном» 1874 г. году три профессора МДА, один – СПбДА, два – КДА и один – КазДА удостоены были степени доктора богословия, по установленным правилам, с публикацией сочинения и публичной его защитой. Однако к моменту ревизии архиепископа Макария в МДА были заняты лишь пять штатных ставок ординарных профессоров: в академии было всего пять докторов богословия[547].

Применение новых правил к магистерским степеням задержалось: выпускникам 1869 г. (СПбДА и КДА) и 1870 г. (МДА и КазДА) Святейший Синод разрешил получать ученые степени по прежнему Уставу, дав, к тому же, отсрочку в подаче сочинений до 1872 г. Для них Советы пытались ввести некоторую новизну – печатать рецензии на курсовые сочинения в протоколах Советов, но вскоре эту практику оставили[548]. Первые магистерские диспуты состоялись лишь в 1873 г., на исходе «вводного» периода. В 1873 г. состоялось по одному магистерскому диспуту в СПбДА и КДА, в 1874 г. – еще три: в МДА, КДА и КазДА[549].

В СПбДА выпускник 1873 г. Н.А. Скабаланович в полноте реализовал замысел Устава: в конце четвертого курса представил магистерскую диссертацию, построенную на изучении источников, с полноценным историографическим обзором, успешно ее защитил и был оставлен на кафедре новой общей гражданской истории в звании доцента. Это было первое свидетельство жизненности уставных положений о магистерских степенях, что чрезвычайно ободрило корпорацию[550]. Другой вариант магистерской диссертации представил выпускник КДА 1871 г. С.А. Терновский: практическая работа в Обществе Нестора Летописца и археографической комиссии дала ему возможность опубликовать на средства комиссии памятник XVII в. «Икона» (Архив Юго-Западной России. Ч. I. Том V), с предисловием, обширным введением и комментариями. Историческое отделение, после некоторых сомнений, дало согласие на его рассмотрение в качестве магистерской диссертации. После публичной защиты искомая степень была присуждена, но работа вызвала дискуссию о требованиях к магистерским диссертациям[551]. К магистерским диспутам готовились очень тщательно, боясь опорочить академию и богословскую науку[552].

Магистерские, как и докторские, диспуты вызывали интерес общества, особенно в первые годы действия Устава, выполняя и апологетическую задачу. На первом магистерском диспуте в КазДА в 1874 г. – приват-доцента метафизики П.А. Милославского – как главное достоинство диссертации был отмечен новый метод разработки богословия, способный «влить в богословскую науку дух и жизнь и сообщить ей общечеловеческий интерес»[553].

Таким образом, Устав 1869 г. стимулировал в академиях научно-богословскую деятельность. Появилось значительное число специальных исследований, которых так не хватало русской богословской науке на предыдущем этапе ее развития. Многие ранее темные и недоуменные вопросы подверглись тщательному и добросовестному изучению, чему содействовала публикация и открытая защита исследования. Русская богословская наука училась ставить вопросы, нетрадиционные для прежних духовных трудов, но являвшиеся шагом в направлении построения научного, а не формально-отвлеченного богословия. Были разобраны и опровергнуты некоторые выводы отрицательной критики, посягающие на достоверность богословских истин. Авторы диспутируемых работ, оппоненты и слушатели были поставлены перед необходимостью расширять свою богословскую эрудицию, как в свидетельствах Писания и Предания, так и в современной богословской науке. Разрабатывалась русская богословская терминология, и необходимость излагать положения работы понятным языком и вести живую дискуссию по богословским вопросам стимулировала этот процесс.

Новая богословская наука, расширяя область исследований в интересах Церкви и влияния ее на образованное и мыслящее общество, ставила вопрос о разграничении неизменных догматических и коренных нравственных истин и соприкосновенной с ними, но допускающей изменения во времени, области взглядов исторического, археологического, экзегетического, канонического характера. Признавая и в этой области несомненный авторитет Церкви и вескость древних утверждений, новая плеяда ученых отстаивала возможность научного исследования в этой области.

Как и следовало ожидать, прямое подчинение духовных академий Святейшему Синоду оказалось лишь условным. Уже в июле 1869 г., когда встал вопрос о конкретных действиях по введению нового Устава в СПбДА и КДА, появилось множество вопросов, требовавших разъяснения, и проблем, мелких и крупных, которые необходимо было обсуждать, искать решения. Кроме того, свобода, данная академиям Уставом 1869 г., требовала определенного надзора, а решения учрежденных Советов – корректировки. «Попечительное» право епархиальных преосвященных не давало им возможности решать большинство учебных вопросов, усиление прав преосвященных нарушило бы дорого давшийся принцип централизации и единства академий. Многосложная деятельность членов Святейшего Синода делала невозможным непосредственное занятие их проблемами духовных академий, тем более в переходный период. Требовался какой-то центр для разрешения текущих вопросов, связанных с академиями, и Синод поручил Комитету «обсуждение дел и вопросов, касающихся учебно-воспитательной и административной части духовных академий»[554]. Таким образом, в самом начале реформы заботы о ее проведении неожиданно пали на Учебный комитет, мало к этому готовый. В состав Комитета входили в основном лица с высшим духовным образованием, но без опыта преподавания, недостаточно компетентные в вопросах высшего духовного образования и мало авторитетные для профессоров академий.

Как ни отстаивали духовные академии свое прямое подчинение Святейшему Синоду, без посредства Учебного комитета, система сложилась иначе. Все дела духовных академий проходили через Комитет, связующим звеном Синода и Комитета становился обер-прокурор. Учебный комитет, лишенный права окончательного решения вопросов, но обладающий поступающей от академий информацией и составляющий проекты решений, приобретал все большее значение[555].

Таким образом, несогласованность и недостаточная продуманность некоторых положений Устава проявились на практике с достаточной ясностью. Многие уставные формулировки были преднамеренно даны в общем виде, ибо предполагали творческое развитие и уточнение их Советами академий. Правила, разработанные Советами и утвержденные, с незначительными коррективами, Святейшим Синодом, были различны для всех академий: каждая получила свой вариант. Но это своеобразие продолжалось лишь на протяжении периода введения Устава, и в 1874 г. решения наиболее важных вопросов были унифицированы Учебным комитетом и сделаны обязательными для всех академий.

Когда вводился Устав духовных академий 1869 г., многим, как членам академических корпораций, так и самим разработчикам реформы, казалось, что традиция регулярных архиерейских ревизий духовных академий отменяется. Однако весной 1874 г., когда полный четырехлетний цикл действия нового Устава совершился в СПбДА и КДА, а в МДА и КазДА приближался к окончанию, присутствующему в Святейшем Синоде архиепископу Литовскому Макарию была поручена ревизия всех четырех духовных академий[556].

В мае 1874 г. архиепископ Макарий осмотрел КДА, в октябре – КазДА, в январе 1875 г. – СПбДА, в апреле – МДА. Ревизия должна была показать первые итоги введения нового Устава, хотя избрание в качестве ревизора одного из участников составления Устава и, безусловно, сторонника, по крайней мере, основных его положений многим казалось нарушением объективности оценки[557]. Архиепископ Макарий не только проверил документацию и представленные конспекты, но посетил лекции всех преподавателей, а в КДА и МДА – и пробные лекции студентов 4-го курса, провел устные и письменные экзамены студентов. Но главным отличием этой ревизии от дореформенных были ревизорские вопросы студентам и преподавателям об успехах и сложностях учебного процесса. Это расположило к ревизору и непримиримых противников самой идеи ревизии в пореформенных академиях[558].

Большей части преподавателей академий были созвучны мысли архиепископа Макария о том, что учебная часть Устава, в частности распределение наук по отделениям, составлена на основании лишь теоретических соображений, и практика показывает необходимость ее корректировки. Правильным виделся и путь, которым архиепископ Макарий предлагал это осуществить: провести обсуждение на съезде профессоров всех духовных академий. Ревизорские отчеты сохранили мнения, наиболее близкие самому архиепископу Макарию: еще более сократить число часов на общеобязательные предметы и сам набор общеобязательных дисциплин и внести изменения в распределение наук по отделениям[559].

В целом ревизия прошла благополучно, хотя в духовно-учебных кругах и звучали ироничные замечания, что архиепископ Макарий «как бы хвалил самого себя»[560]. Согласно официальным сообщениям, «обозрение… дало весьма утешительные результаты и удостоверило, что академии вполне соответствуют своему назначению»[561]. Был сделан главный вывод о «достоинстве нового Устава духовных академий, твердости в его применении и добрых плодах академической реформы»[562]. Ревизором были даны и официальные, с учетом мнений профессоров, рекомендации о желательности: 1) «более стройного распределения наук по отделениям, с уменьшением числа наук обязательных», 2) «усиления преподавания древних классических языков» и 3) «увеличения числа учебных часов по преподаванию наук наиболее обширных», естественно, отделенских[563].

Ревизия принесла и вполне конкретные результаты. Преосвященный Макарий представил Святейшему Синоду ряд предложений по разным сторонам деятельности духовных академий, большая часть которых была удовлетворена.

Архиепископ Макарий ходатайствовал об увеличении суммы, отпущенной на содержание приват-доцентов. Институт приват-доцентуры, по его мнению, обещал несомненную пользу для высшего духовного образования и для богословской науки, скудость же суммы – 2 000 руб. в год (для КДА, МДА и КазДА) эти надежды разрушала. Синодальное Хозяйственное управление не дало развернуться щедрой душе преосвященного Макария и допустило увеличение эту суммы лишь на 400 руб. для каждой академии[564].

Архиепископ Макарий с большим интересом отнесся к инициативе киевских профессоров по учреждению Археологического общества и музея и постарался оказать возможное содействие[565]. Казанской же академии преосвященный ревизор рекомендовал увеличить сумму, выделяемую на приобретение книг по церковной археологии.

Казанские профессора пожаловались преосвященному ревизору, что практически ни один из них не успевает прочитывать лекции по всем разделам своей науки, хотя перед преподавателями и ставится задача излагать систему науки, а не ограничиваться частными вопросами или разделами. Архиепископ Макарий решил узаконить реальность, и по его ходатайству Святейший Синод официально разрешил преподавателям «вычитывать не все разделы курса с одинаковой подробностью», но останавливаться на тех, которые недостаточно разработаны в науке и отражены в учебной литературе[566].

Архиепископ Макарий обратил внимание и на «нежизненность» педагогических занятий 4-го курса: пробные лекции не соответствуют семинарским программам, проводятся формально, что не только не позволяет исполнить одну из основных задач 4-го курса, но принижает в глазах выпускников их будущую деятельность[567].

Не понравилось ревизору, что среди тем кандидатских и магистерских диссертаций встречаются мало относящиеся к богословию. Архиепископ Макарий, следуя святителю Филарету (Дроздову), указал, что духовные академии – заведения богословские, вольности в этом направлении лишь дезориентируют студентов, и рекомендовал Советам наблюдать, чтобы предлагаемые студентам темы давали возможность авторам «доказывать богословские познания»[568]. Преподаватели, по мнению ревизора, слабо руководили написанием кандидатских и магистерских сочинений: как и до реформы пишут «кому-то», а не «под чьим-то руководством», студенты пишут, наставники рецензируют. По ходатайству высокопреосвященного ревизора, постановлением от 25 мая 1875 г. Святейший Синод предписал Советам академий печатать в протоколах заседаний Советов полные рецензии кандидатских сочинений[569].

Архиепископ Макарий обратил особое профессиональное внимание на преподавание догматического богословия. В это время в академиях установилась традиция читать курс исторического изложения догматов: это рекомендовал § 112 Устава, и преподавателей не устраивала старая система изложения. Но архиепископ Макарий – принципиальный сторонник систематического изложения богословия – настоятельно рекомендовал не увлекаться новыми веяниями, ибо слушателям академии предстоит преподавание в семинариях, где догматика излагается традиционным способом[570]. Однако не для всех ревизия архиепископа Макария кончилась благополучно[571].

На основании результатов ревизии, по всем официальным и неофициальным данным, можно было сделать два вывода. С одной стороны, пятилетний опыт внушал надежду на успешное продолжение реализации Устава 1869 г., ибо показал его «достоинство…. твердость в применении и добрые плоды»[572]. С этой официальной формулировкой многие соглашались, и небезосновательно. С другой стороны, эти результаты свидетельствовали о том, что проблемы дореформенных духовных академий разрешены применением нового Устава лишь отчасти: некоторые старые вопросы получили лишь иное звучание, попытки решения других поставили новые вопросы, не менее трудные. Опыт показал недостаточную продуманность некоторых положений Устава, особенно касающихся выпускного курса, светских наук в академиях, и нечеткость формулировок, выявил и «неподкрепленность» некоторых идей Устава жизненными реалиями духовно-учебной системы: распределение на духовно-учебные места, организация дальнейшей научной работы бывших «академиков». Следует отметить и то, что серьезного обсуждения проблем, выявленных ревизией, не произошло: «съезд профессоров всех духовных академий», желаемый и обещанный преосвященным Макарием, или комиссия в более тесном составе в те годы так и не были созваны.

Таким образом, последний этап составления Устава 1869 г. и его окончательный вариант показали недостаточное понимание большинством его авторов смысла и содержания главного понятия проводимой реформы – «богословской специализации». Устав 1869 г., противопоставив общебогословское и специально-богословское образование, создал проблемы для каждой из этих составляющих: ущербность первой и однобокость второй.

Устав и в окончательной редакции не дал четкого ответа на вопрос о приоритетности задач духовных академий – заявляя главенство специально-богословской задачи, в своих конкретных положениях он сохранял равнозначность ее с общепедагогической, оставив при этом нерешенной проблему небогословских наук в высшей богословской школе. Предлагая последовательную систему подготовки специалистов в разных областях богословия, Устав 1869 г. не дал конкретных указаний по организации каждого этапа и взаимной связи этапов. Практически неосуществима была неопределенная и многозадачная постановка выпускного курса. Предостережения архиереев, рецензирующих проект, об опасности недооценки специфики духовной школы и введения неадаптированных университетских идей были учтены лишь отчасти.

Тем не менее внимание, которое уделял Устав 1869 г. учебной и научной специализации членов преподавательских корпораций, давало основание надеяться на формирование научно-богословских кадров, способных реально повысить уровень высшего богословского образования. Устав разрешил, хотя и не совсем удачным способом, проблему многопредметности, придав высшему духовному образованию большую конструктивность, направленность, профессиональность.

Период преобразования духовных академий 1869–1874 гг. позволил доработать часть «неопределенностей» Устава, но выявил ряд проблем, связанных с учебным процессом, выпускным курсом, институтом научной аттестации, приобщением студентов к научным занятиям, централизованным руководством учебным и научным процессом. Но уже на этом этапе проявилось новое значение академий – научных центров, академий богословских наук: становление системы научной аттестации и ее связь с должностным положением стимулировали научную деятельность членов преподавательских корпораций; преобразование магистерской богословской степени из учебной в ученую приобщило к серьезной научно-исследовательской деятельности лучшую часть студентов; проблемы, возникшие при введении в научно-богословские исследования историко-критических методов, поставили вопрос о необходимости их адаптации православным богословским сознанием.

Ревизия духовных академий 1874–1875 гг., завершающая этап введения Устава 1869 г., свидетельствовала об успешном проведении реформы и достоинствах основных положений Устава 1869 г., но выявила, что проблемы дореформенных духовных академий новым Уставом разрешены лишь отчасти. Идея практической корректировки Устава, учитывающей учебный и научный опыт всех духовных академий, хотя и не была осуществлена на этом этапе, стала указанием пути дальнейшего совершенствования высшего богословского образования.

2.4. Результаты проведения реформы духовных академий 1869 г

Данный раздел посвящен рассмотрению результатов реформы 1869 г., проявившихся в учебной и научной деятельности духовных академий в период действия самого Устава. Задача данного раздела: 1) проанализировать те изменения, которые внес Устав 1869 г. в учебный процесс и организацию научной деятельности духовных академий; 2) выявить проблемы, которые при этом проявились; 3) проанализировать замечания, высказанные современниками в адрес Устава.

Поэтому в первой части раздела рассматриваются вопросы, относящиеся к учебному процессу в его стабильном состоянии после 1874 г.: появление преподавателей-специалистов, изменение в отношении к учебному процессу и методе чтения лекций, произошедшее в результате введения специализации; проблемы, связанные с отдельными предметами, богословскими и небогословскими; стабилизация системы замещения кафедр; системы самостоятельных занятий студентов и контроля их знаний, как на младших, так и на выпускном курсе. К вопросам организации учебного процесса непосредственно примыкают вопросы приема студентов и распределения выпускников на духовно-учебные места.

Во второй части раздела рассматриваются вопросы, связанные с научной деятельностью: система научных командировок за границу; появление новых научных направлений; практическая деятельность академий по разработке источников, богословской экспертизе; участие в церковном просвещении; контакты со светской наукой.

Для оценки значения реформы духовных академий 1869 г. учитываются мнения наиболее компетентных в этом вопросе современников: архиереев и членов преподавательских корпораций.

Несомненным достоинством реформы 1869 г. было оживление учебного процесса и более активное участие в нем преподавателей. Этому в значительной степени способствовали новые органы академий – Советы и отделения, предоставившие всем преподавателям право выдвигать предложения и участвовать в обсуждении учебных вопросов[573]. Но эта система имела и оборотную сторону: накопленный опыт и желание каждого члена корпорации высказаться, при отсутствии традиции обсуждения и решения дел, часто превращались в словопрения.

Лекции по специальным предметам отделений должны были отличаться от дореформенных лекций[574]. Но понятие «специализация», хотя и употреблялось и в официальных бумагах, так и оставалось загадкой, ответ на которую предстояло искать. Попытки особой постановки отделенских предметов в большинстве своем не удались, представители молодой богословской науки в эти годы пытались выстроить оригинальные курсы, препобеждая зависимость от западного богословия, но все силы уходили именно на создание курсов[575]. Методика специальных исследований лишь начинала вырабатываться, и для введения ее в учебный процесс требовались время и опыт. Но тем не менее для многих Устав 1869 г. явился побудительным мотивом для самостоятельных разработок.

Условия, созданные Уставом 1869 г. – выделение особых кафедр для большей части предметов, стабильное пребывание преподавателя на кафедре и научная деятельность в области преподаваемой науки, – способствовали постепенной специализации членов корпораций духовных академий. Некоторые из них повысили квалификацию в отечественных и заграничных университетах, познакомились с основными источниками своего предмета в научных командировках, библиотеках, архивах. Эти опыты себя оправдали, в некоторых случаях открыли новое направление в преподавании предмета[576].

В целом система чтения лекций постепенно менялась, но при этом возникали проблемы. Научные исследования преподавателей-специалистов способствовали расширению историографических и источниковедческих обзоров и углубленному рассмотрению отдельных разделов науки, ограниченность лекционного времени не позволяла при этом последовательно излагать всю систему читаемого предмета. Попыток выделения особых разделов наук в специальные курсы практически не проводилось: штатные преподаватели были загружены основными лекциями, приват-доцентов для этой цели использовала лишь СПбДА[577]. Ситуацию могла спасти самостоятельная работа студентов с пособиями и учебниками, но не хватало удовлетворительной литературы и опыта преподавателей и студентов: первые не умели сформулировать методических указаний для руководства в самостоятельной работе, вторые традиционно занимались лишь сочинениями. Неопределенные требования Устава к специальному преподаванию заставляли каждого преподавателя осмыслять как методы своего предмета, так и его место и значение в учебном плане и в богословском образовании в целом.

Общие сложности общеобязательных наук состояли в неопределенности их положения. Принадлежа административно к одному из отделений, они не являлись его специальными предметами, лишаясь внимания студентов и своего отделения, и других. Каждый из этих предметов имел и особые учебные сложности.

В Священном Писании текстологические и исагогические исследования, проводимые библеистами духовных академий, вели к расширению этих разделов в лекционных курсах, которыми часто и ограничивалось изучение той или иной священной книги. По мере проведения историко-библейских и филолого-библейских изысканий усилились соответствующие составляющие учебных курсов. Собственно библейско-богословский комментарий проводился с сильным использованием западной научной литературы, не всегда в должной мере адаптированной православным богословским сознанием[578]. Перед библеистами стояла основная задача: освоив поток информации о методах и результатах библейской критики, дать им научно-православную оценку.

Основное богословие самими преподавателями понималось по-разному: одни считали его традиционным введением в богословие, другие – недостающей в высшем духовном образовании апологетикой.

Философские науки имели сильных преподавателей и пользовались традиционным уважением студентов, хотя развитие историко– и филолого-исследовательского движения умаляло интерес к умозрительным вопросам[579].

Особое место заняла в учебных планах педагогика, став одним из немногих общеобязательных предметов. Многочисленные нарекания на преподавание выпускников академий делали ее значимой саму по себе, возлагались на нее надежды и как на пастырский предмет, однако четкого понимания задач этой науки и вопросов, которые в ней должны обсуждаться, так и не удалось выработать. Практические занятия выпускного курса велись преподавателями-специалистами, и с курсом педагогики никак не были связаны.

Богословское отделение было единственным, в котором богословские науки держали несомненный перевес, при этом во всех четырех академиях к этому отделению принадлежали ректоры. Но повышенный интерес к церковно-историческим наукам и стремление к реальной работе с источниками вели к тому, что сильные студенты часто миновали богословское отделение[580].

Догматическое богословие читалось в начале периода во всех академиях, кроме МДА, в историческом варианте. Но такое изложение не удовлетворяло всем предъявляемым к курсу требованиям, и во второй половине 1870-х гг. проводились попытки синтетического изложения: систематический курс, затем исторические экскурсы[581].

Катанский Александр Львович, профессор СПбДА

Одним из наиболее проблемных и критикуемых предметов было нравственное богословие. Традиционные систематические курсы, построенные по классическо-схоластической форме, хотя и содержали обширный библейский и святоотеческий материал, не могли удовлетворить новых запросов к богословскому образованию. Предлагалось даже соединить нравственное богословие с гомилетикой, но его самостоятельность была защищена традицией, практикой современной католической науки, значением для богословской науки и христианской жизни. Тем не менее вопрос о научной постановке нравственного богословия так и не был решен удовлетворительно[582].

Беляев Александр Дмитриевич, профессор МДА

Сравнительное богословие, вопреки предреформенным требованиям, получило характер не практический, а историко-исследовательский[583].

Патристика в эти годы определяла свою научную самостоятельность: с одной стороны, вырабатывала собственные методы работы с источниками, отличные от методов догматического богословия и гомилетики, с другой стороны, осмысляла свое отличие от церковной истории. Процесс был довольно успешен: к концу периода вопрос о законности самостоятельного места патристики в богословском образовании не вызывал сомнений[584].

Библейская археология и еврейский язык, соединенные в одну кафедру, не входили в семинарские программы и в группы специализации выпускного курса, поэтому привлекали меньшее внимание Учебного комитета и даже Советов академий. Методы преподавания и содержание лекционных курсов определялись личным отношением преподавателя к новым веяниям и его собственной ревностью к научным занятиям: в МДА и КазДА сохранялась дореформенная традиция, хотя старые методы нередко вызывали неудовлетворенность студентов и критику коллег-преподавателей, в СПбДА и КДА в учебные курсы более активно вводились современные методы преподавания и последние научные достижения[585].

Горский-Платонов Павел Иванович, профессор МДА

Терновский Сергей Алексеевич, профессор КазДА

Церковно-историческое отделение было наиболее гармоничным по составу предметов и сильным по составу преподавателей-специалистов и студентов во всех академиях. Его успешной учебной деятельности значительно способствовало развитие церковно-исторических наук, расширение источниковой базы, контакты со светской исторической наукой. Выделение двух кафедр для общей церковной истории дало возможность поставить полноценное преподавание истории Греко-Восточной Церкви после разделения Церквей, что способствовало научному и учебному становлению церковной истории Византии и православного Востока[586]. История Русской Церкви, совершенствуя научные методы в процессе разработки новых источников, отрабатывает постепенно и учебную методологию. Расширение круга новых источников, церковно-практическая востребованность специалистов приводят к «переполнению» курсов истории Русской Церкви, и проблемой становится их перенасыщенность[587].

Определенную проблему представлял предмет истории и обличения русского раскола. Общая научная настроенность отделения, лекционная система приводили к историко-исследовательской его постановке, но церковная необходимость подразумевала и подготовку специалистов, знакомых с практической стороной дела. Деятельность самих преподавателей-специалистов, хотя и была достаточно активной, проблемы не разрешала[588].

Единственной богословской наукой церковно-исторического отделения, не получившей нового учебного развития, была библейская история: ее неестественная оторванность от Священного Писания и библейской археологии была данью дореформенному порядку[589].

Гражданская история, общая и русская, гармонично вошла в состав отделения: сами преподаватели гражданской истории были в подавляющем большинстве выпускниками академий, используемые ими методы были не привнесены извне, но рождены в процессе их самостоятельных занятий. В этом была и проблема: синтез исторических и богословских методов, на который возлагались надежды при составлении Устава, осуществлялся очень медленно[590]. Единственным преподавателем-историком с университетским образованием был профессор МДА В.О. Ключевский, пытавшийся, и небезуспешно, ввести в преподавание разработанные исторические методы, принципы работы с историческими источниками.

Ключевский Василий Осипович, профессор МДА

Научная работа преподавателей-историков, использование историко-критических методов в исследованиях не всегда приводили к построению систематических курсов, продуманных в содержательном и методическом отношениях[591]. Это был период накопления материала и опыта.

Лебедев Алексей Петрович, профессор МДА

Самым большим нареканиям подвергалось церковно-практическое отделение: отсутствие общей идеи в составе его наук, двойственность в направлении – церковно-практическое (пастырское) и словесное.

Пастырское богословие соединилось Уставом 1869 г. в одну кафедру с гомилетикой: нетвердость в их дореформенной постановке лишь отчасти была разрешена и в этот период. Научный настрой академий требовал и от этих наук соответствующего развития, практическое направление менее привлекало сильных студентов. Проблема была и в том, что Устав 1869 г. не включил в число обязательных занятий студентов составление проповедей, оставляя это на волю Советов духовных академий[592].

Церковное право, церковная археология, литургика в эти годы научно развивались, были намечены направления исторических исследований в этих проявлениях церковной жизни[593]. Это развитие поставило вопрос: в чем должна состоять практическая специфика этих предметов.

Принципиально новую постановку получили церковная археология и литургика. Особые надежды, возлагаемые на развитие церковной археологии даже светской наукой, требовали адекватного ответа: построения системы подготовки научных и преподавательских кадров, способных соединить знания историко-археологические и богословские. В значительной степени это удалось, хотя востребованность кадров в этом случае превышала реальные возможности академий[594].

Словесное направление этого отделения пользовалось большой популярностью среди студентов. Интерес стимулировался развитием духовной журналистики – реального поприща деятельности для выпускников академий – и интересом к родному языку и русской литературе, о которой Церкви, в лице академий, необходимо было составить определенное мнение. Однако проблему составляло чрезмерное увлечение студентов светской литературой, что выражалось отчасти и в популярности небогословских тем, предлагаемых для семестровых и курсовых сочинений[595].

Русский язык и славянские наречия, хотя и были через несколько лет после введения Устава 1869 г. обеспечены преподавательскими кадрами, не получили прочного основания в академиях[596]. Но к концу периода славистика получает развитие в СПбДА, хотя не филологическое, а историческое. Это закрепляется учреждением сперва особой приват-доцентуры, а вскоре и самостоятельной кафедры по истории славянских Церквей.

«Классическая» составляющая в учебном плане духовных академий вызывала неоднозначное отношение в корпорациях: семинарский уровень знаний по греческому и латинскому языкам, несмотря на усилия Устава 1867 г., был низок для самостоятельной работы с богословскими текстами. В 1878 г. оба древних языка были сделаны обязательными для изучения каждым студентом[597].

На протяжении всего времени действия Устава 1869 г. проблемы сопровождали преподавание новых языков: не имея возможности пригласить на скудное лекторское жалованье носителей языка со специальным филологическим образованием, академии в большинстве случаев обходились преподавателями местных институтов и гимназий. Если не удавалось найти подходящие кандидатуры, преподавание временно поручалось представителям корпорации, по совместительству, каждый раз по особому ходатайству Совета академии перед Синодом.

Таким образом, несмотря на неопределенность требований Устава и проблемы предреформационного периода, большая часть предметов, как богословских, так и небогословских, сумела не только начать свое развитие в научном отношении, но отчасти внести первые результаты в учебный процесс. Принципиальный переход на научное преподавание, соответствующее статусу высшей богословской школы, совершился, хотя при этом возник целый ряд проблем, общего и частного порядка. Общими проблемами, так и не разрешенными в условиях Устава 1869 г., были неопределенность в методологии и совмещение научного развития предмета с его учебными рамками. Частные проблемы преодолевались, но некоторые из них обнажали более глубокие, имевшие дореформационные корни: неопределенность практического богословия и его соотношения с научным богословием, положения небогословских наук в академиях и их отношения с соответствующими университетскими науками. Устав 1869 г. своей отделенской системой призывал к синтезу богословского и гуманитарного знания, специальному развитию гуманитарных наук в недрах высшей богословской школы, но опыт показал недостаточную продуманность способа осуществления этой идеи. Синтез не осуществляла система, но каждый из преподавателей и студентов должен был делать это на личном уровне.

Надежды Устава 1869 г. возлагались на новую преподавательскую смену, подготовленную более профессионально, чем дореформенные преподаватели, и способную синтезировать в себе «специальность» и лучшие традиции alma mater. На протяжении всего периода действия Устава кафедры в академиях замещались в основном своими выпускниками: либо оставлялись только что окончившие, либо приглашались лучшие выпускники прошлых лет, преподававшие в семинариях. Для некоторых удавалось устроить особую подготовку к кафедре, в виде дополнительного обучения в российских университетах или командировки в университеты заграничные, но системой это не стало. Обязательной школы подготовки к профессорской деятельности построить не удалось[598]. При всем стремлении к специализации уже на студенческой скамье и уповании на ее глубокий смысл случались и отступления от правил[599].

Приват-доцентура школой «профессорской» выучки так не стала и не разрешила проблему подготовки преподавательской смены в академии. За время действия Устава она все более превращалась из подготовки к преподавательской деятельности в начальную преподавательскую ступень: в звании приват-доцентов оставляли наиболее талантливых и усердных выпускников, не получивших еще магистерской степени. Хотя многие из них не имели штатной кафедры, а были при кафедре, выделенный им раздел науки или целую науку (не входившую в число уставных) они читали самостоятельно, без какого-либо процесса практического обучения или стажировки. На приват-доцентов, попавших на штатные кафедры, падала ноша полной преподавательской нагрузки и ответственности, при этом им приходилось дорабатывать свои магистерские диссертации. Как и раньше, спасала добросовестность и трудоспособность лучших выпускников академий: недостатки системы они компенсировали личным рвением[600]. Даже после увеличения выделяемой на приват-доцентов суммы – 2 400 руб. – этого было слишком мало, чтобы иметь в академиях достаточный «запас» молодых ученых сил из наиболее талантливых кандидатов. Со временем удалось добиться, чтобы лекции в академиях читались практически по всем предметам. Однако это не означало, что были замещены все штатные кафедры[601].

Заметные изменения произошли в занятиях студентов. Введение отделенской системы не только активизировало учебный процесс, но сделало его более осмысленным и целенаправленным. Общие учебные интересы способствовали сближению преподавателей и студентов, студентам доставалось больше преподавательского внимания, чем в прежние годы, они чувствовали себя не школярами, но «младшими профессионалами».

Оставалась актуальной проблема посещения лекций, особенно по общеобязательным предметам. Уважение к свободному учебному и научному труду студентов, к их самостоятельной ответственности ослабляло контроль над посещением лекций, хотя от ректора и инспектора по-прежнему зависело много[602]. Укоры не всегда помогали[603]. К отделенским лекциям относились более внимательно: это было приобщение к профессии, контакт лектора с 10—15-ю слушателями был теснее, чем с 40—60-ю. Но степень и этого внимания была различной. Некоторым лекторам специальных наук удавалось привлечь слушателей и с других отделений[604].

Образование в условиях Устава 1869 г. предполагало активное участие в нем самих студентов: надежды возлагались на заинтересованность, творческий подход и самостоятельность. К предоставленной свободе выпускного курса студент должен был приготовиться за три первых курса. Возможности предоставлялись в старых формах – лекции и сочинения, но они должны были наполниться иным содержанием и установить более тесную связь студента с преподавателем. Участие студентов в лекционной форме обучения состояло в аудиторной записи и составлении конспектов. Студенты, прошедшие такую школу, были ей благодарны за знания и выработанное усердие. Составленные конспекты переходили по наследству младшим курсам, пополняясь по мере надобности[605].

Болотов Василий Васильевич, профессор СПбДА

Сочинения, ради которых приносились в жертву лекции, пользовались преимущественным вниманием как студентов, так и преподавателей. При уменьшении их числа – от 7–9 до 3 в год на первых двух курсах – возросли требования: не только проводить логические рассуждения, но и строить научное исследование, работать с источниками, владеть сравнительным и критическим анализом, делать выводы. Но руководства при этом преподаватели по-прежнему не осуществляли, учиться приходилось на «негативном опыте», и то в случае, если преподаватель писал рецензии. Никаких критериев сформулировано не было, требования к работам и система оценки зависели лишь от преподавателя, и эти вопросы редко обсуждались на заседаниях Советов или в отделениях[606].

Каринский Михаил Иванович, профессор СПбДА

О возможности каких-либо иных форм самостоятельных занятий студентов в Уставе не говорилось, но оговаривалось право академий «учреждать ученые общества», а к деятельности обществ в учебном заведении могли привлекаться и студенты. Протоиерей И.Л. Янышев попытался устроить в СПбДА такое общество: по субботам после всенощной желающие студенты и преподаватели собирались в аудитории и читали рефераты, «кто о чем хотел»[607].

Первые два курса были ученичеством, «созревали» студенты к третьему курсу, к кандидатскому сочинению, в котором стали находить особый смысл[608]. Ректор СПбДА протоиерей И.Л. Янышев старался побудить преподавателей внимательно проверять эти работы, писать обстоятельные рецензии, которые должны были помочь студентам на магистерском этапе, и руководить процессом написания[609]. Неудовлетворительная оценка за кандидатское сочинение закрывала путь на 4-й курс, но неудовлетворительные оценки были редки, и на 4-й курс переводили подавляющее большинство. Студентам предоставлялся выбор предмета и темы, в результате одни члены корпорации были «завалены» кандидатскими, другие не имели ни одного. После ревизии архиепископа Макария строго следили за «богословской» направленностью тем, и небогословские кафедры тем не давали[610]. Таким образом, наладить руководство написанием кандидатских работ, как систему, так и не удалось. Но условия Устава постарались максимально использовать: кандидатская работа, ставшая основой для магистерской, предоставляла возможность проведения серьезного исследования.

Совершенствовалась постепенно и система экзаменов. Устав 1869 г. изменил принцип экзамена: экзаменовали по лекциям, прочитанным в течение года, спрашивали всех студентов по всем предметам, ответы отмечали по 5-балльной системе. Предоставленной Уставом возможностью промежуточного контроля, в виде репетиций, на практике мало кто пользовался. Репетиции остались отдельными прецедентами, совершаемыми либо по ревности начинающих преподавателей, либо в наказание за проявленное студентами неблагоразумие[611].

В занятиях 4-го курса и при стабильном состоянии Устава 1869 г. не удалось совместить «изучение науки по первым ее источникам и всесторонний научный анализ этих источников», «ознакомление с лучшими иностранными и отечественными сочинениями по той или другой науке», «знакомство с учебниками и учебными пособиями в практических видах ее преподавания». Надежды на то, что опыт подскажет новые методы, были реализованы лишь отдельными преподавателями[612]. Молодым приват-доцентам трудно было выделить «проблемы», достойные «специального» рассмотрения, старшие преподаватели не считали новую форму занятий удачной.

В МДА в 1876–1877 гг. В.О. Ключевский, имевший опыт университетских семинаров, постарался перенести эту традицию и на духовно-учебную почву. Но участники являлись на занятия неготовыми, замечания их имели «только формальный или диалектический характер», и обсуждение вырождалось в пустое словопрение[613].

Попытку устроения специальных занятий предпринял в 1875–1877 гг. архимандрит Михаил (Лузин), занимавший в МДА кафедру Священного Писания Нового Завета: он привлек студентов к научно-переводческому труду[614]. Дело было полезное, но отнимало много времени, и продолжения не последовало.

Ректор и профессор нравственного богословия СПбДА протоиерей И.Л. Янышев – один из главных инициаторов специализации выпускного курса – приобретя некоторый опыт, постарался показать пример постановки этих занятий. В 1882/83 уч. г., имея большую группу специализации – более 10 человек, – он регулярно проводил занятия по двум направлениям: 1) изучение иностранных курсов нравственного богословия, не переведенных на русский язык (каждому студенту поручался какой-либо автор); 2) изучение нравственной стороны Посланий апостола Павла[615]. В конце эпохи действия Устава 1869 г. некоторые молодые преподаватели СПбДА – Н.В. Покровский и другие – начинают более плодотворно использовать эти занятия и давать студентам особые задания, включающие элементы научного исследования[616].

Но в большинстве своем занятия сводились исключительно к педагогическим, требуемым Учебным комитетом. Выработалась стандартная схема: преподаватель назначал пробные лекции каждому студенту по семинарской программе, составленной Учебным комитетом, произносились составленные лекции, с замечаниями преподавателя[617].

Идея специализации выпускного курса корректировалась педагогическими устремлениями Учебного комитета, но непредсказуемое распределение на преподавательские места лишало специализацию смысла[618].

К магистерскому экзамену студенты готовились, за редким исключением, слабо, со временем это стало проявляться сильнее: в первые годы новая форма испытания вызывала в студентах уважение, при стабильном режиме магистерские испытания не отличались от обычных, но оценка «удовлетворительно» давала право на искание магистерской степени без нового испытания[619]. Ректор СПбДА протоиерей И.Л. Янышев пытался поставить дело по замыслам Устава, пытаясь отойти от традиционной «школьности», проверяя знание источников и литературы предмета, в том числе инославной, умение сравнивать идеи разных авторов, направления школ и т. д.[620]

Писать магистерскую диссертацию могли и хотели не все, но лучшие студенты старались использовать все возможности и представить в конце учебного года магистерское сочинение. Первые магистерские диспуты непосредственных выпускников вызвали надежды на реализацию этого уставного положения[621].

Но не каждый год среди выпускников четырех академий была хотя бы одна подготовленная магистерская диссертация: суровые требования, публикация делали сложным ее написание в течение года[622]. Большинство даже серьезных и не щадящих сил студентов заканчивали работу через несколько лет после окончания академии[623]. Большинство магистерских работ, написанных выпускниками, представляли собой переработанное кандидатское сочинение, но студенту, закончившему 2-й курс, трудно было видеть перспективы – необходима была преподавательская помощь. В СПбДА, при настоятельных призывах ректора протоиерея И.Л. Янышева, члены корпорации повысили свое внимание к кандидатским работам, и результат последовал: в 1879 г. пять выпускников представили в конце обучения магистерские диссертации, признанные Советом достойными защиты[624]. Были успехи к этому времени и в других академиях[625]. Не все преподаватели, увлеченные собственными научными исследованиями, любили заниматься «отработкой» магистерских диссертаций[626]. Этой «незаботливостью» ведущих профессоров о магистерской ориентации студентов 4-го курса и выпускников академий многие объясняли малое количество магистерских защит, отсутствие полноценных научных школ и вообще медленное развитие науки в духовных академиях[627]. Не удавалось активизировать процесс написания магистерских работ и со стороны Советов академий: и после 1874 г. они не могли точно сформулировать требований к студентам 4-го курса относительно их работы над магистерской диссертацией[628].

Библиотеки духовных академий, используя выделенные средства и предоставленные возможности бесцензурной выписки заграничных изданий, пополнились новой богословской научной литературой, появилась возможность работать во внешних библиотеках, в архивах. Это порождало в среде студентов академий две тенденции: одни использовали возможности и «свободу» последнего учебного года на пользу науке, принося плоды в виде магистерских работ и последующей деятельности, других «свобода» выпускного курса отвлекала от занятий. В 1881 г. были созданы студенческие библиотеки-читальни[629]. Устраивались вечера, концерты и спектакли, создавались студенческие литературные журналы[630].

Таким образом, особое устроение выпускного курса и в период стабильного действия Устава 1869 г. не исполнило возложенных на него надежд: педагогические занятия были недостаточно «практичны» и не подкреплены системой распределения, магистерские экзамены не выдерживали заявленного научного уровня, число магистерских диссертаций резко сократилось по сравнению с дореформенным, предоставленная творческая свобода многими студентами использовалась не по назначению. Однако этот 15-летний опыт имел два значительных достижения: 1) начала вырабатываться система целенаправленных исследований, в которой осуществлялось преемство богословской науки; 2) магистерская степень перешла из разряда ученических в разряд научных, подтвердив этот переход серьезными магистерскими исследованиями.

На протяжении практически всего периода действия Устава оставались проблемными вопросы приема студентов в академии и распределение их по духовно-учебным местам. Меры, предпринятые духовно-учебным начальством в 1869–1873 гг., имели определенные успехи. Введение принципа всесословности и разрушение строгого преемства духовно-учебных ступеней не сказались существенно на составе учащихся академий[631].

Оставалась актуальной проблема ухода духовных воспитанников в светские учебные заведения. Попытка ее разрешить привела к указу 20 марта 1879 г., предписывающему всем семинаристам, желающим поступать в светские высшие учебные заведения, получать аттестат зрелости[632]. Указ 1879 г. имел результат и для духовных академий: значительное увеличение числа волонтеров[633]. Однако предполагаемое увеличение числа студентов вводило в академии «проблему своекоштных студентов»: на какие средства и где им жить. Ходатайство СПбДА о 60 дополнительных казенных вакансиях было принято: это совпадало с желанием центрального управления заполнить преподавателями с высшим духовным образованием и духовные училища. Указом Святейшего Синода от 19 декабря 1879 г. штат казеннокоштных студентов академий увеличивался, на 60 в каждой, при постепенном введении в течение четырех лет[634]. Проблема с помещениями решалась каждой академией особо, но Синод принимал ходатайства о выделении дополнительных сумм на расширение помещений.

К концу 1883 г. во всех академиях было 1 127 студентов (из них 688 казеннокоштных и 52 стипендиата): в СПбДА – 372, в МДА – 359, в КДА – 218, в КазДА – 178[635]. Рост числа своекоштных студентов делал особенно актуальным вопрос о помощи «недостаточным» студентам. Ответом на эту проблему стало учреждение обществ и братств для «вспомоществования недостаточным студентам». К моменту введения нового Устава 1884 г. во всех четырех академиях действовали подобные организации: при МДА с 1880 г. Братство преподобного Сергия, при КДА с 1882 г. – Богоявленское братство, в 1883 г. было учреждено подобное братство и при КазДА[636].

Вступительные экзамены в послереформенных академиях стали проверкой готовности абитуриентов: хотя принималась большая часть поступающих, отзывы экзаменационных комиссий были достаточно строги[637]. На вступительных экзаменах особенное значение придавалось письменным «экспромтам», в годы действия Устава 1869 г. их было обычно два (в КДА и КазДА) или три (в СПбДА и МДА), одно или два – по богословским наукам, одно – по гуманитарным[638]. Оставалась неопределенность в том, что из богословских наук и в какой степени спрашивать у выпускников светских школ. Но так как серьезного изменения состава поступающих не произошло, резко вопрос так и не встал.

Увеличение числа казенных мест в каждой академии, при системе централизованного распределения, давало основание надеяться на обеспечение кандидатами духовных академий всех преподавательских должностей. Учебный комитет поставил вопрос о подготовке выпускников академий к преподаванию и в училищах. Указом Святейшего Синода от 23 мая 1880 г. студенты 4-го курса обязывались знакомиться с программами и планами духовных училищ[639]. Первый же поток академистов в училищах (в 1880 г. более половины выпускников академий оказались там) столкнулся со множеством проблем[640]. Профессора говорили с некоторой иронией, что через несколько лет «все училища наполнятся преподавателями с академическим образованием», хотя польза от этого высокого уровня не очевидна: «академисты, высоко о себе мудрствуя, манкируют преподаванием какой-нибудь грамматики»[641].

Принципиальные изменения произошли в организации научно-богословской деятельности духовных академий. Главным недостатком богословской науки предреформенных лет было признано недостаточное количество и качество специальных трудов по конкретным разделам и вопросам богословия. Несмотря на отдельные проблемы, в целом Устав имел в этом направлении значительные результаты: специальные исследования появились практически во всех областях богословской науки, хотя разного уровня, разной степени самостоятельности. Специализация, преподавательская и учебная, по кафедрам и отделениям, сама по себе не могла развить науку, но значительно стимулировала этот процесс, хотя проявила при этом определенные проблемы.

Система отделений активизировала не только учебный процесс, но и научное развитие корпораций духовных академий. Появилась возможность преодолеть привычку индивидуально-замкнутых научных занятий и выстроить полноценную систему богословских исследований совместными усилиями научного коллектива. Этому должны были способствовать обсуждения в отделениях магистерских и докторских диссертаций. Но ни опыта обсуждений научных проблем, ни опыта совместной исследовательской деятельности преподаватели академий не имели, и предоставленные Уставом возможности использовались лишь в малой степени.

Если большая часть докторских научных работ, представленных в 1869–1874 гг., являлась плодом дореформенных исследований, то диссертации периода после 1874 г. представляли собой результат деятельности пореформенных академий[642]. Диссертации этого времени, а также диспуты, на которых они защищались, свидетельствовали о расширении эрудиции ученых-богословов, самостоятельной работе с источниками, попытках применения научно-критических методов, иногда плодотворных, иногда недостаточно компетентных. В каждой области богословия сформировались определенные направления, иногда противостоящие друг другу в научных вопросах, происходили научные споры, способствующие выработке более адекватных взглядов. Но большая часть научных работ, как и прежде, являлась плодом личных усилий, хотя стимулированных и поддерживаемых новой системой. Для последовательного систематического развития богословской науки, с одной стороны, должен был накопиться опыт, позволяющий критически использовать сами научные методы, и более значительный запас специальных работ, на которые можно было опираться. С другой стороны, необходима была централизация богословской науки, предоставляющая возможность систематизации проводимых исследований, регулярных контактов со светской наукой, построения перспективных проектов, осуществления более широкого научного преемства.

Продолжали возникать коллизии с диссертациями, представляемыми на соискание богословских степеней преподавателями небогословских предметов: несоответствие направления учебной специализации, на которой Устав поставил акцент, и богословского научного исследования представляло так и не разрешенную проблему[643]. Большинство философов, историков, филологов находили, как советовал Устав, темы, «сродные» преподаваемой науке (§ 46), но осмысление самого принципа научно-богословского развития небогословских наук еще предстояло[644].

Скабаланович Николай Афанасьевич, профессор СПбДА

К 1880 г. докторские диссертации защищались уже реже: наличные ординарные профессора имели докторские степени, в некоторых академиях[645]. Всего за период действия Устава 1869 г. в СПбДА было защищено 9 докторских диссертаций, в МДА – 10, в КДА – 10, в КазДА – 8 (и еще 2 были присуждены без публичной защиты). Магистерские диссертации, ставшие полноценными научными работами, вызывали серьезные научные дискуссии, иногда открывали новое направление в русских богословских исследованиях[646]. Всего за период действия Устава 1869 г. в СПбДА было защищено 23 магистерские диссертации, в МДА – 21, в КДА – 13 (еще 1 степень присуждена без публичной защиты), в КазДА – 13 (еще 2 степени без публичной защиты[647]).

Эффективным вспомогательным средством для развития богословской науки в условиях Устава 1869 г. стали командировки преподавателей и кандидатов в преподаватели с научной целью за границу и в русские университеты. Это послужило серьезным стимулом развития и научных исследований, и учебного процесса. Заграничные поездки осуществлялись в основном по двум направлениям: на христианский Восток, Балканы и славянские земли; или – Европа, в основном Германия и Италия[648]. При отправлении командируемому давалась от Совета «инструкция» с примерным маршрутом и три задания: 1) научное: ознакомиться с основными направлениями преподаваемого им предмета в западной науке; 2) методологическое: уяснить положение этой науки среди других богословских наук, внутреннюю структуру, изучаемые вопросы, применяемые методы и т. д.; 3) источниковедческое и историографическое: ознакомиться с доступными источниками и лучшими пособиями, составить каталог и по возвращении рекомендовать библиотеке академии.

Все заграничные поездки приносили ощутимые плоды как для самого командированного, так и для высшего богословского образования и науки в целом: отчеты, научные статьи, расширение и значительное обновление лекционных курсов, расширение горизонтов научно-богословских исследований. Некоторые же командировки имели принципиальное значение, способствуя становлению новых направлений богословской науки[649]. Заграничные командировки, требовавшие живого знания европейских языков, способствовали повышению уровня их преподавания в академиях и, что не менее важно, усилению ревности студентов к их изучению. Интерес к научным исследованиям и организации учебно-богословского процесса в православных и иноконфессиональных христианских духовных школах расширяется: журналы духовных академий стараются печатать соответствующие материалы, преподаватели-специалисты составляют аналитические записки[650].

Цветков Петр Иванович, профессор МДА

Устав 1869 г, делая акцент на развитии специальных научно-богословских исследований, предоставлял академиям «средства» для этого развития и распространения научных результатов, то есть право открывать публичные лекции и учреждать ученые общества, издавать источники христианского вероучения и материалы, «относящиеся к истории и современному состоянию Церкви» (§ 170 Устава). Для адекватной оценки результатов реформы необходимо исследовать, каким образом академии использовали эти возможности. Необходимо учесть и научно-литературную и просветительскую деятельность академий. В 1872 г. в Петербурге, по инициативе преподавателей и выпускников СПбДА, был открыт Отдел Общества любителей духовного просвещения, имеющий, кроме общей задачи – применение богословских знаний выпускников духовных академий для грамотного разъяснения религиозных вопросов, – специальную – богословское обсуждение контактов старокатолического движения с Русской Православной Церковью[651]. Для ведения полноценного диалога православной стороне нужна была богословская подготовка, не носящая официального характера. Специалисты по иноконфессиональному богословию из духовных академий присутствовали на конгрессах старокатоликов 1872–1875 гг., их доклады обсуждались в собраниях Отдела, что, в свою очередь, инициировало ряд актуальных преподавательских и студенческих исследований и внесло живую струю в научно-богословские исследования. Столичный Отдел Общества любителей духовного просвещения не ограничился старокатолическими проблемами, но занимался и насущными проблемами современной русской церковной жизни. Наибольший интерес и оживленные дискуссии, устные и литературные, вызвали проблемы единоверия, вопрос свободы совести и нравственного богословия. Но в 1879 г. заседания Отдела прекратились, к сожалению многих его членов.

Наиболее эффективно право учреждения обществ и музеев было использовано в области церковной археологии. На I Археологическом съезде, состоявшемся в марте 1869 г. в Москве, особо была отмечена необходимость развития исследований в области церковной археологии. Многие ученые, не принадлежащие к духовно-учебным кругам, понимали важность развития церковной археологии именно в стенах духовных школ: необходимо было утвердить науку о церковно-археологических памятниках на богословской почве, определив ее место в богословской науке и разработав особый научный аппарат[652].

В 1872 г., с разрешения Святейшего Синода, было учреждено Церковно-археологическое общество и музей при КДА[653]. Но средства Общества были столь малы, что не давали возможности пополнять фонды новыми экспонатами, заказывать копии, слепки, снимки с шедевров древнехристианского искусства, устраивать дальние экспедиции и научные командировки.

В 1879 г. СПбДА, для «наглядного ознакомления студентов с памятниками церковной древности и сохранения этих памятников в интересах богословской науки» была учреждена Церковно-археологическая коллекция, вскоре превратившаяся в музей. Бессменным заведующим музея стал Н.В. Покровский, который всеми способами старался сформировать особый тип музея, с учебно-научными целями[654]. Примеру СПбДА последовала Московская академия, организовав в 1880 г. Церковно-археологический музей[655]. В КазДА разговоры о необходимости устройства при академии Церковно-археологического музея возникали неоднократно, но скудость средств не позволяла этого сделать. Музей при КазДА был открыт уже при действии нового Устава 1884 г.

Силами ученых духовных академий в эти годы было осуществлено или начато несколько значительных научных проектов, в которых академии могли реализовать новый исследовательский опыт. Был закончен перевод Библии на русский язык: эта работа стимулировала исследования во всех областях библеистики[656]. В ноябре 1876 г. профессорам и преподавателям академии было дано задание: снабдить специальными объяснениями «неудобопонятные для читателей-неспециалистов» слова и выражения, встречающиеся в книгах Священного Писания Ветхого Завета. К началу 1882 г. материалы были представлены в Синод.

В 1873 г. СПбДА предприняла перевод на русский язык и издание собрания древних литургий, восточных и западных[657]. В КазДА началось научное издание описания рукописей Соловецкой библиотеки, находящейся в библиотеке академии. Работа с соловецкими рукописями стимулировала исследование этих рукописей, результатом явились диссертации и отдельные научные статьи преподавателей и студентов академии[658]. В КазДА было предпринято еще одно издание – «Миссионерского противомусульманского сборника»[659]. После упразднения специального отделения научно-миссионерская деятельность академии не могла продолжаться в полной мере, казанское священство не имело материалов для полемической и апологетической деятельности, и Совет решил издать курсовые сочинения студентов бывшего противомусульманского отделения.

Корсунский Иван Николаевич, профессор МДА

Реформа стимулировала научно-литературную деятельность духовных академий. Нельзя считать активизацию литературной деятельности в среде образованного духовенства и преподавателей духовных академии прямым следствием реформы 1869 г., но Устав внес в нее значительные изменения: 1) систематичность в публикации научных достижений (обязательность публикации докторских и магистерских диссертаций перед защитой); 2) побуждение преподавателей академий к публикации научных статей, фрагментов лекционных курсов, новых источников и т. д.; 3) изменение содержания самих духовных журналов, прежде всего – периодических органов академий.

Активизации научно-переводческой и научно-критической деятельности преподавателей и студентов академий способствовали и поручения высшей церковной власти по переводу и разбору ученых трудов, как отечественных, так и иностранных, составлению аналитических разборов тех или иных документов, связанных с богословскими каноническими и церковно-историческими вопросами[660]. Такие поручения давались и до реформы 1869 г., но теперь авторитет духовных академий, как научно-экспертных центров, заметно повысился.

Устав 1869 г. предоставил духовным академиям право инициативы в деле издания своих трудов, значительную долю самостоятельности и собственную цензуру (§ 177, 180), обязав при этом печатать все протоколы заседаний Советов, ежегодные отчеты, диссертации для получения ученой степени, тезисы и отзывы к публичным защитам.

Протоиерей И.Л. Янышев, считая общей бедой журналов духовных академий их отдаленность от современной церковной жизни, решил ввести в журнал «Христианское чтение» новые рубрики – «Обозрение внутренней жизни», «Летопись заграничной жизни», «Вести с Востока». Недовольство большей части корпорации изменением научно-богословского настроя журнала привело к основанию в 1875 г. особого издания – «Церковного вестника». Издание пользовалось популярностью: была очевидна потребность общества в освещении этих проблем, компетентном с точки зрения богословия, церковной истории, канонического права и т. д.[661]

Наиболее тяжело давалась издательская деятельность МДА. Журнал «Прибавления к изданию Творений святых отцов», издание которого было прекращено в 1864 г., в старой форме сборника научных статей для узкого круга читателей возобновить не удавалось. Денег на убыточное издание, ставящее перед собой задачу богословского просвещения, не было. Необходимо было его принципиальное преобразование, учитывающее современные запросы и опыт других академий.

КДА, издающая к моменту проведения реформы 1869 г. три журнала, решила совместить старые традиции и официально-информационные задачи: печатая протоколы и отчеты, не оставлять науки. С 1875 г. КДА, дополнительно к своим прежним журналам, стала издавать «Известия» своего Церковно-археологического общества, а с 1883 г. – «Чтения»[662].

КазДА, имеющая 15-летний «стаж» и издательский опыт «Православного собеседника», разработала новые правила его издания, главным в которых было привлечение к изданию всей корпорации. Материальные затруднения, малое число подписчиков заставляли редакторов и авторов работать практически бесплатно. Но журнал не изменил своей направленности и был по-прежнему научным, а не популярным[663].

Периодические органы академии служили, как и предписывал Устав, местом первого печатания научных сочинений на степень магистра и доктора. Таким образом, именно они свидетельствовали о развившейся специализации в богословской науке. Чтение научных журналов, ставшее необходимой составляющей деятельности любого преподавателя и студента духовной академии, восполняло недостаточность научного общения и обеспечивало причастность в общему развитию богословской науки. Публикуемые статьи, несмотря на небольшое число подписчиков, способствовали катехизации общества, представляли богословски компетентную оценку явлений, событий, научных открытий. В период действия Устава 1869 г. академии вели просветительскую и катехизаторскую деятельность в основном в лице своих выпускников. В Москве продолжало активно действовать Общество любителей духовного просвещения, большая часть членов которого являлись выпускниками МДА, входили в состав и члены корпорации[664]. В 1881 г. в Петербурге было учреждено столичным образованным духовенством – выпускниками СПбДА – Общество распространения религиозно-нравственного просвещения в духе православной веры[665].

Преподавателями-расколоведами предпринимались усилия по практическому приложению научного знания: проведение полемических бесед с местными старообрядцами. Наиболее активно действовали профессора-расколоведы Н.И. Субботин (МДА) и Н.И. Ивановский (КазДА)[666]. Богословская наука иногда оказывала экспертную помощь высшему церковному руководству в разоблачении сектантов[667]. Однако разработка методов практического богословия и гармоничного совмещения их с напряженной учебной и научной деятельностью академий было делом будущего.

Научный уровень духовно-академических исследований должен быть засвидетельствован не только «изнутри», но и «извне», светскими учеными-специалистами. Достижения науки, развиваемой в духовных академиях, были отмечены уже в период действия Устава 1869 г.[668] Способствовали этому признанию профессиональные контакты преподавателей и выпускников духовных академий, преподававших в университетах богословие, и – особенно – церковную историю и церковное законоведение, участие в обсуждении и решении проблем учебного процесса и научного развития[669]. Перед богословием духовных академий эти контакты поставили дополнительный вопрос: о месте церковной истории и церковного законоведения в богословской науке и степени их зависимости от исторических и юридических наук.

Для оценки значения реформы духовных академий 1869 г. необходимо изучить мнения о ней современников, наиболее компетентных в этом вопросе: архиереев, прежде всего «академических» городов, и членов преподавательских корпораций, непосредственно осуществлявших преобразование академий. Анализ источников показывает, что реформа 1869 г., ее идеи и их реализация вызвали неоднозначную реакцию.

Непростым было отношение к реформе столичного митрополита Исидора (Никольского): с одной стороны, к научному развитию академий, стимулированному в значительной степени Уставом, он относился положительно, с другой стороны, не одобрял нарушения традиции – введения в высшие начальственные духовно-учебные должности представителей белого духовенства[670].

Московский святитель Иннокентий (Вениаминов), не имевший высшего духовного образования, не высказывал конкретных суждений о реформе 1869 г., но его неприятие реформы духовных семинарий 1867 г. и всей полосы духовно-учебных изменений, проведенных графом Д.А. Толстым, не вызывает сомнения[671].

Митрополит Киевский Арсений (Москвин), не принявший планов семинарской реформы 1867 г. и давший критический отзыв на проект Устава духовных академий 1868 г., не считал и окончательный вариант Устава 1869 г. отвечающим истинным потребностям высшего богословского образования.

Категорически против духовно-учебных реформ 1860-х гг. был настроен архиепископ Казанский Антоний (Амфитеаторов). Он составлял, по мнению современников, «крайнюю правую сторону, крайнюю оппозицию» обер-прокурору и его преобразованиям. Преосвященный Антоний пытался отстоять в духовных школах хотя бы своей епархии то, что казалось ему практически-необходимым для реальных церковных нужд: в частности миссионерские науки[672].

Показательно отношение к реформе 1869 г. представителей ученого монашества ректорского уровня, пополняющих ряды «молодого» епископата: епископов Никанора (Бровковича) и Михаила (Лузина). Будучи ректором КазДА, архимандрит Никанор приветствовал реформу в речи, обращенной к преподавательской корпорации и студентам академии. Он отмечал два своевременных и актуальных положения реформы, внушающих надежды на значительные улучшения высшего духовного образования: «возможно большую самостоятельность» каждого участника духовно-академического процесса и «расчленение наук»[673]. Но, не одобряя переход начальственной инициативы на духовно-учебных местах в руки белого духовенства и кардинальных изменений духовной школы, преосвященный Никанор печалился, что «умирает прежний принцип»[674]. Архимандрит Михаил (Лузин), хотя и не был горячим сторонником реформы, активно участвовал в реализации в МДА новых принципов: магистерских экзаменов, занятий выпускного курса, публичной защиты диссертаций. Но в начале 1880-х гг., уже в епископском сане, он был одним из наиболее активных сторонников возврата к учебным принципам Устава 1814 г.

Архиепископ Херсонский и Одесский Никанор (Бровкович)

Были у реформы 1869 г. безусловные и горячие сторонники: председатель Комитета 1868 г. архиепископ Нектарий (Надеждин) и один из активных составителей Устава архиепископ Макарий (Булгаков).

Столь же сложным было отношение к реформе 1869 г. в среде преподавателей духовных академий. Все члены корпораций признавали положительные изменения реформы: специализацию преподавателей, повышение штатов и содержания студентов, зданий и библиотек. Но остальные положения учебной концепции оценивались порой диаметрально противоположно. Наиболее радостно встретили Устав в СПбДА, хотя и здесь не было полного единства. Ректор протоиерей И.Л. Янышев, один из основных участников реформы, «душа Комитета 1868 г.»[675], всеми силами способствовал благополучному введению Устава, и во многом это удавалось: часть корпорации активно поддерживали и ректора, и новый Устав[676]. Но и это доброжелательное отношение было не абсолютным: при введении Устава обнаружились недостатки его конкретных положений, критикуемые даже сторонниками Устава[677].

Однако и в СПбДА, и в других академиях была оппозиционная часть, недовольная как общим духом Устава, разрушившим старые традиции высшего духовного образования, так и конкретными положениями: дроблением академий на отделения, особой постановкой выпускного курса, правами, предоставленными неопытным преподавателям в отделениях[678]. На восприятие реформы духовных академий 1869 г. повлияло и общее отношение к церковным преобразованиям 1860-х гг. и личности гр. Д.А. Толстого[679].

Наконец были радикальные представители преподавательских корпораций, недовольные «половинчатым» решением реформы 1869 г. и желающие полной «секуляризации» академий – приближение к богословским факультетам по составу наук или даже административное слияние с университетами[680].

Таким образом, система специализации преподавателей и соединение преподавания с научной деятельностью было реализовано в условиях Устава 1869 г. успешно. Сосредоточение на конкретном предмете, подкрепляемое самостоятельными научными исследованиями, дало возможность каждому преподавателю стать в определенном смысле специалистом в своей области, повысить уровень преподавания, расширить учебные программы историографическими обзорами, ввести в рассмотрение наиболее важные источники. Некоторые из членов корпораций духовных академий, ориентируясь на современный уровень науки, стремились к методологическому совершенствованию учебного процесса. Но проблема подготовки преподавательских кадров так и не была разрешена: институт приват-доцентов не исполнил этой задачи.

Определенный успех имело научное развитие богословия, проводимое силами преподавателей и выпускников духовных академий. Во всех областях богословия появились специальные работы, построенные на историко-критическом исследовании источников, учитывающие современные достижения мировой богословской и гуманитарной науки, содержащие самостоятельные выводы. Уровень лучших из этих работ позволял говорить о становлении русского богословия как науки. Научные командировки преподавателей академий за границу стимулировали развитие русского богословия и вводили его в контекст современной науки. Встающие при этом проблемы, необходимость адаптировать церковным сознанием историко-критические методы, активно и не всегда корректно вводимые в богословские исследования, требовали напряженной работы ученых.

Но нововведения реформы 1869 г. в учебной области имели меньший успех, хотя и нельзя говорить о их бесплодности. Возможность серьезных научных занятий, предоставляемая новым Уставом, использовалась лучшими студентами и приносила определенные плоды. Но для большинства студентов ранняя специализация по отделениям привела к односторонности образования. Неготовность большинства преподавателей к систематическому научному руководству студентами при написании научных работ, к разработке и проведению специальных занятий на выпускном курсе не позволяла реализовать заявленные в Уставе идеи в полноте, а иногда и дискредитировала их. Свободный режим выпускного курса часто использовался не по предназначению, не давая ожидаемых результатов. Введенная в академиях специализация не получила практического подкрепления: система распределения на духовно-учебные места, часто не учитывающая специализацию выпускников, лишала ее смысла.

Процесс проведения реформы 1869 г. был осложнен отсутствием компетентного руководства, обмена опытом между академиями; возникающие проблемы не удавалось решать оперативно.

Анализ источников позволяет выделить три основные точки зрения в отношении к Уставу 1869 г. епископата и преподавателей и выпускников духовных академий: 1) согласие с основными положениями Устава 1869 г., с условием рабочей корректировки (состав общеобязательных и специальных предметов, более строгая организация выпускного курса); 2) изменение основных положений Устава 1869 г. в духе Устава 1814 г., с учетом развития состава предметов и сохранением системы специализации преподавателей; 3) стремление к абсолютизации богословской направленности высшего духовного образования, отказ от общепедагогической задачи, приближение академий к богословским факультетам.

* * *

Таким образом, несомненным успехом реформы духовных академий 1869 г. была система специализации преподавателей и соединение преподавания с научной деятельностью. Сосредоточение на конкретном предмете, подкрепляемое самостоятельными научными исследованиями, дало возможность каждому преподавателю стать специалистом в своей области, повысить уровень преподавания, расширить учебные программы историографическими обзорами, ввести в рассмотрение наиболее важные источники. Некоторые из членов корпораций духовных академий, ориентируясь на современный уровень науки, стремились к методическому совершенствованию учебного процесса. Но проблема подготовки преподавательских кадров так и не была разрешена: институт приват-доцентов этой задачи не выполнил, занятия выпускного курса не были ориентированы на подготовку к кафедрам в духовных академиях.

Во всех областях богословия появились специальные работы, построенные на историко-критическом исследовании источников, учитывающие современные достижения мировой богословской и гуманитарной науки, содержащие самостоятельные выводы. Уровень лучших из этих работ позволял говорить о начале становления русского богословия как науки. Командировки представителей духовных академий за границу стимулировали развитие русского богословия и вводили его в контекст современной науки.

Нововведения Устава в учебной области, хотя и имели определенный успех, привели к серьезным проблемам в богословском образовании. «Жесткая» специализация разрешила проблему многопредметности и обеспечила студентам возможность углубленных занятий в определенной области богословия, дала высшему богословскому образованию большую конструктивность и направленность. Предоставленная возможность серьезных научных занятий на выпускном курсе и повышение научных требований к выпускной работе дали ряд серьезных магистерских диссертаций и плеяду талантливых богословов, внесших вклад в развитие науки. Однако, выводя за пределы общеобязательного курса важнейшие богословские предметы, специализация привела к односторонности богословского образования большинства выпускников академий и появлению в их научных работах ограниченности и мелочной скрупулезности. Неготовность преподавательских корпораций к систематическому научному руководству студентами, разработке и проведению специальных занятий на выпускном курсе не позволяла реализовать заявленные в Уставе идеи в полноте, а иногда и дискредитировала их. Свободный режим выпускного курса часто использовался не по предназначению, не давая ожидаемых результатов. Введенная в академиях специализация не получила практического подкрепления: система распределения на духовно-учебные места, часто не учитывая специализацию выпускников, лишала ее смысла.

Проблемы, возникшие при введении в научно-богословские исследования историко-критических методов, поставили вопрос о необходимости их адаптации православным богословским сознанием и синтеза научных рационалистических методов с опытом церковного богословия.

Процесс проведения реформы 1869 г. был осложнен отсутствием компетентного руководства, обмена опытом между академиями; возникающие проблемы не удавалось решать оперативно. Недостаток централизации ощущался и в научной области: отдельные научные усилия не гарантировали последовательного систематического развития богословской науки.

Однако, помимо частных недостатков, неготовности академий к реализации новых идей и практических проблем, Устав 1869 г. имел принципиальную внутреннюю противоречивость. Исходя из идеи, традиционной для европейских университетов XIX в., – выделения в богословии экзегетического, систематического, исторического и практического направлений, – Устав разделял единый богословский курс на три части, соответствующие трем последним направлениям, оставляя общеобязательным лишь экзегетическое направление. Таким образом, фундаментальное богословское образование и специализация по главным богословским направлениям не составляли двух взаимно дополняющих друг друга этапов образования, но противостояли друг другу, умаляя значение того или другого этапа. Результатом были многочисленные и многовариантные предложения об изменении состава общеобязательных и специальных предметов, не дававшие удовлетворительного решения и способствующие нарастанию недовольства Уставом.

Как показывает анализ источников, отношение к Уставу 1869 г. епископата и духовно-учебной среды было неоднородным. Можно выделить три основные точки зрения: 1) согласие с основными положениями Устава, с условием его рабочей корректировки (состав общеобязательных и специальных предметов, более строгая организация выпускного курса); 2) стремление к абсолютизации богословской направленности высшего духовного образования, отказ от общепедагогической задачи, приближение академий к богословским факультетам; 3) изменение основных положений Устава 1869 г. в духе Устава 1814 г., с учетом развития состава предметов и сохранением системы специализации преподавателей.

Результатом было то, что, несмотря на значительные успехи реформы 1869 г. в духовно-образовательной и научной областях, уже в скором времени она обнаружила недостатки и требовала корректировки. Но единства в определении направления этих изменений ни среди епископата, ни в духовно-учебной среде не было.

Глава III

Реформа духовных академий 1884 г

3.1. Подготовка и проведение реформы духовных академий 1884 г

Устав 1869 г. действовал лишь 15 лет и был сменен новым Уставом, который и современники, и исследователи часто называют «контруставом» по отношению к Уставу 1869 г. Задача данного раздела – выявить причины, вызвавшие проведение реформы духовных академий 1884 г.; проанализировать основные идеи проектов духовных академий и мнений архиереев, составленных в процессе разработки реформы; основные положения Устава 1884 г., относящиеся к учебному процессу и научной деятельности академий, и проблемы, возникшие в духовных академиях при его введении.

Устав 1869 г. критиковали на протяжении всего периода его действия, желая его рабочей коррекции или радикального изменения. Но преподаватели духовных академий, даже наиболее резко настроенные, могли лишь высказать свое мнение, без проявления какой-либо инициативы. Корпорации, получившие опыт самостоятельных обсуждений и решений в пределах одной академии, готовы были участвовать и в более широких дискуссиях и преобразовательной деятельности, но по привлечению церковной власти. Таким образом, для корректировки Устава нужна была внешняя – высшая – инициатива: она могла исходить от Святейшего Синода, государственной власти или лично обер-прокурора.

К концу 1870-х гг. произошло изменение отношения государственной власти и общества к проведенным в 1860-е гг. реформам: неудачные результаты некоторых из них, в том числе церковных, заставляли думать об их приостановлении, если и не полной отмене. Общий контрреформационный настрой заставлял критически оценить результаты всех преобразований, в том числе и духовно-учебных.

Рост революционных настроений и нигилистической пропаганды в России к началу 1880-х гг. остро поставил вопрос о воспитании народа в духе преданности Церкви и российскому престолу. Надежды, возлагаемые в этом вопросе на церковно-приходские школы и приходское духовенство, заставили обратить внимание на правильную постановку образования в духовной школе. Отзывы епархиальных преосвященных и ревизоров о состоянии семинарий давали основания для беспокойства. Замечания архиереев касались в основном воспитательных проблем, но авторы указывали на связь этих проблем с недостатками в учебном процессе, что ставило вопрос и о неверном направлении в учебном и научном развитии академий как педагогических институтов.

Студенческие волнения, ставшие нескончаемым процессом в светских высших школах, стали отражаться на состоянии духовных академий: конкретная связь студентов духовных академий со студентами светских учебных заведений обнаруживалась редко, но представляла потенциальную опасность. Император Александр II при разработке реформы в 1867 г. высказывал надежду на академии как на оплот благочестия. Но по прошествии времени Устав духовных академий 1869 г., допустивший проживание студентов духовных академий на городских квартирах и открывший доступ в академии вольнослушателям, оценивался критически и с этой стороны.

Разработка нового университетского Устава, начавшаяся еще в 1872 г. и продолжавшаяся 12 лет, делала проблемы высшего образования одной из наиболее обсуждаемых тем в образованной части общества. При этом затрагивались и проблемы высшей духовной школы: Устав 1869 г., развитие богословской науки, контакты преподавателей духовных академий с университетскими коллегами приблизили духовно-учебные проблемы к общеобразовательным.

В Святейшем Синоде в конце 1870-х гг. при обсуждении проблем духовной школы, участившихся случаев дисциплинарных нарушений ставился вопрос о неправильном настрое преподавателей, но большие опасения вызывали преподающие в семинариях кандидаты университетов. Епархиальные архиереи указывали на вредные последствия предоставления широких прав преподавательским корпорациям и на необходимость более определенной власти архиерея по отношению к духовным школам.

Но для начала более активных действий, как и в 1860-х гг., наиболее реальной и действенной фигурой оказался обер-прокурор. 24 апреля 1880 г. министр народного образования и обер-прокурор Святейшего Синода граф Д.А. Толстой, согласно прошению, был уволен от обеих должностей. Закончилась 15-летняя эпоха, и следовало ждать изменений. Пресса пыталась дать первые оценки «Толстовской» эпопее и предположить перспективы. По мнению архиепископа Саввы (Тихомирова), общее настроение было «не к чести особы, оставившей враз оба столь высоких поста»[681]. Критике подверглись и реформации графа Толстого в области духовного ведомства, в частности «незрело обдуманные нововведения в духовно-учебных заведениях», которые уже начинают приносить «не совсем добрые плоды»[682]. Верный графу Толстому «Церковно-общественный вестник» попытался противопоставить потоку критики развернутую апологию церковной деятельности бывшего обер-прокурора, в том числе духовно-учебной. Среди главных достижений в последней отмечались: получение правительственной субсидии на нужды духовной школы, снявшей проблему «нищей бурсы» и нищих преподавателей; устроение Учебного комитета, достаточно функционального для решаемых им задач; размыкание жесткой замкнутости духовной школы; создание условий для развития богословской науки[683].

На фоне критики ушедшего обер-прокурора с особым воодушевлением звучали возгласы надежды на «искреннее благочестие, высокую честность, основательные и обширные познания и неутомимое трудолюбие» его преемника[684]. Стало известно, что К.П. Победоносцев, «новый обер-прокурор Святейшего Синода не сочувствует церковным и духовно-учебным реформам своего предшественника, графа Д.А. Толстого». «Поспешные и радикальные» реформы, переживаемые в последние годы «Толстовской» эпохи особенно болезненно, очевидно, подошли к концу, и новая эпоха значительной части церковных кругов виделась «явлением милости Божией к нашей многострадальной Церкви»[685].

В первые же месяцы своей деятельности К.П. Победоносцев, исходя из того, что «узел всему делу – Епархиальные архиереи… ими все стоит», решил прислушаться к пожеланиям и соображениям «разумных и горячих», прилагающих сердце к служению церковному[686]. Были напечатаны мнения архиереев по вопросам желательных преобразований в церковной жизни 1860-х гг., высказанные, но не учтенные в свое время. К.П. Победоносцев попытался наладить отношения с некоторыми обиженными гр. Д.А. Толстым архиереями[687]. В частности, новый обер-прокурор хотел услышать мнение архиереев о состоянии духовных школ, как источника кадров для всех сторон церковной жизни.

Состояние духовной школы вызывало у архиереев много нареканий. Были отмечены: несоответствие настроения учащихся и преподавателей церковному духу, нерадивость к богослужению, равнодушие к вере, несоблюдение постов, непослушание архиерею. Обвинения адресовались прежде всего семинариям, но имели непосредственное отношение и к духовным академиям: преподавательские корпорации формировались из их выпускников. Академии, занимающие «ключевую» позицию в духовно-учебной системе, задавали, по мнению архиереев, ей недобрый настрой: «Ценится и восхваляется одна ученость, а христианская добродетель остается в стороне»[688]. Этому негативному настрою значительно способствовали Уставы 1867–1869 гг.: именно они ввели в семинарии и академии дух вольности, дали корпорациям неподобающие им права, возбудили желание дискутировать по всякому поводу и обсуждать то, что не подлежит обсуждению, но по церковным традициям должно решаться священноначалием. Устав духовных академий 1869 г. поставил во главу угла критический взгляд на все и вся, в богословской науке и в церковной жизни, упразднил различие между наукой церковной и светской, умалил значение богослужения, церковных Таинств и духовных ценностей в жизни как преподавателей, так и их воспитанников.

Новый обер-прокурор был в целом согласен с тем, что духовые школы, в том числе и академии, потеряли правильный дух, утратили былые традиции и добродетели, пожертвовав их ради ценностей интеллектуальных[689]. Но более подробно в проблемах духовных академий К.П. Победоносцев хотел разобраться сам.

За первый же месяц пребывания в должности обер-прокурора он дважды побывал на экзаменах в СПбДА[690]. В июле, будучи в Москве, в Троицын день был в Лавре и посетил МДА, оставив, по словам ректора протоиерея С.К. Смирнова, «самое приятное впечатление»[691]. Познакомившись с членами корпорации, К.П. Победоносцев выразил сожаление об оскудении ученого монашества и пожелание, чтобы ряды его пополнялись. Про учебный курс говорил немного, но отметил неправильную постановку педагогики в духовных академиях, бесполезность 4-го курса в его настоящем варианте, необходимость строгого богословского образования «в духе святоотеческом, а не в немецко-научном». Все эти замечания вызвали сочувствие большинства профессоров, однако целостного представления о взглядах нового обер-прокурора на высшее духовное образование никто не вынес. Осенью обер-прокурор посетил КДА. Замечания были те же: неверная постановка выпускного курса, внесение «немецко-университетских» элементов, чуждых для православной духовной школы. За обедом, на который была приглашена вся корпорация во главе с епископом Михаилом (Лузиным), К.П. Победоносцев настойчиво расспрашивал о проблемах учебного процесса и возможных путях их разрешения. Результаты беседы обер-прокурор оценил положительно: «немало слышал разумных суждений от разумных людей»[692].

Смирнов Сергий Константинович, протоиерей, ректор МДА

В октябре того же 1880 г. ректорам академий было предложено представить свои соображения о необходимых изменениях в действующем Уставе. Указание было негласным: никаких официальных сообщений не последовало[693]. Характерно, что поручение давалось лично ректорам, а не Советам, хотя ректоры могли, по своему желанию, привлекать к составлению пожеланий преподавательские корпорации.

Уже в последних числах декабря 1880 г. в столице стало известно, что «порученный ректорам духовных академий пересмотр академического устава… уже окончен в академиях Московской, Казанской и Киевской». Сведения были таковы: ректоры МДА и КазДА, по совещании с корпорациями, предлагали, сохраняя общие принципы Устава 1869 г., упразднить церковно-практическое отделение и увеличить число общеобязательных предметов[694]. Единомысленная с ректором часть корпорации СПбДА планировала еще менее значительные исправления: лишь коррекция состава наук. Однако ректор КДА епископ Михаил (Лузин) предлагал радикальные изменения: полное уничтожение отделений, с альтернативным изучением лишь малого числа вспомогательных наук; замену Советов старинными Конференциями; упразднение всякого выборного начала и баллотировки членов корпорации; восстановление разрядных списков студентов и тесной связи академий с семинариями[695]. Но ряд статей в органах печати, близких к академиям, – «Церковно-общественный вестник», «Киевские епархиальные известия» – показал, что мнения о пересмотре Устава духовных академий и в самих корпорациях различны.

Пока шли эти обсуждения, обстановка в академиях становилась все более неспокойной. Светские высшие учебные заведения находились в состоянии хронических «брожений»[696]. И хотя духовные академии пока стояли в стороне от этого процесса, первые угрожающие признаки были налицо. В КДА в 1881 г конфликт студентов с инспектором – архимандритом Сильвестром (Малеванским) – перерос в открытый бунт. Столичные студенты-академики, несмотря на агитацию, проводимую в академии, оставались в стороне от «политических брожений», но в этом большую роль играл личный авторитет ректора протоиерея И.Л. Янышева[697]. В Советах духовных академий, обсуждавших возникающие проблемы, не было единогласия: были сторонники строгих мер, но большинство считало, что эти меры обострят ситуацию и заставят студентов искать понимание вне стен академий. Лишь общая жизнь академии, занятие наукой могут задать верный тон и удержать от «рассеянности».

Церковное и духовно-учебное начальство усматривало две причины нестроений в духовных академиях: внешнее влияние и внутреннее ослабление. Развращающий дух времени и неестественная для академий дерзость проникают через вольнослушателей и своекоштных студентов, живущих на «вольных» квартирах. Но этот дух находит сочувствие в самих академиях, ибо произошло разрушение «старого» доброго порядка высшей духовной школы, а новой «крепости» Устав 1869 г. не дал. Эти соображения приводили к критической оценке действующего Устава и его нововведений, и естественным путем спасения виделась их отмена. Такой точки зрения придерживался и обер-прокурор[698].

Но возврат к старому не всем казался наилучшим путем. Разговоры о планируемых изменениях побудили высказаться и «радикалов», желающих «довершения» Уставов 1867 и 1869 гг. Начатый путь, по их мнению, не был пройден до конца, и именно эта незавершенность порождала многие проблемы в духовных школах, да и в обществе: из-за непопулярности духовных академий образованные круги мало интересуются богословием[699].

После трагических событий 1 марта 1881 г. разговоры о близкой реформе духовных академий временно прекратились, было «не до того», но К.П. Победоносцев постарался обратить на духовные школы в эти скорбные дни особое внимание: неоднократно бывал в столичных академии и семинарии, увещевая студентов, «да блюдут себя», чтобы страшный урок не прошел даром[700]. В мае 1881 г. Святейшему Синоду были дарованы дополнительные права – решать без вмешательства царя некоторые церковные дела, в частности, вносить изменения в устройство духовно-учебных заведений. 8 июня К.П. Победоносцев поставил в заседании Святейшего Синода вопрос о создании Комиссии для рассмотрения отзывов академий об исправлении Устава[701].

21 октября 1881 г. в Святейший Синод поступило официальное предложение обер-прокурора: поскольку 12 лет, прошедшие с утверждения Устава духовных академий 1869 г., показали некоторые его «неудобства», просить преосвященных «академических» городов сообщить соображения, свои и ректора академии, о желательных изменениях в этом Уставе. Так как соображения в духовных академиях были уже практически составлены, при Святейшем Синоде предлагалось сразу учредить Комитет, «подобно тому, как это было сделано в 1867 году». Предложение обер-прокурора поддержал митрополит Исидор (Никольский), и 28 октября последовал указ Святейшего Синода, а 19 ноября и Высочайшее повеление об учреждении Комитета. Председателем его был назначен присутствующий в Синоде архиепископ Казанский и Свияжский Сергий (Ляпидевский)[702].

Официальный сбор «соображений» проявил всю сложность отношения к действующему Уставу духовных академий в преподавательских корпорациях: в СПбДА большинству, единомысленному с ректором протоиереем Иоанном Янышевым, противостала оппозиция; в КДА корпорация составила отдельное от ректора епископа Михаила (Лузина) мнение о желаемых изменениях, да и в этом мнении было два варианта; в МДА и КазДА при обсуждении недостатков Устава проявились разногласия, хотя в результате и были поданы единые мнения[703]. Все «соображения» были составлены в виде проектов изменений, охватывающих все стороны деятельности духовных академий, поэтому в дальнейшем они называются «проектами».

Система специализации преподавателей, построенная реформой 1869 г., всеми признавалась успешной, но разногласие вызвала оценка системы замещения кафедр. СПбДА признала полезность института приват-доцентов, предлагая его расширить, МДА и епископ Михаил считали систему неудачной: она не дает никакой подготовки, кандидаты на кафедры, как и раньше, к преподаванию не готовы[704].

Систему специализации самого высшего духовного образования оценивали более строго: проведенное реформой 1869 г. разделение богословских наук во всех мнениях было признано неудачным, хотя при этом признавалась необходимость специализации студенческих занятий в той или иной форме. Конкретные предложения по корректировке этого недостатка существенно различались[705].

Проект СПбДА, считая специализацию наук в академии, противоположную прежней универсализации. главным достижением реформы 1869 г., предлагал ее развить, но правильно построить: 10 предметов сделать общеобязательными[706], остальные 17 (добавив еще 2 кафедры для классических языков и 1 для естественнонаучной апологетики) разделить на 3 отделения – богословское, церковно-историческое и филологическое. Но при этом из состава первых двух отделений выводились главные науки, определяющие их направленность, – догматическое богословие и древняя церковная история.

Проект КДА, считая богословское образование, построенное Уставом 1869 г., ущербным[707], однозначного предложения о составе общеобязательных наук не давал: к единому мнению корпорация прийти не смогла. Приводились два варианта увеличенного общеобязательного курса[708], с оставлением двух отделений специализации – богословского и церковно-исторического. Но при этом в проекте было замечание: при обсуждении учебного плана в Совете КДА был поставлен вопрос более общий – о принципах классификации наук, входящих в этот план. Удачного способа не нашли, хотя предлагались, например, такие: отделения библейско-восточное, греко-славянское, романо-латинское. Повторилось и предложение 1867 г.: разделить каждую науку на общий краткий курс, изучаемый всеми, и специальные разделы, изучаемые по выбору.

Проект МДА особенно отмечал нетвердую постановку церковно-практического отделения, не имеющего внутреннего единства по составу наук, и предлагал упразднить это отделение[709].

КазДА видела главный недостаток введенного порядка специализации в самом принципе разъединения богословских наук: это ведет к неполноте богословского образования, особенно актуальной при разрешении принимать в академии выпускников классических гимназий. Защищая научные диссертации на специальную богословскую тему, кандидаты, магистры и доктора богословия не имеют полного богословского образования. Указывая набор богословских наук, необходимых для полноты богословского ведения, проект включал в него практически все науки богословские (кроме патрологии, истории проповедничества, истории русского раскола и церковной археологии) и философские (кроме логики и психологии). Остальные предметы делились на два отдела: словесно-философский и исторический[710].

Епископ Михаил также видел главный порок Устава 1869 г. в понижении уровня научного богословского образования, в сравнении со старым Уставом 1814 г. Упор на специализацию заставляет студентов вообще не обращать внимания на общеобразовательные науки. Предложение епископа Михаила в целом повторяло вариант учебного плана 1810 г.: общеобязательной становилась большая часть наук, выбору предоставлялись второстепенные предметы[711].

Высказывались замечания по общему составу наук, входящих в духовные академии. СПбДА и КДА считали необходимым введение естественно-научной апологетики, епископ Михаил – физики и математики. МДА вновь сочла излишними кафедры педагогики и патристики[712], епископ Михаил – библейской археологии, церковной археологии и литургики, педагогики славянских наречий с русским языком и даже учения о русском расколе. СПбДА, исходя из своего опыта последних лет, предлагала разъединить педагогику с нравственным богословием[713]. Интересно, что все проекты, затрагивая вопрос о древних языках, признавали введенное в 1879 г. обязательное изучение двух древних языков мало оправданным: это ущемляло богословие[714].

Второй этап специализации – на выпускном курсе – все проекты находили нецелесообразным в предложенной Уставом постановке, но понимали под этим разное[715]. В проекте СПбДА отмечалась лишь не оправдавшая себя система оценок («удовлетворительно» и «неудовлетворительно») и слабые требования магистерских экзаменов. При этом предлагалось ввести для выпускного курса специальные лекции, направляющие занятия студентов; дополнить группы специализации науками, которых нет в семинарии; оценивать магистерский экзамен по 5-балльной системе, давая право на кандидатство и преподавание в семинариях за успехи не ниже 4-х баллов[716].

МДА высказывалась более резко: § 133 Устава, регулирующий занятия студентов на 4-м курсе, должен быть радикально изменен. Но порочна не сама идея особых занятий на выпускном курсе, а попытка совмещения в этих занятиях подготовки научной и педагогической.

Проект КДА, не возражая против особого положения 4-го курса, также считал неверной идею его организации, совмещающую три разных дела. О неудобстве этого свидетельствовало малое количество магистерских диссертаций, представляемых к концу выпускного курса и небольшое число вообще магистерских работ. Кроме того, для большинства студентов 4-й курс пропадает даром[717].

Проект КазДА само отделение последнего курса, при имеющейся четырехлетней системе высшего духовного образования, называл вредным: «…три года – мало для приготовления кандидата богословия». Это приводит к умалению значимости кандидатской степени, и, так как магистрами выходили немногие, – к общему падению уровня и статуса выпускника духовной академии.

Епископ Михаил также являлся сторонником полного упразднения особого выпускного курса: три года мало для полного богословского образования. Но он был недоволен организацией студенческих занятий в целом, как и организацией контроля над этими занятиями. Устав 1869 г. сделал слишком сильный акцент на устные переводные экзамены, а это результат часто случайный, «…произведенный студентом эффект», – и умалил значение традиционных сочинений. Репетиции, при их необязательности, бесполезны[718].

Неудобства были замечены в системе формирования преподавательской корпорации: увольнение после 35 лет службы отнимает у академий надежду на становление научных школ, существующая система баллотировки не отвечает целям высшей школы и т. д.[719]

Следует отметить, что для преподавательских корпораций при критике Устава 1869 г., как и при его составлении, административно-организационные вопросы стояли на втором месте: они были важны, но имели отношение к форме, а не к содержанию. Главной проблемой являлось адекватное построение учебно-научного процесса, административное управление и корпоративная организация должны были представлять наиболее удобную и жизнеспособную форму поддержания этого процесса[720].

К проектам, составленным Советами академий, необходимо добавить еще одно частное мнение по поводу желаемых изменений в Уставе духовных академий, принадлежащее председателю учрежденного Комитета – архиепископу Сергию (Ляпидевскому). Оно касалось лишь отдельных вопросов деятельности духовных академий, причем в основном организационно-дисциплинарных, а не учебно-научных. Но и они проясняют взгляды архиепископа Сергия, особенно важные для исследования. Мнение епископа-председателя, при малочисленном составе Комитета и ограниченном числе лиц священного сана, имело большой авторитет.

К учебно-научным вопросам относилось одно замечание архиепископа Сергия: о «курсовом» – выпускном – сочинении[721]. Преосвященный отрицал полезность любой учебной специализации, даже в виде выпускного сочинения. Кандидатское курсовое сочинение архиепископ Сергий предлагает отменить, давая кандидатскую степень за лучшее из написанных студентом семестровых сочинений. Магистерскую же диссертацию, с сохранением предъявляемых к ней высоких требований, писать по окончании курса.

Таким образом, как и при подготовке реформы 1869 г., к разработке нового Устава духовных академий на начальном этапе были привлечены преподавательские корпорации, в лице своих ректоров. Обращение к ректорам, а не Советам ставило характерный для эпохи акцент – на личной ответственности. Тем не менее в случае несогласия большей части преподавательской корпорации с ректором (проявившегося в КДА), проект корпорации был принят во внимание и учитывался как равноценный. Следовательно, мнение о чисто бюрократической разработке реформы 1884 г. не находит подтверждения.

По свидетельству корпораций духовных академий, наиболее проблемной частью Устава духовных академий 1869 г. оказалась построенная двухэтапная система специализации образования. Хотя принципиального отрицания специализации не заявил ни один проект, конкретные предложения по ее изменению разрушали идею Устава 1869 г. специального изучения основных богословских наук. Все предлагаемые в проектах отделения и выделяемые для выбора студентов группы предметов, при всем разнообразии вариантов, объединяло одно: они не давали направления богословской специализации, но лишь пытались разрешить проблему многопредметности. Даже два отделения, предложенные в проекте СПбДА, сохраняя в целом богословский состав предметов, были лишены богословской направленности: выведение из их состава структурообразующих наук – догматического богословия, церковной истории – превратило отделения просто в наборы «дополнительных» предметов.

Это противоречие показывает, что введенное реформой 1869 г. понятие специализации по основным богословским направлениям, противопоставляющее эту специализацию фундаментальному богословскому образованию, сохранялось и в 1881 г. В результате перенесение главных богословских предметов в общеобязательный курс лишало отделения системообразующих наук и самого значения богословской специализации. Напротив, сохранение главных богословских наук в составе отделений делало ущербным общее богословское образование. Противопоставление предметов фундаментального богословского образования и предметов специализации было столь устойчивым, что идея проекта КДА – о делении предмета на общий и специальный курс, как и в 1867 г. не получила поддержки и даже не обратила на себя внимания. Характерное замечание проекта КДА – о неудачных поисках направлений специализации – показывало, что вопрос определения структуры богословия не решен.

Критика авторами всех проектов, кроме проекта СПбДА, особой постановки выпускного курса показала и теоретическую непродуманность этого положения реформы 1869 г., и неготовность самих академий к принятию и воплощению идеи специальнопрактической подготовки к научной и педагогической деятельности. Столь же критической оценки удостоился институт приват-доцентов: лишь столичная академия видела перспективы его развития и совершенствования. Это свидетельствовало не только о его неудовлетворительности как системы подготовки преподавательских кадров, но и о неготовности академий использовать такую возможность введения специальных курсов.

Архиепископ Сергий, отстаивая старые учебные традиции духовных академий «до 1869 г.», стоял на позиции архиереев, высказанной в конце 1850-х гг.: школа должна оставаться школой, с единым общеобязательным учебным процессом. Учебная специализация не может быть полезна как система, ибо нарушает общий порядок, не принося никаких положительных плодов, научная же специализация имеет смысл лишь для преподавательских корпораций. Но архиепископ Сергий, не высказав конкретных предложений по учебным вопросам, показывал область своей компетенции как архиерея: для него наиболее важным было укрепление академий с административной и дисциплинарной стороны, обсуждение же учебных вопросов он предоставлял компетенции и ответственности преподавателей-практиков.

Практика реформ 1860-х гг. показала, что состав Комитета, составляющего проект нового Устава, имеет особое значение: он во многом определял если не ход реформы, то отдельные ее положения. Председатель Комитета, архиепископ Сергий (Ляпидевский), не был сторонником реформ 1860 г., в частности реформы духовных академий 1869 г., и взглядов своих не скрывал[722]. К.П. Победоносцеву, как и членам Синода, архиепископ Сергий казался вполне подходящей кандидатурой для роли председателя Комитета; и в дальнейшем обер-прокурор не раз с удовлетворением отмечал, как «хорошо, спокойно, разумно, с тактом» руководит преосвященный Сергий заседаниями Комитета[723].

Характерен состав Комитета[724]: впервые были приглашены в него представители всех четырех духовных академий, хотя и назначенные, а не избранные Советами. Ошибка 1867 г. была учтена, и все академии через своих представителей могли высказать свое мнение и свои пожелания, заявить о специфических проблемах. От академий в состав Комитета вошли пять профессоров: инспектор и ординарный профессор СПбДА И.Ф. Нильский; ординарный профессор той же академии И.Е. Троицкий (с возложением на него обязанностей делопроизводителя Комитета); ординарный профессор КДА В.Ф. Певницкий; ординарный профессор МДА В.Д. Кудрявцев-Платонов и экстраординарный профессор КазДА И.С. Бердников. Кроме того, в Комитет были назначены, уже традиционно, председатель Учебного комитета при Святейшем Синоде протоиерей И.В. Васильев и директор Канцелярии обер-прокурора И.А. Ненарокомов. Разумеется, теперь речь не шла о включении в состав Комитета представителей светских школ.

Троицкий Иван Егорович, профессор СПбДА

Таким образом, Комитет, возглавляемый архиепископом Сергием (Ляпидевским), состоял из одного протоиерея, пяти профессоров-мирян и одного чиновника. Явное преобладание светских лиц в Комитете отмечалось современниками[725]. Отсутствие в составе Комитета ректора СПбДА – протоиерея И.Л. Янышева – нарушало традицию, сложившуюся в XIX в.: включать в состав комитетов по духовно-учебным проблемам ректора столичной академии[726]. Возможно, сказалось расхождение взглядов К.П. Победоносцева и протоиерея Иоанна на высшее духовное образование и весь строй жизни духовной школы. Мнение Совета СПбДА, написанное от имени и под редакцией ректора, являлось наиболее близким к главным идеям Устава 1869 г. Но в Комитет в 1881 г. был приглашен не ректор, а инспектор столичной академии, И.Ф. Нильский – противник «крайностей» Устава 1869 г.[727]

Певницкий Василий Федорович, профессор КДА

Назначение членов нового Комитета, как и членов Комитета 1868–1869 гг., состоялось по предложению обер-прокурора, которому с 1840-х гг. принадлежало право инициативы в духовно-учебных делах. Но, как видно из личной переписки, кандидатуры подбирались не без совещания с будущим председателем, архиепископом Сергием, и, разумеется, с одобрения членов Святейшего Синода.

Бердников Илья Степанович, профессор КазДА

Профессора И.Е. Троицкого К.П. Победоносцев знал лично и уважал за научную эрудицию, глубокие знания и интуицию[728]. Профессор В.Д. Кудрявцев – старейший профессор МДА – был знаком председателю Комитета архиепископу Сергию по ректорству последнего в МДА, заслуживал его доверие[729]. Своей надежностью, духом еще «филаретовской» эпохи строгости и послушания В.Д. Кудрявцев вызывал, видимо, уважение и нового обер-прокурора. Профессор В.Ф. Певницкий еще в процессе подготовки проекта Устава 1869 г. высказывал сомнения в целесообразности упразднения Устава 1814 г. и в предполагаемой богословской специализации, ведущей «к ущербности полноты и прочности богословского образования»[730]. В состав Комитета был вызван профессор КазДА И.С. Бердников, взглядам которого, высказанным в докторской диссертации, обер-прокурор явно не сочувствовал[731]. Однако И.С. Бердников не был сторонником крайностей проведенной в 1869 г. реформы – излишнего дробления духовных наук на три отделения, крайне узкой специализации выпускного курса, сокращения основного курса духовной академии до трех лет и пр.[732] Директор Канцелярии обер-прокурора – И.А. Ненарокомов – был «унаследован» К.П. Победоносцевым от его предшественника, опытен, проверен трехлетней ревизорской работой в Учебном комитете и более чем десятилетней – в Канцелярии[733].

На первом, вводном, заседании Комитета, которое состоялось 22 декабря 1881 г., обер-прокурор постарался задать тон работе, указав на сложность переживаемого момента, углубившиеся нестроения в духовной школе, ответственность, которая лежала на разработчиках нового Устава.

Между первым и вторым, рабочим, заседаниями в составе Комитета произошли знаменательные изменения: 27 декабря умер протоиерей Иосиф Васильев[734], и в его лице Устав 1869 г. потерял своего активного защитника – видимо, единственного в составе Комитета. К.П. Победоносцев, не являясь сторонником взглядов протоиерея Иосифа на духовно-учебные реформы 1860-х гг., признавал соответствие последнего его важному посту: «Для меня большая потеря. По Учебному комитету не знаю, кем и заменить его»[735]. Протоиерей Иосиф пользовался уважением в церковных кругах. Но его уход многие расценили как конец эпохи, и некоторые – с облегчением. После смерти протоиерея Иосифа Васильева и обещанного ухода с ректорства протоиерея Иоанна Янышева открывалась возможность вернуться к традиционному порядку, заместив места председателя Учебного комитета и ректора столичной академии лицами монашествующими[736]. Синод назначил временно исполняющим должность председателя Учебного комитета протоиерея Иоанна Толмачева, старейшего из членов этого органа в священном сане, место же протоиерея Иосифа Васильева в Комитете по пересмотру Устава духовных академий занял другой член Учебного комитета – протоиерей Алексий Парвов, законоучитель Училища правоведения[737].

Начиная со второго заседания, работа Комитета архиепископа Сергия шла активно. Всего было проведено 32 заседания, работа в основном была закончена 22 апреля 1882 г. Была своеобразна форма выработанного проекта: ко многим положениям проекта прилагались альтернативные мнения членов Комитета, несогласных с мнением большинства. Обилие этих «расхождений» свидетельствовало о неоднородности взглядов на необходимые изменения даже в избранной коллегии представителей духовных академий.

Первым и принципиальным вопросом, который обсуждался Комитетом, был вопрос об отделениях и составе наук в духовных академиях. Решение этого вопроса должно было определить основу Устава в учебной части. Состав предметов изменили незначительно: было решено исключить лишь славянские наречия – предмет, плохо прижившийся в академиях и отсутствовавший в семинарских программах, – и ввести нравственную философию и философию права[738].

При удержании всех наук в академиях неизбежно встал вопрос о выделении предметов «по выбору». Единогласно было решено, что выведение основных богословских наук из числа общеобязательных было ошибкой Устава 1869 г. Но это решение означало бессмысленность существования особого богословского отделения: богословие – общая «специализация» всех духовных академий. Было решено богословское отделение ликвидировать, а из церковно-исторического и церковно-практического часть богословских наук перевести в разряд общеобязательных.

В результате общеобязательными были признаны из богословских наук: 1) Священное Писание Ветхого и Нового Завета; 2) основное богословие; 3) догматическое богословие; 4) нравственное и пастырское богословие; 5) церковная история древняя и из новой – история Восточной Церкви; 6) история Русской Церкви; 7) каноническое право; 8) гомилетика; 9) еврейский язык. Из классических языков был оставлен один по выбору.

Светские науки решили сохранить в прежнем положении: философские общеобязательные, исторические и словесные – в отделениях[739]. В результате обсуждений церковно-историческое и церковно-практическое отделения превратились в два набора предметов, лишь отчасти сохраняющих прежнюю направленность и внутреннюю однородность[740]. Решение об упразднении административного разделения академий привело к замене «отделений» «группами», хотя в материалах Комиссии терминология до конца не выдерживалась[741].

Вопрос о физико-математических науках и естественно-научной апологетике оказался болезненным: Комитет возвращался к нему трижды, причем единого мнения так и не удалось достичь[742]. Компромиссное решение повторило проект Комитета 1868 г.: открыть физико-математическое отделение (группу) при СПбДА[743]. Но за Советами оставлялось право учреждать естественно-научную апологетику в своих академиях, по мере необходимости и возможности.

Идея особого отделения при одной академии была развита профессором В.Д. Кудрявцевым: он предлагал пойти далее в этом направлении и открыть подобные отделения (группы) по некоторым другим наукам (например, словесным) при других академиях. Это дало бы возможность, не затрачивая много средств, иметь в духовно-учебной системе своих специалистов по разным наукам, которые могли бы быть, в случае необходимости, и компетентными консультантами в смежных с богословием вопросах. Но предложение было отведено единогласно, «за отсутствием серьезных поводов и оснований»[744].

Гораздо большего внимания удостоился вопрос о миссионерском отделении при КазДА[745]. Представитель КазДА профессор Бердников передал настойчивые просьбы корпорации об открытии миссионерского отделения[746]. Но увеличение числа кафедр было связано с вопросом денежным. Исход дела решила готовность обер-прокурора К.П. Победоносцева содействовать этому предложению с материальной стороны, выраженная им через И.А. Ненарокомова. Было решено открыть при КазДА миссионерскую группу, параллельную двум богословским группам, на тех же основаниях.

Дискуссию вызвал вопрос о постановке занятий на 4-м курсе. Было решено единогласно упразднить постановку этого курса в том виде, в каком она существовала по Уставу 1869 г., но мнения разошлись при обсуждении вопроса о принципиальной возможности специальных занятий студентов. В результате было решено ограничить специальные занятия написанием курсового сочинения, как это было при Уставе 1814 г., причем писаться оно должно было параллельно обычным занятиям[747].

Одной из самых серьезных проблем была организация самого учебного процесса: посещение лекций, самостоятельные занятия студентов, репетиции, экзамены, семестровые сочинения и проповеди. По мнению некоторых членов Комитета, Устав 1869 г., делая акцент на специализации и на самостоятельных научных исследованиях, умалил значение систематического образования и обычного учебного процесса. Студенты, пишущие сочинения, особенно кандидатские, игнорировали лекции, и ущербность образования усиливалась. Решено было настоять на обязательности посещения лекций. Чтобы побудить студентов заниматься освоением лекционных курсов в течение учебного года, запланировали методическое нововведение: выдавать студентам программы лекционных курсов в начале года.

Длительную дискуссию вызвал вопрос о сочинениях: эта былая гордость духовной школы вызывала последние годы немало нареканий. Было высказано две крайние точки зрения – совсем отменить сочинения или вернуться к старинной системе их большого числа, – но сошлись на умеренном решении Устава 1869 г.: 3 сочинения в год. Но исправили ошибку Устава 1869 г. и ввели вновь обязательные проповеди, формирующие стремление студентов к духовному служению[748].

Наибольшее разногласие вызвал вопрос о разрядных списках. Система 1869 г. – балловое оценивание успехов по наукам и по поведению – большинством голосов была признана стимулирующей слишком слабо.

Система научной аттестации, введенная реформой 1869 г., была признана полезной для развития богословской науки[749]. Однако некоторые ее элементы так и остались проблемными: специализация ученых степеней, публичные защиты диссертаций, студенческое магистерство. Вопрос о специализации ученых степеней подразумевал два подвопроса: старый – об ученых степенях по небогословским наукам, новый, обусловленный развитием специальных богословских исследований, – о дифференциации богословских степеней. Небогословских степеней решили не просить, вспоминая отрицательный опыт Комитета 1868 г.[750] Но в богословской области решено было выделить церковную историю и церковное право, причем не только на докторском, но и на магистерском уровне[751].

Существенно сократившееся число магистров богословия при Уставе 1869 г. ставило вопрос о слишком строгих условиях их получения. Члены Комитета считали, что позиции, завоеванные богословской наукой, нельзя сдавать. Но решение о преобразовании выпускного курса переносило кандидатскую работу на 4-й курс, и вставал вопрос о времени написания магистерской диссертации. Обязательность кандидатской степени для всех выпускников означала окончательный вынос магистерской степени за пределы учебного курса, то есть отнятие у большинства выпускников возможности ее получения. Большинство членов Комитета решили, что система Устава 1869 г. более основательна: каждая ученая степень должна получаться отдельно, в порядке постепенства, и требования должны увеличиваться с повышением степени.

Наиболее болезненным оказался вопрос о диспутах[752]. Диапазон мнений был велик: от высоких похвал до категорического отрицания всякой пользы. Мнение большинства – магистерские диспуты преобразовать в коллоквиумы, с официальными оппонентами и в присутствии Совета, а докторские упразднить, довольствуясь письменной рецензией, – не убедило четверых сторонников диспутов, подавших особое мнение.

Были затронуты отдельные вопросы, связанные с профессорско-преподавательской корпорацией. Для нашего исследования особенно важны два из них: о соединении преподавательских должностей с учеными степенями и о системе подготовки преподавательских кадров. Требования к ученым степеням профессоров и доцентов единогласно решили сохранить: эта система стимулировала научные исследования и повысила статус преподавателей духовных академий. Но второй вопрос был проблемой: институт приват-доцентуры, как способ подготовки к профессуре, себя не оправдал, другого опыта академии не имели. После долгого обсуждения было решено принять предложение архиепископа Сергия: оставлять на год при академиях наиболее даровитых студентов, для приготовления к занятию кафедр в академиях[753].

Как и следовало ожидать, серьезное обсуждение вызвал вопрос о своекоштных студентах и вольнослушателях[754]. Наиболее категоричную позицию заняли архиепископ Сергий и И.А. Ненарокомов, выражающий мнение обер-прокурора К.П. Победоносцева[755]. Комитет предлагал ходатайствовать пред министром народного просвещения, чтобы доступ к университетскому образованию был вновь открыт на прежних основаниях для семинаристов, но лишь окончивших полный шестилетний курс обучения.

Было особо отмечено, что высшим назначением академий является приготовление духовно просвещенных пастырей Церкви, о чем иногда забывалось при реализации Устава 1869 г. В проект было внесено предложение: освобождать выпускников академий, желающих принять священный сан, от обязательной духовно-учебной службы и уплаты долга за обучение[756].

Встал вопрос о связи между академиями и семинариями. Желательность восстановления связи признали все члены Комитета, но конкретные меры вызвали споры. Было предложено предоставить академиям право проводить ревизии в семинариях и назначать окончивших курс студентов на наставнические должности в семинарии и училища, распределив их по духовно-учебным округам. Практически это было воспроизведение положений Устава 1814 г.

Следует отметить, что корпорации духовных академий не имели практически никаких сведений о работе Комитета, кроме отдельных замечаний в личных письмах «своих» членов Комитета. Говорили даже, что члены Комитета «чуть что не подписку дали о неразглашении». Ближе к концу работы, в конце марта, профессор КДА В.Ф. Певницкий сообщил «из-под покрова тайны» основные положения уже почти готового проекта[757].

В конце апреля 1882 г. Комитет по пересмотру Устава духовных академии закончил основную работу, иногородние члены разъехались, а председатель и столичные члены занялись редакцией проекта[758]. Работа шла медленно – такого обилия частных мнений по положениям Устава не давал ни один из предшествующих духовно-учебных комитетов, – и продолжалась около года[759].

В духовно-учебной жизни столицы в течение этого года царила неопределенность: не были подобраны достойные кандидатуры ни на вакантное место председателя Учебного комитета, ни на место ректора СПбДА. Выбор обер-прокурора остановился на протоиерее П.А. Смирнове, бывшем профессоре МДА, но члены Святейшего Синода надеялись на замещение обеих должностей монашествующими[760]. Планы Синода не реализовались, и после годовых обсуждений, 12 января 1883 г. председателем Учебного комитета был назначен протоиерей А.И. Парвов[761]. На этом же заседании был решен вопрос о смене ректора КДА: им стал архимандрит Сильвестр (Малеванский).

Корпорации духовных академий, не имевшие точных сведений о судьбе проекта, пытались узнать у своих столичных коллег или знакомых членов Учебного комитета: каких изменений и как скоро следует ожидать[762]. Наконец 13 марта 1883 г. проект нового Устава, с объяснительной запиской, был подан в Святейший Синод[763], но, после годовой обработки, проекту суждено было еще годовое пребывание в синодальной Канцелярии. Надежды на то, что проект будет напечатан для всеобщего обсуждения, как в 1868 г., не оправдались: в печати проект так и не появился. Время было тревожное, и решено было, не возбуждая широких дискуссий и не давая лишней пищи газетам и журналам, предоставить проект для прочтения лишь лицам надежным и сведущим.

Планировали рассмотреть проект на Светлой седмице 1883 г. в Москве, при совершении затянувшейся коронации императора[764]. В апреле 1883 г. К.П. Победоносцев разослал избранным архиереям проект Устава, с просьбой «выразить Святейшему Синоду свое мнение об означенном проекте»[765]. Замечания были составлены, и большая часть из них говорила о том, что проект нового Устава лучше действующего, но «не достает в нем того, чем отличался Устав 1814 г.», «нет души, религиозный элемент ослаблен»: недостаточно твердая постановка власти архиерея, мало внимания уделено пастырской задаче академий[766].

Обсуждения в Москве не получилось по множеству дел, но и архиереи не торопили события: смущал слишком узкий круг обсуждения для такого серьезного изменения[767].

Но проект не публиковали, дело не двигалось. К.П. Победоносцеву промедление казалось угрожающим, ведущим к катастрофе; необходимость изолировать академии от нарастающих расцерковления, неповиновения, беспорядков, охвативших общество и, в первую очередь – студенческую среду[768]. Наиболее действенную меру он видел в срочном ограничении своекоштных студентов в выборе места проживания: никаких «вольных» квартир, только общежитие академии, под надзором инспекции и преподавателей[769]. Надежды К.П. Победоносцева «в течение лета… убедить их [членов Святейшего Синода – С.Н.] провести дело к концу» не оправдались, и новый прием в академии шел по правилам Устава 1869 г.

Тем не менее обер-прокурору и за эти два года – обсуждения проекта – удалось провести некоторые изменения по основным проблемам жизни академий, волнующим его. В 1883 г. было запрещено проживание своекоштных студентов на «вольных» квартирах – вне зданий академии было разрешено жить лишь у родителей; был ограничен и прием вольнослушателей, которые, «приходя от всех сторон света, составляют главный элемент беспорядка и распущенности»[770]. Первое применение нового постановления было сделано уже в августе того же 1883 года, при образовании новых курсов.

Тем же летом 1883 г. еще одно событие побудило обер-прокурора обратить внимание на «направление» преподавания в академиях и инициировать принятие нового Устава в них. Гражданская цензура не пропустила сочинение профессора русской гражданской истории КДА Ф.А. Терновского, обвинив автора в протестантских тенденциях. Главное управление прессой заметило духовному ведомству о недопустимости преподавания церковной истории в таком духе будущим пастырям Православной Церкви. Святейшим Синодом было предпринято расследование, Терновский был вынужден уйти из академии и ограничиться преподаванием в университете[771].

К.П. Победоносцев, усматривая недостаток академий в их расцерковлении, искал среди профессоров академий надежных лиц «правильного духа», которые могли оказывать церковное влияние на студентов и сделать духовные академии настоящими центрами церковной науки и духовного просвещения. Он поддерживал Братство святого Гурия в Казани и переводческую Комиссию при нем, в которых преподаватели, выпускники, студенты КазДА сумели поставить богословскую науку на пользу миссионерскому делу[772]. Но этих успехов, по мнению обер-прокурора, было чрезвычайно мало. Без живого церковного чувства богословская наука становится самодостаточной, и это церковное дело, требующее особого понимания и методов, делалось «профессорами по-профессорски»[773]. «Новые либеральные педагоги испортили у нас весь ход духовного образования… Новый Устав Академий, который уже готов, не может пройти, и главное препятствие – равнодушие и косность, которую встречаю в глазах Синода, хотя все они и сознают недостатки и язвы в нашем устройстве», – со скорбью писал обер-прокурор С.А. Рачинскому 23 сентября 1883 г.[774]

За два года обсуждения проекта Устава ушли с ключевых постов основные деятели Устава 1869 г. и его апологеты. 9 июня 1882 г. почил митрополит Московский Макарий (Булгаков). 6 ноября 1883 г. умер на покое в Донском монастыре бывший член Учебного комитета первого состава епископ Хрисанф (Ретивцев).

Осенью 1883 г. был решен вопрос об уходе из СПбДА протоиерея И.Л. Янышева[775]. Ректор столичной академии имел большое влияние на духовно-учебные дела, и вопрос о замене решался довольно долго[776]. Не находя подходящей кандидатуры, К.П. Победоносцев обратился к Совету СПбДА с предложением самим выбрать из своей среды ректора, однако, вопреки ожиданиям, никто из членов корпорации не согласился принять на себя ректорские обязанности[777]. Наконец выбор был сделан в пользу столичного викария – епископа Ладожского Арсения (Брянцева).

Осенью 1883 г. Святейший Синод ждал, пока соберутся все его члены, в декабре дело с проектом Устава временно приостановил К.П. Победоносцев – ждал окончания пересмотра в Государственном Совете университетского Устава[778]. В конце января – начале февраля 1884 г. проект и отдельные ответы преосвященных были подвергнуты рассмотрению в особом совещании митрополита Московского Иоанникия (Руднева), архиепископов: Холмско-Варшавского Леонтия (Лебединского) и Тверского Саввы (Тихомирова)[779]. 6 марта 1884 г. Святейший Синод провел последнюю редакцию проекта[780].

Наконец, на последнем заседании Синода перед Пасхой, 27 марта, окончательный вариант проекта Устава был подписан членами Синода. Участник этого заседания преосвященный Савва выражал неудовлетворенность невнимательным и даже равнодушным отношением к делу собратьев-епископов[781]. 20 апреля окончательный вариант проекта был представлен обер-прокурором императору[782] и утвержден с резолюцией: «Меня радует всякое усовершение порядка в учебных заведениях [курсив мой – С. Н.]»[783].

Беспокойства о порядке в академиях были не напрасны. Период конца 1883 – начала 1884 г. принес в жизнь духовных академий новую полосу нестроений. В КДА один из студентов был арестован за хранение революционных сочинений и бомбы, предоставление ночлега членам террористической фракции[784]. Расследование выявило полное расстройство дисциплины в академии, столичный митрополит винил Совет академии, пользующийся непомерной свободой действующего Устава[785].

Общее возбуждение студентов сказывалось на их поведении на диссертационных диспутах[786]. Эти эксцессы дискредитировали важные идеи Устава 1869 г. – «вольный» 4-й курс и публичные диспуты, – что подтверждало пользу введения нового Устава.

Таким образом, работа Комитета 1882 г. еще раз подтвердила, что оценка результатов Устава 1869 г. была неоднозначной. Разность мнений по ключевым вопросам даже малочисленного, специально подобранного, Комитета свидетельствовала о том, что единого представления о наилучшем устроении высшего богословского образования не было даже в духовно-учебной среде. Тем не менее быстрый отказ от богословской специализации и проявление в дискуссиях двух основных дореформенных тенденций (единого богословского факультета или академии Устава 1814 г., с равноценностью всех наук и посильной борьбой с многопредметностью) показывают, что специализация была неверно построена и недостаточно понята на уровне идеи.

По рассуждениям членов Комитета видно, что под «специализацией» они понимали в основном борьбу с многопредметностью высшего духовно-учебного курса, а не специально-углубленное изучение определенных богословских направлений. Такое понимание делало неизбежным переведение всех важных богословских предметов в разряд общеобязательных и оставление в разряде «специальных», то есть предметов по выбору, более частных богословских и общеобразовательных предметов. Это приводило к потере самого смысла «специализации», как углубления в определенную область богословия. Бывшие отделения, при такой постановке, неизбежно должны были выродиться в группы предметов (формируемых по остаточному принципу), которым не нашлось места в числе общеобязательных. Естественно, групповое изучение делается побочным.

Таким же образом потерялась идея специально-практических занятий на старшем курсе. Члены Комитета не видели в этих занятиях попытки принципиально иной – специально-научной – постановки изучения наук, уже пройденных в основном – фундаментальном – курсе. Выпускной курс в постановке Устава 1869 г. члены Комитета рассматривали лишь как возможность написания магистерской диссертации, оборачивающуюся для большинства студентов лишь неоправданным сокращением учебного курса до трех лет, ранним – незрелым – кандидатским сочинением, пустым провождением времени на 4-м курсе. Специальное углубление в богословскую науку – удел немногих, и члены Комитета более разумным считали предоставление этим немногим такой возможности в виде стипендиатского года. Члены Комитета так и не рассмотрели возможности одновременного вхождения главных богословских наук сразу в два разряда – общеобязательных и специальных, хотя они и были недалеки от этой мыли. Соответственно, ими не рассматривалась возможность разной постановки изучения этих наук – в основном, фундаментальном, курсе и – в специально-научных занятиях. Не ставился и вопрос о соотношении богословия учебного и научного.

Сохраняли члены Комитета и традиционность взглядов на общеобразовательные науки в академиях. О каждой науке решался вопрос: оставить ли ее в учебном курсе академии, сделать ли общеобязательной или предоставить выбору студента, но не ставится вопрос об особой постановке этих наук в высшей богословской школе как вспомогательных для богословия, как специально научно развиваемых.

Таким образом, несмотря на все разнообразие высказываемых предложений и альтернативных мнений, в основном члены Комитета были едины: 1) подтверждали успешность системы специализации преподавателей, внося элементы корректива и усовершенствуя (система подготовки преподавательских кадров, система научной аттестации); 2) в понятие целостного богословского образования они включали, по возможности, большую часть наличных богословских и философских наук, без внутренней их структуры и иерархии, и не видели необходимости в специальном углублении в определенную область богословия, считая вполне достаточным их изучение в фундаментальном варианте; 3) считали наиболее адекватной формой высшего духовного образования традиционные лекционные курсы, письменные работы и проповеди, усовершенствуя лишь контроль за усвоением знаний в виде школьных «репетиций», и не видели необходимости в специальной научной подготовке в виде каких-либо практических занятий, специальных курсов, научных семинаров (заявленных, но практически не реализованных уставом 1869 г.); 4) рассматривали общеобразовательные – «светские» – науки как необходимую «нагрузку» на академии ввиду ее педагогической задачи или как средство расширения кругозора студентов, и не видели в них (за исключением философских наук) необходимых вспомогательных орудий, знаний, следовательно – не ставили вопроса об их специальной постановке, соответствующей месту в высшей богословской школе.

Окончательный вариант Устава духовных академий 1884 г., после всех пересмотров и переделок, претерпел некоторые изменения по сравнению с проектом 1882–1883 гг.[787] Состав тематических групп был изменен, и это довело до логического завершения начатый Комитетом процесс – упразднения самой идеи специального изучения основных богословских наук (§ 99). Группы 1884 г. предлагали выбору студентов науки общеобразовательные – филологические и исторические, – с незначительным добавлением «второстепенных» богословских[788]. Как и в первой «специализации» 1810 г., это групповое изучение не могло в полном смысле слова называться «специализацией», ибо имело в виду лишь борьбу с многопредметностью. Само определение групповых наук, как менее важных, обусловленных лишь прикладным значением академий как педагогических институтов, превращало введенную Уставом 1869 г. идею богословской специализации лишь в неизбежное зло, не имеющее самостоятельного положительного значения[789]. Устав 1884 г. ставил акцент на образовании, подчеркивая, что научное развитие богословия не должно вторгаться в структуру учебного богословия.

Общеобязательный курс в окончательной редакции Устава был еще расширен переведением в него из числа групповых предметов библейской истории, патристики, церковной археологии и литургики (при этом библейская история была соединена со Священным Писанием)[790].

В КазДА, как и планировал Комитет, учреждалась группа миссионерских предметов. Особое значение КазДА, закрепленное теперь уставным порядком, подробно оговаривалось в комментариях к Уставу. Новый Устав поощрял академию в ее деятельности по подготовке образованных миссионеров, преподавателей, переводчиков, а также в разработке научных принципов миссиологии и руководстве практическим развитием миссионерства.

Устав 1884 г., как и Устав 1869 г., подразумевал определенную гибкость: за Советами академий сохранялось право вводить и новые предметы, свыше указанных, и делать прочие изменения в учебной части, с разрешения Святейшего Синода (§ 104). Но Устав не оговаривал, насколько значительны могли быть эти изменения.

В устройстве учебных занятий был в целом сохранен вариант проекта: четыре года общего обучения, выпускное сочинение на четвертом году, непременно на тему богословского содержания (§ 116, 125). Корпорациям предлагалось обратить особое внимание на руководство студентами при написании сочинений, при оценке успехов и сравнительного достоинства студентов отдавать некоторое преимущество достоинствам сочинений перед устными ответами[791].

Особые магистерские экзамены отменялись. Публичная защита магистерских диссертаций сохранялась, но с ограничением ее «публичности»: лишь в присутствии Совета академии и приглашенных Советом лиц (§ 136)[792]. Было одно новое, по сравнению с проектом, положение: Устав 1884 г. передавал утверждение в магистерской степени Синоду, причем представляться должны были и сами диссертации, и отзывы духовных академий на них. Докторские публичные защиты отменялись: докторант уже доказал научную состоятельность и приобрел известность, к тому же диспут не удобен для лиц, занимающих видное место в церковной иерархии[794]. Было введено различие докторских степеней: богословия, церковной истории и канонического права (§ 141)[795].

Новый Устав не оговаривал, в отличие от Устава 1869 г., порядка получения ученых степеней внешними лицами, не имеющими высшего духовного образования[796]. В комментарии к Уставу обер-прокурор К.П. Победоносцев приводил главную, на его взгляд, причину такого изменения: «Академия есть учреждение, устроенное не исключительно для одного богословского образования, но и для нравственного воспитания в известном, соответствующем интересам Церкви, настроении или направлении»[797]. К тому же такой способ приобретения ученых богословских степеней был признан ненужным и не несущим пользы ни для Церкви, ни для богословской науки: для этого вполне достаточно контингента собственно воспитанников духовных академий[798]. Таким образом, за академиями закреплялся статус единственных «рассадников» богословия, признаваемого научным. Но право окончательного свидетельства о достойности лица, ищущего ученой степени, принадлежало высшему органу церковного управления – Святейшему Синоду.

Институт приват-доцентуры упразднялся, но учреждался институт профессорских стипендиатов: академии могли оставлять на годичный срок лучших студентов, для усовершенствования в знаниях. Никаких должностей они не должны были занимать, но все время посвящать изучению избранной науки, источников и пособий, вырабатывая верный взгляд относительно ее преподавания, под руководством профессоров, наиболее близких к этой науке[799].

Своекоштные студенты допускались теперь лишь в качестве пансионеров и должны были жить в зданиях академий: исключение делалось лишь для тех, кто жил у родителей (§ 113)[800]. Вольнослушатели допускались, но лишь по усмотрению епархиального преосвященного: лица, известные своей благонамеренностью, доброй нравственностью и ревностью к духовному просвещению (§ 115)[801]. Утверждались общие разрядные списки студентов (§ 132, 133), несмотря на возражение части Комитета. В параграфах, посвященных вопросам учебных занятий студентов, было обращено особое внимание на фундаментальные библиотеки духовных академий[802]. Кроме того, студентам разрешалось иметь студенческую библиотеку, отдельную от фундаментальной, но поставленную под контроль начальства (§ 127–129)[803]. Новый Устав делал акцент на усилении воспитательной функции академий (§ 32–43).

Значительно была изменена административная часть Устава[804]. Совет академии теперь составляли инспектор и все ординарные и экстраординарные профессора, в случае необходимости ректор мог приглашать на заседания Совета доцентов и прочих преподавателей, с правом совещательного голоса (§ 79). Заседания Совета уже не делились на общие и частные, но все вопросы, подлежащие ведению Совета, обсуждались и решались полным составом. Часть дел, которыми занимался ранее Совет академии – экономические, административные, воспитательные и некоторые учебные, – передавалась в ведение Правления (§ 81 и 94)[805]. Правление составлялось из ректора, инспектора, трех членов из ординарных профессоров, предлагаемых Советом и утверждаемых епархиальным преосвященным (§ 92). Вместе с отделениями упразднялись, естественно, и какие-либо обсуждения учебных и научных вопросов преподавателями-специалистами: все вопросы рассматривались в Совете или в Правлении. В комментариях к Уставу подчеркивалось принципиальное значение этого изменения как отражения единства богословия: академия является не университетом, имеющим несколько факультетов по различным областям знаний, но специальным учебным заведением, дающим высшее образование в одной только области ведения, в которой нет места обособлению того или другого круга наук и не может быть нескольких специальностей в строгом смысле этого слова[806]. Для предварительного рассмотрения того или иного вопроса Совету дозволялось назначать особые комиссии из своих членов и прочих преподавателей-специалистов (§ 80). Таким образом, главными принципами административных изменений, которые должны были определенным образом сказаться и на учебном строе, были централизация и личная ответственность начальствующих.

Сохранялось требование Устава 1869 г. относительно ученых степеней преподавателей: непременно магистерская степень для доцента, докторская степень – для ординарного профессора богословских кафедр. Относительно подобного же требования к преподавателям светских предметов, которое выдвигал Устав 1869 г., возникли сомнения[807]. Опыт выявил серьезную проблему, связанную со спецификой положения небогословских наук в высшей духовной школе: кто их должен преподавать – выпускник высшей духовной школы или соответствующий специалист с университетским образованием, и какую ученую степень он должен для этого иметь. Традиция духовной школы приучила обходиться, за редким исключением, своими выпускниками, развитие наук университетского круга ставило эту традицию под сомнение. Но если претендент на небогословскую кафедру в академии искал степени в университете, то он должен был прежде сдать устное испытание университетским преподавателям по соответствующей небогословской науке или ходатайствовать пред Министерством народного просвещения о допущении к диспуту без экзамена. Для выпускника духовной академии это представляло немалую сложность. Если же он пытался получить богословскую докторскую степень в академии, то вынужден был писать работу не по своей специальности: это привело при действии Устава 1869 г. к ряду докторских работ, незначительных по объему и не имеющих научной ценности. Новый Устав, учитывая эту проблему, полагал возможным замещать небогословские ординарные кафедры магистрами богословия, со званием «исполняющий должность ординарного профессора», но со всеми правами и преимуществами должности ординарного профессора (§ 45 с прим.)

Штаты академий существенно не изменялись, лишь передавалась лишняя единица из разряда ординарных профессоров в разряд доцентов: 8 ординарных и 9 экстраординарных профессоров, 9 доцентов и 3 лектора новых языков, а для КазДА дополнительно, для преподавания миссионерских предметов, – 2 ординарных и 1 экстраординарных профессора, 1 доцент и 2 практиканта[808]. Но ординатуры распределялись по соединенным группам предметов[809] (§ 44, 105–107). Оговаривалась и возможность увеличения числа доцентов, если на вакантную ординатуру не найдется претендента с докторской степенью. Таким образом пытались решить проблему вакантных ординарных кафедр, возникшую при действии Устава 1869 г.

Отменялось ограничение срока службы для преподавателя духовной академии тридцатью пятью годами и обязательная перебаллотировка после двадцати пяти лет на каждый пятилетний срок. Это было признано неудобным в учебном отношении: как недоверие к наиболее опытным и достигшим высокой квалификации наставникам, как угроза потери традиций и доброго духа преданий, как препятствие созданию научных школ[810].

Произошли некоторые изменения в составе кафедр духовных академий. Введение в круг богословских наук, учрежденное вместо основного богословия, было более определенным и естественным началом богословского образования. Священное Писание было соединено в одну кафедру с библейской историей. Всю общую церковную историю до разделения Церквей и историю ПравославноВосточной Церкви теперь должен был преподавать один специалист. Пастырское богословие соединялось в одну кафедру с педагогикой, гомилетика и нравственное богословие получили отдельные кафедры[811]. Кафедра истории и разбора западных исповеданий, учрежденная вместо сравнительного богословия, была отнесена к исторической группе. Кафедра русского языка и славянских наречий была упразднена, но учреждена кафедра русского и церковно-славянского языков с палеографией и истории русской литературы.

Расширение общеобязательного богословского курса привело к сокращению часов, выделенных на изучение языков. Устав 1884 г. подтвердил начальное установление Устава с 1869 г., отвергнув изменения 1879 г.: студенты должны изучать 1 из древних и 1 из новых языков (§ 101). При этом для древних языков было назначено по одному преподавателю на каждый язык, вместо двух.

В окончательном варианте Устава было заявлено о частичном возобновлении связей между академиями и семинариями, в учебнометодическом отношении. Вновь вводилось понятие «академических округов», при этом Советы духовных академий должны были назначать из среды профессоров ревизоров по учебно-воспитательной части в семинарии своего округа, рассматривать отчеты о ревизиях и предлагать меры к повышению уровня семинарского образования (§ 81, лит. В, п. 8). Никаких конкретных указаний о периодичности ревизий в Уставе не было, как и о сношениях по «семинарским» проблемам с Учебным комитетом и его членами-ревизорами: в качестве высшей инстанции был указан Святейший Синод[812].

Обер-прокурор Святейшего Синода К.П. Победоносцев, представляя окончательную редакцию Устава императору, постарался выделить основные его отличия от Устава 1869 г. и объяснить преимущества этих отличий[813]. Главными преимуществами обер-прокурор считал: более определенную постановку управления академиями, усиление воспитательной и инспекторской части, полноту и целостность богословского учебного курса, более разумные принципы формирования состава преподавательской корпорации[814], частичное восстановление связи между академиями и семинариями. Как необходимое следствие изменений в учебно-научной части представлял обер-прокурор и более, с его точки зрения, рациональное устроение учебного курса: введение четвертого года обучения в общий образовательный цикл, присуждение звания действительного студента лишь по окончании полноценного четырехгодичного курса, отмена публичных защит докторских богословских диссертаций и перенос защит магистерских диссертаций из публичных собраний в более компетентные заседания, отмена введенного Уставом 1869 г. разрешения сдавать экзамены на степень кандидата и магистра богословия лицам, не обучавшимся в духовных академиях[815].

Объяснительная записка к окончательному варианту Устава 1884 г. также подчеркивала: новый Устав не разрушает установившихся и окрепших в академиях традиций и порядков. Напротив, он санкционирует все, что выдержало искус опыта и показало свою целесообразность, устраняя то, что оказалось несостоятельным и нежелательным. Новый Устав допускает известную меру участия профессорско-преподавательской корпорации в управлении делами академии, но делает административную власть более сосредоточенной. Он не только сохраняет материальное обеспечение академий, положенное Уставом 1869 г., но увеличивает его согласно требованиям времени[816]. Сохраняя строгие требования к развитию ученой деятельности академий, Устав 1884 г. лишь вводит их в формы, более соответствующие принципам высшей церковной школы. Наконец, поддерживая заявленную реформой 1869 г. идею сосредоточения сил духовных академий на высшем богословском образовании, новый Устав делает это образование более полноценным и целостным, оживляя этим традицию Устава 1814 г.

Новый Устав было решено вводить с начала 1884/85 уч. г., одновременно во всех академиях и для всех курсов. При введении Устава 1884 г. не предусматривалось «переходного» периода: те, кто начал обучение до этого введения, должны были «наверстывать», догонять новый Устав, хотя и по особому графику.

Наиболее тяжело отразилось изменение Устава на студентах выпускного курса. Для них в указе Святейшего Синода, которым вводился в действие новый Устав, были даны конкретные рекомендации: «вследствие изменения характера и значения последнего курса» студентам, перешедшим летом 1884 г. на 4-й курс, следовало прослушать лекции по всем предметам, которые по новому Уставу стали общеобязательными[817]. Так как все эти науки не могли быть изучены в течение одного года в полном объеме, предлагалось ограничиться прочтением сокращенных курсов[818]. Сокращенные и неизбежно поверхностные курсы дискредитировали и идею преподавательской специализации, и идею полноты богословского образования. Старые проблемы – многопредметность и неосуществимый универсализм – встали перед академиями гораздо острее, чем в 1860-е гг., ибо и богословские, и общеобразовательные науки получили значительное развитие, а структура учебного курса усложнилась.

Такой подход, после 15-летнего настойчивого призыва к развитию наук и совершенствованию их преподавания, вызвал у многих преподавателей негативное восприятие нового Устава. Очевидная невозможность для студентов освоить за один год несколько серьезных предметов на «академическом» уровне подразумевала формальное решение проблемы, при котором говорить о желанной полноте богословского образования не имело смысла. Еще печальнее было опасение, что при таких условиях студенты выпускного курса не смогут написать хороших магистерских диссертаций и даже сделать серьезного задела для этих работ[819].

Действительно, неожиданно напряженный режим отразился на студентах выпускного курса тяжело. Для многих это была потеря возможности сделать свой вклад в богословскую науку и настроиться на тему, которой в дальнейшем можно было бы посвятить свои труды и познания: впереди ждала служба в провинциальной семинарии или духовном училище. Пропадали труды 3-го курса, на котором лучшие студенты пытались в кандидатской диссертации наметить перспективы для магистерской. Многие впали в уныние, разочаровались в учебе, оставили серьезные занятия. Задуманные научные занятия удались немногим. В МДА преподавательская корпорация постаралась смягчить для студентов-выпускников тяжесть павшей на них нагрузки. Это имело определенный успех: из 97 выпускников 1885 г. (из них 17 магистрантов) шестеро смогли продолжить свои научные работы и впоследствии защитить магистерские диссертации[820]. В КазДА из выпуска 1885 г. лишь один студент в дальнейшем – через 9 лет после выпуска – защитил магистерскую диссертацию[821]. В СПбДА из выпуска 1885 г. защитили магистерские диссертации двое[822].

Для 3-го и 2-го курсов «переходного периода» Советы академий, по распоряжению Святейшего Синода, составили особые учебные расписания, которые, хотя и разнились между собой в подробностях, были утверждены Синодом практически без изменений[823]. Совет МДА, воспользовавшись идеей увеличения общеобязательного курса, решил проявить инициативу и включить в него естественно-научную апологетику, но безуспешно[824].

На вновь поступивших студентах изменение Устава сказалось не столь болезненно. Однако и первокурсники почувствовали завершение эпохи, по которой, солидарно со старшими курсами, испытывали тоску[825]. Тем не менее эти курсы сумели реализоваться как в научной, так и в церковной деятельности: в СПбДА набор 1884 г. дал Святейшего Патриарха Тихона (Белавина)[826]. При составлении расписания для 1-го курса Советы академий постарались исполнить пожелания Устава: читать общеобразовательные науки, по возможности, прежде богословских, а в последовательности изучения богословских предметов учитывать их взаимную зависимость (§ 119). Большая часть небогословских наук, таким образом, попадала на первые два курса, а среди них были и так называемые предметы специализации. Это распределение еще раз подчеркивало, что ни о какой специальной – даже в педагогическом отношении – подготовке речь теперь идти не может. Понятие преподавателя-специалиста для средней духовной школы вновь потеряло значение.

Некоторые изменения претерпел состав преподавательских корпораций. Приват-доценты, занимавшие к моменту введения нового Устава штатные кафедры, переименовывались в «и.д. доцентов» (прил. к § 55 Устава), с обязательством получить степень магистра не позднее, как в течение двух лет. Большинству бывших приват-доцентов удалось исполнить поставленное условие, хотя некоторым пришлось просить ходатайства Совета о продлении срока. Приват-доценты, не занимавшие штатных кафедр, должны были оставить академии, если им не находилось места на какой-либо штатной кафедре[827].

Изменение состава кафедр вызвало на этот раз не столь много хлопот, как при проведении реформы 1869 г. Единственно, что вызвало затруднения во всех академиях – замещение общеобязательной кафедры пастырского богословия и педагогики. В условиях Устава 1869 г. пастырское богословие совмещалось в одну кафедру с гомилетикой и историей проповедничества, а педагогику читал преподаватель нравственного богословия. Теперь преподаватели гомилетики и нравственного богословия оставались при своих кафедрах, на новую же кафедру требовался особый преподаватель. При этом на него, вследствие отмены специальных педагогических занятий выпускного курса, должна была лечь ответственность за всю педагогическую подготовку студентов академии. Три академии смогли найти в своих рядах подходящие кадры, но в МДА кафедра была вакантной на протяжении двух учебных лет[828]. Сложности возникли в КазДА с миссионерской группой наук: следовало возродить в полноценном штатном виде слабо функционирующее противомусульманское направление и практически заново устроить противобуддистское[829].

От всех преподавателей в обязательном порядке были истребованы новые программы курсов и конспекты лекций, как на «экстремальный» период введения нового Устава, так и для стабильного хода преподавания. Таким образом, проведение новой реформы показало те изменения, которые произошли в преподавании каждого предмета за период действия Устава 1869 г. Призыв реформы 1869 г. – построение специальных курсов – сменился новым призывом: полнота и систематичность изложения, равноценное освещение всех разделов преподаваемой науки. Но сокращение количества часов, выделенных на каждый предмет, делало эту задачу неосуществимой. Несоответствие требований Устава и учебной реальности, очевидное уже в 1884 г., предвещало в дальнейшем серьезные проблемы. Но остановить процесс, начатый реформой 1869 г., было уже трудно: заложенная традиция расширенных источниковедческого и историографического разделов лекционных курсов при новом Уставе сохранялась и даже усиливалась. В сложной ситуации оказались преподаватели миссионерской группы в КазДА: приходилось не только срочно возрождать традицию пятнадцатилетней давности, но значительно расширять состав миссионерских наук. Совершенно новыми предметами для духовных академий были этнография соответствующих народов и общая филология групп инородческих языков.

Стимул получения докторских степеней для экстраординарных профессоров и доцентов был несколько ослаблен «групповым» принципом ординатур (§ 106): можно было получить докторскую степень, но не иметь возможности занять вакантную ординарную кафедру, если она относилась к другой группе наук[830]. Это положение в первые же годы действия Устава 1884 г. вызвало разочарование, в дальнейшем недовольство усиливалось и вызвало целое движение за отмену «ординарной группировки» кафедр.

Увеличилась занятость преподавателей чтением студенческих сочинений: во-первых, возросло их количество – семестровые сочинения писали теперь студенты трех курсов, а выпускное сочинение читали два преподавателя, а не один. Во-вторых, Устав требовал более внимательной проверки. Но критерии, предъявляемые к сочинениям, так и не были сформулированы, и, как и раньше, оценка определялась исключительно личными взглядами членов корпораций. В тяжелой ситуации оказались преподаватели гомилетики: проповеди теперь составляли все студенты, преподавателю предписывалось их читать и рецензировать. Кроме того, несмотря на отмену специальных занятий выпускного курса, усиливалась занятость преподавателей научным руководством[831]. Особую ответственность несли преподаватели-специалисты за профессорских стипендиатов, оставляемых при их кафедрах: при отсутствии личного опыта руководства и каких-либо общих указаний это было непросто. Этот процесс требовал дополнительного обсуждения и совершенствования, но были основания надеяться, что система научного руководства действительно станет таковой хотя бы по отношению к незначительному числу лучших выпускников. Начиная со второй половины 1890-х гг., неоднократно предпринимались попытки усовершенствовать систему письменных заданий для младших курсов: уменьшить количество семестровых сочинений, изменить график их написания, принцип составления тем, систему проверки этих сочинений преподавателями[832]. Но серьезных успехов эти попытки не имели, и семестровые сочинения, в качестве единственной формы самостоятельной работы студентов младших курсов, по-прежнему вызывали недовольство.

Через месяц после утверждения нового Устава, 28 мая, в СПбДА состоялся последний докторский диспут экстраординарного профессора Ф.Г. Елеонского[833]. Диспут прошел с подъемом, и присутствующие выражали сожаление о конце «этого прекрасного учреждения»[834]. Был повод подвести итоги уходящей эпохе Устава 1869 г., и в несомненный актив нельзя было не внести оживление в богословской науке, большое число специальных исследований, появившихся за 15 лет его действия, «замечательную энергию», возбужденную в духовно-учебном сословии. Кроме того, расширение контактов ученых-богословов с наукой светской, публикация богословских сочинений, активизация журналов духовных академий, публичные защиты в определенной степени усилили влияние богословской науки на образованное общество. С одной стороны, академии перестали считать «гнездилищем схоластики и обскурантизма», ибо они явили свои плоды миру, с другой, и интересующаяся богословскими вопросами часть общества стала относиться к этим вопросам более серьезно и осмысленно[835]. Эпоха публичных диспутов имела, несомненно, полезные стороны и для богословской науки в целом, и для каждого ученого, тем более большая часть из них были преподавателями. Новое положение о магистерских коллоквиумах было не совсем четким, хотя объяснительная записка к Уставу пыталась исправить эту неопределенность[836]. Но для оценки магистерских работ ситуация изменилась не столько на уровне академии – здесь исход дела решали по-прежнему отзывы специалистов-оппонентов, но на уровне Синода. Для докторских работ повысилось значение отзывов и предварительного обсуждения диссертации в Совете.

Таким образом, реформа духовных академий 1884 г., стремившаяся исправить недостатки реформы 1869 г., привела к отмене основных положений последней, относящихся к учебному процессу: богословской специализации и практической подготовки студентов к научной и педагогической деятельности. Мнения преподавательских корпораций духовных академий по поводу желаемых изменений и работа реформационного Комитета показали, что главное понятие, положенное в основу учебной концепции реформы 1869 г. – богословская специализация, – большей частью духовно-учебной среды понималось неверно. Для плодотворного использования этой идеи в высшем духовном образовании необходимо ее дополнительное осмысление. С другой стороны, сам процесс разработки реформы духовных академий 1884 г. показал жизненность и плодотворность другой идеи реформы 1869 г. – научно-педагогической специализации преподавателей и привлечения их к решению учебных вопросов. Была засвидетельствована способность корпораций, оформившихся за время действия Устава 1869 г., к плодотворным и конструктивным обсуждениям вопросов деятельности академий. Принцип преподавательской специализации, получив подтверждение в главных положениях, был скорректирован лишь в деталях.

Процесс проведения реформы 1884 г. засвидетельствовал возвращение старых проблем, ввергнув старшие курсы академий в «восполнение» пробелов «ущербного» образования и отторгнув их от науки, по крайней мере, на период обучения на выпускном курсе. Сокращенные, неизбежно поверхностные, учебные курсы, на которые были обречены преподаватели-специалисты, дискредитировали одновременно и идею преподавательской специализации, и идею полноты богословского образования. Старые проблемы – многопредметность и неосуществимый универсализм – встали перед академиями гораздо острее, чем в 1860-е гг. Таким образом, реформа духовных академий 1884 г. содержала проблему в самой своей основе. В этой ситуации особая ответственность падала на преподавателей-специалистов: в новых условиях они должны были строить учебный процесс, сохраняя и усиливая его научно-богословскую направленность.

3.2. Первые результаты проведения реформы духовных академий 1884 г. (1884–1895)

Результаты реформы 1884 г. в учебной и научной деятельности духовных академий неоднозначно оценивались современниками и позднейшими исследователями. Задача данного раздела: проанализировать, с одной стороны, результаты изменений, внесенных реформой духовных академий 1884 г. в учебный процесс и организацию научной деятельности; и проблемы, которые при этом проявились; с другой стороны, результаты развития тенденций Устава 1869 г., закрепленных Уставом 1884 г.

Поэтому в первой части раздела рассматриваются вопросы, относящиеся к учебному процессу: разработка новых методов преподавания; действие новой системы замещения кафедр; проблемы, связанные с отдельными предметами, богословскими и небогословскими; системы самостоятельных занятий студентов и контроля их знаний, как на младших, так и на выпускном курсе. К вопросам организации учебного процесса непосредственно примыкают вопросы приема студентов и распределения выпускников на духовно-учебные места.

Во второй части раздела рассматриваются вопросы, связанные с научной деятельностью: система научных командировок за границу; появление новых научных направлений; практическая деятельность академий по разработке источников, богословской экспертизе; участие в церковном просвещении; контакты со светской наукой.

Увеличение количества общеобязательных предметов в курсе духовных академий и отмена богословской специализации привели к замедлению двух процессов, начавшихся в академиях к 1880-м гг.: подготовка специалистов, то есть построение специального образования каждого студента, и выработка особых форм занятий, составляющих это образование – специальных курсов, специально-практических занятий. Реформа 1884 г. объявила ошибочным выделение какой-либо группы наук внутри основного богословского курса. Понятие «профессор-специалист» приветствовалось по-прежнему, но при условии, что он на учебной скамье получит всестороннее богословское образование, а узкую специализацию приобретет по окончании академии. Был поставлен под сомнение и вариант «специального» чтения лекций, который стал формироваться в условиях Устава 1869 г.: чересчур быстрое введение в лекционные курсы научных результатов, полученных преподавателями-исследователями, преимущественное чтение отдельных разделов[837].

Меры предосторожности имели основания: смена преподавательского состава в эти годы была значительна, знания и опыт набирались в процессе преподавания, поспешные выводы и неверные оценки были неизбежны, и необходимо было предохранить от них учебный процесс. Но изменения системы преподавания в духовных академиях, начатые реформой 1869 г., продолжились, лишь более медленно и осторожно. Надо было решить три проблемы:

1) совмещение полноценного изложения предмета и специального изучения отдельных его разделов в условиях ограниченного учебного времени[838];

2) совмещение преподавания «безопасно-школьного», предлагающего устоявшиеся учебные программы и традиционные, многократно проверенные задания, и научного, включающего новые, спорные, элементы и критические методы;

3) адекватная оценка преподавателями-специалистами последних достижений научного богословия, в том числе иноконфессионального, и знакомство студентов с этими достижениями.

Устав 1884 г. предлагал решать две первые задачи для лучших студентов – профессорских стипендиатов: четыре года общего обучения в академии заложат основу богословского образования, а стипендиатский год возведет на этой основе полноценное здание научно-богословской подготовки. Выпускники, прошедшие оба этапа, в дальнейшей своей преподавательской деятельности должны решать и третью задачу. Остальным выпускникам, удел которых – семинарское преподавание и приходское служение, – научная новизна не столь важна и нужна, но может служить к смущению и понижению уровня твердого и надежного богословского образования.

Но преподавательское творчество – и научное, и методическое, – пробужденное реформой 1869 г., не позволяло смириться с такой ситуацией, и преподаватели-специалисты желали приобщить всех студентов академий к научно-богословской деятельности. Результатом была борьба двух тенденций, так или иначе проявлявшихся в высшем богословском образовании 1880—1900-х гг.: официальное стремление к учебной основательности и определенной фиксации учебных программ и авторское творчество, направленное на научное углубление лекционных курсов.

Авторы учебных курсов имели основание для этого творчества. Специализация преподавателей и настойчивое поощрение к научной деятельности дали свои результаты. К моменту введения Устава 1884 г. большая часть преподавателей небезуспешно занимались научными изысканиями[839]. Значительно расширились источниковедческие и историографические познания членов корпораций, причем повысилось их «качество»: с источниками многие богословы-ученые знакомились лично в своих заграничных путешествиях, с научной литературой по предмету работали в лучших библиотеках. Особенно заметное влияние это оказало на такие науки, как библейская археология, история Древней Церкви, Византийской Церкви и западных исповеданий, патрология, византология, славистика, церковная археология и литургика. Исследования, проводимые в русских архивах, библиотеках, музеях, монастырях, значительно расширили круг источников по истории Русской Церкви, истории раскола, миссионерским предметам, углубили их научную интерпретацию. В этот период был заложен источниковедческий фундамент многих отраслей богословской науки. Все это не могло не отразиться на основательности и уверенности членов корпораций духовных академий как ученых-специалистов.

Мышцын Василий Никанорович, профессор МДА

Но преподавание оказалось более косным процессом, нежели наука, тем более, что эта косность поддерживалась Уставом. На протяжении десятилетий активного развития богословской науки курсы лекций, представляемые в Советы и литографируемые для студентов, не столь значительно менялись по структуре и по содержанию, как можно было бы ожидать. Результаты собственных научных изысканий вводились преподавателями-учеными в виде отдельных устных экскурсов, фиксируемых лишь в их личных записях. Существенно расширились источниковедческие и историографические части каждого курса[840]. Но эти изменения не давали желаемого эффекта: эрудиция студента духовной академии, даже получаемая в более «научном» варианте, чем в предыдущие эпохи, не вовлекала его сама по себе в научную деятельность. Пассивность высшего духовного образования, как системы, преодолевалась с трудом, традиционная форма лекций и сочинений не могла обеспечить формирование мышления исследователя. Воспитание и самовоспитание ученого по-прежнему оставалось личным подвигом одиночек, преподавателей и студентов. Этому подвигу лишь способствовали возможности, открывавшиеся для отдельных выпускников академий: работа с источниками, хранящимися в разных архивах и библиотеках, научные командировки в заграничные и отечественные университеты, в другие духовные академии, контакты с отечественными и иностранными учеными[841].

Покровский Николай Васильевич, профессор СПбДА

Таким образом, к середине 1890-х гг. стало ясно, что личных научных достижений членов корпораций недостаточно для построения системы подготовки молодых ученых: учебный процесс требует особого внимания и изменений. Эти изменения мыслились в трех направлениях: 1) на уровне учебного плана: изменение его структуры; 2) на уровне учебных программ: методическое совершенствование каждого предмета; 3) развитие системы самостоятельных занятий студентов и активизации их знаний.

Наиболее частые сетования вызывал учебный план, при этом выделялись три главных недостатка: 1) многопредметность, препятствующая основательным и глубоким занятиям; 2) отсутствие главной идеи, системы, генетической преемственности и гармонической связи в преподаваемых предметах, дезориентирующее студентов; 3) ущербность состава наук в духовных академиях, требующая введения новых кафедр[842]. Но бороться с этими недостатками можно было лишь централизованно: перестановки предметов, состав которых был фиксирован Уставом, не приводили к заметным результатам.

Для изменения принципа построения учебных программ также нужны были централизованные решения, но и в действительных условиях преподаватель имел возможность вводить и отрабатывать новые методы. На этом уровне работа велась, были находки и удачные решения, но систематизации опыта, общего обсуждения и каких-либо выводов не последовало.

Несмотря на отсутствие общих принципов построении учебных курсов, творчество преподавателей духовных академий развивало эти курсы достаточно слаженно. Сравнительный анализ учебных программ и конспектов лекций 1880-90-х гг. (составленных преподавателями СПбДА и МДА) позволяет выделить основные тенденции этих лет: 1) стремление более четко определить предмет занятий, круг вопросов и источников данной богословской науки, ее отношения с другими областями богословия и смежными светскими науками; 2) введение, хотя и фрагментарное, последних научных достижений и теорий, нерешенных научных проблем, указывающих студентам направление самостоятельной научной деятельности; 3) работа над методологией преподаваемой науки: адаптация заимствованных научных методов и выработка самостоятельных[843]. Однако, решая общие задачи, каждый преподаватель-специалист сталкивался и с особыми проблемами своего предмета.

В библеистике конца 1880-90-х гг., как Ветхого, так и Нового Завета, можно выделить три тенденции: 1) увлеченность текстологической и исагогической составляющими учебных курсов; 2) обширное введение филологических, исторических и археологических справок и комментариев, способствующих пониманию текста, но отвлекающих на себя основное внимание, часто в ущерб богословскому анализу; 3) попытки построения курсов библейского богословия[844]. В библейской истории, ставшей при Уставе 1884 г. общеобязательным предметом, уточнялся круг изучаемых вопросов и методов. Все преподаватели-специалисты соглашались с необходимостью переработки традиционных курсов по этому предмету, но единого мнения о новой постановке не было. Выделялись апологетическое и научно-критическое направления[845]. Несмотря на учебную неопределенность библейской истории, научно-исследовательские перспективы привлекали к этому предмету сильных студентов[846]. Библейская археология, переведенная в разряд групповых предметов, преодолела рамки приложения к еврейскому языку и выработала в этот период специально-научное направление. Этому способствовали новые материалы, привлекаемые русскими исследователями, а также теории, появившиеся в египтологии, ассириологии, других отраслях истории Древнего Востока и требующие богословского ответа[847].

В догматическом богословии одна из учебных проблем – найти гармоничное сочетание исторического и систематического изложения, не лишаясь при этом достижений историко-критического метода и не возвращаясь к старым схоластическим системам. В научных исследованиях и учебных курсах по догматике выделились три тенденции: библейская, апологетическая, практическо-сотериологическая[848].

Елеонский Федор Герасимович, профессор СПбДА

Нравственное богословие как предмет преподавания по-прежнему представляло серьезные трудности. Традиционная система преподавания ушла в прошлое, но все новые опыты также подвергались критике[849].

Введенский Алексей Иванович, профессор МДА

Существенно изменился статус патристики: во-первых, были более четко определены предмет и методы исследования, во-вторых, как предмет, имеющий дело с обширной источниковой базой, она претендовала на увеличение числа часов и выделенных кафедр. Актуальным вопросом для развития патристики становится усиление филологической составляющей богословского образования: для серьезной научной работы с древними текстами требовалось не только расширение «языковой палитры», особенно восточных языков, но и введение в учебные планы сравнительного языкознания[850].

Бронзов Александр Александрович, профессор СПбДА

Попов Иван Васильевич, профессор МДА

В церковной истории серьезная проблема была связана с учебным объемом предмета: по Уставу 1884 г. на этот предмет полагался всего лишь один преподаватель, по сравнению со специальным преподаванием при Уставе 1869 г. часы были уменьшены почти вдвое. Практически курс свелся лишь к истории Древней Церкви (до 1054 г.), история же Поместных Православных Церквей присутствовала фрагментарно[851]. Проблемы были связаны и с методами преподавания церковной истории: синтез исторических и богословских методов каждый из преподавателей осуществлял особым образом, и этот вопрос требовал более широкого обсуждения[852]. В 1884 г. в СПбДА была учреждена временная кафедра истории славянских Церквей, обращенная в 1887 г. в постоянную[853]. Столичная же академия в 1902 г. поставила вопрос об открытии еще одной новой кафедры – истории Грузинской Церкви, в 1903 г. – истории Греко-Восточной Церкви от разделения Церквей[854].

Спасский Анатолий Алексеевич, профессор МДА

Для церковного права этот период стал периодом бурного развития, как научного и педагогического, так и церковно-практического, это один из наиболее методически разработанных предметов[855].

Бриллиантов Александр Иванович, профессор СПбДА

По-прежнему активно развивались церковная археология и литургика, в научном и учебном аспекте. Особенностью этого периода явилось принципиальное разделение двух составляющих этой кафедры: они по-прежнему входили в один учебный курс, но заниматься основательно двумя предметами, каждый из которых требовал особого подхода, было практически невозможно[856].

При действии Устава 1884 г. большее значение и вес в учебных планах духовных академий приобрело практическое богословие: кафедры истории и обличения раскола, миссионерских наук (в КазДА), пастырского богословия и гомилетики.

Значение кафедры истории и обличения русского раскола возросло, как с точки зрения педагогической подготовки[857], так и в научном отношении. Большое внимание уделял этому вопросу обер-прокурор К.П. Победоносцев, горячо приветствовавший научно-практическую работу в области полемики с расколом[858]. В 1885 г., на архиерейском съезде в Казани, было признано полезным учреждение особых должностей епархиальных миссионеров, на эти должности стали определять выпускников духовных академий – прямо со школьной скамьи. Часто требовались специальные знания, связанные с расколом, выпускникам духовных академий, попадавшим на места законоучителей, наблюдателей церковно-приходских школ, приходских священников. По ходатайству Совета МДА и митрополита Московского Сергия (Ляпидевского), указом Святейшего Синода от 4 января 1897 г. предмет истории и обличения русского раскола, а также изучения и разбора западных исповеданий были сделаны общеобязательными, причем не только для МДА, но и для всех остальных академий[859]. История и обличение раскола был одним из немногих предметов, достаточно оснащенных в 1880-е гг. современной учебной литературой[860].

Но призывы высшей церковной власти – ввести в преподавание элементы практики, давать студентам навыки полемики с раскольниками и сектантами, умение актуализировать знания в реальных условиях – в рамках учебного курса исполнить было сложно. Для этого необходима была организация особых занятий вне стен академий, это не всегда просто совмещалось с учебной нагрузкой студентов. И в высших церковных инстанциях, и в духовно-учебных кругах развернулась дискуссия: разумно ли привлекать студентов к практической церковной деятельности на учебной скамье, или сохранять их время и рвение исключительно для учебно-научных занятий.

В качестве предмета для научных занятий – написания кандидатских и магистерских диссертаций – учение о расколе студенты выбирали не так часто. Это не давало возможности построить систему освоения и введения в научный оборот выпускниками академий местных материалов по расколу. Тем важнее казалось профессорам распределение именно этих воспитанников на места преподавателей раскола в семинарии. К сожалению, распределение, проводимое централизованно, редко учитывало подобные аргументы. Но из тех студентов, имеющих интерес и склонность к практической церковной деятельности, даже при этих условиях удавалось вырастить специалистов[861]. С учебными программами по «сектантскому» дополнению к кафедрам раскола так и осталась неопределенность: «сведения о сектах рационалистических и мистических»[862].

Введенная Уставом 1884 г. в КазДА миссионерская группа предметов была актуальна с практической и научной точки зрения и охотно избиралась студентами для специализации: и научные работы, и выпускники, обладающие специальными знаниями и методами по этим предметам, были востребованы. Некоторые кандидатские и магистерские диссертации в области мусульманства и буддизма представляли собой добросовестные и глубокие исследования, неоднократно переиздавались, их значение признавалось как учеными-востоковедами, так и практиками-миссионерами[863]. Братство святого Гурия, по-прежнему игравшее значительную роль в миссии, смогло использовать подъем в развитии миссионерской науки в КазДА. Не только преподаватели, но и студенты академии привлекались к деятельности Переводческой комиссии, и результативность этой деятельности была исполнением давних надежд на соединение богословской науки и церковной практики[864]. КазДА почувствовала себя ответственной за развитие миссии в Поволжье, не только теоретическое, но и практическое, и в 1889 г., по ходатайству архиепископа Павла (Лебедева), при академии были учреждены двухгодичные миссионерские курсы по татарскому и по монгольскому отделам[865]. Академия становилась научно-практическим миссионерским центром, исполняя замыслы Устава 1814 г. и предлагая при этом другим академиям последовать ее примеру – заниматься миссионерством в своих регионах[866].

Следует отметить, что и внешняя миссия Русской Православной Церкви в условиях действия Устава получила поддержку из «академических» сил. Если до 1884 г. каждый член внешних миссий с дипломом духовной академии попадал туда своим особым путем, по личной ревности и инициативе, то после 1884 г. академии, преимущественно СПбДА, регулярно пополняли вакантные места в Пекинской и Японской миссиях своими выпускниками[867].

Устав 1884 г. делал акцент на пастырской подготовке студентов, в частности настаивал на обязательности для всех студентов составления проповедей, в количестве, определенном Советом академии (§ 124). Ввиду перенасыщенности духовно-учебной системы педагогическими кадрами, большая часть выпускников академий отправлялась со второй половины 1880-х гг. в епархиальное ведомство: в дальнейшем одни принимали священный сан, другие занимали места епархиальных миссионеров, третьи уходили из духовного ведомства. Это изменение в судьбе выпускников породило в корпорациях духовных академий «практическо-пастырское» движение: с одной стороны, надо было усиливать подготовку студентов в предметах, связанных с пастырским, проповедническим, миссионерским служениями, с другой стороны, необходимо было пробудить в студентах пастырское рвение и желание применять на практике получаемые знания[868]. Движение имело определенные успехи: к проповеднической деятельности была привлечена часть студентов, хотя исключительно практическая направленность этих занятий вызывала опасение в отторжении этой части от научных занятий и падении общего уровня научно-богословского образования[869].

Естественно-научная апологетика – уникальный предмет в учебных планах МДА – так и не стала полноценным предметом преподавания: вопрос о введении его в учебные планы всех академий вставал неоднократно, но безрезультатно. После кончины Д.Ф. Голубинского (f 1903) кафедра не замещалась, хотя члены корпорации МДА выдвигали предложения о более определенной постановке апологетики и о конкретном содержании учебной программы[870]. Отсутствие естественно-научной апологетики в составе предметов высшего духовного образования оценивалось как ненормальное в духовно-учебных кругах и с общецерковной точки зрения. В духовно-учебных дискуссиях начала XX в. неоднократно звучали предложения – общие и конкретные – по изменению этой ситуации, но проблема не была разрешена[871].

Обострилась в этот период в духовных академиях и традиционная проблема небогословских предметов. Акцент в обсуждениях этой проблемы был перенесен с учебного процесса на научный: требовали ли эти предметы научного развития в стенах академий или должны были рассматриваться исключительно как вспомогательные[872]. Диапазон мнений был широк, традиционные решения приводили к новым вопросам, и ситуация казалась безвыходной[873]. В реальной жизни академий акцент на «вспомогательности» философии, филологии, гражданской истории не делался, курсы читались полноценные, но перед преподавателями, занимающими гуманитарные кафедры, вставали непростые методические вопросы. Наиболее острым был вопрос о единстве и различии методов гуманитарных и богословских наук, который, хотя и не заявлялся в официальных дискуссиях, активно обсуждался на личном уровне[874].

Оценки места и значения классических языков в высшем богословском образовании были неоднозначны и в этот период. Для научной работы с богословскими источниками было необходимо основательное знание древних языков, но их изучение требовало много времени и неизбежно «теснило» богословские предметы. Академии были заинтересованы в том, чтобы абитуриенты уже имели определенный уровень познаний в классических языках: лишь при этом условии можно было преподавать богословие с первого курса на серьезном, а не пропедевтическом уровне. Преподаватели богословских наук – Священного Писания Нового Завета, догматического богословия, церковной истории – старались на вступительных экзаменах проверить умение читать и понимать богословские тексты на греческом и латинском языках. Чаще всего следовал удручающий вывод: большинство абитуриентов оказываются слабо подготовленными к научным занятиям богословием.

Члены корпораций духовных академий, надеясь найти выход в более эффективном изучении древних языков, высказывали предложения изменить устаревшие методы их преподавания. Но собственными силами сделать это было очень сложно, оплачивать же университетских специалистов, при наличии собственных кафедр, духовно-учебная власть не соглашалась[875]. Были попытки перестроить преподавание древних языков в академиях на более практический лад, сделав акцент на переводе богословских текстов. Но осложняла ситуацию педагогическая задача академий: для подготовки преподавателей по классическим языкам для духовных семинарий нужно было специальное филологическое образование. Как и на предыдущем периоде, гармонично соединить научно-богословскую и педагогическую задачи и разрешить на практике так и не удалось.

В 1889 г. в трех академиях – СПбДА, МДА и КДА – был сделан обязательным для всех студентов 1-го курса еврейский язык[876]. Ходатайствовал об этом – для своей академии – еще в 1886 г. Совет СПбДА: изучение Священного Писания Ветхого Завета, библейской истории и археологии без знания языка оригинала не отвечало уровню высшей богословской школы, а научные исследования выпускников духовных академий в области библеистики – научным требованиям[877].

Учрежденный реформой 1884 г. институт профессорских стипендиатов оправдал себя в первые же годы действия Устава. Система включала три основных положения: углубление в избранную науку (работа с источниками, командировки в архивы, лучшие библиотеки, университеты), сочетание этого профессионального совершенствования с конкретной научной деятельностью (доработка магистерской диссертации), ответственность научного руководителя за этот процесс (составление учебного плана для стипендиата, постоянное курирование работы и разрешение возникающих проблем, проверка результатов). При стабильном действии эта система предоставляла академии запас подготовленных специалистов, которых либо сразу оставляли на вакантные места в академиях, либо отправляли на службу в семинарии, но могли вызвать в академии при освобождении вакансий. Год специальных занятий давал возможность лучшим выпускникам закончить магистерскую диссертацию и подготовить материалы для курса лекций[878]. Отчеты некоторых стипендиатов представляли собой серьезные обзоры историографии и источников по предмету их специализации, что само по себе было полезным вкладом в русскую богословскую науку. Обсуждение планов занятий и отчетов стипендиатов позволяло Советам академий выработать определенные критерии, которым должен отвечать кандидат на ту или иную кафедру[879].

Однако, как показал опыт, система профессорских стипендиатов имела недостатки, снижавшие ее эффективность, приводившие к серьезным проблемам и ее критике. Главные недостатки были теми же, что и у выпускного курса академий по Уставу 1869 г.: 1) необходимость за один год подготовиться к кафедре и закончить магистерскую работу; 2) отсутствие обязательной связи специализации стипендиата и будущего места преподавания. Кроме того, стипендиатский год не давал реального опыта преподавания, и, при теоретической специализации, будущий преподаватель не получал никакой практической подготовки.

Лекции оставались на протяжении всего действия Устава 1884 г. единственной формой аудиторной работы студентов. Но и эта традиционная форма вызвала немало споров в отношении студенческого участия в ней. Дискуссия первой половины века – читать лекции по «классическим» книгам или собственным запискам – получила в конце века новый поворот: следует ли литографировать конспекты лекций, избавляя студентов от трудоемкого их записывания и домашней обработки, а преподавателя – от необходимости прочитывать подробно все детали. Сторонники литографирования надеялись получить возможность не повторять общие сведения и повысить уровень аудиторных лекций. Их оппоненты считали, что издание лекций вносит две серьезных проблемы: студенты лишаются необходимости самостоятельно работать над лекционным курсом, составляя конспекты, преподаватели, тратя время на кропотливую обработку курса для издания, теряют возможность заняться его научным совершенствованием[880].

Серьезной проблемой этого периода было отсутствие практических занятий студентов. Особые занятия 4-го курса, осуществляемые в условиях Устава 1869 г., по мнению большинства преподавателей, не оправдали себя. Но полная их отмена вызвала у многих членов корпораций сожаление: во-первых, были отдельные удачные примеры их проведения, не получившие должного внимания и обобщения, во-вторых, их неудача означала лишь недостаточную продуманность их цели и задач, неопределенность требований, неготовность корпораций духовных академий к техническому осуществлению этой идеи. Для актуализации полученных знаний недостаточно было опыта семестровых сочинений. Неготовность студентов выпускного курса к серьезной научной работе – отсутствие навыков исследования источников, критической работы с научной литературой, умения ставить задачи и делать выводы – осложняло работу над кандидатскими и магистерскими диссертациями. Вопрос о практических занятиях активно обсуждался, но решения в условиях действующего Устава найти не удавалось.

Без практических занятий было трудно наладить и процесс регулярных самостоятельных занятий студентов по освоению лекционного материала. Попытка активизировать эти занятия введением репетиций не была в должной степени эффективна (§ 122). При введении Устава 1884 г. призыв к творческому использованию этой формы контроля не был до конца воспринят преподавателями академий. Но и в дальнейшем не удалось превратить их в регулярное и достаточно полезное мероприятие. Одни преподаватели просто игнорировали эту форму контроля, пользуясь неконкретностью указаний Устава. Другие пробовали опрашивать студентов в лекционные часы, но, убедившись, что при значительных потерях дефицитного лекционного времени удается опросить лишь малую часть студентов, разочаровались и прекратили эксперименты. Третьи пытались подойти к делу творчески и продумать систему – как за короткое время проверить знания хотя бы большей части аудитории. Но недостаток личного опыта, общего обсуждения этих идей и опытов, скудость лекционных часов делали и эти попытки малоэффективными.

Таким образом, как и прежде, единственным средством учебной активизации студентов и контроля над их познавательным ростом в течение учебного года оставались сочинения, на первых трех курсах – обычные семестровые. Количество, к которому уже привыкли при Уставе 1869 г. – три в год – вызывало большее недовольство, чем при Уставе 1869 г.: было больше предметов, обязательное посещение лекций, за которым некоторые инспекторы и ректоры строго следили, отнимало много времени и сил. К началу 1890-х гг. хронической бедой всех академий стала несвоевременная подача семестровых сочинений, которые задерживались иногда до конца года. Проблема была столь болезненна, нарушая весь ритм учебного процесса, что в 1894 г. в СПбДА была организована особая комиссия из преподавателей по этому вопросу[881].

Единственным элементом богословской специализации, как и до 1869 г., оставалось для большинства студентов кандидатское сочинение. Возможность получить за выпускное сочинение сразу магистерскую степень, предоставленную Уставом, использовалась крайне редко. Единых требований к кандидатским работам не было: ни к уровню, ни к источниковой базе, ни к историографии, ни к объему. Все зависело от добросовестности пишущего и от взглядов руководителя-рецензента, но в целом требования были не слишком высоки: во внимание принимался срок – всего год работы, параллельной с обычными аудиторными занятиями. Наряду с действительно серьезными исследованиями, основанными на изучении источников, с критически осмысленной широкой библиографией, попадались школьные компилятивные работы, понижающие статус кандидатской ученой степени[882].

Оставалась актуальной проблема тем для кандидатских диссертаций. 23 февраля 1889 г. по академиям синодальными указами были разосланы «Правила для рассмотрения сочинений, представляемых на соискание ученых степеней»[883]. Основное внимание правил было обращено на докторские и магистерские работы, «бывшие на рассмотрении Святейшего Синода», но и о кандидатских диссертациях было критическое замечание: несмотря на указание § 125 Устава духовных академий 1884 г. о богословском содержании сочинений на ученые богословские степени, в отчетах духовных академий за каждый год встречается много тем, не имеющих к богословию непосредственного отношения[884]. А это, по мнению «Правил», является свидетельством, по крайней мере, трех негативных явлений: 1) чересчур сильной зависимости православных богословских академий от новой западной философии и литературы, причем общеобразовательной; 2) отдаленности студентов духовных академий от богословских и церковных проблем; 3) слабо продвигающихся исследований в области православной богословской науки.

Особую остроту приобрел в этот период вопрос об участии студентов в формировании своего образования. Большинство преподавателей, получивших образование при Уставе 1869 г., с благодарностью вспоминали о закрепленном в нем праве и обязанности студента выбирать направление своего образования: отделение, группу специализации выпускного курса. Студенты, знавшие об Уставе 1869 г. лишь по воспоминаниям старших, также сетовали на невозможность более основательно заняться любимым предметом, воспользовавшись богатством библиотек духовных академий, получить специальные знания к моменту написания выпускного сочинения.

Таким образом, попытка Устава 1884 г. нормализовать учебный процесс, уделив особое внимание последовательным школьным занятиям, удалась лишь в незначительной степени. Регулярность работы основной части студентов приходилось поддерживать дисциплинарными мерами, причем за это пришлось заплатить ослаблением творческого интереса лучшей части. Преподаватели, призванные Уставом к методическому творчеству в совершенствовании учебного процесса, были стеснены уставными рамками и не могли реализовать идеи, разработанные на основе анализа опыта Устава 1869 г. Отдельные успехи и реальные достижения были, но они не систематизировались и не обобщались. Организация учебного процесса требовала особого внимания: необходимо было определить основные «болевые точки» и найти пути актуализации творческой активности и научной заинтересованности студентов и преподавателей.

Для полноты понимания учебных проблем, вставших перед академиями в условиях Устава 1884 г., следует рассмотреть «внешние» вопросы, имеющие отношение к учебному процессу: отношения с семинариями, распределение выпускников на духовно-учебные места и прием абитуриентов.

Заявленная Уставом связь с семинариями за все время его действия так и не была установлена в желанной полноте. Профессорские ревизии учебно-воспитательной части в семинариях округа, предписанные Уставом (§ 81, лит. В, п. 8), так и не стали реальностью, хотя этот вопрос вызывал неоднократно бурные дискуссии[885]. Ревизовали семинарии по всем сторонам их деятельности по-прежнему члены-ревизоры Учебного комитета, хотя «комитетские ревизии» именно в этот период – после 1884 г. – подвергались суровой критике современников[886]. Наблюдение за направлением и ходом учебно-воспитательной части в духовных семинариях ограничивалось пересмотром программ и разбором профессорами духовных академий успехов абитуриентов. Непосредственным контактам академий и семинарий это мало способствовало, хотя знания и подготовленность к работе поступающих на 1-й курс определяла не только их личные успехи, но и возможный уровень преподавания в академиях. Восстановлению связи академий с семинариями препятствовала и централизованная система распределения выпускников академий на духовно-учебные места: решая судьбу выпускника, она снимала с академий ответственность за его последующую педагогическую деятельность[887].

Предреформенное увеличение числа казенных стипендий в духовных академиях 1879–1883 гг. имело успех: к середине 1880-х гг. духовно-учебная система была обеспечена достаточным числом преподавателей с кандидатскими дипломами духовных академий. Были заняты все вакантные места не только в семинариях, но и в духовных училищах, где выпускники академий конкурировали с выпускниками семинарий. К 1885–1886 гг., когда большие наборы 1881–1882 гг. кончили курс академий, им не смогли обеспечить соответствующих служебных мест, актуальным стал вопрос о трудоустройстве ученых-богословов[888]. Отправленные в епархии безработные кандидаты сетовали на свою невостребованность после четырнадцатилетней тяжелой учебы и четырех лет усиленных занятий высшим богословием[889]. В личном архиве выпускника МДА 1886 г. С.А. Белокурова сохранилась записка за подписью «кандидат Академии», в которой автор винил в печальной участи безработных кандидатов духовных академий Учебный комитет и уповал на «мудрых архипастырей и, главным образом, на… Московского архипастыря Иоанникия»[890].

В преподавательских кругах безработица выпускников переживалась не менее болезненно. Высказывались предложения: либо снять с казеннокоштных воспитанников обязанность непременно отслужить шесть лет по духовно-учебному ведомству и всячески поощрять их к занятию священнических мест, либо дать свободный доступ в университеты[891]. Частным образом преподаватели старались хлопотать о трудоустройстве лучших выпускников перед знакомыми членами Учебного комитета. Проблема избытка выпускников духовных академий представляла большое затруднение для духовного ведомства: безработные кандидаты богословия добивались учительских мест в духовных училищах, соглашаясь на оклады, положенные выпускникам семинарий (450 руб. в год), но эти места были закреплены за выпускниками семинарий. Своекоштных студентов при поступлении в духовные академии заставляли давать подписку, что не будут искать мест по духовно-учебному ведомству[892]. 4 мая 1887 г. состоялся указ Святейшего Синода о сокращении штата казеннокоштных студентов духовных академий на 60 в каждой[893].

Прилагались силы к сокращению числа своекоштных студентов: они создавали дополнительные проблемы, деятельность их не имела перспективы. Советы духовных академий иногда нарушали уставной § 113, но обер-прокурор К.П. Победоносцев, несмотря на сетование отвергаемых абитуриентов, был непоколебим: отказы объяснялись «избытком кандидатов на духовно-учебные должности»[894].

Состав студентов духовных академий пытались усовершенствовать и качественно: волнения 1887 г. вызвали указ Святейшего Синода, подтверждающий старые распоряжения 1871 г.: семинарским правлениям устрожить выбор поступающих в академии, ректорам академий входить «в конфиденциальные сношения с семинарским начальством» для выяснения благонадежности волонтеров.

Устав 1884 г. подтвердил право поступления в академии выпускников светских школ, жаждущих духовного просвещения: это должно было оздоровить обстановку в самих академиях и повысить благоговение к учебному процессу. Но оправдались эти надежды лишь отчасти: четверть века официальной открытости академий дали лишь единицы студентов других сословий[895]. Высшее богословское образование не было практически «встроено» в общую систему высшего образования, личное религиозное стремление светских выпускников, при усилившейся секуляризации общества, проявлялось редко.

Принятые меры по ограждению духовных академий от внешнего влияния не имели успеха: со второй половины 1880-х гг. часть студентов духовных академий активно реагировали на нарастающие нестроения в обществе, волнения следовали за университетскими, хотя в менее сильной форме. Обострения определялись личностью ректора, инспектора или попытками начальства ввести изменение в порядок жизни, посягающее на «свободу» студентов: запрещение выхода в город без особого разрешения, введение репетиций и пр. Синод издал ряд указов, в августе 1888 г. дела об исключении студентов из академий и увольнении по прошениям были переданы из Советов в Правления[896]. Однако скоро стало ясно, что попытка отстранить преподавателей от воспитания студентов не только не имеет смысла, но действует губительно: меры прещения, подкрепляемые лишь усилением инспекторского надзора, побуждали студентов самостоятельно искать связей с современной жизнью и осмыслять возникавшие при этом проблемы.

С конца 1880-х гг. обвинение в недостатках воспитания студентов духовных академий падает на всех членов корпораций: занимаясь наукой, они не думают о том, чем живут студенты, не имеют на них нравственного влияния[897]. Несоответствие настроений студентов с духом церковной школы и занятиями богословской наукой волновало и профессорско-преподавательские корпорации, но они видели выход в сближении со студентами на почве интересов науки и усилении научного и нравственного влияния на студентов. Эти соображения побуждали некоторых преподавателей поддерживать организацию студенческих научных кружков и обществ и даже прилагать к этому личные усилия.

Таким образом, поведение студентов и отношение их к учебному процессу составляло в эпоху Устава 1884 г. одну из существенных проблем академий, которую нельзя не учитывать при изучении их учебно-научной деятельности. Расстройство общей обстановки в государстве, нарушение связей в духовно-учебной системе во многом изменило состояние духовных академий и заставляло членов корпораций искать пути адаптации в новых условиях. Попытки высшей церковной власти – сохранить церковный дух и настрой высшей богословской школы ограждением академий от внешнего влияния – имели мало успеха. Попытки членов корпораций добиться этого же соответствием новым запросам церковной и общественной жизни не всегда удавались, а иногда приводили к непродуманным решениям. Надежды возлагались на усиление научной и учебной заинтересованности студентов.

Устав 1884 г. внес в систему научно-богословской аттестации изменения, вызывавшие даже после утверждения Устава дискуссии в духовно-учебной среде. Основным предметом обсуждений была отмена публичных диспутов. Одни жалели об отмене публичных диспутов – «праздников академической науки», другие, смущавшиеся «профанацией высоких истин» перед малокомпетентной публикой, видели в новой системе преимущество: более профессиональное и серьезное научное обсуждение. Отмена публичной защиты переносила акцент при получении докторской степени на предварительное рассмотрение работы и обсуждение специалистами. Определенная часть учебно-богословских кругов и «сочувствующих» расценивала отмену диспутов как попытку возвращения богословской науки в новый «затвор», лишающий ее только установившейся связи с обществом. Однако поиск наиболее адекватной формы присуждения ученых степеней не был специфической проблемой духовных академий, но имел место и в светской науке. Публичная защита в виде диспута имела как своих сторонников, так и противников среди ученых и членов преподавательских корпораций.

Аргументация сторонников богословских публичных диспутов была традиционна: 1) способ выявить подлинность авторства главных идей работы; 2) всенародное признание ученых-богословов; 3) средство популяризации науки; 4) возможность уйти от субъективности, неизбежной при оценке рецензентом. Их оппоненты не видели в публичной защите диссертаций больших достоинств: 1) явный плагиат невозможен при известности авторов, более тонкие заимствования идей может выявить лишь специалист-рецензент; 2) контроль общества за научными успехами на диспутах незначителен: публика мало компетентна в богословии; 3) популяризация науки не может достигаться путем публичных прений по специальным научным исследованиям, диссертант имеет возможность представить свою работу лишь в виде отрывочных тезисов, для неподготовленной публики значимых мало. Поверхностно-эффектный блеск эрудиции, находчивость и умение завоевать внимание аудитории мало способствуют развитию богословской науки. Единственным актуальным аргументом оставалась опасность субъективности рецензентов при оценке достоинств работы, особенно докторских: рецензии поручались членам той же корпорации, диссертацию по теме кафедры диссертанта оценивали специалисты с других кафедр, менее сведущие и в самом вопросе, и в степени его научной разработанности.

Но Советы старались сохранить верность науке и относиться, как и раньше, непредвзято к своим коллегам. Это показали первые же годы действия Устава. Первая же попытка получить степень доктора канонического права по правилам нового Устава в марте 1887 г. – экстраординарным профессором КДА П.А. Лашкаревым – закончилась неудачей. Сочинение было признано Советом академии «неполезным для науки», на основании критического отзыва профессора М.Г. Ковальницкого[898]. Вслед за этим в Киевской же академии «провалена» была попытка получить докторскую степень за четыре брошюры по иконографии ректором МДА архимандритом Христофором (Смирновым), бывшим в свое время членом преподавательской корпорации КДА. Брошюры были признаны рецензентами – доцентом А.А. Дмитриевским и экстраординарным профессором П.А. Лашкаревым – и Советом академии полезными популяризаторскими работами, но не серьезными научными исследованиями[899]. В 1891 г. вызвало полемику представленное на соискание докторской степени сочинение экстраординарного профессора МДА М.Д. Муретова о Ветхозаветном храме[900].

Магистерские коллоквиумы постепенно свелись к заседаниям Совета академии, иногда «расширяемого» особо приглашенными лицами. Но узкий круг имел свои преимущества: снималась опасность неосторожными дискуссиями дискредитировать богословскую науку в глазах непосвященных, обсуждение научно-богословских проблем компетентными лицами делало защиты не менее, а более серьезными. В речах соискателей, предваряющих дискуссию, особое внимание обращается теперь не на эффектность и апологетический пафос, но на специфику научно-богословской методологии, особенности исследования богословских и церковно-исторических источников, проблемы адаптации результатов иноконфессиональных и научно-критических исследований православным богословским сознанием[901].

Муретов Митрофан Дмитриевич, профессор МДА

Вторым решающим моментом для диссертанта было утверждение в степени Святейшим Синодом – как высшей научно-аттестационной инстанцией в богословии. И здесь возникали иногда серьезные проблемы.

В год введения Устава в МДА была присуждена первая степень доктора церковной истории экстраординарному профессору И.Д. Мансветову[902], но в этом случае достоинства работы были несомненны: впервые отечественная литургика поднялась на современный научный уровень, получив качественное историческое исследование богослужебной системы. В 1887 г. была удостоена степени доктора богословия работа экстраординарного профессора КазДА Е.А. Будрина по догматическому богословию и, хотя Святейший Синод утвердил автора в степени, Совету было поставлено на вид «не надлежаще внимательное отношение его к ученым богословским сочинениям»[903]. Первая степень доктора канонического права была присуждена Святейшим Синодом на следующий год экстраординарному профессору СПбДА и обер-секретарю Святейшего Синода Т.В. Барсову, но не без проблем: Совет родной академии отказал ему в искомой степени, и диссертация была послана на отзыв в МДА[904].

Однако проблемы с утверждением в степенях возникали, и частные ситуации выявляли общие проблемы. В 1885–1886 гг. с большим трудом прошло утверждение в Святейшем Синоде магистерской диссертации выпускника КазДА А.И. Алмазова, писавшего ее под руководством Н.Ф. Красносельцева, – «История и чинопоследование крещения и миропомазания»[905]. В 1885 г. было отвергнуто ходатайство об утверждении в магистерской степени и.д. доцента СПбДА И.Г. Троицкого: утверждение в степени произошло через год, когда был представлен исправленный вариант, с корректировкой «спорных моментов»[906]. Неудачей окончились две попытки – в 1885 г. и в 1887 г. – представления сочинения на степень доктора церковной истории экстраординарным профессором МДА Н.Ф. Каптеревым, связанные с исследованием древних форм перстосложения[907]. Труды Каптерева были признаваемы Советом МДА достойными докторской степени, но получали отрицательный отзыв в Святейшем Синоде[908]. Наконец третья диссертация Н.Ф. Каптерева была удостоена в 1891 г. степени доктора церковной истории[909]. Частные случаи с сочинениями, представляемыми на научные степени, выявили общие проблемы. 16 августа 1888 г. Святейшим Синодом был издан указ, подтверждающий Духовно-цензурным комитетам и Советам духовных академий, чтобы в разрешаемых ими к печатанию книгах и ученых исследованиях, имеющих отношение к расколу, не содержалось «неправильных мнений и ошибочных суждений»[910]. В феврале 1889 г. указом Синода в Советы академий были разосланы «Правила для рассмотрения сочинений, представляемых на соискание ученых богословских степеней»[911].

Барсов Тимофей Васильевич, профессор СПбДА

«Правила» обращали внимание на недостатки богословских сочинений, представляемых на ученые богословские степени, и выдвигали два требования: 1) верность Православию; 2) соответствие темы и содержания искомой степени. Верность Православию должна быть засвидетельствована отсутствием каких-либо смущений для православного читателя[912], а также такой полнотой и определенностью изложения, «при которой не оставалось бы сомнения в истинности православного учения», и точностью выражений, «которые устраняли бы всякий повод к ложным вопросам»[913]. Тема и содержание должны отвечать богословской ученой степени, то есть разрабатывать вопросы богословские, а не имеющие лишь «отдаленное отношение к богословию», использовать соответствующие методы и делать богословские выводы. При этом указывалось, что целью ограничений не является стеснение «ученой изыскательности» академий в богословии или общеобразовательных науках: все благонамеренные труды будут оценены по достоинству.

«Правила» не содержали ничего принципиально нового: проблемы с богословскими диссертациями возникали и в 1870-х гг.: архиепископ Макарий (Булгаков) в ревизорском отчете обращал внимание на «гуманитарность» тем диссертаций на богословские степени. Но «Правила» подтверждали существование двух серьезных проблем в области научно-богословских исследований: определение самой области богословских исследований и соотнесение свободы научных исследований и церковной ответственности автора. «Правила» 1889 г., назвав проблемы, их не разрешили: и после 1889 г. коллизии возникали вновь.

Ученые духовных академий по-разному оценили «Правила» 1889 г. Одни увидели в этом стеснение свободы своих исследований и узаконенную подчиненность интересов богословской науки сиюминутным интересам современной церковной жизни и опасности «смутить невежество»[914]. Другие отнеслись к изданному документу с пониманием: церковная ответственность иерархии дает им возможность предвидеть опасность там, где ее не видит увлеченный своими исследованиями и промежуточными научными результатами исследователь. Третьих отмеченные «Правилами» проблемы подвигли на размышления: должно ли научным исследованиям придавать статус «незаслуженной ими общецерковной силы»[915].

В 1890-е гг. в академиях появляется новая традиция – присуждения ученых степеней «по совокупности научных трудов»[916]. Отчасти такая форма напоминала присуждение докторских богословских степеней до 1869 г.: во внимание принимается не конкретное исследование, а общий вклад ученого в богословскую науку, при этом отмечается и значение этих трудов в церковной жизни. В 1893 г. Совет КазДА присудил степень доктора церковной истории Н.Ф. Красносельцеву, бывшему профессору КазДА, «во внимание к ученым его заслугам, выразившимся в ценных для богословской науки исследованиях». Возражений этот акт не вызвал, ибо труды Н.Ф. Красносельцева были всем известны. Но в 1894 г. Совет МДА присудил докторские степени двум архиереям: доктора богословия – епископу Виссариону (Нечаеву), церковной истории – архиепископу Савве (Тихомирову) «за совокупность учено-литературных трудов». Присуждение степеней было утверждено, но Святейший Синод указал Совету МДА на желательность присуждения степеней за конкретные научные исследования[917]. Таким образом, за докторской степенью сохранялось значение научной, а не почетной[918].

Красносельцев Николай Фомич, профессор КазДА

Надежда составителей нового Устава на то, что магистерские диссертации будут защищаться быстрее, нежели при Уставе 1869 г., оправдалась лишь отчасти. Некоторые студенты сумели воспользоваться официальным разрешением Устава 1884 г. (§ 136) представлять по окончании курса духовной академии сразу диссертацию на магистерскую степень, минуя кандидатскую[919]. Но число таких работ в одной академии в одном выпуске не превышало трех, а чаще всего ограничивалось одной. Но эти ситуации были редки, по мнению автора диссертации, по трем причинам: во-первых, последующее представление работы на суд Синода заставляло Совет быть бдительным и достаточно строгим в оценке работ выпускников; во-вторых, условие публикации и защиты накладывало обязательность тщательной обработки, редко осуществляемой за отпущенный год; в-третьих, темы работ были столь широки, что за один год провести добросовестное исследование и представить результаты было очень сложно. Два года, которые использовались на написание магистерской диссертации при Уставе 1869 г. (3-й и 4-й курсы), сократились до одного года, причем с обязательными занятиями. Таким образом, попытка облегчить получение магистерской степени для лучших студентов, при сохранении требований к диссертационным исследованиям, не удалась[920].

Если реформа 1869 г. дала начало системе заграничных научных командировок преподавателей духовных академий, то реформа 1884 г. придала этой новой традиции определенную устойчивость. В конце XIX – начале XX в. целая плеяда молодых профессоров, доцентов, и.д. доцентов и профессорских стипендиатов побывала в заграничных университетах, преимущественно немецких. Перед командированным ставилось обычно две основных задачи:

1) знакомство с памятниками истории и литературы, составление современных библиографических обзоров по своей области науки;

2) знакомство с методами преподавания соответствующих наук на теологических факультетах. И то, и другое должно было способствовать приготовлению конкретных ученых и опытных преподавателей и повышению научного и учебно-методического уровня академий в целом[921]. Система в целом оправдала надежды и ожидания. Плодотворность этих поездок и богатство источников, обнаруженных новым поколением русских богословов в монастырских библиотеках Востока, превзошли все ожидания. Введение в научный оборот этих источников не просто расширило перспективы научно-богословских и церковно-исторических исследований, но позволило совершенно по-новому взглянуть на те или иные события и эпохи церковной истории, на историю православного богословия, церковного Устава, богослужения, христианского искусства. Был дан новый стимул развитию таких областей богословской науки, как церковная археология и литургика: трудами И.Д. Мансветова, Н.Ф. Красносельцева, А.А. Дмитриевского, Н.В. Покровского изучение исторического развития литургики, органического преемства богослужебных форм, традиций христианского искусства стало одним из самых перспективных научных направлений в русском богословии[922]. Неоднократные путешествия за границу – в Грецию, славянские земли, в Европу – профессора СПбДА И.С. Пальмова и его исследования внесли вклад в отечественное славяноведение и положили начало систематическому изучению славистики в духовных академиях. Систематическое, планомерное исследование архивов и библиотек православного Востока, а также рукописей, находящихся в хранилищах Европы, стало одной из форм научной работы профессоров духовных академий[923].

Дмитриевский Алексей Афанасьевич, профессор КДА

Кроме изучения источников, письменных и вещественных, командировки дали возможность слушать лекции лучших западных богословов, принимать участие в научных семинарах, знакомиться с нетрадиционными для русских духовных школ формами и методами образования. Участие, хотя и временное, преподавателей духовных академий в нетрадиционных формах учебно-богословского процесса вызвало творческую активность и желание внедрить их в отечественное богословское образование. Занятия с лучшими знатоками-лингвистами (индоевропеистами, семитологами) позволили повысить подготовку экзегетов, церковных историков, славистов. КазДА эти меры дали возможность не только восстановить миссионерские науки на уровне 1860-х гг., но и поставить их на принципиально новый уровень, по крайней мере, с точки зрения филологии и переводческой деятельности[924]. Перспективы заграничных командировок повысили требования к владению европейскими языками на разговорном уровне, и академии старались найти для преподавания носителей языка, причем со специальным образованием[925]. Кроме поездок, совершаемых на средства Святейшего Синода, появились и иные пути: на средства научных обществ или на собственные средства[926]. С 1902 г. появилась еще одна форма заграничных командировок профессорских стипендиатов и молодых преподавателей духовных академий – в Русский Археологический институт в Константинополе[927].

Заграничные командировки давали много как самому командированному, так и богословскому образованию и науке в целом. Но этот процесс обострил и неудовлетворенность состоянием богословской науки в самих академиях и действующим Уставом.

Духовно-академическая наука на этом этапе привлекалась к решению конкретных церковных вопросов, требующих богословских, церковно-исторических и канонических знаний. Эти вопросы, в свою очередь, дали академиям новый стимул в проведении конкретных научных исследований. Представители духовных академий приняли участие в работе богословской Комиссии, созданной для ведения межконфессионального диалога со старокатолическим движением на новом этапе[928]. Архив секретаря Комиссии – В.В. Болотова – показывает, какое горячее участие в проблеме принимал сам Болотов, профессора СПбДА А.Л. Катанский и И.Е. Троицкий, бывший ректор СПбДА протопресвитер И.Л. Янышев. Исследование вопросов об исхождении Святого Духа, о Евхаристии со стороны церковно-исторической, догматической, патрологической, сравнительный анализ старокатолических и православных взглядов на разделяющие богословские положения дали возможность применить свои знания и богословскую интуицию к реальной церковной проблеме[929]. Так статья В.В. Болотова «Тезисы о filioque» вызвала богословскую дискуссию и послужила стимулом для проведения более подробных исследований затронутых вопросов[930].

Соколов Василий Александрович, профессор МДА

Столичная академия участвовала в решении еще одной проблемы, вставшей перед Русской Церковью в 1890-е гг.: присоединение несториан сиро-халдейского происхождения[931]. Компетентную помощь в этом вопросе оказал В.В. Болотов, как переводчик и ученый эксперт[932]. Процесс вызвал особый интерес к «несторианскому» прошлому, ряд богословских и церковно-исторических исследований[933].

Кроме заметных кампаний, профессора духовных академий служили в эти годы постоянными экспертами, советчиками, составляли справки по различным вопросам, возникающим у церковного священноначалия и других лиц, имеющих отношение к решению церковных вопросов[934].

Ученые духовных академий призывались в качестве экспертов в различные комиссии, не имеющие прямого отношения к церковным вопросам, но требующие богословских и церковно-исторических оценок. Примером может служить работа в комиссии по реформе календаря в России В.В. Болотова, Д.Ф. Голубинского, священника Д.А. Лебедева[935]. Подойдя к календарному вопросу с добросовестностью истинного ученого, Болотов провел исследование как церковно-историческое, так и астрономо-математическое, и на основании этого дал экспертную оценку[936]. Знаток церковного искусства Н.В. Покровский был постоянным сотрудником Археологической комиссии, неоднократно призывался в качестве эксперта в новоучрежденный Русский музей императора Александра III, музей Общества любителей древней письменности, местные музеи разных губерний[937]. Личная переписка преподавателей духовных академий свидетельствует о том, что, состоя членами археологических, исторических, философских, психологических, географических обществ и архивных комиссий, как центральных, так и местных, они безвозмездно оказывали консультационные и экспертные услуги.

Преподаватели и выпускники академий участвовали и в миссионерской деятельности, которая в 1880—90-е гг. активизировалась по всем направлениям, рождая новые формы и методы, как практические, так и научно-исследовательские. Успешно прошел, во многом благодаря помощи ученых КазДА, епископский съезд в Казани в 1885 г.[938] В съезде участвовали преподаватели миссионерских предметов КазДА: профессор по кафедре истории и обличения русского раскола Н.И. Ивановский и профессор по кафедре противомусульманских миссионерских предметов протоиерей Е.А. Малов. Были привлечены и их коллеги: профессор МДА по кафедре истории и обличения русского раскола Н.И. Субботин и профессор Н.И. Ильминский, некогда член корпорации КазДА, а в дальнейшем руководитель Переводческой комиссии при Братстве святителя Гурия Казанского.

При Уставе 1884 г. активизировалась проповедническая деятельность академий. В 1881 г. в Петербурге организовалось «Общество распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной Церкви». Инициаторами его учреждения и ревностными участниками были столичные священники – выпускники СПбДА протоиерей Казанского собора М.И. Соколов и его соученики и сослужители[939]. В дальнейшем вдохновителем Общества был протоиерей того же собора Философ Орнатский. В Москве Общество любителей духовного просвещения ежегодно, начиная с 1897 г., проводило публичные богословские чтения для образованного общества[940]. Подобные лекции организовывались богословскими силами Петербурга, Киева, Казани[941]. Но диалог «профессиональных» богословов с образованной публикой, имеющей свое представление о богословских и церковных проблемах и путях их решения, проходил не всегда просто. Примером такого важного, но не во всем удовлетворительного и не всеми принятого диалога явились Религиозно-философские собрания, проходившие в Санкт-Петербурге в 1901–1903 гг.[942]

Антоний (Вадковский), митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский

Таким образом, духовные академии в этот период реализовали себя в качестве научно-богословских и экспертных центров, проводя исследования и давая компетентные ответы на возникающие в церковной жизни вопросы. Однако это участие в решении церковных проблем было фрагментарным и осуществлялось по конкретным запросам власти, конкретными, особо приглашенными лицами. Для более полного исполнения своего служения академиям необходимы были систематические научные исследования, координируемые единым научно-богословским центром, при централизованном финансировании. Практические задачи (миссия, проповедь, просвещение) с трудом могли осуществляться силами корпораций духовных академий, плодотворность самостоятельной деятельности выпускников академий показала более реальный путь их решения: учреждение центров, связанных с академиями, но имеющих особые, прикладные, задачи.

При действии Устава 1884 г. продолжали развиваться контакты ученых-специалистов из духовных академий с коллегами из университетов и научных учреждений, с отделениями Императорской Академии наук (ИАН), Московским и Петербургским Археологическими институтами. Члены корпораций духовных академий входили в состав ИАН, научных обществ как в качестве почетных, так и в качестве действительных членов и членов-корреспондентов[943]. Некоторые из них принимали в деятельности обществ очень активное участие[944]. Способствовало этому преподавание церковных историков и законоведов из духовных академий на соответствующих университетских кафедрах. Особым направлением являлась деятельность ученых-богословов в Императорском Православном Палестинском обществе, которое неоднократно обращалось к представителям духовных академий с просьбой «не отказать в деятельном сочувствии»[945], в Русском Археологическом институте в Константинополе[946].

Представители духовных академий участвовали в археологических съездах, которые с 1869 г. происходили регулярно, раз в три года. Обычно для участия Советом духовной академии избирался преподаватель кафедры церковной археологии и литургики, иногда делегация становилась более обширной[947]. Таким образом, они имели возможность заявить и специфические проблемы, возникающие, с точки зрения богословской науки, при разработке церковных памятников. В 1894–1895 гг. представители корпорации СПбДА разрабатывали проекты учреждения при академии Общества церковной археографии и археологии и Общества охранения церковной старины[948]. Принимали участие церковные археологи из академий и в подготовке изданий памятников и научных трудов, проводимых по решениям этих съездов[949]. Проводились в эти годы и местные – областные – археологические съезды, которые приглашали представителей академий участвовать в их работе. Кроме традиционных археологических съездов, в последние два десятилетия XIX в. и первые два – XX в. проводились попытки научных форумов, централизованных издательских проектов, других научных мероприятий, в которых духовные академии по мере сил старались принимать участие[950].

Петров Николай Иванович, профессор КДА

Заметным явлением в научной жизни духовных академий стали поездки преподавателей академий в другие города – для работы в архивах, рукописных отделах библиотек. Это не только стимулировало научную работу, давало темы и материалы для собственных и студенческих исследований, но способствовало введению в научный оборот новых источников. Обнаруженные в хранилищах документы публиковали, переводили, комментировали лучшие специалисты, компетентные в специфических проблемах, затрагиваемых в этих документах[951]. Кроме того, поездки способствовали общению членов корпораций разных академий, а это отчасти восполняло недостаток научных форумов, конференций, межакадемических семинаров. Участие ученых с богословским образованием в реализации проектов по исследованию и изданию памятников церковной письменности было не просто расширением научного круга профессионалов. При изучении этих источников они замечали проблемы, часто ускользавшие от взгляда исследователей, не имевших систематического богословского образования, улавливали отголоски церковных дискуссий, отражение богословских тенденций той или иной эпохи. Сочетание церковной традиции с научной ответственностью давало правильный угол зрения на научные проблемы, связанные с богословием и церковной историей[952].

Несмотря на попытки университетов самостоятельно замещать кафедры церковной истории и церковного права, преподаватели по-прежнему приглашались из духовных академий. Это давало, с одной стороны, возможность сохранять постановку этих предметов как богословских, с другой стороны, вводило ученых из духовных академий в круг университетских коллег. Профессиональное общение, участие богословов в обсуждении проблем университетской науки взаимно обогащало и открывало новые перспективы в развитии науки[953].

Значительное число исследований ученых духовных академий были отмечены в эти годы премиями Академии наук, хотя порой при их оценке возникали вопросы, вызванные разницей исследовательских традиций. Еще более важно, что некоторыми светскими учеными признавались те знания и опыт, которые отличали представителей богословских наук, позволяя им видеть богословский и церковный смысл тех или иных источников, фактов, событий, не столь очевидный для их светских коллег[954]. Наиболее успешно и плодотворно складывалось сотрудничество в области византологии, славяноведения, русской истории и словесности, церковной археологии, в определенных разделах юриспруденции и психологии. Мнение специалистов из духовных академий, приглашенных участвовать в совместных исследованиях и изданиях, иногда корректировали начальные планы их светских коллег. Примером может служить участие профессора СПбДА Н.К. Никольского в издании полного собрания русских писателей, предпринятого в 1898 г. Академией наук. Профессиональные знания представителя духовной науки, признанные его светскими коллегами, скорректировали изначальные планы издания и внесли вклад в развитие древне-русской словесности[955].

Никольский Николай Константинович, профессор СПбДА

Таким образом, интегрирование ученых духовных академий в научную среду продолжалось в условиях Устава 1884 г., и этот процесс постепенно приобретал систематичность. Можно было констатировать и первые достижения: преподаватели и выпускники духовных академий получили возможность участвовать в общенаучных проектах (ИППО, РАИК) и форумах (археологические и другие съезды и конференции), ученым миром была признана научная компетентность специалистов из духовных академий в соприкосновенных с богословием областях науки (история, византология, славистика, археология) и необходимость участия ученых-богословов в исторических, филологических и археологических исследованиях церковных памятников. Однако для полноценного развития богословской науки и для богословской разработки гуманитарных наук необходимы были самостоятельные проекты, экспедиции, институты. Но недостаточная сплоченность богословских научных сил, отсутствие единого научно-богословского центра и скудость финансирования богословских исследований не позволяли осуществить эти стремления.

Тем не менее в начале XX в. по инициативе профессора СПбДА А.П. Лопухина было начато осуществление грандиозного научного проекта – издание «Православной богословской энциклопедии». В 1905 г., после кончины А.П. Лопухина, редактором и инициативным центром издания стал Н.Н. Глубоковский, постаравшийся повысить научный уровень энциклопедии, привлечь в качестве авторов лучших специалистов из духовной и светской науки. Несмотря на организационные и финансовые сложности, отсутствие общего единого плана издания, принципов и требований к статьям издание энциклопедии не только показало уровень развития современного русского богословия, но и стало прообразом центра консолидации научно-богословских сил[956].

Лопухин Александр Павлович, профессор СПбДА

Продолжалась при новом Уставе научно-литературная деятельность академий[957]. По-прежнему активную роль в богословской и церковно-общественной жизни столицы играли журналы СПбДА – «Христианское чтение» и «Церковный вестник»[958]. В 1892 г. был, наконец, учрежден новый периодический орган МДА – «Богословский вестник», заменивший «Приложения к изданию Творений святых отцов в русском переводе». Значение периодического органа для плодотворной деятельности духовной академии не подвергалось сомнению. Но обсуждение структуры и содержания журнала, соотношения научной свободы авторов и строгости цензуры сопровождалось бурными дискуссиями. Эти дискуссии не только свидетельствовали о различии во взглядах членов корпорации на свой печатный орган, но проявили одну из важных проблем в деятельности журналов всех академий: участие преподавателей-специалистов в популяризации богословского знания и соотнесение этого процесса с фундаментальным развитием науки. Те же проблемы поднимались в этот период при обсуждении деятельности «Православного собеседника» и «Трудов Киевской духовной академии». Вторая проблема, стоявшая перед всеми журналами духовных академий и отчасти связанная с первой, – не-окупаемость издания. Число подписчиков оказывалось меньше расчетного, епархиальной материальной поддержки не было, и, претерпевая тяжелые финансовые затруднения, издания сохранялись силой патриотического долга корпорации[959].

Преподаватели и выпускники духовных академий старались совершенствовать свою научно-литературную деятельность, с учетом накопленного опыта и возникающих проблем. Катехизаторско-просветительское направление, хотя и было слабо выражено в периодических изданиях самих академий, реализовывалось в участии выпускников академий и некоторых преподавателей в популярных журналах, центральных и епархиальных. Выпускники и члены корпораций духовных академий в этот период издавали несколько миссионерских журналов[960]. Однако эта деятельность не отражала научно-богословского уровня академий и не восполняла недостаток межакадемических научных связей. Научное развитие академий требовало обсуждения спорных вопросов, не до конца проверенных гипотез. Печатные органы академий ставили перед собой именно эти задачи, и на их страницах, в публикуемых статьях, диссертациях, исследованиях отражались те серьезные проблемы и дискуссии, которые сопутствовали развитию богословия. И эта направленность изданий духовных академий часто вызывала недовольство церковной власти: на их страницах ставились вопросы, не получающие четкого богословского ответа, разгорались дискуссии, опасные в конкретной церковно-исторической обстановке. Приходилось применять меры прещения, снимать некоторые материалы, смягчать заостренность тех или иных вопросов. Невозможность откровенного обсуждения проблем вызывала недовольство, ученые сетовали на стесненное положение богословской науки, и основным объектом критики становился действующий Устав.

Таким образом, значение реформы 1884 г. в процессе развития высшего духовного образования неоднозначно. Увеличение количества общеобязательных предметов в курсе духовных академий и отмена богословской специализации привели к замедлению двух процессов, начавшихся в академиях к 1880-м гг. Первым процессом было создание системы подготовки специалистов, вторым – разработка элементов этой системы, то есть специальных курсов, специально-практических занятий, квалификационных экзаменов. Устав духовных академий 1884 г., создавая условия для научно-педагогической специализации членов корпораций, но препятствуя ее распространению на учебный процесс, вызвал диссонанс. Требовалась либо гармонизация этих двух составляющих, либо четкое объяснение их принципиального различия. Специализация преподавателей и настойчивое побуждение к научной деятельности дали свои результаты: преподавательское творчество – научное, методическое – оказывало действие на учебный процесс, но входило в противоречие с указаниями действующего Устава. Постановка преподавания постепенно менялась, но личных научных достижений членов корпораций было недостаточно для построения системы подготовки ученых, систематизации же опыта, обсуждения и каких-либо выводов не последовало. Для изменения принципа построения учебного плана и учебных программ нужны были централизованные решения.

Тем не менее реальные плоды богословской науки не дают оснований рассматривать годы действия этого Устава как эпоху научного застоя. Реформа духовных академий 1884 г. поддержала систему научно-педагогической специализации членов преподавательских корпораций, а также сохранила и утвердила все положения реформы 1869 г., направленные на развитие богословской науки. Процесс научного развития, начатый в 1860-е гг., продолжался, и все факторы, способствующие этому, получили свое укрепление и совершенствование: научные командировки за границу, контакты с учеными, отечественными и зарубежными, возможность пополнения научных библиотек. Академии, приобретшие научный опыт, более компетентно и основательно могли содействовать разрешению научно-богословских и церковно-практических проблем. Но и с научной деятельностью духовных академий были сопряжены серьезные проблемы. Присуждение богословских ученых степеней утверждалось Святейшим Синодом: как совместить несовершенство, присущее любому научному исследованию, с авторитетом его утверждения высшей церковной властью? Активное введение научно-критических методов в богословские исследования поставило много вопросов, требующих ответа. Возможен ли был системный синтез этих методов с православно-богословским церковным опытом, или сочетать приверженность церковной традиции с научной ответственностью каждый исследователь должен был на личном уровне? Старая проблема высшей духовной школы – научная аттестация специалистов-преподавателей небогословских предметов – теперь ставилась более широко: имеют ли смысл научно-богословские исследования в гуманитарных науках?

В результате проведения реформы 1884 г. в духовных академиях усилилось богословско-практическое направление. Показала свою жизнеспособность миссионерская группа специализации в КазДА, подкрепленная востребованностью выпускников-специалистов. Общеобязательный статус гомилетики и повышение требований к составлению проповедей усилило «пастырскую настроенность» высшей духовной школы. Этому же должно было способствовать соединение педагогики в одну кафедру с пастырским богословием. В 1889 г. были сделаны общеобязательными история и обличение русского раскола и сект, история и разбор западных исповеданий. Эта тенденция неизбежно ставила вопрос о дальнейшем развитии практической составляющей высшего духовного образования, то есть о вовлечении студентов в активную церковную деятельность. Но единого мнения о полезности и плодотворности такого направления среди архиереев и преподавателей духовных академий не было.

Несмотря на поступательное развитие богословской науки и активизацию духовных академий в церковно-практической деятельности, удовлетворенности Уставом 1884 г. не было ни среди епископата, ни в среде преподавателей духовных академий. К концу первого десятилетия Устава недовольство деятельностью академий усилилось, но видение проблем и путей их разрешения было различным. Неудачи, полные или частичные, последних двух реформ признавались всеми заинтересованными лицами, это повышало ответственность и ставило перед необходимостью последовательного анализа и обсуждения ситуации.

3.3. Несостоявшаяся реформа духовных академий 1890-х гг. и ее последствия

Через десять лет после введения Устава 1884 г. была предпринята попытка его корректировки, но она не удалась. Тем не менее события, вызвавшие эту попытку преобразования, процесс обсуждения желательных изменений и идеи, высказанные при этом, имеют большое значение и для оценки результатов реформы 1884 г., и для понимания дальнейшего развития духовных академий. Именно в процессе подготовки этого преобразования впервые был проведен сравнительный анализ Уставов 1869 и 1884 гг. и построены модели, синтезирующие их лучшие идеи. После этого неудавшегося преобразования проявилась особая инициатива отдельных преподавателей по активизации церковно-практической и богословской самодеятельности студентов.

Для оценки значения реформы духовных академий 1884 г. учитываются мнения наиболее компетентных в этом вопросе современников: архиереев и членов преподавательских корпораций.

Неудовлетворенность преподавательских корпораций Уставом 1884 г. требовала его коррекции, более или менее основательной. Новое обсуждение «желаемых изменений» должно было, как и предыдущие, иметь внешнюю двигательную силу, которой, по сложившейся в духовно-учебном ведомстве ситуации, наиболее вероятно мог стать обер-прокурор. Но эпопея 1881–1884 гг., проведенная в значительной степени энергичными действиями К.П. Победоносцева, не имела ожидаемого им успеха, и для повторения опыта нужны были конкретные причины.

Начало нового царствования не повлекло каких-либо заметных изменений в жизни духовных академий. В 1894–1895 гг. усилилась внешняя критика научной, учебной и воспитательной деятельности корпораций духовных академий. С одной стороны, критическое внимание высшей церковной власти неоднократно обращалось на научную деятельность академий, отражавшуюся в журналах академий и представляемых в Синод диссертациях. С другой стороны, недовольство церковных ревнителей вызывало недостаточно активное участие преподавателей и студентов духовных академий в практической церковной деятельности: проповедничестве, катехизации, миссионерстве, народном просвещении[961]. Но такие недовольства высказывались периодически, и сами по себе не могли спровоцировать уставных изменений. Однако вскоре такая попытка была предпринята.

Конкретным поводом к постановке «академического» вопроса в Святейшем Синоде послужило «дело доцента СПбДА Н.Н. Глубоковского». В течение 1892–1894 гг. доцент по кафедре Священного Писания Нового Завета Н.Н. Глубоковский, замечая плохое знание текста Священного Писания Нового Завета абитуриентами, высказывал недовольство неправильной постановкой преподавания Священного Писания в семинариях. На указ Святейшего Синода – составить новую программу по Священному Писанию для семинарий – Н.Н. Глубоковский ответил лишь краткой методической запиской. Учебный комитет оценил замечания Глубоковского как спорные или неисполнимые.

Ответ Н.Н. Глубоковского вызвал резкую оценку и председателя Учебного комитета протоиерея А.И. Парвова, и обер-прокурора К.П. Победоносцева. В вину ставилось не только неисполнение поручения Святейшего Синода, но и «непростительная неотчетливость богословской мысли и языка», «совершенно несвойственные православной богословской мысли» суждения, «использование без надобности» множества иностранных слов. Подобные способы выражения мысли были замечены и в ученых сочинениях Н.Н. Глубоковского[962].

Параллельно «делу Глубоковского» Святейший Синод рассматривал еще одно дело, связанное с научной работой преподавателей духовных академий. 10 мая 1894 г. состоялся магистерский коллоквиум и.д. доцента СПбДА по кафедре введения в круг богословских наук Е.П. Аквилонова. Совет академии признал диссертацию и защиту достойными магистерской степени, однако указом Святейшего Синода от 4 февраля 1895 г. ходатайство об утверждении Аквилонова в степени магистра отклонялось. В работе автор ставил под сомнение полноценность катехизического определения Церкви как «общества верующих» и предлагал определить Церковь «в смысле Богочеловеческого организма истинной жизни», что, по его мнению, есть выражение апостольского учения о Церкви как Теле Христовом (Еф. 1, 22–23), наиболее точного и полноценного библейского именования Церкви. Е.П. Аквилонов настаивал на том, что предлагаемое им определение вполне согласно с духом, а, по большей части, и с буквой богословия автора «Катехизиса» – святителя Филарета (Дроздова). Рецензент от Синода – епископ Виссарион (Нечаев) – дал положительный отзыв о работе, однако митрополит Московский Сергий (Ляпидевский) выдвинул возражение против утверждения автора в степени магистра. К своему протесту он присоединял мнения единоверческого архимандрита Павла (Прусского) и профессора МДА Н.И. Субботина, настаивающих на церковно-практической опасности диссертации. Кроме того, возражение против работы прислал в Синод ректор КДА епископ Каневский Сильвестр (Малеванский). Работа Аквилонова обвинялась в уклонении от традиционного православно-богословского воззрения на Церковь, рационализме, использовании неоправданно усложненных богословских категорий. Диссертация Е.П. Аквилонова, как признавали и многие профессора академий, была недоработана, заявленная цель – дать научное определение Церкви взамен катехизическому – не была достигнута, не совсем корректно сформулирована сама тема – «научные определения Церкви». Но был поставлен вопрос: допустима ли попытка пересмотра традиционных богословских определений и терминологии с целью очищения от наследия схоластики обращением к святоотеческой традиции, и следует ли богословской науке этим заниматься[963].

Аквилонов Евгений Петрович, протоиерей, преподаватель СПбДА

Из этих двух ситуаций высшим церковным руководством был сделан вывод о несоответствии «умственного и нравственного настроения» выпускников цели высшего духовного образования и необходимости поставить учебный процесс в академиях под непосредственный надзор Святейшего Синода. Последовало два определения Святейшего Синода: о диссертациях на богословские ученые степени и о представлении в Синод программ по преподаваемым в академиях наукам[964].

Вторым событием, обратившим внимание высшего руководства на учебный процесс в духовных академиях, был конфликт, связанный с ревизией МДА осенью 1895 г. Ревизия была вызвана экономическими и воспитательными ошибками, допущенными в академии при ректоре архимандрите Антонии (Храповицком), а также рядом критических статей в адрес МДА[965]. Сам факт ревизии, проводимой не архиереем, а членом-ревизором Учебного комитета П.И. Нечаевым, оскорбил корпорацию, усугубила ситуацию «непочтительность» ревизора и методы получения информации. Ревизор обнаружил значительные нарушения в жизни Академии, особенно по воспитательной (непосещение лекций и праздничных богослужений в храме академии и пр.) и экономической частям. Однако возмущение членов Синода и обер-прокурора вызвала реакция корпорации: Совет МДА представил через митрополита Сергия (Ляпидевского) в Святейший Синод особое заявление 13 профессоров академии, с возражениями против замечаний ревизора Нечаева. К объяснениям профессоров прислушались мало, но сам факт свидетельствовал о новой эпохе в жизни академий: попытке корпорации заявить духовной власти свое особое мнение. К.П. Победоносцев расценил это заявление как свидетельство «совершенной деморализации академии и корпорации, подающей студентам пример противозаконной демократии». В итоговом указе Святейшего Синода к учебным вопросам относились два положения: студентам объявить, что посещение лекций строго обязательно, профессорам внушить, чтобы заботились о достоинствах своих лекций и поддерживали в слушателях внимание[966].

Антоний (Храповицкий), архимандрит, ректор МДА

Наконец третья составляющая преобразовательного процесса была обусловлена нестроениями, охватившими российские университеты и институты, а также семинарии и отчасти академии[967]. 29 января 1896 г., по предложению обер-прокурора К.П. Победоносцева, при Святейшем Синоде была образована Комиссия под председательством митрополита Киевского Иоанникия (Руднева), для выработки мер по улучшению учебно-воспитательного дела в духовно-учебных заведениях. Хотя непосредственной причиной послужили «печальные явления» в семинариях, то есть, бунты, было решено обсуждать и учебные проблемы. Вопрос о преобразовании учебного процесса в академиях также был передан в эту комиссию, а Советам духовных академий было предложено выработать свои предложения об улучшении учебно-воспитательного процесса. Комиссии, созданные в академиях для выработки предложений, представили проекты, которые, после обсуждения в Советах, были переданы в Комиссию митрополита Иоанникия. Десятилетняя работа по подготовке реформы 1896–1906 гг., так и не завершившаяся никаким результатом, представляет собой загадочную историю, демонстрирующую несогласованность усилий членов Комиссии, епархиальных архиереев, Учебного комитета[968].

Иоанникий (Руднев), митрополит Киевский и Галицкий

Начатый пересмотр учебных программ духовных академий был также практически безрезультатен. Собранные программы были переданы Учебному комитету для составления сравнительных сводов по каждому предмету. Составленные своды были разосланы в декабре 1896 г. ректорам академий – для замечаний преподавателей-специалистов. Преподаватели-специалисты отнеслись к предложению с разной степенью усердия, но все же отзывы были собраны в апреле – мае 1897 г.[969]

После рассмотрения Учебным комитетом замечаний программы были утверждены, и Советам духовных академий было предписано строго следить за точным исполнением этих программ в течение учебного года; отмечая в отчетах причины любых отступлений. Но представленные программы были лишь желаемым идеалом, который год из года не выполнялся. Требование их досконального исполнения ставило преподавателей перед выбором: либо продолжать традицию «идеальных» отчетов, либо пойти наперекор традициям и заявить о формализме, присутствующем в синодском указе. Таким образом, приходилось либо расплачиваться за широту образования его поверхностностью, лишая преподавание научности, либо опираться на творческую самостоятельность профессоров и студентов, надеясь на новые идеи первых[970].

Как показывают исследованные проекты корпораций и некоторых профессоров, академии пытались в русле планируемого преобразования разрешить учебные проблемы двух уровней: 1) исправить отдельные недостатки учебного процесса в рамках действующего Устава; 2) провести принципиальное преобразование некоторых сторон учебной и научной деятельности академий[971]. Однако далее составления проектов дело не двинулось: Святейший Синод не предполагал проводить значительные перемены, и идеи остались нереализованными.

Во всех проектах трезво оценивалось настоящее состояние богословской науки: ослабление богословско-научной деятельности студентов и выпускников, слабость кандидатских сочинений, малочисленность магистерских диссертаций; практическое отсутствие докторских диссертаций выпускников, не относящихся к корпорациям духовных академий[972]. Главные проблемы назывались всеми – многопредметность, равноценность всех наук в образовании каждого студента, отсутствие специальной настроенности и дальнейших условий для научной работы. Но как бороться с этими бедами, как строить специальное обучение – мнения расходились. При этом члены корпораций обращали внимание и на проблемы, указанные в синодальных указах, но смотрели на них с иной точки зрения. Наиболее показательны проекты Совета СПбДА, личный проект профессора СПбДА Н.Н. Глубоковского и проект ректора КазДА архимандрита Антония (Храповицкого).

Проект Совета СПбДА, отражая в целом намерение Синода провести лишь частные изменения, переносил акцент на практические проблемы учебного процесса. Главные проблемы учебного процесса комиссия видела: 1) в неоправданно преувеличенном значении семестровых сочинений; 2) в отсутствии полноценного научного влияния академии на своих студентов и выпускников. Традиционное внимание к студенческим сочинениям лишало студентов возможности регулярно заниматься преподаваемыми предметами в течение года: формы творческой работы должны быть более гибкими. Отсутствие научного руководства особенно болезненно в условиях происходящего ухода студентов из-под влияния преподавателей. Каждый из членов комиссии выдвигал предложения, основанные на личном опыте обучения и преподавания, но в основу результативной докладной записки легли предложения В.В. Болотова.

В.В. Болотов был согласен с направленностью Устава 1884 г. на нормализацию процесса обучения, без которого невозможна ни плодотворная научная деятельность, ни адекватное применение ее результатов к реальным церковным проблемам. Но он предлагал довести эти идеи до более совершенного вида, учитывая достижения Устава 1869 г.: 1) семестровые сочинения давать лишь на первых двух курсах, предоставив остальное время регулярным занятиям студентов[973]; 2) ввести полугодовые проверки успехов, засчитывая их результаты в качестве экзаменационных; 3) кандидатскую диссертацию перенести на 3-й курс – лишь тогда из его оценки автор сможет сделать выводы; 4) на 4-м курсе, сверх обычных положенных лекций, назначить студентам особые занятия под руководством преподавателя. Если даже меньшая часть студентов будет писать на 4-м курсе магистерское сочинение, в это время возможна корректировка их недостатков, замеченных в кандидатских работах. Выпускной курс должен давать свободу творческой работе, но под контролем и в тесном контакте с руководителем. Лишь постоянное научное руководство даст возможность реализовать идею практически-специальных занятий, излечить одну из главных бед академий – формализм, ведущий к безответственности профессоров и студентов, усилить нравственное влияние преподавательской корпорации на студенческую среду[974].

Н.Н. Глубоковский разработал альтернативный проект – более подробный, содержащий целостную концепцию[975]. Обращаясь к научной деятельности академий, он видел в ней два главных изъяна, требующих исправления: 1) ущербность специальной подготовки специалистов-богословов; 2) плохая организация системы научной аттестации. О первом свидетельствовало качество кандидатских сочинений, в которых, при трудолюбии и добросовестности лучших авторов, присутствовала односторонность, неумение определить действительное достоинство данного предмета, беспомощность в овладении отдельными вопросами и их сопряжении в целое. В каждой из учебных концепций, предложенных Уставами 1869 и 1884 гг., Н.Н. Глубоковский видел ошибки. Устав 1869 г., направив внимание каждого студента на ограниченный круг наук и предложив широкую самостоятельность в выборе отделения и группы специализации, привел к односторонности образования, ограниченности и мелочной скрупулезности в научном отношении. Устав 1884 г., сделав акцент на полноценности богословского образования и равной обязательности всех наук, привел к рассеянности и неумению объединить все знания в конкретном научном исследовании. Сравнение учебного опыта двух Уставов привело Н.Н. Глубоковского к двум выводам: 1) преждевременная специализация вредна; 2) в сосредоточении внимания молодого богослова на конкретных научных вопросах необходима постепенность: частные научные исследования должны утверждаться на широком фундаменте общебогословского образования и развивать его принципиальные идеи. Усматривая причину ошибочных решений в неправильном понимании принципов «специализации» и «полноты», он предлагал «золотой» путь, но не срединный, а «синтетический». Ключевым словом и главным принципом новой концепции являлась «сосредоточенность», сочетающая в себе широту и фундаментальность, но без разбросанности, самодеятельность и целеустремленность, но без ограниченности[976].

Система охватывала все четыре курса академии: все обучение должно строиться, приспособляясь к будущей научной деятельности. Н.Н. Глубоковский предлагал возможный вариант, допуская и иные, более удачные. На каждом из первых трех курсов, наряду с общим изучением всех предметов, проект предлагал специальное изучение одного избранного[977]. Эти занятия должны принести большую пользу: руководство, непрестанный контроль, живое участие в процессе обучения должны сделать учебный процесс осмысленнее и для студентов, и для преподавателей. Студенты за три года успеют сориентироваться и избрать интересную для себя область богословия; овладеют методами научного исследования, работы с источниками и литературой; получат опытность в самостоятельной научной деятельности и основательные сведения по некоторым вопросам в трех науках и будут более подготовленными к научной деятельности выпускного курса. Для введения специальных занятий Глубоковский предлагал сократить число семестровых сочинений как слабо способствующих творческому развитию.

Глубоковский Николай Никанорович, профессор СПбДА

Вторым болезненным моментом богословской науки являлась, по мнению автора, система научной аттестации. Кандидатские диссертации, вопреки ожиданиям Устава 1884 г., не бывают настолько совершенными, чтобы быть опубликованными, они спонтанны, незаконченны, грешат неотработанной богословской терминологией. Молодые богословы справедливо обвиняются в рабском подчинении внешним – протестантским рационалистическим – авторитетам, в усвоении их воззрений, дающих «неправильное направление во взглядах»[978].

Одну из причин профессор Глубоковский видел в неразумном определении тем для кандидатских и магистерских диссертаций: их глобальность не позволяет изучить и осмыслить проблему за год и даже за два, учебная задача этих опытов достигается лишь отчасти, богословская же наука практически ничего не получает. В русском школьном богословии, по мнению Н.Н. Глубоковского, нет «ни научной постепенности, ни научного преемства», а потому и научное развитие совершается слабо, «не оставляя научного наследства и не создавая научного предания»[979].

Но была еще одна, более сложная, проблема: все, даже самые серьезные, научные сочинения – лишь ступеньки лестницы, ведущей к познанию истины, выражают истину далеко не совершенно, имеют лишь «относительную важность в научном раскрытии всякого богословского предмета и не определяют общеобязательной авторитетности». Утверждение же докторских и магистерских степеней Святейшим Синодом налагает на эти научные труды печать высшей обязательности в глазах читателей, что имеет два негативных последствия для богословской науки: тормозится здоровая научная критика исследований, «освященных» печатью синодского признания, и закрывается путь новым исследованиям, не претендующим на подобное совершенство. Н.Н. Глубоковский предлагал восстановить истинную иерархию научных и общецерковных ценностей: не придавая ученым богословским степеням не заслуженной ими общецерковной силы, передать право утверждения в кандидатских и магистерских степенях епархиальному преосвященному, относительно докторских степеней предоставить ему право, в случае несогласия с Советом, выходить на благоусмотрение Синода[980]. Н.Н. Глубоковский касался и больной темы духовных академий – сочинений на небогословские темы, но не традиционно: так как важность светских наук для богословского образования признавалась всеми Уставами[981], необходимы и специальные исследования по этим наукам в богословском смысле[982].

В обсуждениях 1896 г. впервые подвергся критической оценке институт профессорских стипендиатов: одни считали эту систему удачной, подтверждая десятилетним опытом, другие критиковали, ссылаясь на тот же опыт. Но два недостатка отметили все авторы: профессорское стипендиатство не дает практического опыта преподавания, а духовно-учебная система и духовное ведомство в целом не готовы к полноценному использованию подготовленных специалистов. Наиболее последовательным критиком и в этом вопросе оказался Н.Н. Глубоковский: он утверждал, что профессоров стипендиатский институт не готовит, магистерские диссертации не успевают «дозреть» за стипендиатский год, распределение стипендиатов по семинариям редко соответствует их специализации[983]. Усовершенствовать систему подготовки профессорско-преподавательских кадров Глубоковский предлагал также путем синтеза идей Уставов 1869 и 1884 гг.: приват-доцентов, которым не хватало теоретической подготовки к преподаванию, соединить с профессорскими стипендиатами, которым не хватает реального опыта[984].

План изменения системы высшего духовного образования, представленный ректором КазДА архимандритом Антонием (Храповицким)[985], был иного рода. Защищая академии от обвинений современников в слабой церковной деятельности выпускников и нежелании решать реальные проблемы церковной жизни, архимандрит Антоний признавал три главных недостатка преподавания в духовных академиях: в учебных планах слабо выражена богословская направленность, строй жизни в духовных академиях недостаточно церковный, использование выпускников академий плохо продумано. Академии, как высшие богословские и церковные школы, губит общая беда Уставов 1869 и 1884 гг. – педагогическая направленность, являющаяся прикладной задачей академий, а в 1890-х гг., при перепроизводстве духовно-учебных кадров, и малоактуальной[986]. По мнению архимандрита Антония, Устав 1869 г. ввел понятие «богословская специализация», но подчинил ее педагогической идее, раздробив единое богословие на части. Он же возбудил научное рвение студентов, но «задавил» его педагогическим гнетом и невостребованностью научных знаний. Устав 1884 г. вернул академиям понятие целостного образования, но перегрузил его педагогическими «добавками». Он сделал шаг в направлении воцерковления студенческой жизни, но слишком формальный и нерешительный. Для исправления ситуации архимандрит Антоний выдвигал три предложения: 1) найти выпускникам академий применение, достойное их образования: научными работниками, членами ученых комиссий, издательских или переводческих обществ; 2) перестроить учебные планы в соответствии с призванием высшей богословской школы: единое целостное богословское образование, с преимущественным вниманием к изучению Священного Писания и Священного Предания (патрологии), из светских наук оставить лишь философию (для развития мышления) и русскую литературу (для понимания общественных проблем); 3) возбудить в студентах религиозную и богословскую самодеятельность: активизировать самостоятельные научные занятия, знакомить студентов с сущностью пастырского подвига, привлекать к религиозной деятельности (проповедь в городских храмах, внебогослужебные собеседования, миссионерская деятельность, печатание лучших образцов проповедей, поучительных статей и листков), активизировать участие в богослужебной жизни.

Другие проекты, исходящие из духовных академий, были менее целостны и интересны, но среди содержащихся в них предложений можно выделить четыре основные направления: 1) введение в академиях новых кафедр (земная жизнь Спасителя, история Восточных Церквей, византология; сравнительное языкознание, начала законоведения; а также увеличение числа кафедр по Священному Писанию и патристике); 2) изменение учебных планов (специализация в том или ином виде); 3) совершенствование системы научной аттестации (проведение научно-богословских исследований в гуманитарных науках, создание особого центрального ученого органа или аттестационной комиссии, восстановление магистерского экзамена); 4) совершенствование систематической работы со студентами (практические занятия, научное руководство, церковно-практическая деятельность).

В отдельных положениях практически всех проектов прослеживается мысль: крайние варианты Уставов 1869 и 1884 гг. дали ценный опыт и идеи, не всегда верно понятые и реализованные. Настал период их осмысления, очищения и более разумного и взвешенного применения.

Таким образом, в преобразовательном движении 1895–1897 гг. соединились четыре составляющие:

а) желание церковной власти оградить академии от вредных внешних влияний, научных и общественных, направить деятельность корпораций в сферу их непосредственных – учебных – задач;

б) попытка Учебного комитета исполнить свои учебно-организационные и методические обязанности по отношению к академиям;

в) желание части преподавателей духовных академий исправить недостатки учебного процесса корректировкой соответствующих положений действующего Устава;

г) попытка другой части преподавателей духовных академий сделать новый шаг в развитии высшего богословского образования, используя опыт двух предыдущих Уставов и силы самих корпораций, готовых к аналитическому осмыслению своей деятельности.

Затянувшаяся работа Комиссии 1896–1899 гг., вялые действия Учебного комитета, отсутствие целостных концепций у всех, кто был причастен к обсуждениям, и ясности в том, какие именно недостатки действующих Уставов должны быть исправлены, привели к тому, что духовные школы, в том числе и академии, оказались беззащитными перед внешним влиянием наступающих нестроений. Кроме того, безынициативность центрального духовно-учебного управления, при критическом отношении к Уставу 1884 г., способствовала развитию реформационных настроений в духовно-учебной среде. Неудавшаяся попытка реформы духовных академий показала, насколько различны были взгляды на желаемую реформу у центрального управления и членов корпораций духовных академий[987]. Преподаватели почувствовали себя отторгнутыми от решения дел, в которых они были наиболее компетентны и к которым имели непосредственное отношение.

После 1896 г. в академиях стали более заметны два направления: часть преподавателей работала над построением более удачных моделей научного богословского образования, другая часть пыталась найти выход в усилении практической составляющей богословского образования, то есть кружковой и проповеднической деятельности студентов.

Первое направление находило выражение в дискуссиях, которые разворачивались в заседаниях Советов духовных академий и личной переписке. Наиболее активно обсуждались следующие вопросы: 1) расширение состава кафедр в духовных академиях, обусловленное развитием научного богословия; 2) подготовка профессорско-преподавательских кадров; 3) система научной аттестации (форма аттестации, статус и состав аттестационной комиссии)[988]; 4) научное развитие гуманитарных наук в академиях (научно-богословские исследования в гуманитарных науках)[989]; 5) активизация знаний студентов, их участие в формировании своего образования. Стимулировали обсуждение русской системы богословского образования и заграничные командировки преподавателей духовных академий. Результаты этих дискуссий были представлены через десять лет, в 1906 г., в проектах нового Устава духовных академий и на заседаниях Предсоборного присутствия. Были отдельные попытки усовершенствовать учебные планы в рамках действующего Устава путем гармонизации отдельных курсов и самостоятельных занятий студентов[990].

Второе направление действовало более активно. В конце 1890-х – начале 1900-х гг. самостоятельная деятельность студентов расширилась новой специфической формой – студенческими кружками и обществами. Они имели разное направление – философские, психологические, литературные – и разный уровень: от любительских «посиделок» до научных семинаров. Деятельность кружков и обществ вызывала активный интерес студентов: составлялись и обсуждались рефераты и доклады на актуальные темы, делались выводы. Кружковая деятельность восполняла пробел, возникший на месте отмененных реформой 1884 г. практических занятий. Хотя опыт этих занятий был признан в целом неудачным, их отмена явилась неудовлетворительным решением: творческие силы студентов и желание обсудить изучаемые вопросы не находили удовлетворения. В 1895–1896 гг. стало ясно, что официального централизованного введения практических занятий не последует, и некоторые члены корпораций духовных академий решили взять инициативу в свои руки, воспользовавшись разрешением Устава учреждать ученые общества и применять другие способы «к возвышению уровня» богословской науки. Кроме того, заседания и подготовка к ним отвлекали внимание студентов, от запрещенной литературы, возводя мысли к иным предметам, а совместные обсуждения научных вопросов давали высшей духовно-учебной системе необходимое общение студентов с преподавателями.

В КазДА в 1897/98 уч. г. был организован студенческий философский кружок, под руководством профессора метафизики В.И. Несмелова и профессора логики и психологии А.Н. Потехина. В 1898/99 уч. г. в СПбДА было организовано студенческое психологическое общество, по инициативе и под руководством профессора психологии В.С. Серебренникова. Через два года в СПбДА было организовано и студенческое литературное общество, под руководством доцента Д.И. Абрамовича, занимавшего в академии кафедру русского и церковно-славянского языков и истории русской литературы. В МДА в 1899 г. был организован философский кружок, вскоре переименованный в общество; мысль о его создании родилась у студентов и нашла поддержку и и.д. доцента психологии П.П. Соколова и и.д. доцента по кафедре истории философии П.В. Тихомирова. В КДА в 1898 г. был учрежден проповеднический кружок, который, кроме практической деятельности – составления и произнесения проповедей, – занимался разработкой теоретических вопросов в области гомилетики. В последующие годы в КДА были организованы еще два кружка – богословско-философский и «Златоустовский». Деятельность студентов по организации кружков и обществ расширялась: в начале 1907 г. в МДА, по инициативе студентов 4-го курса и с согласия и.д. доцента по кафедре русского и церковно-славянского языков и истории русской литературы Н.Л. Туницкого, был учрежден литературный кружок[991].

Определенным вкладом в культурное развитие студентов были литературные и музыкальные вечера, организуемые самими студентами и дозволяемые начальством[992].

Абрамович Дмитрий Иванович, преподаватель СПбДА

Серебренников Виталий Степанович, преподаватель СПбДА

Таким образом, организация и деятельность студенческих научных кружков и обществ свидетельствовали о желании и способности студентов обсуждать богословские и философские вопросы, работать дополнительно с источниками и литературой. Корпорации духовных академий неоднозначно относились к этому явлению: одни преподаватели готовы были руководить студентами в этой деятельности, считая ее положительным содействием учебному процессу, другие были недовольны отвлечением внимания от учебных занятий. Высказывались критические замечания в адрес студенческих кружков и обществ со стороны высшей церковной власти. Часть этих замечаний имела основание: деятельность кружков повышала возбуждение студентов, активное участие в городской жизни вовлекало их в опасные контакты, увлечение практической деятельностью рассеивало внимание. Но часто недовольство развитием работы кружков определялось опасением церковной власти, что настроения, охватывающие общество и так или иначе обсуждаемые в кружках, определят направление развития студентов академий. Кроме того, настороженное отношение к новым тенденциям в богословской науке вызывало желание ограничить неформальные контакты профессоров духовных академий со студентами. Но главное: кружки, даже при более стабильной их организации, не могли заменить систематических практических занятий, насущная потребность в которых ощущалась в деятельности духовных академий все сильнее.

Соколов Павел Петрович, преподаватель МДА

Появилась в конце 1880-х гг. и еще одна форма внеучебной деятельности студентов – церковное просвещение: народные чтения и внебогослужебные собеседования в городских церквах или местах общественных собраний. Первые опыты участия студентов во внебогослужебных собеседованиях были проведены в СПбДА еще в 1888 г., после беспорядков 1887 г., по инициативе ректора академии епископа Антония (Вадковского). В МДА в 1892 г. по инициативе ректора архимандрита Антония (Храповицкого), был создан кружок религиозно-нравственного просвещения, но это были отдельные опыты. После 1896 г. процесс начал развиваться активнее: в 1898 г., по инициативе ректора епископа Арсения (Стадницкого) и с благословения митрополита Владимира (Богоявленского), была возобновлена студенческая проповедническая и преподавательская деятельность в МДА: собеседования с народом после воскресных и праздничных богослужений в храме академии, народные чтения религиозно-нравственного содержания, со студенческим пением духовных и патриотических песен, церковно-исторические и литературно-нравоучительные чтения для детей. СПбДА, КДА и КазДА поддержали пример.

Тихомиров Павел Васильевич, преподаватель МДА

Студенты участвовали в церковной практике достаточно активно: в 1898–1899 гг. в рядах проповедников в СПбДА было 90 студентов, при 176 в составе всех четырех курсов, в 1904 г. – около 100; в других академиях число проповедников было меньше – около 20 в каждой, но проповедники работали активно, произнося до 10 проповедей в год. В школах число студентов-преподавателей определялось по мере необходимости. В народных чтениях принимало участие значительное число студентов, в МДА – до 74. С интересом относилась к студенческому проповедничеству и беседам и аудитория: в храме МДА на них бывало до 1 200 человек, да и число мест для бесед расширялось – администрация некоторых заводов, фабрик и мануфактур, стремясь отвлечь рабочих от порочного проведения досуга, сама приглашала студентов[993].Еще одно направление церковно-практической деятельности, к которому предлагалось привлечь студентов духовных академий – миссия среди раскольников. Отдельные эксперименты привлечения студентов к реальной полемике с расколом проводились, но в систему это не превратилось[994]. Но в 1897 г., на Третьем миссионерском съезде в Казани, было заявлено: миссионерское дело нуждается в свежих силах, подготовленных теоретически и практически, академиям же занятие студентов реальным церковным делом поможет нормализовать обстановку. Циркулярный указ Святейшего Синода от 15 декабря 1900 г. «По вопросу о мерах к улучшению пастырско-миссионерской подготовки воспитанников духовных академий и семинарий» пытался построить недостающую систему: 1) участие студентов в богослужении и проповеди слова Божия в приходских храмах и в собеседованиях с раскольниками при духовно-учебных заведениях; 2) более основательное введение в учебный процесс чтения святоотеческого наследия, особенно полезного для миссионерской деятельности; 3) организация поездок преподавателей кафедр истории и обличения раскола в места, зараженные расколом и сектантством, для практического ознакомления с их особенностями[995].

Отзывы о просветительской и социальной деятельности студентов убеждали в ее полезности как для самих студентов, так и для просветительской миссии Церкви. Но в корпорациях духовных академий были различные мнения по этому вопросу, что определило две тенденции: с одной стороны, был поставлен вопрос о придании всей просветительской деятельности студентов более систематической формы[996], с другой стороны, ущемление учебно-научных занятий рождало недовольство потерей академиями сосредоточенности и научно-учебного затвора.

Таким образом, неудавшаяся реформа 1895–1897 гг. проявила несколько важных новых черт высшего духовного образования. Впервые было замечено рассогласование не только сил, но и понимания высшим духовным руководством и корпорациями духовных академий проблем учебного процесса и путей их совершенствования. Корпорации духовных академий, почувствовав ответственность за высший богословский учебный процесс и науку, пытались предложить проекты преобразования учебного процесса, системы научной аттестации, установления контакта преподавателей со студентами, но проблемы высшей церковной власти привели к непониманию этого порыва. Преподавательские корпорации, в своем большинстве, считали возможным исправление ситуации, сложившейся в академиях, путем совершенствования учебного процесса, на основе анализа неудач и успехов реформ 1869 и 1884 гг. При этом впервые была заявлена идея отхода от непосредственных концепций реформ 1869 и 1884 гг. путем выделения основных идей, их осмысления, очищения от неправильного понимания и использования для построения более удачных моделей высшего богословского образования. Были выделены наиболее проблемные элементы высшего богословского образования, с точки зрения членов корпораций духовных академий: 1) построение правильного процесса учебной подготовки специалистов-богословов; 2) отдельные элементы системы научно-богословской аттестации; 3) применение научно-критических методов в богословском исследовании.

Следствием была и активизация церковно-практической деятельности преподавателей и выпускников духовных академий, выразившаяся в проповедническом и церковно-педагогическом движении 1890—1900-х гг.

Для оценки значения реформы духовных академий 1884 г. необходимо проанализировать мнения о ней наиболее компетентных современников: архиереев и членов преподавательских корпораций. Анализ источников показывает, что реформой 1884 г. практически никто из них не был полностью удовлетворен, но неудовлетворенность вызвали разные ее положения.

Все архиереи «академических» городов приветствовали усиление епископского влияния на академии, проведенное реформой 1884 г. К положениям, регулирующим учебную и научную деятельность академий, отношение было более сложным. Столичный митрополит Исидор (Никольский), приветствуя ослабление тенденции реформы 1869 г. – введения в ректорские должности представителей белого духовенства – не высказывал определенных взглядов об изменениях в учебном процессе[997].

Пребывающие на Московской кафедре митрополиты Иоанникипй (Руднев) (1882–1891), Леонтий (Лебединский) (1891–1893), Сергий (Ляпидевский) (1893–1899) были сторонниками направления, взятого реформой 1884 г. (отмена специализации, особой постановки выпускного курса, возврат к некоторым традициям Устава 1814 г.). Но новые проблемы академий, связанные с научно-богословскими исследованиями и воспитательными вопросами, не давали возможности оценить плоды реформы вне этих проблем и пожелания о некоторых изменениях, учитывающих специфику времени, высказывали и они[998].

Митрополит Киевский Платон (Городецкий) (1882–1891) не высказывал определенных взглядов на уставные изменения в учебном процессе, но его преемник митрополит Иоанникий (Руднев) (1891–1900) постарался использовать положения реформы 1884 г. в отношении власти архиерея над академией, как в отношении учебного процесса, так и в отношении научной деятельности корпорации. Однако он считал, что Устав недостаточно определенно проводит принцип личной власти и ответственности архиерея и ректора в деятельности духовных академий[999].

Казанские архиереи – архиепископы Палладий (Раев) (1882–1887), Павел (Лебедев) (1887–1892), Владимир (Петров) (1892–1897) – приветствовали содействие реформы 1884 г. развитию миссионерского дела, стараясь с наибольшей эффективностью использовать права, предоставленные академии. Однако связанные с Уставом проблемы многопредметности в высшем духовном образовании и недостаток практических занятий в учебном процессе волновали и этих архиереев[1000].

Представители ученого монашества ректорского уровня, пополняющие ряды «молодого» епископата, относились к Уставу 1884 г. более критически. Ректор МДА и КазДА архимандрит, затем епископ и архиепископ, Антоний (Храповицкий), ректор СПбДА архимандрит, затем епископ и архиепископ, Сергий (Страгородский) на исходе эпохи действия Устава 1884 г. критиковали его достаточно жестко: своей многопредметностью и равноценностью всех наук Устав разрушает научное богословское образование в угоду прикладной – педагогической – задаче. Впрочем, преосвященные не считали и Устав 1869 г. положительным выходом из этой ситуации, причем по той же причине – преимуществу педагогического направления в учебном процессе в духовных академиях. Исправляя Устав 1869 г., составители нового Устава не имели основной идеи, которая структурировала бы весть учебный процесс. Единственно правильным вариантом преосвященные Антоний и Сергий считали единое целостное богословское образование, с оставлением в учебных планах лишь тех небогословских наук, которые существенно необходимы для богословия. Еще одним существенным недостатком Устава 1884 г. считали нечетко выраженную пастырскую направленность высшего духовного образования[1001]. Другой представитель ректорства духовных академий эпохи Устава 1884 г. – архиепископ Арсений (Стадницкий) – критиковал Устав 1884 г. за его «мертворожденность», тайное составление, не учитывающее мнения тех, «кого ближе касается дело реформы духовной школы», отягощающую многопредметность, отмену практических занятий[1002].

Столь же сложным было отношение к реформе 1884 г. в духовно-учебной среде, хотя критика превалировала. Многопредметность не позволяла повышать уровень преподавания, что вызвало разочарование специалистов, благие же намерения Устава по нормализации учебного процесса осуществились лишь в незначительной степени[1003]. В духовно-учебных кругах все более определенными становились симпатии к учебной концепции Устава 1869 г., с учетом его ошибок[1004].

Сергий (Страгородский), архимандрит, ректор СПбДА

Устав 1884 г. ассоциировался с проблемами научной аттестации и связанными с ними «ограничительными» постановлениями 1889 и 1895 гг., это усугубляло критическое отношение к самому Уставу: «Устав… хочет научного бесплодия»[1005].

Однако и в корпорациях духовных академий мнение о недостатках Устава 1884 г. было не столь однозначно. Часть преподавателей, хотя и не видели в действующем Уставе 1884 г. полного успеха, считали само исправление недостатков Устава 1869 г. благом, недочеты же Устава 1884 г. – допускающими корректировку в рабочем порядке. Кроме того, положительные стороны Устава 1884 г., по мнению его защитников, не смогли проявиться в должной мере, в силу неблагоприятных внешних условий, с Уставом не связанных[1006]. Кроме того, у некоторых профессоров мнение об Уставе менялось и на протяжении периода его действия, и при более поздних оценках[1007].

Но действия высшей церковной власти по отношению к научным исследованиям в духовных академиях, хотя иногда и разочаровывали специалистов-ученых, были объяснимы сложной ситуацией в церковной среде и другими проблемами. Основные требования к докторским и магистерским диссертациям, введенные реформой духовных академий 1869 г., были сохранены при проведении реформы 1884 г.: научные принципы исследования, обязательная публикация, защита перед ученой комиссией. Эти требования стимулировали научную деятельность преподавателей, студентов и выпускников духовных академий в условиях обоих Уставов, позволили сохранить научное значение докторской степени и перевести степень магистра богословия из разряда учебных в разряд ученых. Изменение Устава в 1884 г. не повлияло негативным образом на научную результативность духовных академий: творческий подъем, начавшийся в условиях Устава 1869 г., давал результаты и в условиях Устава 1884 г., приобретаемый опыт позволял совершенствовать процесс научных исследований. Это сказывалось и на увеличении числа диссертационных работ, представляемых на ученые богословские степени. Статистическое исследование, проведенное автором диссертации, подтверждает результативность богословской науки в условиях Устава 1884 г.: число докторских и магистерских богословских степеней, полученных за 15 лет действия каждого Устава (1869–1884 гг. и 1891–1905 гг.), свидетельствует в пользу Устава 1884 г.: докторские диссертации: СПбДА – 9 и 16 соответственно, МДА – 10 и 19, КДА – 10 и 8, КазДА – 10 и 19; магистерские диссертации: СПбДА – 23 и 28 соответственно, МДА – 21 и 48, КДА – 14 и 23, КазДА – 15 и 51[1008]. Возникающие в процессе научно-богословских исследований сложности, связанные с адаптацией научно-критических методов, иноконфессиональных заимствований, преодолевались по мере сил. Рождалось понимание, что сочетание научной ответственности и свободы научного поиска с верностью церковной традиции – труд, но не непреодолимая проблема, что научная богословская деятельность призвана участвовать в изучении конкретных фактов и свидетельств исторической жизни Церкви, но сама научная деятельность должна быть выверена Преданием, как живой реальностью Откровения в Духе Святом[1009].

Таким образом, среди широкого диапазона мнений архиереев и членов корпораций духовных академий по изменению Устава 1884 г. можно выделить три основные точки зрения: 1) возможность рабочей корректировки Устава, с учетом опыта Уставов 1869 и 1884 гг. (введение специально-практических занятий, совершенствование системы научного руководства, расширение участия студентов в формировании своего образования); 2) стремление к абсолютизации богословской направленности образования, отказ от общепедагогической задачи для полноценного осуществления научно-богословской и пастырской направленности); 3) изменение основных положений Устава 1884 г. в духе Устава 1869 г., но с учетом его ошибок и более продуманной системой учебной специализации.

Церковно-общественный подъем начала XX в., новые вопросы церковной жизни и желание студентов практически приготовиться к будущей деятельности привели в актуализации «практического богословия» в духовных академиях. Процесс составления проектов 1896 г. подвел определенный итог эпохе выдвижения идей высшего богословского образования и начал эпоху их осмысления и более адекватного применения. Этот же процесс обусловил последующие события, в частности кризисные явления в духовных академиях 1905–1906 гг.

* * *

Таким образом, реформа 1884 г. в целом исполнила поставленную перед ней задачу: недостаток реформы 1869 г. – ущербность богословского образования каждого студента – был исправлен, полнота и единство богословского курса восстановлены. Однако это привело к потере принципов специального изучения важнейших богословских наук и приобщения студентов духовных академий к научно-богословскому процессу. Старые проблемы – многопредметность и неосуществимый универсализм – встали перед академиями гораздо острее, чем в 1860-е гг., ибо и богословские, и общеобразовательные науки получили значительное развитие, а структура учебного курса усложнилась. Полнота и широта образования привели к рассеянности и фрагментарности, не учитывающей склонностей и интересов, учебный процесс потерял конструктивность и динамичность. Таким образом, Устав 1884 г. содержал проблему в самой своей основе.

Новая реформа поддержала систему научно-педагогической специализации членов преподавательских корпораций духовных академий, сохранила и утвердила все положения реформы 1869 г., направленные на развитие богословской науки и распространение богословского знания. Об этом свидетельствуют результаты богословских исследований, проводимых членами преподавательских корпораций, выпускниками и студентами духовных академий, количество представленных докторских и магистерских диссертаций. Расширение контактов с университетской наукой, развитие системы научных командировок способствовали устойчивому вхождению ученых духовных академий в научно-исследовательские круги, регулярному участию в научных обществах, проектах, конференциях. Выделение новых направлений богословских исследований, формирование оригинальных концепций свидетельствовали о постепенном преодолении зависимости от западного богословия и начале этапа самостоятельного развития русской богословской науки.

Проведенный анализ приводит к выводу о двух общих недостатках богословско-учебных концепций 1869 и 1884 гг.: 1) противопоставлением общебогословского и специально-богословского образования было искажено понятие «богословской специализации»; 2) вопросы о богословской специализации, структуре богословия, месте богословия в науке и связях его с остальными областями знания, решались формально. Использованные при этом формы были обусловлены либо традиционными взглядами дореформенной русской духовной школы, либо идеями западного богословского образования, не всегда верно понимаемыми, критически оцениваемыми и корректно реализуемыми в условиях русской духовно-учебной системы.

В условиях Устава духовных академий 1884 г. не удалось разрешить проблемы, связанные с научно-богословскими исследованиями, но они были определены и сформулированы более четко: церковная корректность применения научно-критических методов в богословских исследованиях; адаптация методов гуманитарных наук в богословской науке; систематизация, преемство и перспективы развития богословских исследований; совместимость научного поиска и церковной ответственности; разработка требований к богословским исследованиям в небогословских науках.

Реформа 1884 г. усилила богословско-практическое направление академий и способствовала активизации проповеднической и церковно-педагогической деятельности преподавателей и выпускников духовных академий. Однако общее недовольство Уставом стимулировало процесс роста негативных настроений в среде студентов и преподавателей духовных академий.

Как показывает анализ источников, реформа 1884 г. вызывала неудовлетворенность у большей части епископата и преподавателей духовных академий, однако мнения о желательных изменениях были различны. Можно выделить три основные точки зрения:

1) возможность рабочей корректировки Устава духовных академий, с учетом опыта реформ 1869 и 1884 гг. (введение специально-практических занятий, совершенствование системы научного руководства, расширение участия студентов в формировании своего образования); 2) стремление к абсолютизации богословской направленности образования, отказ от общепедагогической задачи для полноценного осуществления научно-богословской и пастырской направленности; 3) изменение основных положений Устава 1884 г. в духе Устава 1869 г., но с учетом его ошибок и более продуманной системой учебной специализации.

Неудовлетворенность ходом учебного процесса вызвала в 1896–1897 гг. попытку изменения действующего Устава духовных академий. Была высказана и отчасти реализована мысль об аналитическом пересмотре реформ 1869 и 1884 гг. Систематизируя предложения разных проектов, можно выделить основные принципы применения этих идей: 1) правильное определение внутренней структуры богословия; 2) сочетание полноты фундаментального богословского образования и системы последовательной специализации; 3) специфика задач и методов преподавания на каждом этапе специализации; 4) практическое введение методов научных исследований на всех этапах богословского образования; 5) определение места и значения небогословских наук в богословском образовании и принципов их специального развития в отношении к богословию.

Неудавшаяся попытка пересмотра Устава духовных академий в середине 1890-х гг. свидетельствовала о несогласованности сил высшей церковной власти, обер-прокурора, корпораций духовных академий, направленных на исправление недостатков духовно-академического процесса. Выявленное при этом различие взглядов на истинные причины проблем высшего духовного образования и богословской науки и разочарование корпораций духовных академий было тревожным фактором и грозило в будущем возможным кризисом в высшей духовной школе.

Заключение

Разработка реформ 1869 и 1884 гг. и деятельность духовных академий при реализации этих реформ составили в жизни русского высшего богословского образования важную эпоху, которая требует особого рассмотрения и анализа.

В научно-исследовательской литературе реформы духовных академий 1869 и 1884 гг. часто противопоставляются как либеральная и консервативная. Однако анализ положений и результатов действия этих реформ показал, что если такое противопоставление и справедливо в отношении организационно-административных вопросов, то в области учебных и научных концепций оно требует коррекции. Каждая из реформ, несмотря на сложный процесс разработки, представляла собой целостную «коллективную» концепцию. Эти концепции в определенной части противостояли друг другу, но имели и много общего. При этом сам диалог этих концепций был их общим вкладом в развитие высшего богословского образования, ибо выявлял более совершенные пути решения ключевых проблем.

Подробное исследование процесса реформ 1869 и 1884 гг., их успехов и неудач, приводит к выводу об исполнении основных предположений архиереев – святителя Филарета (Дроздова), митрополита Григория (Постникова), митрополита Арсения (Москвина), архиепископа Антония (Амфитеатрова) – о желательных путях развития высшего духовного образования. Обе реформы совместными усилиями построили систему научной и педагогической специализации преподавателей духовных академий, создали условия для ее дальнейшего совершенствования, позволили академиям стать научно-экспертными центрами, актуализировали мысль о подготовке выпускников к реальной церковной и богословской деятельности. Это было реализацией замысла реформы 1814 г., неосуществленного в период непосредственного действия Устава 1814 г., – построение академий духовных наук.

Развитие в реформах 1869 и 1884 гг. идей реформы 1814 г. свидетельствует не только об их преемстве, но и об органично-целостном пути развития русского высшего богословского образования, который, несмотря на возникающие проблемы, проводимые реформы, отдельные негативные явления, был проделан в XIX – начале XX в.

При разработке реформ 1869 и 1884 гг. был использован опыт русской системы университетского образования и западного богословского образования, однако ни одна из этих систем не могла служить русскому высшему богословскому образованию полноценным примером. Специфика богословия как науки и как учебного предмета, с одной стороны, особые отношения Церкви и государства в России, с другой, наконец, исторически сложившиеся черты русского духовного сословия и русской духовно-учебной системы, – в своем сочетании ставили перед духовными академиями проблемы, которые не только решать, но и формулировать приходилось заново. Естественно, это приводило и к ошибкам. Однако достижением было уже то, что: 1) общие проблемы были сформулированы в виде конкретных вопросов; 2) из предложенных проектов и их обсуждения удалось выделить, систематизировать и подвергнуть сравнительному анализу различные варианты ответов на эти вопросы; 3) духовно-учебные концепции Уставов 1869 и 1884 гг. получили практическую проверку, а анализ их успехов и неудач положил начало целенаправленной работе по совершенствованию высшего богословского образования.

Таким образом, реформы духовных академий 1869 и 1884 гг. были вызваны целым комплексом причин, как внешних по отношению к академиям, так и внутриакадемических. По мнению автора монографии, в обоих случаях можно выделить три внешние причины, побуждавшие к проведению реформы: 1) недовольство качеством исполнения духовными академиями их педагогической задачи; 2) неудовлетворенность положением академий по отношению к обществу и к светскому образованию и желание его изменить; 3) общие церковные реформы (контрреформы). Все внутренние причины обуславливались одной, главной, – необходимостью устранить недостатки учебного процесса и его организации и построить более удачный вариант высшего духовного образования.

Инициатива начала проведения реформ духовных академий, как 1869 г., так и 1884 г., принадлежала обер-прокурору – графу Д.А. Толстому или К.П. Победоносцеву, – который объединял все силы, готовые участвовать в реформе, и стимулировал ее поэтапное проведение. Однако нет оснований для обвинения реформ 1869 и 1884 г. в бюрократическом произволе и насильственном вмешательстве в академический процесс, ибо проводились они с привлечением церковных сил (епископат принимал участие в духовно-академических реформах на всех его этапах) и мнения практиков (к составлению проектов привлекались академические корпорации, их представители участвовали в составлении общего проекта нового Устава).

Перед авторами проектов стояли две основные практические проблемы: построение специально-богословского высшего образования, соединяющего учебную и научную задачи, и решение педагогической проблемы духовной школы в исторически сложившейся системе. Среди всех проектов, как 1868–1869 гг., так и 1882–1883 гг., проанализированных автором диссертации, можно выделить три основных направления:

1) превращение академий в богословские факультеты, с выведением из программ общеобразовательных наук;

2) преобразование академий в богословские университеты^ с введением богословской специализации;

3) сохранение богословско-гуманитарного образования, традиция которого была заложена реформой 1814 г., с богословским приоритетом и выделением менее значительных «предметов по выбору», с целью борьбы с многопредметностью.

Второй вариант лег в основу учебной концепции реформы 1869 г., третий – в основу концепции реформы 1884 г. Сложный процесс подготовки обеих реформ привел к отсутствию личного авторства в итоговых решениях, но главные идеи каждого из Уставов составили «коллективные» концепции.

Реформы 1869 и 1884 гг. решали три основные задачи: 1) сформировать систему кадров преподавателей-специалистов в разных областях богословия; 2) организовать систему подготовки специалистов, отвечающих научным и духовно-учебным запросам Русской Церкви; 3) организовать развитие богословской науки силами академических корпораций и, возможно, студентов.

Предложенная реформой 1869 г. система научной и педагогической специализации преподавателей была поддержана и укреплена реформой 1884 г. Эта система сформировала кадры отечественной духовно-учебной профессуры, позволила реализовать многие идеи высшего духовного образования, высказанные, но не осуществленные в процессе реформы 1808–1814 гг. Общим результатом действия реформ духовных академий 1869 и 1884 гг. было формирование в составе академических корпораций специалистов и разработка системы, стимулирующей и совершенствующей этот процесс. Об успешности этого процесса свидетельствовали первые плоды: общее повышение уровня высшего богословского образования, расширение историографических и источниковедческих разделов учебных курсов, введение в преподавание элементов научного анализа, начало разработки методов преподавания богословских наук. Отработки требовали только отдельные элементы этой системы, прежде всего подготовка к преподавательской деятельности.

Наиболее серьезной проблемой академических реформ 1869 и 1884 гг. стало построение учебного процесса: в этой области ни один из Уставов не смог предложить концепции, которая имела бы однозначный успех. Реализация реформ показала их недостаточную продуманность в учебных вопросах, неготовность академических корпораций к полноценному осуществлению заявленных идей, а духовно-учебной системы – к использованию подготовленных кадров. Но неудачи реформ 1869 и 1884 гг. в учебных вопросах имели и более глубокие причины. Проблемы высшего богословского образования не могли решаться автономно, в отрыве от целого комплекса смежных проблем, сопряженных с деятельностью духовных академий: педагогические проблемы, распределение по духовно-учебным местам и т. д. Поэтому ни одна модель, построенная для решения собственно богословско-образовательной задачи, не могла получить удачной реализации, а модели, учитывающие «внешние» проблемы наравне с богословско-образовательной, не достигали успеха в решении последней. Кроме того, идеи университетского образования, отечественного и зарубежного, перенесенные на академическое поприще, не всегда верно понимались, критически оценивались и корректно реализовывались в условиях русской духовно-учебной системы. Формальные заимствования должны были адаптироваться, корректироваться и наполняться реальным содержанием, но для этого необходим был опыт деятельности и его анализ.

Устав 1869 г. предоставил духовным академиям средства и возможности для развития богословской науки и распространения богословского знания, Устав 1884 г. сохранил и утвердил все эти положения. Результаты богословских исследований, проводимых членами преподавательских корпораций, выпускниками и студентами духовных академий свидетельствуют о развитии научного богословия, как общего действия двух Уставов. Расширение контактов с университетской наукой, развитие системы научных командировок способствовали устойчивому вхождению академических ученых в научно-исследовательские круги, регулярному участию в научных обществах, проектах, конференциях. Выделение новых направлений богословских исследований, формирование оригинальных концепций свидетельствовали о постепенном преодолении зависимости от западного богословия и начале этапа самостоятельного развития русской богословской науки. Однако в период действия обоих Уставов так и не удалось разрешить полностью проблем, возникающих при проведении научно-богословских исследований: церковная корректность применения научно-критических методов в богословских исследованиях; адаптация методов гуманитарных наук в богословской науке; централизованная организация систематических богословских исследований, их преемство и перспективы развития; совместимость научного поиска и церковной ответственности; разработка требований к богословским исследованиям в небогословских науках.

Каждая из реформ 1869 и 1884 гг. имела своих сторонников и оппонентов, по-разному видящих задачи высшей духовной школы и сущность ее церковного служения. Тем не менее критические замечания, высказанные современниками в адрес духовно-учебных концепций, предложенных этими реформами, имели и общее основание: ни одна из реформ не смогла построить удовлетворительной системы высшего богословского образования: первая грозила ограниченностью и фрагментарностью богословского знания, вторая – поверхностностью и рассеянностью. Однако обвинения реформы 1869 г. в «расцерковлении» академической науки, а реформы 1884 г. – в замедлении развития научного богословия – следует оценивать критически. Проблемы научно-богословских исследований, их аттестации, а также ограничительные постановления церковной власти, связанные с этими вопросами, были следствием не уставных ошибок, а сложного процесса построения научного церковного богословия.

Неудавшаяся попытка пересмотра Устава духовных академий в середине 1890-х гг. свидетельствовала о несогласованности усилий высшей церковной власти, обер-прокурора, академических корпораций, направленных на исправление недостатков духовно-академического процесса. Выявленное при этом различие взглядов на истинные причины академических проблем и разочарование академических корпораций было тревожным фактором и грозило в будущем возможным кризисом в высшей духовной школе.

Разработка и реализация реформ 1869 и 1884 гг. составили в жизни русского высшего богословского образования особый этап. В результате исследования были выделены его характерные черты:

1. Система специализации академических преподавателей, научной и педагогической, привела к появлению в академических корпорациях специалистов, компетентных и имеющих научные результаты в области своих исследований; уровень преподавания повысился, начиналась работа по методическому совершенствованию учебного процесса.

2. Внешние административные задачи, возложенные на академии Уставом 1814 г., были сняты, и академии получили возможность сосредоточиться на внутренних задачах учебного процесса и задачах, связанных с богословской наукой. Были конкретизированы церковные задачи, которые должна была решать высшая духовная школа.

3. Появились специальные научные исследования практически во всех областях богословской науки и смежных гуманитарных наук, стали формироваться научные традиции. Велась научная разработка источников в разных областях богословия (византистике, славистике, литургике, церковной археологии, истории Русской Церкви, миссионерских науках), расширение источниковой базы создало перспективу для научного развития. Расширились историографическая эрудиция академических преподавателей и выпускников, вырабатывался критический подход к историографии. Была налажена связь с наукой богословской зарубежной и светской отечественной. В некоторых областях исследований уровень академических ученых был признан и засвидетельствован внеакадемическими научными кругами.

4. Реформы 1869 и 1884 гг. предлагали две различных концепции высшего богословского образования, ни одна из которых не была признана удачной. Анализ основных идей реформ 1869 и 1884 гг. показал, что составителями было формально и упрощенно истолковано и реализовано само понятие «богословская специализация», но для более адекватного его применения должны быть решены два вопроса: о структуре богословия, как науки и предмета изучения, и об отношении богословия к другим наукам, вводимым в высшее богословское образование. Однако идеи, предложенные Уставами 1869 и 1884 гг., опыт их разработки и реализации заложили основу и стимулировали деятельность по построению более удачных и результативных моделей высшего богословского образования и наметили основные направления исследований в этой области.

Неудовлетворенность ходом учебного процесса вызывала на протяжении первых двух десятилетий XX в. неоднократные попытки изменения действующего академического Устава: в 1905–1906 гг., 1909–1910 гг., 1917–1918 гг.[1010]

К заметному результату – принятию нового Устава – привела лишь вторая из этих попыток. Но каждый этап обсуждений вопросов, связанных с высшим духовным образованием, вносил вклад в понимание проблематики. Несмотря на сиюминутные проблемы и события, главным было обсуждение и решение коренных проблем высшего духовного образования и богословской науки, а также определение их места и значения в образовании и в науке в целом. Шаг от шага проблемы формулировались более четко, понятнее становились возможные пути их решений, очевиднее положительные и отрицательные последствия этих решений. Основой для всех проектов, составляемых Советами духовных академий, официальными комиссиями при Святейшем Синоде, частными лицами, служили идеи, высказанные в процессе разработки и реализации реформ 1869 и 1884 гг. Методы использования этих идей в целом соответствовали направлению, указанному в 1896–1897 гг.: синтез, с учетом негативных последствий, к которым привели в свое время крайние решения.

Практически каждый обсуждаемый вопрос вызывал дискуссию, и палитра мнений была широка. Но, несмотря на отдельные «экстремальные» идеи, обсуждение было трезвым и всесторонним, а принимаемые решения – взвешенными и последовательными. Большинство участников этой дискуссии не сочли разумным принимать радикальные проекты и решили сохранить достижения, проверенные опытом: особую высшую богословскую школу, синтезирующую богословское и гуманитарное знание, научные достижения и церковную реальность, использование научно-критических методов и верность Преданию и святоотеческому духу, научное образование и духовную и церковную жизнь студентов и членов преподавательских корпораций. Главные «новизны» относились к двум вопросам: отношению духовных академий с высшим церковным управлением и построению учебного процесса. Первый вопрос осмыслялся в новых условиях: восстановленном Патриаршестве в Русской Православной Церкви. Патриарх однозначно был заявлен «верховным Покровителем и Почетным Членом всех духовных академий», дающим академиям «ученые поручения» и получающим отчеты об их исполнении[1011].

Введение личностного начала в высшее управление академиями внушало надежды на более своевременное, осознанное и ответственное решение многих проблем. При обсуждении проблем учебного процесса акцент был сделан на построение его в более динамичном и конструктивном варианте: соединение полноты фундаментального образования и богословской специализации по пяти выделенным направлениям, многоуровневая система активизации студенческих знаний (семинары и самостоятельные работы разного уровня, с преемством их тематики и методологии), гибкое освоение и использование «орудий» богословского познания (древних языков, необходимых методов гуманитарных наук), разработка самостоятельной научно-богословской и учебно-богословской методологии.

Главным принципом деятельности высшей духовной школы было объявлено «служение Православной Церкви разработкой и преподаванием богословской науки в связи с соприкосновенными отраслями знаний»[1012].

Для развития богословской науки было признано особенно важным не только внутреннее ее развитие, силами самих ученых-богословов, но и всесторонние контакты с университетской наукой и с Академией наук, совместные исследования, экспедиции, издания источников. Положительные примеры к этому времени были: съезды археологов, психологов, славистов, стажировка представителей духовных академий в Русском Археологическом институте в Константинополе, раскопки в Палестине, субсидируемые Академией наук, с участием представителей богословской науки. Не менее важны были тесные и систематические контакты высших богословских школ с университетами в учебных вопросах: обеспечение студентам возможности взаимного посещения лекций, а также активное привлечение университетских специалистов к преподаванию в высшей богословской школе. Этот вопрос требовал полноценного решения: с юридической, организационной, учебно-методической сторон. Особое внимание здесь было обращено на древние языки, в том числе восточные: их важность для научного богословия требовала их преподавания лучшими специалистами, в том числе университетскими.

Для решения же актуальных проблем реальной церковной жизни (миссия, борьба с сектантством, популяризация богословского знания, катехизация и т. д.) было признано разумным устроение особых обществ, отделов, в дальнейшем, возможно, особых институтов, но при активном участии представителей богословской науки и целенаправленной подготовке к подобной деятельности склонных к этому студентов.

Большая часть идей, обсуждаемых на Соборе, оказалась нереализуемой в ситуации, сложившейся в России после 1917 г. Но они не стали лишь исторической ценностью для исследователей, они явились завещанием и наследием для эпохи возрождения церковной жизни и богословского образования в наши дни.

Приложения

Приложение 1

1. Первенствующие члены Комиссии духовных училищ (митрополиты Новгородские и Санкт-Петербургские)

• Амвросий (Подобедов), митрополит 26.06.1808 – 26.03.1818

• Михаил (Десницкий), митрополит 26.03.1818 – 24.03.1821

• Серафим (Глаголевский), митрополит 29.06.1821 – 01.03.1839

2. Директоры Духовно-учебного управления при Святейшем Синоде

• Карасевский А.И. 01.04.1839 – 22.01.1855

• Домонтович И.И. (вице-директор, исполн. должность) 22.01.1855 – 12.06.1856

• Гаевский И.С. (исполн. должность) 12.06.1856 – 04.07.1856

• Сербинович К.С. 29.12.1856 – 26.01.1859

• Урусов С.Н., князь 09.02.1859 – 19.04.1864

• Домонтович И.И. (вице-директор, исполн. должность) 19.04.1864–1866

• Сухотин Ф.М. (заведующий) 1866 – 14.05.1867

3. Председатели Учебного комитета при Святейшем Синоде

• Васильев И.В., протоиерей 14.05.1867 – 27.12.1881

• Парвов А.И., протоиерей 12.01.1883 – 25.09.1897

• Смирнов П.А., протоиерей 30.09.1897 – 03.01.1906

• Арсений (Стадницкий), епископ Псковский и Порховский 06.01.1906 – 20.02.1907

• Беликов Д.Н., протоиерей 09.1907 – 11.1913

• Сергий (Страгородский), архиепископ Финляндский и Выборгский 12.1913 – 04.1917

• Аггеев К.М., протоиерей 05.1917 – 21.09 (04.10).1918

Приложение 2

Архиереи академических городов

Митрополиты Санкт-Петербургские и Новгородские[1013]

• Амвросий (Подобедов), митрополит 16.10.1799–26.03.1818

• Михаил (Десницкий), митрополит 16.03.1818–24.03.1821 (†)

• Серафим (Глаголевский), митрополит 29.06.1821–17.01.1843 (†)

• Антоний (Рафальский), митрополит 07.01.1843–04.11.1848 († 16.11)

• Никанор (Клементьевский), митрополит 20.11.1848–17.09.1856 (†)

• Григорий (Постников), митрополит 01.10.1856 – 17.06.1860 (†)

• Исидор (Никольский), митрополит 01.07.1860 – 07.09.1892 (†)

• Палладий (Раев), митрополит 18.10.1892 – 05.12.1898 (†)

• Антоний (Вадковский), митрополит 25.12.1898 – 02.11.1912 (†)

• Сщмч. Владимир (Богоявленский), митрополит 23.11.1912 – 23.11.1915

• Питирим (Окнов), митрополит 23.11.1915 – 06.03.1917

• Сщмч. Вениамин (Казанский), с 06.03.1917 – архиепископ, с 13.08.1918 – митрополит 31.07.(13.08.)1922 (†)

Митрополиты Московские и Коломенские

• Платон (Левшин), с 20.01.1775 – архиепископ, с 29.06.1787 – митрополит 13.06.1811 († 11.11.1812)

• Августин (Виноградский), епископ, с 13.06.1811 – упр. епархией, с 30.08.1814 – архиепископ, с 19.02.1818 – правящий архиепископ 03.03.1819 (†)

• Серафим (Глаголевский), митрополит 15.03.1819 – 29.06.1821

• Свт. Филарет (Дроздов),

с 03.07.1821 – архиепископ, с 22.08.1826 – митрополит 19.11.1867 (†)

• Свт. Иннокентий (Вениаминов), митрополит 05.01.1868 – 31.03.1879 (†)

• Макарий (Булгаков), митрополит 08.04.1879 – 09.06.1882 (†)

• Иоанникий (Руднев), митрополит 27.06.1882 – 17.11.1891

• Леонтий (Лебединский), митрополит 17.11.1891 – 01.08.1893 (†)

• Сергий (Ляпидевский), митрополит 09.08.1893 – 11.02.1898 (†)

• Сщмч. Владимир (Богоявленский), митрополит 21.02.1898 – 23.11.1912

• Макарий (Невский), митрополит 25.11.1912 – 20.03.1917

• Свт. Тихон (Белавин), с 13.08.1917 – митрополит, с 21.11.1917 – Патриарх Московский и всея Руси 25.03.(07.04.)1925(†)

Митрополиты Киевские и Галицкие

• Серапион (Александровский), митрополит 11.12.1803 – 24.01.1822 († 14.09.1824)

• Евгений (Болховитинов), с 24.01.1822 – архиепископ, с 16.03.1822 – митрополит 23.02.1837 (†)

• Филарет (Амфитеатров), митрополит 18.04.1837 – 21.12.1857 (†)

• Исидор (Никольский), митрополит 01.03.1858 – 01.07.1860

• Арсений (Москвин), митрополит 01.07.1860 – 28.04.1876 (†)

• Филофей (Успенский), митрополит 05.05.1876 – 29.01.1882 (†)

• Платон (Городецкий), митрополит 04.02.1882 – 01.10.1891 (†)

• Иоанникий (Руднев), митрополит 17.11.1891 – 07.06.1900 (†)

• Феогност (Лебедев), митрополит 13.08.1900 – 22.01.1903 (†)

• Флавиан (Городецкий), митрополит 01.02.1903 – 04.11.1915 (†)

• Сщмч. Владимир (Богоявленский), митрополит 23.11.1915 – 25.01.(07.02.)1918

• Антоний (Храповицкий), с 30.05.1918 – митрополит, с 1919 г. – в эмиграции

Архиепископы Казанские и Свияжские

• Григорий (Постников), с 01.03.1848 – архиепископ, с 26.08.1856 – митрополит 01.10.1856

• Афанасий (Соколов), архиепископ 03.11.1856 – 09.11.1866

• Антоний (Амфитеатров), с 09.11.1866 – епископ, с 16.04.1867 – архиепископ 08.11.1879 (†)

• Сергий (Ляпидевский), архиепископ 11.01.1880 – 21.08.1882

• Палладий (Раев), архиепископ 21.08.1882 – 29.09.1887

• Павел (Лебедев), архиепископ 29.09.1887 – 23.04.1892 (†)

• Владимир (Петров), архиепископ 07.05.1892 – 02.09.1897 (†)

• Арсений (Брянцев), архиепископ 04.10.1897 – 08.02.1903

• Димитрий (Ковальницкий), архиепископ 08.02.1903 – 26.03.1905

• Димитрий (Самбикин), архиепископ 26.03.1905 – 17.03.1908 (†)

• Никанор (Каменский), архиепископ 05.04.1908 – 27.11.1910 (†)

• Иаков (Пятницкий), с 10.12.1910 – архиепископ, с декабря 1917 г. – митрополит, с 1917 г. епархией не управлял (†1922)

Приложение 3

Ректоры духовных академий[1014]

СПбДА

• Евграф (Музалевский-Платонов), архимандрит 04.02.1809 – 11.11.1809 (†)

• Сергий (Крылов-Платонов), архимандрит 07.01.1810 – 03.03.1812

• Филарет (Дроздов), архимандрит, с 05.08.1817 – епископ Ревельский, викарий Санкт-Петербургской епархии, с 1814 г. – доктор богословия 11.03.1812 – 13.03.1819

• Григорий (Постников), архимандрит, с 07.05.1822 – епископ Ревельский, викарий Санкт-Петербургской епархии, с 1817 г. – доктор богословия 02.05.1819 – 04.01.1826

• Иоанн (Доброзраков), архимандрит, с 1825 г. – доктор богословия 30.01.1826 – 05.08.1830

• Смарагд (Крыжановский), архимандрит 27.08.1830 – 20.09.1831

• Венедикт (Григорович), архимандрит 04.11.1831 – 08.06.1833

• Виталий (Щепетев), архимандрит 08.06.1833 – 06.1837

• Николай (Доброхотов), архимандрит 05.07.1837 – 04.1841

• Афанасий (Дроздов), архимандрит с 15.08.1842 – епископ Винницкий, викарий Подольской епархии 21.04.1841 – 13.01.1847

• Евсевий (Орлинский), архимандрит с 09.03.1847 – епископ Винницкий, викарий Подольской епархии 17.01.1847 – 19.12.1850

• Макарий (Булгаков), архимандрит с 28.01.1851 – епископ Винницкий, викарий Подольской епархии, с 1847 г. – доктор богословия 20.12.1850 – 01.05.1857

• Феофан (Говоров), архимандрит 13.06.1857 – 09.05.1859

• Нектарий (Надеждин), архимандрит, с 13.09.1860 – епископ Выборгский, викарий Санкт-Петербургской епархии 17.07.1859 – 29.09.1860

• Иоанникий (Руднев), архимандрит 05.10.1860 – 13.01.1864

• Иоанн (Соколов), архимандрит, 17.01.1865 – епископ Выборгский, викарий Санкт-Петербургской епархии, с 1853 г. – доктор богословия 17.01.1864 – 09.11.1866

• Янышев Иоанн Леонтьевич, протоиерей 29.11.1866 – 19.10.1883

• Арсений (Брянцев), епископ Ладожский, викарий Санкт-Петербургской епархии 22.10.1883 – 28.03.1887

• Антоний (Вадковский), архимандрит с 03.05.1887 – епископ Выборгский, викарий Санкт-Петербургской епархии 15.04.1887 – 24.10.1892

• Борис (Плотников), архимандрит 30.10.1892 – 02.12.1893

• Никандр (Молчанов), епископ Нарвский, викарий Санкт-Петербургской епархии 13.12.1893 – 23.08.1895

• Иоанн (Кратиров), епископ Нарвский, викарий Санкт-Петербургской епархии 31.08.1895 – 16.01.1899

• Борис (Плотников), архимандрит, с 09.05.1899 – епископ Ямбургский, викарий Санкт-Петербургской епархии 17.02.1899 – 20.01.1901

• Сергий (Страгородский), архимандрит, с 25.02.1901 – епископ Ямбургский, викарий Санкт-Петербургской епархии 24.01.1901 – 15.10.1905

• Сергий (Тихомиров), архимандрит, с 06.11.1905 – епископ Ямбургский, викарий Санкт-Петербургской епархии 15.10.1905 – 21.03.1908

• Феофан (Быстров), архимандрит, с 22.02.1909 по 19.10.1910 – епископ Ямбургский, викарий Санкт-Петербургской епархии 04.02.1909 – 19.10.1910

• Георгий (Ярошевский), епископ Ямбургский, викарий Санкт-Петербургской епархии 11.1910 – 13.05.1913

• Анастасий (Александров), епископ Ямбургский, викарий Санкт-Петербургской епархии,

с 1910 г. – доктор церковной истории 30.05.1913 – 23.06.1918 (†)

МДА

• Симеон (Крылов-Платонов), архимандрит 19.08.1814 – 03.1816

• Филарет (Амфитеатров), архимандрит 16.03.1816 – 05.1819

• Кирилл (Богословский-Платонов), архимандрит, с 1822 г. – доктор богословия 07.05.1819 – 10.1824

• Поликарп (Гайтанников), архимандрит, с 1822 г. – доктор богословия 04.11.1824 – 14.12.1835

• Филарет (Гумилевский), архимандрит 12.1835 – 10.1841

• Алексий (Ржаницын), архимандрит 14.03.1847 – 25.08.1853

• Евгений (Сахаров-Платонов), архимандрит 31.08.1853 – 10.1857

• Сергий (Ляпидевский), архимандрит 04.10.1857 – 01.1861

• Савва (Тихомиров), архимандрит 10.01.1861 – 20.10.1862

• Горский Александр Васильевич, протоиерей, с 1864 г. – доктор богословия 23.10.1862 – 11.10.1875

• Михаил (Лузин), архимандрит, с 1871 г. – доктор богословия 11.02.1876 – 07.01.1878

• Смирнов Сергей Константинович, протоиерей, с 1873 г. – доктор богословия 10.04.1878 – 30.07.1886

• Христофор (Смирнов), архимандрит 30.07.1886 – 19.12.1890

• Антоний (Храповицкий), архимандрит 19.12.1890 – 19.07.1895

• Лаврентий (Некрасов), архимандрит 19.07.1895 – 07.03.1898

• Арсений (Стадницкий), архимандрит, с 26.02.1899 епископ Волоколамский, викарий Московской епархии, с 1904 г. – доктор богословия 13.03.1898 – 05.12.1903

• Евдоким (Мещерский), архимандрит, с 2/4.01.1904 епископ Волоколамский, викарий Московской епархии 09.12.1903 – 01.08.1909

• Феодор (Поздеевский), архимандрит, с 21.08.1909 – епископ Волоколамский, викарий Московской епархии 19.08. 1909 – 01.05.1917

• Сщмч. Иларион (Троицкий), архимандрит и.д. ректора 01.05.1917 – 10.09.1917

• Орлов Анатолий Петрович, протоиерей 10.09.1917 – 04.1922

• Страхов Владимир Николаевич, с 04.1922 – священник с 1922 г.

КДА

• Моисей (Антипов-Платонов), архимандрит[1015], с 1822 г. – доктор богословия 12.09.1819 – 31.12.1823

• Свт. Мелетий (Леонтович), архимандрит 01.1824 – 18.12.1826

• Кирилл (Куницкий), архимандрит 01.1827 – 05.1828

• Платон (Березин), архимандрит 05.1828 – 23.07.1828 (†)

• Смарагд (Крыжановский), архимандрит 23.08.1828 – 17.08.1830

• Иннокентий (Борисов), архимандрит, 03.10.1837 – епископ Чигиринский, викарий Киевской епархии, с 1828 г. – доктор богословия 17.08.1830 – 10.10.1839

• Иеремия (Соловьев), архимандрит 10.10.1839 – 08.03.1841

• Димитрий (Муретов), архимандрит 4.04.1841 – 23.12.1850

• Антоний (Амфитеатров), архимандрит, с 1848 г. – доктор богословия 12.01.1851 – 30.03.1858

• Израиль (Лукин), архимандрит 02.05.1858 – 05.12.1859

• Иоанникий (Руднев), архимандрит 07.12.1859 – 06.10.1860

• Филарет (Филаретов), архимандрит, с 28.07.1874 – епископ Уманский, викарий Киевской епархии 06.10.1860 – 31.12.1877

• Михаил (Лузин), архимандрит, с 22.01.1878 – епископ Уманский, викарий Киевской епархии, с 1871 г. – доктор богословия 01.1878 – 01.1883

• Сильвестр (Малеванский), архимандрит, с 20.01.1885 – епископ Каневский, викарий Киевской епархии,

с 1873 г. – доктор богословия 12.01.1883 – 05.03.1898

• Димитрий (Ковальницкий), архимандрит, с 28.06.1898 – епископ Чигиринский, викарий Киевской епархии 5.03.1898 – 27.04.1902

• Платон (Рождественский), архимандрит, с 03.06.1902 – епископ Чигиринский, викарий Киевской епархии 27.04.1902 – 08.06.1907

• Феодосий (Олтаржевский), епископ Уманский, викарий Киевской епархии 03.01.1908 – 13.08.1910

• Иннокентий (Ястребов), епископ Каневский, викарий Киевской епархии 06.10.1910 – 11.07.1914

• Василий (Богдашевский), архимандрит, с 06.08.1914 – епископ Каневский, викарий Киевской епархии,

с 1905 г. – доктор богословия 29.07.1914 – 1921

КазДА

• Иоанн (Оболенский), архимандрит 01.07.1842 – 07.05.1844

• Григорий (Митькевич), архимандрит 07.05.1844 – 13.10.1851

• Порфирий (Попов), архимандрит 24.02.1852 – 23.01.1854

• Агафангел (Соловьев), архимандрит 30.01.1854 – 04.03.1857

• Иоанн (Соколов), архимандрит, с 1853 г. – доктор богословия 17.03.1857 – 31.03.1864

• Иннокентий (Новгородов), архимандрит 31.03.1864 – 20.05.1868

• Никанор (Бровкович), архимандрит, с 1869 г. – доктор богословия 29.07.1868 – 25.05.1871

• Владимирский Александр Поликарпович, протоиерей 30.07.1871 – 19.07.1895

• Антоний (Храповицкий), архимандрит, с 07.09.1897 – епископ Чебоксарский, с 01.03.1899 – епископ Чистопольский, викарий Казанской епархии 19.07.1895 – 14.07.1900

• Алексий (Молчанов), архимандрит, с 09.09.1900 – епископ Чистопольский, викарий Казанской епархии 20.07.1900 – 26.03.1905

• Алексий (Дородницын), епископ с 27.08.1905 – Чистопольский, викарий Казанской епархии,

с 1910 г. – доктор церковной истории 05.09.1905 – 17.01.1912

• Анастасий (Александров), архимандрит, с 04.03.1912 – епископ Чистопольский, викарий Казанской епархии, с 1910 г. – доктор церковной истории 15.02.1912 – 30.05.1913

• Сщмч. Анатолий (Грисюк), архимандрит, с 29.06.1913 – епископ Чистопольский, викарий Казанской епархии 30.05.1913 – 26.03.1921

Приложение 4

Перечень докторских и магистерских диссертаций, удостоенных ученых степеней в Санкт-Петербургской, Московской, Киевской и Казанской духовных академиях в период действия Уставов духовных академий 1869 и 1884 гг. (1869 – 1909)[1016]

1. СПбДА

1.1. Докторские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1870 г. – ординарный профессор СПбДА И.В. Чельцов «Древние формы Символа веры» (СПб., 1869);

1870 г. – экстраординарный профессор СПбДА И.Ф. Нильский «Семейная жизнь в русском расколе» (СПб., 1870);

1871 г. – ординарный профессор СПбДА И.А. Чистович «Древнегреческий мир и христианство в отношении к бессмертию души и будущей жизни человека» (СПб., 1871);

1872 г. – ординарный профессор СПбДА Е.И. Ловягин «Об отношении писателей классических и библейских по воззрению христианских апологетов» (СПб., 1872);

1874 г. – экстраординарный профессор СПбДА М.О. Коялович «История воссоединения западно-русских униатов старых времен (до 1800 г.)» (СПб., 1873);

1875 г. – экстраординарный профессор СПбДА И.Е. Троицкий «Изложение веры армянской, начертанное Нерессом, каталикосом Армянским» (СПб., 1875);.

1877 г. – экстраординарный профессор СПбДА А.Л. Катанский «Догматическое учение о семи церковных Таинствах в творениях древнегреческих отцов и писателей Церкви, до Оригена включительно» (СПб., 1877);

1884 г. – доцент СПбДА Н.А. Скабаланович «Византийское государство и Церковь в XI в. от смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексия I Комнина» (СПб., 1884);

1884 г. – экстраординарный профессор СПбДА Ф.Г. Елеонский «История Израильского народа в Египте» (СПб., 1884).

В период действия Устава 1884 г. магистерские диссертации защищались на коллоквиуме, в присутствии Совета академии и особо приглашенных лиц; искомые степени присуждались Советами и утверждались Святейшим Синодом; докторские степени, без публичной защиты, присуждались Советами академий и утверждались Синодом (Устав православных духовных академий 1884 г. § 81 лит. В. П. 6).

В период действия Временных правил духовных академий (25 января 1906 г. – 3 февраля 1909 г.) докторские и магистерские степени присуждались и окончательно утверждались Советами академий (п. 4 Главных оснований Временных правил).

В перечень не включались лица, окончившие духовные академии до 1869 г., ибо им даже после 1869 г. магистерская степень присваивалась по правилам Устава 1814 г. (с рецензированием диссертации, но без публичной защиты).

1.2. Докторские диссертации, присужденные Советом академии в период действия Устава 1884 г.

1884 г. – экстраординарный профессор СПбДА Т.В. Барсов «Константинопольский патриарх и его власть над Русской Церковью» (СПб., 1878) (доктор канонического права);

1893 г. – экстраординарный профессор СПбДА Н.В. Покровский «Евангелие в памятниках иконографии, преимущественно византийских и русских» (СПб., 1892) (доктор церковной истории);

1896 г. – экстраординарный профессор СПбДА А.И. Садов «Древне-христианский церковный писатель Лактанций» (СПб., 1895) (доктор церковной истории);

1896 г. – экстраординарный профессор СПбДА В.В. Болотов, за его выдающиеся ученые труды (доктор церковной истории);

1896 г. – экстраординарный профессор СПбДА протоиерей П.Ф. Николаевский, за литературно-ученую и преподавательскую 25-летнюю деятельность (доктор церковной истории);

1899 г. – экстраординарный профессор СПбДА протоиерей С.А. Соллертинский, по вниманию к выдающимся достоинствам его ученой деятельности в области пастырского богословия и педагогики (доктор богословия);

1899 г. – экстраординарный профессор СПбДА НК. Никольский «Кирилло-Белозерский монастырь и его устройство до второй четверти XVII века, 1397–1625 гг.» (СПб., 1897) (доктор церковной истории);

1899 г. – экстраординарный профессор СПбДА А.А. Бронзов «Преподобный Макарий Египетский. Его жизнь и религиознонравственное мировоззрение» (СПб., 1899) (доктор богословия);

1901 г. – засл. экстраординарный профессор СПбДА А.И. Пономарев, за отличные труды в области церковно-исторических исследований (доктор церковной истории);

1901 г. – экстраординарный профессор СПбДА П.Н. Жуковин «Сеймовая борьба православного западно-русского дворянства с церковной унией» (СПб., 1901) (доктор церковной истории);

1904 г. – экстраординарный профессор КДА М.А. Олесницкий «Из системы христианского нравоучения» (Киев, 1896) (доктор богословия);

1904 г. – экстраординарный профессор СПбДА И.Г. Троицкий «Талмудическое учение о посмертном состоянии и конечной участи людей, его происхождение и значение в истории эсхатологических представлений» (СПб., 1904) (доктор богословия);

1904 г. – экстраординарный профессор КДА В.З. Завитневич «Алексей Степанович Хомяков. Т I. Книга 1: Молодые годы, общественная и научно-историческая деятельность Хомякова; Книга 2: Труды Хомякова в области богословия» (Киев, 1902) (доктор церковной истории);

1904 г. – обер-секретарь Святейшего Синода С.Г. Рункевич «История Русской Церкви под управлением Святейшего Синода. Том I. Учреждение и первоначальное устройство Святейшего Правительствующего Синода. 1721–1725 гг.» (СПб., 1900) (доктор церковной истории);

1904 г. – архиепископ Тверской и Кашинский Димитрий (Самбикин), во внимание к его многолетней и ценной учено-литературной деятельности (доктор церковной истории);

1904 г. – экстраординарный профессор СПбДА И.С. Палъмов «Чешские братья в своих конфессиях до начала сближения их с протестантами в конце первой четверти XVI столетия. Т I. Вып. 1: Главнейшие источники и важнейшие пособия. Вып. 2: Приложения Confessiones fidei fratrum Bohemorum» (Прага, 1904) (доктор церковной истории);

1905 г. – профессор Санкт-Петербургского историко-филологического института священник Е.П. Аквилонов «О физико-телеологическом доказательстве бытия Божия» (СПб., 1905) (доктор богословия);

1906 г. – инспектор Орловской ДС И.Е. Евсеев «Книга пророка Даниила в древнеславянском переводе. Введение и тексты» (М., 1905) (доктор богословия);

1908 г. – экстраординарный профессор СПбДА протоиерей М.И. Орлов «Литургия Василия Великого» (СПб., 1908) (доктор богословия);

1908 г. – и.д. ординарного профессора СПбДА В.С. Серебренников «Лейбниц и его учение о душе человека» (СПб., 1908) (доктор богословия).

1.3. Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1873 г. – и.д. доцента СПбДА НА. Скабаланович «Об Апокризисе Христофора Филалета» (СПб., 1873);

1874 г. – приват-доцент СПбДА И.С. Якимов «Отношение греческого перевода LXX толковников к еврейскому масоретскому тексту в книге пророка Иеремии» (СПб., 1874);

1874 г. – преподаватель Казанской ДС А.Ф. Гусев «Нравственный идеал буддизма в его отношении к христианству» (СПб., 1874);

1875 г. – преподаватель Псковской ДС С.В. Кохомский «Учение Древней Церкви об исхождении Святого Духа» (СПб., 1874);

1875 г. – преподаватель Подольской ДС М.В. Симашкевич «Пророчество Наума о Ниневии. Экзегетическое исследование, с очерком истории Ассирийского государства и историко-критическим решением вопроса о происхождении Книги пророка Наума» (СПб., 1875);

1879 г. – Дворцовой церкви великого князя Михаила Николаевича священник Г.И. Титов «История священства и левитства ветхозаветной Церкви от начала их установления при Моисее до основания Церкви Христовой и отношение их к жречеству языческому. Библейско-археологическое исследование» (Тифлис, 1878),

1879 г. – преподаватель Литовской ДС НМ. Богородский «Учение святого Иоанна Дамаскина об исхождении Св. Духа, изложенное в связи с тезисами Боннской конференции 1875 г.» (СПб., 1879);

1879 г. – преподаватель Нижегородской ДС Ф.П. Елеонский «Учение Оригена о Божестве Сына Божия и Духа Святого и об отношении Их к Богу Отцу» (СПб., 1879);

1879 г. – преподаватель Санкт-Петербургской ДС А.П. Мальцев «Историческое изложение и критический разбор основных начал нравственной философии утилитаризма» (СПб., 1879);

1879 г. – преподаватель Вятской ДС М.В. Чельцов «Полемика между греками и латинянами по вопросу об опресноках в XI–XII веках» (СПб., 1879);

1879 г. – приват-доцент СПбДА В.В. Болотов «Учение Оригена о Святой Троице» (СПб., 1879);

1880 г. – приват-доцент СПбДА Н.В. Покровский «Происхождение древнехристианской базилики» (СПб., 1880);

1881 г. – преподаватель Самарской ДС Д.Н. Дубакин «Влияние христианства на семейный быт русского общества в период до времени появления Домостроя» (СПб., 1880);

1881 г. – приват-доцент СПбДА И.С. Пальмов «Гуситское движение. Вопрос о Чаше в Гуситском движении» (СПб., 1881);

1881 г. – псаломщик православной церкви в Нью-Йорке

A. П. Лопухин «Римский католицизм в Северной Америке. Исследование о современном состоянии и причинах быстрого роста Римско-католической Церкви в Соединенных штатах Северной Америки» (СПб., 1881);

1881 г. – преподаватель Воронежской ДС В.Х. Преображенский «Восточные и западные школы во времена Карла Великого, их отношение между собой, к классическим и древнехристианским, и постановка в них богословия» (СПб., 1881);

1881 г. – помощник инспектора Санкт-Петербургской ДС В. И. Жмакин «Митрополит Даниил и его сочинения» (М., 1881);

1882 г. – преподаватель Полоцкого ДУ А.Н. Жуковин «Кардинал Гозий и Польская Церковь его времени» (СПб., 1882);

1883 г. – приват-доцент СПбДА С.А. Соллертинский «Дидактическое значение Священной истории в кругу элементарного образования» (СПб., 1883);

1883 г. – приват-доцент СПбДА А.И. Садов «Виссарион Никейский. Его деятельность на Ферраро-Флорентийском соборе, богословские сочинения и значение в истории гуманизма» (СПб., 1883);

1883 г. – преподаватель Варшавского ДУ В.З. Завитневин «Палинодия Захарии Копыстенского и ее место в истории западнорусской полемики XVI и XVII вв.» (Варшава, 1883);

1884 г. – преподаватель Александровского ДУ Г.Г. Труссман «Введение христианства в Лифляндии» (СПб., 1884);

1884 г. – преподаватель Псковской ДС Ф.А. Тихомиров «Трактаты Феофана Прокоповича о Боге едином по существу и Троичном в Лицах» (СПб., 1884).

1.4. Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1884 г.

1884 г. – преподаватель Курской ДС А.А. Бронзов «Аристотель и Фома Аквинат в отношении к их учению о нравственности» (СПб., 1884);

1885 г. – преподаватель Санкт-Петербургской ДС И.Г. Рождественский «Книга Эсфирь в текстах еврейском масоретском, греческом, древнем латинском и славянском» (СПб., 1885);

1886 г. – и.д. доцента СПбДА И.Г. Троицкий «Религиозное, общественное и государственное состояние евреев во время судей» (СПб., 1885) (Исправл. вар.: СПб., 1886);

1886 г. – преподаватель Виленского ДУ Г.В. Миркович «О времени пресуществления Святых Даров. Спор, бывший в Москве во второй половине XVII века» (Вильна, 1886);

1886 г. – инспектор 2-й Московской женской гимназии и преподаватель 1-го Московского кадетского корпуса Д.В. Цветаев «Из истории иностранных исповеданий в России в XVI и XVII веках» (М., 1886);

1886 г. – законоучитель Императорского воспитательного общества благородных девиц священник А.С. Лебедев «Вероучение ветхозаветной Церкви во времена патриархов. Опыт историко-догматического изложения» (СПб., 1886);

1886 г. – и.д. доцента СПбДА А.И. Пономарев «Собеседования святого Григория Великого о загробной жизни» (СПб., 1886);

1887 г. – и.д. доцента СПбДА иеромонах Антоний (Храповицкий) «Психологические данные в пользу свободы воли и нравственной ответственности» (СПб., 1887);

1888 г. – и.д. доцента и инспектор СПбДА иеромонах Михаил (Грибановский) «Опыт уяснения основных христианских истин естественною человеческою мыслью. Вып. I. Истина бытия Божия» (СПб., 1888);

1888 г. – преподаватель Могилевской ДС Д.И. Тихомиров «Святитель Григорий Нисский как моралист» (Могилев-на-Днепре, 1887);

1888 г. – преподаватель Санкт-Петербургского Александро-Невского ДУ И.А. Орлов «Труды святого Максима Исповедника по раскрытию догматического учения о двух волях во Христе» (СПб., 1888);

1888 г. – Благовещенской Василеостровской церкви священник И.И. Панов «Боссюэт и его проповеди» (СПб., 1888);

1889 г. – преподаватель Холмской ДС М.И. Савваитский «Исход израильтян из Египта» (СПб., 1889);

1889 г. – законоучитель Главного немецкого училища священник П. Рождественский «Южно-русский штундизм» (СПб., 1889);

1889 г. – служащий Саратовской консистории Н.С. Соколов «Раскол в Саратовском крае. Опыт исследования по неизданным материалам. Т I. Поповщина до 50-х годов настоящего столетия» (Саратов, 1888);

1891 г. – и.д. доцента СПбДА Т.А. Налимов «Вопрос о папской власти на Констанцском соборе» (СПб., 1890);

1891 г. – преподаватель Вологодской ДС В. Лебедев «Славянский перевод Книги Иисуса Навина. Исследование текста и языка» (СПб., 1890);

1892 г. – секретарь Канцелярии Святейшего Синода В.Н. Самуилов «История арианства на латинском Западе» (СПб., 1890);

1893 г. – и.д. доцента СПбДА В.С. Серебренников «Учение Локка о прирожденных началах знания и деятельности» (СПб., 1892);

1894 г. – и.д. доцента СПбДА Н.К. Никольский «О литературных трудах митрополита Климента Смолятича, писателя XII века» (СПб., 1892);

1894 г. – преподаватель Саратовской ДС П.С. Соколов «Церковная реформа императора Иосифа II» (Саратов, 1892);

1894 г. – и.д. секретаря Совета и Правления СПбДА Ф. Калугин «Зиновий, инок Оттенский, и его богословско-полемические и церковно-учительные произведения» (СПб., 1893);

1894 г. – чиновник канцелярии Святейшего Синода С.Г. Рункевин «История Минской архиепископии, 1793–1832» (СПб., 1893);

1896 г. – и.д. доцента СПбДА А.П. Рождественский «Откровение Даниилу о семидесяти седьминах. Опыт толкования 24–27 стихов IX главы Книги пророка Даниила» (СПб., 1896);

1897 г. – помощник библиотекаря СПбДА И.Е. Евсеев «Книга пророка Исайи в древнеславянском переводе» (СПб., 1897);

1897 г. – преподаватель Нижегородской ДС М.С. Пальмов «Идолопоклонство у древних евреев» (СПб., 1897);

1897 г. – помощник инспектора Смоленской ДС А.В. Ярушевин «Ревнитель Православия Константин Иванович Острожский (1461–1530) и православная Литовская Русь в его время» (Смоленск, 1896);

1898 г. – преподаватель Тульской ДС А.И. Бриллиантов «Влияние восточного богословия на западное в произведениях Иоанна Скота Эригены» (СПб., 1898);

1898 г. – преподаватель Санкт-Петербургской ДС А.В. Петровский «Апостольские литургии Восточной Церкви. Литургии Апостола Иакова, Фаддея, Мария и Евангелиста Марка» (СПб., 1898);

1899 г. – епископ Острожский Серафим (Мещеряков) «Прорицатель Валаам. Кн. Числ XXII–XXV гл.» (СПб., 1899);.

1899 г. – и.д. доцента СПбДА П.С. Смирнов «Внутренние вопросы в расколе в XVII в.» (СПб., 1898);

1899 г. – и.д. доцента СПбДА священник Е.П. Аквилонов «Новозаветное учение о Церкви. Опыт догматико-экзегетического исследования» (СПб., 1896);

1899 г. – и.д. доцента СПбДА священник М.И. Орлов «Liber Poncificalis как источник для истории римского папства и полемики против него» (СПб., 1899);

1899 г. – преподаватель Казанской ДС К.В. Харлампович «Западно-русские православные школы XVI и начала XVII в., отношение их к инославным, религиозное обучение в них и заслуги их в деле защиты православной веры и Церкви» (Казань, 1898);

1899 г. – помощник инспектора Владимирской ДС Н.К. Дагаев «История ветхозаветного канона» (СПб., 1898);

1900 г. – и.д. доцента СПбДА Д.П. Миртов «Нравственное учение Климента Александрийского» (СПб., 1900);

1900 г. – преподаватель Литовской ДС Г.Я. Киприанович «Жизнь Иосифа Семашки, митрополита Литовского и Виленского, и воссоединение западно-русских униатов с Православной Церковью в 1839 г.» (Вильна, 1897);

1900 г. – обер-секретарь Святейшего Синода А.А. Завьялов «Вопрос о церковных имениях при императрице Екатерине II» (СПб., 1900);

1901 г. – и.д. доцента СПбДА П.И. Лепорский «История Фессалоникского экзархата до присоединения его к Константинопольскому Патриархату» (СПб., 1901);

1901 г. – и.д. доцента Императорского Санкт-Петербургского университета Б.М. Мелиоранский «Георгий Кипрянин и Иоанн Иерусалимлянин, два малоизвестных борца за Православие в VIII в.» (СПб., 1901);

1903 г. – и.д. доцента СПбДА Д.И. Абрамович «Исследование о Киево-Печерском Патерике как историко-литературном памятнике» (СПб., 1902);

1904 г. – Кронштадтского Андреевского собора священник А.В. Попов «Суд и наказания за преступления против веры и нравственности по русскому праву» (Казань, 1904);

1904 г. – преподаватель Владимирской ДС Н.В. Малицкий «Борьба Галльской Церкви против пап за независимость» (М., 1903);

1904 г. – преподаватель Полтавской ДС Н.И. Сагарда «Первое соборное послание святого Апостола и Евангелиста Иоанна Богослова. Исагогико-экзегетическое исследование» (Полтава, 1903);

1904 г. – Сергиевского всей гвардии собора в г. Санкт-Петербурге протоиерей И.В. Морев «Камень веры» Стефана Яворского» (СПб., 1904);

1905 г. – ректор Санкт-Петербургской ДС архимандрит Сергий (Тихомиров) «Черты церковно-приходского и монастырского быта в писцовой книге Водской пятины 1500 г. (в связи с общими условиями жизни)» (СПб., 1905);

1905 г. – и.д. инспектора СПбДА архимандрит Феофан (Быстров) «Тетраграмма, или ветхозаветное Божественное Имя (Иегова или Яхве)» (СПб., 1905);

1906 г. – преподаватель Литовской ДС Б.В. Титлинов «Правительство Императрицы Анны Иоанновны в его отношениях к делам Православной Церкви» (Вильна, 1905);

1907 г. – и.д. доцента СПбДА И.П. Соколов «Учение Римско-католической Церкви о Таинстве Священства. Историко-догматический очерк» (СПб, 1907);

1907 г. – преподаватель Александро-Невского ДУ С.М. Зарин «Аскетизм по православно-христианскому учению. Т 1. Этико-богословское исследование. Книги 1 и 2» (СПб., 1907);

1908 г. – преподаватель Санкт-Петербургской ДС В.М. Верюжский «Афанасий, архиепископ Холмогорский. Его жизнь и труды в связи с историей Холмогорской епархии за первые 20 лет ее существования и вообще Русской Церкви в конце XVII века. Церковно-исторический очерк» (СПб., 1908);

1908 г. – Обуховской женской больницы в Санкт-Петербурге священник В. Яблонский «Пахомий Серб и его агиографические писания. Биографический и библиографически-литературный очерк» (СПб., 1908);

1909 г. – и.д. доцента СПбДА А.П. Дьяконов «Иоанн Эфесский и его церковно-исторические труды» (СПб., 1908);

1909 г. – протоиерей С.В. Петровский «Одесский Преображенский собор» (СПб., 1908);

1910 г. – Воскресенской, в Санкт-Петербурге, Мало-Коломенской церкви священник Д. Стефанович «О Стоглаве. Его происхождение, редакция и состав. К истории памятников древнерусского церковного права и богослужения» (СПб., 1909);

1910 г. – Суворовской церкви при Императорской Николаевской академии генерального штаба протоиерей Г. Шавелъский «Последнее воссоединение в Православной Церковью униатов Белорусской епархии (1833–1839)» (СПб., 1910);

1910 г. – и.д. доцента. СПбДА И.А. Карабинов «Постная Триодь. Исторический обзор ее плана, состава, редакций и славянских переводов» (СПб., 1910).

2. МДА

2.1. Докторские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1871 г. – ординарный профессор МДА архимандрит Михаил (Лузин) «О Евангелии и евангельской истории (по поводу книги Ренана «Жизнь Иисуса» опыт обзора и разбора так называемой отрицательной критики Евангелия и Евангельской истории» (М., 1865. 2-е изд.: М., 1870);

1873 г. – ординарный профессор МДА П.С. Казанский «История православного монашества в Египте» (М., 1854) (с доп. статьями: а) «Об источниках для истории монашества египетского IV и V вв.» (М., 1872) и б) «Общий очерк жизни иноков египетских в IV и V вв.» (М., 1872);

1873 г. – ординарный профессор МДА С.К. Смирнов «Филологические замечания о языке новозаветном в сличении с классическим при чтении Послания святого Апостола Павла к Ефесеям» (М., 1873);

1873 г. – ординарный профессор МДА ВЛ. Кудрявцев-Платонов «Религия, ее сущность и происхождение» (Сергиев Посад, 1871);

1874 г. – экстраординарный профессор МДА Н.И. Субботин «Происхождение ныне существующей у старообрядцев так называемой Австрийской, или Белокриницкой, иерархии. Историческое исследование» (М., 1874);

1876 г. – архимандрит Сергий (Спасский) (магистр КДА) «Полный месяцеслов Востока. Т 1. Восточная Агиология» (М., 1875);

1878 г. – профессор богословия Московского университета протоиерей А.М. Иванцов-Платонов «Ереси и расколы трех первых веков христианства. Ч. 1. Источники для истории древнейших сект» (М., 1877);

1879 г. – экстраординарный профессор МДА А.П. Лебедев «Вселенские Соборы IV и V вв. Обзор их догматических деяний в связи с направлениями школ Александрийской и Антиохийской» (М., 1879);

1881 г. – экстраординарный профессор МДА Е.Е. Голубинский «История Русской Церкви. Т I. Период первый, Киевский, или домонгольский. 1-я половина тома» (М., 1880);

1881 г. – сербский патриарший архидиакон Емилиан (Радин) «Verfassung der orthodox-serbischen und orthodox-rumänischen Particular-Kirchen un Oesterreich-Ungara. Serbien und Rumänien. I Buch. Die Verfassung der orthodox-serbischen Particular-Kirche von Karlovilz» (Praga, 1880) (степень присуждена без публичной защиты).

2.2. Докторские диссертации, присужденные Советом академии в период действия Устава 1884 г.

1884 г. – экстраординарный профессор МДА И.Д. Мансветов «Церковный устав (Типик). Его образование и судьба в Греческой и Русской Церкви» (М., 1885) (доктор церковной истории);

1891 г. – экстраординарный профессор МДА П.И. Цветков «Аврелий Пруденций Клемент» (М., 1890 (доктор богословия);

1891 г. – экстраординарный профессор МДА Н.Ф. Каптерев «Сношения Иерусалимского патриарха Досифея с русским правительством (1669–1707 гг.)» (М., 1891) (доктор церковной истории);

1893 г. – доцент МДА М.Д. Муретов «Ветхозаветный храм. Ч. I. Внешний вид храма» (М., 1890) [по дополнительному отзыву КазДА] (доктор богословия);

1894 г. – епископ Костромской и Галичский Виссарион (Нечаев), за совокупность учено-литературных трудов (доктор богословия);

1894 г. – архиепископ Тверской и Кашинский Савва (Тихомиров), за совокупность учено-литературных трудов (доктор церковной истории);

1894 г. – профессор Императорского Харьковского университета М.А. Остроумов «Введение в православное церковное право. Т I. Введение» (Харьков, 1893) (доктор канонического права);

1895 г. – доцент МДА Н.А. Заозерский «О церковной власти. (Основоположения, характер и способы применения церковной власти в различных формах устройства Церкви, по учению православно-канонического права» (Сергиев Посад, 1894) (доктор канонического права);

1896 г. – экстраординарный профессор МДА Г. А. Воскресенский «Характеристические труды 4-х редакций славянского перевода Евангелия от Марка по 112 рукописям Евангелия XI–XVI вв.» (М., 1896) и «Древне-славянское Евангелие. Евангелие от Марка по основным спискам 4-х редакций рукописного славянского евангельского текста с разночтениями их 108 рукописей Евангелия XI–XVI вв.» (Сергиев Посад, 1894) (доктор богословия);

1897 г. – экстраординарный профессор МДА В.Ф. Кипарисов «О церковной дисциплине» (СПб., 1897) (доктор богословия);

1898 г. – экстраординарный профессор МДА Н.Н. Корсунский «Перевод LXX. Его значение в истории греческого языка и словесности» (Троице-Сергиева Лавра, 1898) (доктор богословия);

1898 г. – экстраординарный профессор МДА В.А. Соколов «Иерархия Англиканской епископальной Церкви» (Сергиев Посад, 1897) (доктор богословия);

1898 г. – экстраординарный профессор СПбДА и кандидат МДА Н.Н. Глубоковский «Благовестие святого Апостола Павла по его происхождению и существу» (Сергиев Посад, 1897) (доктор богословия);

1899 г. – экстраординарный профессор МДА А.Д. Беляев «О безбожии и антихристе. Том I. Подготовление, признаки и время пришествия антихриста» (Сергиев Посад, 1899) (доктор богословия);

1899 г. – Санкт-Петербургской церкви на Сенной протоиерей К.Т. Никольский, за совокупность его учебных и специально-ученых трудов, посвященных преимущественно изучению богослужения Православной Церкви (доктор богословия);

1901 г. – экстраординарный профессор МДА С.С. Глаголев «Сверхъестественное Откровение и естественное Богопознание вне истинной Церкви» (Харьков, 1900) (доктор богословия);

1903 г. – экстраординарный профессор МДА А.И. Введенский «Религиозное сознание язычества. Т I. Основные вопросы философской истории естественных религий. Религии Индии» (М., 1902) (доктор богословия);

1903 г. – профессор богословия Харьковского Императорского университета протоиерей Т.Н. Буткевич «Религия, ее сущность и происхождение. Кн. 1» (Харьков, 1902) (доктор богословия);

1904 г. – профессор богословия Киевского Императорского университета святого Владимира протоиерей П. Светлов, за совокупность ученых богословских трудов (доктор богословия);

1904 г. – экстраординарный профессор МДА М.М. Тареев

а) «Уничижение Господа нашего Иисуса Христа. Филип. 2. 5-11. Экзегетическое и историко-критическое исследование» (М., 1901),

б) «Философия евангельской истории. Жизнь Иисуса Христа – слава Божия. Pendant к исследованию «Уничижение Господа нашего Иисуса Христа» (Сергиев Посад, 1903) (доктор богословия);

1906 г. – экстраординарный профессор МДА А. А. Спасский «История догматических движений в эпоху Вселенских Соборов (в связи с философскими учениями того времени). Т I. Тринитарный вопрос (История учения о Святой Троице» (Сергиев Посад, 1906) (доктор церковной истории);

1907 г. – экстраординарный профессор МДА А.П. Голубцов за труды: а) «Соборные Чиновники и особенности службы по ним» (М., 1907), б) «Чиновник Новгородского Софийского собора» (М., 1899), в) «Чиновник Холмогорского Преображенского собора» (М., 1903), г) «Чиновник Нижегородского Преображенского собора» (М., 1905) (доктор церковной истории);

1909 г. – бывший экстраординарный профессор МДА В.Н. Мышцын «Устройство Христианской Церкви в первые два века» (Сергиев Посад, 1909).

2.3. Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1874 г. – приват-доцент МДА Н.Ф. Каптерев «Светские архиерейские Чиновники в Древней Руси» (М., 1874);

1875 г. – священник М.И. Соболев «Действительность Воскресения Господа нашего Иисуса Христа» (М., 1874);

1878 г. – приват-доцент МДА Н.А. Заозерский «Церковный суд в первые века христианства. Историко-каноническое исследование» (Сергиев Посад, 1878);

1878 г. – Н.И. Лебедев «Сочинение Оригена против Цельса. Опыт исследования по истории литературной борьбы христианства с язычеством» (М., 1878);

1878 г. – архидиакон Емилиан (Радин) «Die Verfassung der orthodox-katholischen Kirche bei den Serben in Oesterreich-Ungarn. I Theil. Das oberste Kirchenregiment» (Werschetz, 1877);

1878 г. – преподаватель Костромской ДС Н.И. Троицкий «О происхождении первых трех канонических Евангелий. Опыт разбора гипотез Г. Эпальда и Ю. Гольцмана» (Кострома, 1878);

1879 г. – приват-доцент МДА Г.А. Воскресенский «Древний славянский перевод Апостола и его судьбы до XV века. Опыт исследования языка и текста славянского перевода Апостола по рукописям XII–XV вв.» (М., 1879);

1879 г. – священник И.Ф. Мансветов «Новозаветное учение о Церкви» (Сергиев Посад,1879);

1879 г. – А.А. Остроумов «Синезий, епископ Птолемаидский» (Сергиев Посад, 1879);

1880 г. – И.И. Соколов «Отношение протестантизма к России в XVI и XVII веках» (М., 1880);

1880 г. – приват-доцент МДА А.Д. Беляев «Любовь Божественная. Опыт раскрытия главнейших христианских догматов из начала Любви Божественной» (М., 1880);

1881 г. – преподаватель Таврической ДС И.П. Знаменский «Положение духовенства в царствование Екатерины II и Павла I» (M., 1880);

1881 г. – преподаватель Пензенской ДС А.П. Доброклонский «Сочинение Факунда, епископа Гермианского, в защиту трех глав. Историко-критическое исследование из эпохи V-го Вселенского Собора» (Сергиев Посад, 1880);

1881 г. – приват-доцент МДА В.А. Соколов «Реформация в Англии (Генрих VII и Эдуард VI» (М., 1881);

1881 г. – помощник смотрителя Севского ДУ И.В. Преображенский «Нравственное состояние русского общества в XVI веке по сочинениям Максима Грека и современным ему памятникам» (М., 1881);

1881 г. – преподаватель Тверской ДС Н.П. Розанов «Евсевий Памфил, епископ Кесарии Палестинской» (М., 1880);

1882 г. – библиотекарь и приват-доцент МДА И.П. Корсунский «Иудейское толкование Ветхого Завета. Опыт исследования в области истории толкования Ветхого Завета в период новозаветный» (Сергиев Посад, 1882);

1883 г. – преподаватель Рязанской ДС И.Ф. Перов «Епархиальные учреждения Русской Церкви в XVI и XVII вв. Историко-канонический очерк» (Рязань, 1882);

1883 г. – и.д. доцента МДА В.Ф. Кипарисов «О свободе совести» (М., 1883);

1884 г. – преподаватель Тамбовской ДС Н.Д. Молчанов «Подлинность четвертого Евангелия и отношение его к трем первым Евангелиям» (Тамбов, 1883).

2.4. Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1884 г.

1885 г. – и.д. доцента МДА М.Д. Муретов «Философия Филона Александрийского в отношении к учению Иоанна Богослова о Логосе» (М., 1885);

1885 г. – Харьковского кафедрального собора священник Т.И. Буткевич «Жизнь Господа нашего Иисуса Христа» (М.,

1883);

1885 г. – церкви Московского почтамта священник Г.М. Дьяченко «К апологии христианства. О приготовлении рода человеческого к принятию христианства. Опыт богословского и историко-философского исследования» (М., 1884);

1885 г. – законоучитель Ковенской гимназии священник Н.Д. Извеков «Иерархия Северо-Африканской Церкви» (Вильна,

1884);

1885 г. – законоучитель Лицея цесаревича Николая священник И.И. Соловьев «О Книге пророка Ионы» (М., 1884);

1885 г. – и.д. доцента МДА В.Н. Велтистов «Грех, его происхождение, сущность и следствия» (М., 1885);

1886 г. – и.д. доцента МДА А.В. Мартынов «Учение святого Григория, епископа Нисского, о природе человека. Опыт исследования в области христианской философии IV века» (М., 1886);

1886 г. – преподаватель Вифанской ДС Н.П. Добронравов «Книга пророка Иоиля» (М., 1885);

1887 г. – Скорбященской церкви при тюремном замке в Самаре священник Н.И. Боголюбский «Ислам, его происхождение и сущность по сравнению с христианством» (Самара, 1885);

1887 г. – и.д. доцента МДА М.А. Остроумов «История философии в отношении к Откровению» (Харьков, 1886);

1887 г. – и.д. доцента МДА И.А. Татарский «Симеон Полоцкий (его жизнь и деятельность). Опыт исследования из истории просвещения и внутренней церковной жизни во второй половине XVII века» (М., 1886) (особое мнение о неудовлетворительности защиты ректора епископа Христофора (Смирнова), направлена Святейшим Синодом для вторичного коллоквиума в КазДА; см. диссертации, защищенные в КазДА);

1887 г. – села Николаевской Тумы Казанской губернии священник С.И. Остроумов «Разбор сведений Евсевия Кесарийского и блаженного Иеронима Стридонского о греческих апологетах христианства II века» (М., 1886);

1887 г. – смотритель Шацкого ДУ П.И. Соколов «История ветхозаветных писаний в христианской Церкви от начала христианства до Оригена включительно» (М., 1886);

1888 г. – преподаватель Тамбовской ДС А.Н. Коржавин «Учение об оправдании по символическим книгам лютеран» (Тамбов, 1886);

1888 г. – преподаватель Самарской ДС А.И. Струнников «Вера, как уверенность, по учению Православия» (Самара, 1887);

1889 г. – преподаватель Севского ДУ А.М. Клитин «Подлинность посланий святого Апостола Павла к Тимофею и Титу. Критико-исагогический опыт» (Киев, 1888);

1889 г. – преподаватель Ярославской ДС К.Н. Смирнов «Обозрение источников истории Первого Вселенского Никейского собора» (Ярославль, 1888);

1890 г. – и.д. доцента МДА А.П. Шостъин «Источники и предмет догматики, по воззрениям католических богословов последнего полустолетия» (Харьков, 1889);

1891 г. – и.д. доцента МДА А.И. Введенский «Вера в Бога, ее происхождение и основания. Положительное решение вопроса в связи с историко-критическим изучением его в текущем столетии» (М., 1891);

1891 г. – и.д. доцента МДА А.А. Жданов «Откровение Господа о семи азийских Церквах. Опыт изъяснения первых трех глав Апокалипсиса. М., 1891);

1891 г. – преподаватель Воронежской ДС Н.Н. Глубоковский «Блаженный Феодорит, епископ Кирский. Его жизнь и литературная деятельность. Церковно-историческое исследование. Т I и II» (М., 1890);

1891 г. – преподаватель Тверской ДС Д.И. Скворцов «Дионисий Зобниновский, архимандрит Троице-Сергиева монастыря (ныне Лавры)» (Тверь, 1890);

1891 г. – преподаватель Херсонского ДУА.Я. Дородницын «

Церковно-законодательная деятельность Карла Великого (768–814)» (М., 1889);

1892 г. – и.д. доцента МДА А.П. Голубцов «Прения о вере, вызванные делом королевича Вольдемара и царевны Ирины Михайловны» (М., 1891);

1893 г. – и.д. инспектора МДА архимандрит Григорий (Борисоглебский) «Третье великое благовестническое путешествие святого Апостола Павла. Опыт историко-экзегетического исследования» (Сергиев Посад, 1892);

1893 г. – преподаватель Вифанской ДС Н.И. Виноградов «Притчи Господа нашего Иисуса Христа» (М., 1892);

1893 г. – преподаватель Таврической ДС священник Н.И. Ильинский «а) Синтагма Матфея Властаря. Исследование» (М., 1892), б) «Собрание по алфавитному порядку всех предметов, содержащихся в Священных и Божественных канонах, составленное и обработанное смиреннейшим иеромонахом Матфеем, или Алфавитная Синтагма Матфея Властаря. Перевод с греческого» (Симферополь, 1892);

1893 г. – инспектор классов Тульского ЕЖУ священник Д.С. Глаголев «Второе великое путешествие святого Апостола Павла с проповедью Евангелия (Деян. XV, 40 – XVIII, 22). Опыт историко-экзегетического исследования» (Тула, 1893);

1893 г. – преподаватель Звенигородского ДУ Н.Г. Попов «Император Лев Мудрый и его царствование в церковно-историческом отношении» (Сергиев Посад, 1892);

1893 г. – чиновник Московского главного архива Министерства иностранных дел С.А. Белокуров «Арсений Суханов. Часть I. Биография Арсения Суханова» (М., 1891);

1894 г. – преподаватель Карачевской учительской семинарии И. Т. Назарьевский «Послание святого Апостола Павла к Филиппийцам. Опыт исагогического и экзегетического исследования» (Сергиев Посад, 1893);

1894 г. – преподаватель Бирючинского ДУ Д.Г. Наумов «Филарет, митрополит Московский, как канонист» (М., 1893);

1894 г. – и.д. доцента МДА В.Н. Мышцын «Учение святого Апостола Павла о законе дел и законе веры» (Сергиев Посад, 1894);

1895 г. – настоятель церкви при Русской миссии в Афинах архимандрит Сергий (Страгородский) (кандидат СПбДА) «Православное учение о спасении» (Сергиев Посад, 1895);

1895 г. – преподаватель Вифанской ДС И.П. Николин «Деяния Святых Апостолов. Опыт историко-критического введения» (Сергиев Посад, 1895);

1896 г. – законоучитель Нежинского Историко-филологического института священник П.Я. Светлов «Значение Креста в деле Христовом. Опыт изъяснения догмата искупления» (Киев, 1893);

1896 г. – и.д. доцента МДА С.С. Глаголев «О происхождении и первобытном состоянии рода человеческого» (М., 1894);

1896 г. – помощник инспектора МДА И.Д. Андреев «Константинопольские патриархи от времени Халкидонского Собора до Фотия. Вып. I» (Сергиев Посад, 1895);

1896 г. – смотритель Черкасского ДУ кандидат КДА К.А. Чемена «Происхождение и сущность ессейства. Опыт историко-критического исследования» (Черкассы, 1894);

1896 г. – преподаватель Рязанской ДС А.Ф. Карашев «Учение Двенадцати Апостолов» (Рязань, 1895);

1896 г. – преподаватель Харьковской ДС К.П. Силъненков «Прощальная беседа Спасителя с учениками. Ев. Иоанна XIII, 31 – XVI, 33. Опыт истолкования» (Харьков, 1895);

1896 г. – преподаватель Харьковской ДС Н.Н. Страхов «Брак, рассматриваемый в своей природе и со стороны формы его заключения» (Харьков, 1893; в новой редакции эта книга вышла в 1895 г. под загл.: «Христианское учение о браке и противники этого учения»);

1896 г. – и.д. доцента МДА А.А. Спасский «Историческая судьба сочинений Аполлинария Лаодикийского, с кратким предварительным очерком его жизни» (Сергиев Посад, 1895);

1897 г. – смотритель Жировицкого ДУ П.Ф. Полянский «Первое послание святого Апостола Павла к Тимофею. Опыт историко-экзегетического исследования» (Сергиев Посад, 1897);

1897 г. – и.д. доцента МДА И.В. Попов «Естественный нравственный закон» (Сергиев Посад, 1897);

1897 г. – преподаватель Починковского ДУ Н.Д. Тихомиров «Галицкая митрополия. Церковно-историческое исследование» (СПб., 1896);

1898 г. – инспектор Новгородской ДС иеромонах Евдоким (Мещерский) «Святой Апостол и Евангелист Иоанн Богослов. Его жизнь и благовестнические труды» (Сергиев Посад, 1898);

1898 г. – преподаватель Кишеневской ДС С.Д. Маргаритов «Лютеранское учение в его историческом развитии при жизни Мартина Лютера» (Кишенев, 1898);

1898 г. – преподаватель Саратовской ДС А.А. Прозоровский «Сильвестр Медведев (его жизнь и деятельность). Опыт церковноисторического исследования» (М., 1896);

1898 г. – преподаватель Вологодской ДС И.А. Тюрнин «Книга пророка Софонии. Историко-экзегетическое исследование» (Сергиев Посад, 1897);

1898 г. – священник И.В. Арсеньев «Ультрамонтанское движение в XIX столетии до Ватиканского собора (1869–1870 г.) включительно» (Харьков, 1895);

1900 г. – помощник столоначальника Хозяйственного управления при Святейшем Синоде М.Н Сменцовский «Братья Лихуды. Опыт исследования из истории церковного просвещения и церковной жизни конца XVII и начала XVIII веков» (СПб., 1899);

1900 г. – преподаватель Нижегородского ЕЖУ Н.М. Боголюбов «Теизм и пантеизм. Опыт выяснения логического взаимоотношения данных систем» (Нижний Новгород, 1899);

1900 г. – делопроизводитель статистического отделения Училищного совета при Святейшем Синоде П.Н. Луппов «Христианство у вотяков со времени первых исторических известий о них до XIX века» (СПб., 1899);

1900 г. – преподаватель Вифанской ДС И.А. Артоболевский «Первое путешествие святого Апостола Павла с проповедью Евангелия. Опыт историко-экзегетического исследования» (Сергиев Посад, 1900);

1901 г. – помощник инспектора и и.д. доцента МДА А.И. Покровский «Библейское учение о первобытной религии. Опыт библейско-апологетического исследования» (Сергиев Посад, 1901);

1901 г. – преподаватель Вифанской ДС Д.И. Введенский «Учение Ветхого Завета о грехе» (Сергиев Посад, 1901);

1902 г. – преподаватель Холмской ДС М.П. Кобрин «День очищения в Ветхом Завете. Библейско-археологическое исследование» (Холм, 1902);

1902 г. – преподаватель Рижской ДС М.М. Тареев «Искушение Господа нашего Иисуса Христа» (новое изд.: М., 1900);

1902 г. – инспектор Уфимской ДС архимандрит Фаддей (Успенский) «Единство книги пророка Исайи» (Сергиев Посад, 1901);

1903 г. – и.д. доцента МДА иеромонах Иосиф (Петровых) «История иудейского народа по археологии Иосифа Флавия. Опыт критического разбора и обработки» (Сергиев Посад, 1903);

1903 г. – и.д. доцента МДА Н.Г. Городенский «Нравственное сознание человечества» (Сергиев Посад, 1903);

1903 г. – и.д. доцента МДА П.В. Тихомиров «Пророк Малахия» (Сергиев Посад, 1903);

1904 г. – ректор Подольской ДС протоиерей Н.П. Малиновский «Православное догматическое богословие. Часть первая. Харьков, 1895. Часть вторая. Первая половина» (Ставрополь, 1903);

1904 г. – преподаватель Тульской ДС В.С. Яворский «Символические действия пророка Осии (последовательное толкование первых трех глав Книги пророка Осии)» (Сергиев Посад, 1903);

1905 г. – московской Сергиевской в Рогожской слободе церкви священник И.А. Орфанитский «Историческое изложение догмата об искупительной жертве Господа нашего Иисуса Христа» (М, 1904);

1906 г. – и.д. доцента МДА С.И. Смирнов «Духовный отец в древней Восточной Церкви. Истории духовничества на Востоке. Ч. I. Период Вселенских Соборов» (Сергиев Посад, 1906);.

1906 г. – помощник секретаря Совета и Правления МДА М.И. Бенеманский «O лро/егрод vopog императора Василия Македонянина. Его происхождение, характеристика и значение в церковном праве. Выпуск первый» (Сергиев Посад, 1906);

1907 г. – преподаватель Калужской ДС И.И. Троицкий «Обозрение источников начальной истории египетского монашества» (Сергиев Посад, 1907);

1907 г. – и.д. доцента МДА П.П. Соколов «Вера. Психологический очерк» (М., 1902);

1908 г. – и.д. доцента МДАА.П. Орлов «Тринитарные воззрения Илария Пиктавийского. Историко-догматическое исследование» (Сергиев Посад, 1908);.

1909 г. – и.д. доцента МДА И.М. Громогласов «Определение брака в Кормчей и значение их при исследовании вопроса о форме христианского бракозаключения. Выпуск I. Введение. Определение брака в 48 гл. кормчей (Градск. Зак. Гр. 4, гл. 1)» (Сергиев Посад, 1908);

1909 г. – преподаватель Псковской ДС Н.Н. Серебрянский «Очерки по истории монастырской жизни в Псковской земле с критико-библиографическим обзором литературы и источников по истории Псковского монашества» (М., 1908);

1910 г. – и.д. доцента МДА священник Е.А. Воронцов «Домасоретская и масоретская Библия, как манускрипт, в связи с историей древнееврейского письменного дела. Выпуск первый. Общие положения» (Сергиев Посад, 1909).

3. КДА

3.1. Докторские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1872 г. – ординарный профессор КДА К.И. Скворцов «Исследование вопроса об авторе сочинений, известных под именем Дионисия Ареопагита» (Киев, 1871);

1872 г. – ординарный профессор КДА В.Ф. Певницкий «Святой Григорий Двоеслов» (Киев, 1871);

1873 г. – инспектор КДА архимандрит Сильвестр (Малеванский) «Учение о Церкви в первые три века христианства» (Киев, 1872);

1873 г. – ординарный профессор КДА И.И. Малышевский «Александрийский патриарх Мелетий Пигас и его участие в делах Русской Церкви» (Киев, 1872);

1873 г. – ординарный профессор КДА Д.В. Поспехов «Книга премудрости Соломона; ее происхождение и отношение к иудейско-александрийской философии» (Киев, 1873);

1875 г. – экстраординарный профессор КДА Н.И. Петров «О происхождении и составе славяно-русского печатного пролога» (Киев, 1875);

1876 г. – экстраординарный профессор КДА А.А. Олесницкий «Святая Земля. Том I: Иерусалим и его древние памятники» (Киев, 1875);

1877 г. – экстраординарный профессор КДА С.М. Сольский «Сверхъестественный элемент в Новозаветном Откровении, по свидетельствам Евангелий и Посланий святого Апостола Павла» (Киев, 1877);

1877 г. – экстраординарный профессор КДА А.Д. Воронов «Главнейшие источники для истории святых Кирилла и Мефодия» (Киев, 1877);

[1877 г. – экстраординарный профессор КДА Ф.А. Терновский – диссертация на степень доктора русской истории «Изучение византийской истории и ее тенденциозное приложение в древней Руси» (Киев, 1877) (защищена на историко-филологическом факультете Киевского университета святого Владимира)];

1881 г. – профессор Санкт-Петербургского университета протоиерей М. Горчаков «О тайне супружества – происхождение, историко-юридическое значение и каноническое достоинство 50-й главы печатной Кормчей» (СПб., 1880).

3.2. Докторские диссертации, присужденные Советом академии в период действия Устава 1884 г.

1891 г. – экстраординарный профессор КДА А.В. Розов «Христианская Нубия. Ч. I. Источники для истории христианства в Нубии. Историко-критическое и церковно-археологическое исследование» (Киев, 1890) (доктор церковной истории);

[1901 г. – экстраординарный профессор КДА В.Н. Малинин «Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послание» (Киев, 1901), по присуждению историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета (доктор русской словесности)];

1902 г. – экстраординарный профессор КДА Н.М. Дроздов «О происхождении Книги Товита» (Киев, 1901) (доктор богословия);

1904 г. – экстраординарный профессор КДА К.Д. Попов «Блаженный Диадох (V-го века), епископ Фотики, древнего Эпира, и его творения. Т I. Творения блаженного Диадоха» (Киев, 1903) (доктор богословия);

1904 г. – епископ Псковский Арсений (Стадницкий) «Исследования и монографии по истории Молдавской Церкви» (СПб., 1904) (доктор церковной истории);

1904 г. – хранитель Главного архива Министерства иностранных дел С.А. Белокуров, за совокупность ученых трудов (доктор церковной истории);

1905 г. – экстраординарный профессор КДА протоиерей Ф.И. Титов «Западная Русь в борьбе за веру и народность. Т I, II» (Киев, 1905) (доктор церковной истории);

1905 г. – экстраординарный профессор КДА Д.И. Богдашевский «Послание святого Апостола Павла к Ефессянам» (Киев, 1904) (доктор богословия);

1906 г. – экстраординарный профессор КДА А.И. Булгаков за сочинения: а) «Старокатолическое и христиано-католическое богослужение и его отношение к римско-католическому богослужению и вероучению» (Киев, 1901); б) «О законности и действительности англиканской иерархии с точки зрения Православной Церкви. Вып. 1» (Киев, 1906) (доктор богословия);

[1907 г. – ординарный профессор КДА Н.И. Петров Советом Императорского Харьковского университета удостоен степени доктора русского языка и словесности honoris causa].

3.3. Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1873 г. – приват-доцент КДА С.А. Терновский «Икона» («Архив Юго-Западной России». Ч. I. Т V), с предисловием и введением «Исследование о подчинении Киевской митрополии Московскому Патриархату» (Киев, 1872);

1874 г. – приват-доцент КДА М. А. Олесницкий «Книга Екклезиаста» (Киев, 1873);

1876 г. – приват-доцент Н.М. Дроздов «Исторический характер Книги Иудифь» (Киев, 1876);.

1877 г. – приват-доцент КДА М.Ф. Ястребов «Учение Аугсбургского исповедания и его апологии о первородном грехе» (Киев, 1877);

1877 г. – А.П. Красовский «Фомы, архидиакона Спалатского, история Салонских и Сплетских епископов» (Киев, 1877);

1877 г. – П.И. Чудецкий «Опыт исторического исследования о числе монастырей русских, закрытых в XVIII и XIX вв.» (Киев, 1877);

1878 г. – А.С. Царевский «Происхождение и состав Первой и Второй книги Паралипоменон» (Киев, 1878);

1878 г. – приват-доцент КДА В.Н. Малинин «Исследование “Златоструя” по рукописи XII в. Императорской публичной библиотеки» (Киев, 1878),

1878 г. – приват-доцент КДА Ф.Ф. Гусев «Изложение и критический разбор нравственного учения Шопенгауера» (Киев, 1877);

1878 г. – Н. Трипольский «Униатский митрополит Ипатий Поцей и его проповедническая деятельность» (Киев, 1878);

1880 г. – приват-доцент КДА К.Д. Попов «Тертуллиан, его теория христианского знания и основные начала его богословия» (Киев, 1880);

1881 г. – ректор Сербской православной ДС в г. Заре архимандрит Никодим (Милаш) (кандидат КДА) «Историко-канонический взгляд на учреждение новой сербско-румынской митрополии» (Белград, 1873) (без публичной защиты);

1883 г. – Г.О. Булашев «Преосвященный Ириней Фальковский, епископ Чигиринский» (Киев, 1883);

1883 г. – С.Т. Голубев «Киевский митрополит Петр Могила и его сподвижники» (Киев, 1883).

3.4. Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1884 г.

1884 г. – смотритель Киево-Подольского ДУ С.И. Трегубов «Религиозный быт русских и состояние духовенства в XVIII в., по мемуарам иностранцев» (Киев, 1884);

1885 г. – и.д. доцента КДА Ф.С. Орнатский «Учение Шлейермахера о религии» (Киев, 1884);

1885 г. – преподаватель Киевской ДС П.П. Забелин «Права и обязанности пресвитеров по основным законам Христианской Церкви и по церковно-гражданским постановлениям Русской Церкви» (Киев, 1884 и 1885);

1886 г. – и.д. доцента КДА Ф.Я. Покровский «Разделение еврейского царства на царство Иудейское и Израильское» (Киев, 1885);

1886 г. – С.А. Булатов «Древнееврейские монеты» (Киев, 1886);

1887 г. – А.И. Булгаков «Очерки истории методизма. 2-й вып.» (Киев, 1887);

1887 г. – преподаватель Киевской ДС П.А. Калачинский «Философское пессимистическое миросозерцание Шопенгауэра и его отношение к христианству. Критическое исследование» (Киев, 1887);

1888 г. – смотритель Холмского ДУ иеромонах Гедеон (Покровский) «Археология и символика ветхозаветных жертв» (Казань, 1888);

1889 г. – преподаватель Волынской ДС Г. Я. Крыжановский «Рукописные Евангелия киевских книгохранилищ. Исследование языка и сравнительная характеристика текста» (Киев, 1889);

1890 г. – и.д. доцента КДАД.И. Богдашевский «Лжеучители, обличаемые в Первом Послании святого Апостола Иоанна» (Киев,

1890);

1891 г. – лектор английского языка КДА Н.К. Маккавейский «Археология истории страданий Господа Иисуса Христа» (Киев,

1891);

1892 г. – и.д. доцента КДА В.П. Рыбинский «Древнееврейская суббота» (Киев, 1892);

1894 г. – и.д. доцента КДА Ф.И. Титов «Первое Послание святого Апостола Павла к Фессалоникийцам» (Киев, 1893);

1894 г. – преподаватель Второго Орловского ДУ Я.И. Горожанский «Дамаскин Семенов Руднев, епископ Нижегородский (1737–1795), его жизнь и труды» (Киев, 1894);

1894 г. – помощник смотрителя Каменецкого ДУ И.А. Олесницкий «Символическое учение лютеран о Таинстве Евхаристии и несостоятельность этого учения» (Каменец-Подольск, 1894);

1894 г. – преподаватель Кишеневской ДС А.Г. Стадницкий «Гавриил Банулеско-Бодони, экзарх Молдо-Влахийский и митрополит Кишиневский» (Кишинев, 1894);

1895 г. – преподаватель Калужского ДУ Д. Смирнов «Празднование Воскресного дня, его история и значение» (Киев, 1894);

1897 г. – секретарь Совета КДА С.А. Песоцкий «Святой пророк Даниил, его время, жизнь и деятельность» (Киев, 1897);

1898 г. – и.д. доцента КДА Н.Ф. Мухин «Послание святого Апостола Павла к Колоссянам» (Киев, 1897);

1899 г. – и.д. доцента и инспектор КДА иеромонах Платон (Рождественский) «Древний Восток при свете Божественного Откровения» (Киев, 1898);

1900 г. – преподаватель Черниговской ДС М.Д. Благовещенский «Книга Плач Иеремии. Опыт исагогико-экзегетического исследования» (Киев, 1899);

1901 г. – и.д. доцента КДА А.А. Глаголев «Ветхозаветное библейское учение об ангелах» (Киев, 1900);

1901 г. – ректор Волынской ДС архимандрит Феодосий (Олтаржевский) «Палестинское монашество в IV–VI вв.» (Киев, 1899);

1902 г. – и.д. доцента КДА И.А. Бродовин «Книга пророка Осии. Введение и экзегезис» (Киев, 1901);

1902 г. – смотритель Калужского ДУ иеромонах Георгий (Ярошевский) «Соборное послание святого Апостола Иакова. Опыт исагогико-экзегетического исследования» (Киев, 1901);

1903 г. – законоучитель Харьковского Коммерческого училища священник И.И. Филевский «Учение Православной Церкви о Священном Предании. Апологетическое исследование» (Харьков, 1902);

1903 г. – старший цензор Санкт-Петербургского Цензурного комитета архимандрит Антонин (Грановский) «Книга пророка Баруха» (СПб., 1902);

1903 г. – смотритель Архангельского ДУ М.С. Григоревский «Учение святого Иоанна Златоуста о браке» (Архангельск, 1902);

1903 г. – помощник инспектора КДА М.Э. Поснов «Идея завета Бога с израильским народом в Бетхом Завете» (Богуслав, 1902);

1903 г. – преподаватель Смоленской ДС Д. Вишневский «Киевская Академия в первой половине XVIII столетия» (Киев, 1903);

1904 г. – инспектор Ставропольской ДС священник Г.М. Ключарев «История ветхозаветного священства до заключения священного канона» (Ставрополь, 1903);

1904 г. – настоятель соборной церкви в г. Глухове священник А. В. Бургов «Православное догматическое учение о первородном грехе» (Киев, 1904);

1904 г. – преподаватель Псковской ДС А. Замятин «Покаяние и его значение для нравственной жизни христианина» (Киев, 1904);

1904 г. – и.д. доцента КДА В.И. Экземплярский «Библейское и святоотеческое учение о сущности священства» (Киев, 1904);

1904 г. – помощник инспектора Харьковской ДС П.М. Красин «Государственный культ израильского десятиколенного царства» (Киев, 1904);

1905 г. – преподаватель Калужской ДС И.П. Четвериков «О Боге как личном Существе» (Киев, 1904);

1905 г. – помощник смотрителя Мариупольского ДУ М.Н. Скабалланович «Первая глава Книги пророка Иезекииля. Опыт изъяснения» (Мариуполь, 1904);

1905 г. – преподаватель Боронежской ДС В.Д. Попов «возвращение иудеев из плена Бавилонского и первые годы их жизни в Палестине до прибытия Ездры» (Киев, 1905);

1905 г. – библиотекарь КДА А. Крыловский «Львовское ставропигиальное братство» (Киев, 1904);

1906 г. – преподаватель Екатеринославской ДС В.И. Фаминский «Религиозно-нравственные воззрения Л. Аннея Сенеки (философа) и их отношение к христианству» (Киев, 1906);

1906 г. – смотритель Каменец-Подольского ДУ А. Неселовский (вып. 1890 г.) «Чины хиротесий и хиротоний. Опыт историко-археологического исследования» (Киев, 1906);

1906 г. – преподаватель Донской ДС Н.В. Лысогорский «Московский митрополит Платон Левшин как противораскольничий деятель» (Киев, 1906);

1907 г. – и.д. доцента КДА Ф.И. Мищенко «Речи святого Апостола Петра в книге Деяний Апостольских» (Киев, 1907);

1907 г. – надзиратель Киево-Софийского ДУ В.П. Родников «Первая Книга Маккавеев. Исагогическое исследование» (Киев,

1907);

1907 г. – преподаватель Черниговской ДС С. Савинский «Эсхатологическая беседа Христа Спасителя (о последних судьбах мира). Мф. 24. 1-51. Марк. 13. 1-37. Лук. 21. 5-36. Опыт исагогико-экзегетического исследования» (Киев, 1906);

1907 г. – смотритель Киево-Подольского ДУ священник Н.А. Шпанинский «Киевский митрополит Арсений Могилянский и состояние Киевской митрополии в его правление (1757–1770 гг.)» (Киев, 1907);

1907 г. – законоучитель Одесской мужской гимназии священник С. Лобаневский «Святой Антоний Великий» (Киев, 1907);

1907 г. – и.д. доцента КДА священник Н.С. Гроссу «Преподобный Феодор Студит. Его время, жизнь и творения» (Киев, 1907);

1907 г. – учитель Шамовской церковно-учительской школы Д. Знаменский «Учение святого Апостола Иоанна Богослова в четвертом Евангелии о Лице Иисуса Христа» (Киев, 1907);

1909 г. – и.д. доцента КДА П.П. Кудрявцев «Абсолютизм или релятивизм? Опыт историко-критического изучения чистого эмпиризма новейшего времени в его отношении к нравственности и религии. Вып. 1» (Киев, 1908);

1909 г. – инспектор классов Тифлисского ЕЖУ протоиерей Корнилий Кекелидзе «Литургические грузинские памятники в отечественных книгохранилищах и их научное значение» (Тифлис, 1908);

1909 г. – законоучитель Вятской Мариинской женской гимназии священник Ф. Иванов «Церковь в эпоху Смутного времени на Руси» (Екатеринослав, 1906);

1909 г. – преподаватель Владимирской ДС А.Я. Рождественский «Символические и богослужебные книги Англиканской Церкви как выражение ее веросознания» (Киев, 1908);

1909 г. – преподаватель Екатеринославской ДС В.А. Беднов «Православная Церковь в Польше и Литве (по Volumina Legum)» (Екатеринослав, 1908);

1909 г. – преподаватель Казанской ДС Н.П. Смирнов «Терапевты и сочинение Филона Иудея «О жизни созерцательной» (Киев, 1909);

1910 г. – законоучитель Санкт-Петербургской Ларинской гимназии священник Константин Аггеев «Христианство и его отношение к благоустроению земной жизни. Опыт критического изучения и богословской оценки раскрытого К.Н. Леонтьевым понимания христианства» (Киев, 1909);

1910 г. – преподаватель Самарской ДС А. Чекановский «К уяснению учения о самоуничижении Господа нашего Иисуса Христа (изложение и критический разбор кенотических теорий о Лице Иисуса Христа» (Самара, 1909);

1910 г. – чиновник Канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода В.И. Барвинок «Никифор Влеммид и его сочинения» (Киев, 1909);

1910 г. – преподаватель Воронежской ДС В. Преображенский «Славяно-русский скитский Патерик» (Киев, 1909);

1910 г. – и.д. доцента КДА иеромонах Анатолий (Грисюк) «Исторический очерк сирийского монашества до половины VI века» (Киев, 1910).

1911 г. – законоучитель Киевского военного училища священник Евгений Капралов «Религиозно-нравственное учение пророков Амоса и Осии (опыт библейско-богословского исследования)» (Киев, 1910);

1911 г. – законоучитель Пажеского Его Императорского Величества корпуса протоиерей Михаил Лисицын «Первоначальный Славяно-русский Типикон. Историко-археологическое исследование» (Киев, 1910);

4. КазДА

4.1. Докторские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1873 г. – ординарный профессор КазДА П.В. Знаменский «Приходское духовенство в России со времени реформы Петра» (Казань, 1872);

1873 г. – ординарный профессор КазДА И.Я. Порфирьев «Апокрифические сказания о ветхозаветных лицах и событиях» Казань, 1873);

1873 г. – ординарный профессор КазДА М.Я. Красин «Творение Августина “De civitate Dei” как апология христианства в борьбе с римским язычеством» (Казань, 1873);

1873 г. – бывший ординарный профессор КазДА Г.С. Саблуков «Сличение мухаммеданского учения о именах Божиих с христианским о них учением» (Казань, 1873) (без публичной защиты, во внимание к его ученым трудам и указанному капитальному сочинению);

1878 г. – доцент КазДА Н.Я. Беляев «Римско-католическое учение об удовлетворении Богу со стороны человека» (Казань, 1876);

1878 г. – епископ Нижегородский Хрисанф (Ретивцев) «Религии древнего мира в их отношении к христианству: В 3 т.» (Т. I: СПб., 1872; Т II: Там же, 1875; Т III: Там же, 1878) (без публичной защиты);

1881 г. – доцент КазДА Ф.А. Курганов «Отношения между церковною и гражданскою властью в Византийской империи в эпоху образования и окончательного установления характера этих взаимоотношений (325–565)» (Казань, 1880);

1881 г. – экстраординарный профессор КазДА И.С. Бердников «Государственное положение религии в Римско-Византийской империи. Т I» (Казань, 1881);

1883 г. – экстраординарный профессор КазДА Н.И. Ивановский «Критический разбор учения не приемлющих священства старообрядцев о Церкви и Таинствах» (Казань, 1883);

1884 г. – экстраординарный профессор КазДА Я. А. Богородский «Еврейские цари» (Казань, 1884).

4.2. Докторские диссертации, присужденные Советом академии в период действия Устава 1884 г.

1887 г. – экстраординарный профессор КазДА Е.А. Будрин «Антитринитарии XVI века. Вып. I. Михаил Сервет и его время. Вып. II. Фауст Социн» (Казань, 1878 и 1886) (доктор богословия);

1893 г. – экстраординарный профессор Императорского Новороссийского университета Н.Ф. Красноселъцев, во внимание к ученым его заслугам, выразившимся в ценных для богословской науки исследованиях (доктор церковной истории);

1895 г. – архиепископ Финляндский и Выборгский Антоний (Вадковский), по совокупности учено-литературных трудов (доктор церковной истории) [Советом КазДА в 1893 г. архиепископу Антонию была присуждена ученая степень доктора богословия, но Святейший Синод утвердил это присуждение в 1895 г., и с изменением степени – церковной истории];

1895 г. – экстраординарный профессор КазДА М.И. Богословский «Детство Господа нашего Иисуса Христа и Его Предтечи по Евангелиям святых Апостолов Матфея и Луки» (Казань, 1893) (доктор богословия);

1895 г. – экстраординарный профессор КазДА А.Ф. Гусев «Основные религиозные начала графа Л. Толстого. Апологетическое сочинение» (Казань, 1893) (доктор богословия);

1896 г. – экстраординарный профессор Императорского Новороссийского университета А.И. Алмазов «Тайная исповедь в православной Восточной Церкви. Т I–III» (Одесса, 1894) (доктор церковного права);

1896 г. – ординарный профессор КДА А.А. Дмитриевский «Описание литургических рукописей, хранящихся в библиотеках Православного Востока. Т 1. Типикон. Ч. 1. Памятники патриарших указов и ктиторские монастырские Типиконы» (Киев, 1895) (доктор церковной истории);

1897 г. – экстраординарный профессор КазДА П.А. Юнгеров «Книга пророка Амоса. Введение, перевод и объяснение» (Казань,

1897) (доктор богословия);

1898 г. – экстраординарный профессор КазДА В.И. Несмелов «Наука о человеке. Т I. Опыт психологической истории и критики основных вопросов жизни» (Казань, 1898); (доктор богословия);

1899 г. – экстраординарный профессор КазДА С.А. Терновский, за совокупность ученых трудов, во внимание к высоким достоинствам ученых его изданий (доктор церковной истории);

1899 г. – экстраординарный профессор КазДА В.А. Нарбеков «Номоканон Константинопольского патриарха Фотия с толкованием Вальсамона. Ч. 1, 2» (Казань, 1899) (доктор церковного права);

1899 г. – экстраординарный профессор КДА С.Т. Голубев «Киевский митрополит Петр Могила и его сподвижники. Т II» (Киев,

1898) (доктор церковной истории);

1899 г. – экстраординарный профессор КазДА А.А. Царевский, за совокупность его ученых трудов, во внимание к высоким достоинствам его ученых исследований (доктор богословия);

1899 г. – духовник Их Императорских Величеств 'протопресвитер И.Л. Янышев, во внимание к ценным ученым трудам его, давшим ему почетную известность в ученом мире (доктор богословия);

1900 г. – профессор богословия в Императорском Казанском университете протоиерей А.В. Смирнов «Мессианские ожидания и верования иудеев около времен Иисуса Христа (от Маккавейских войн до разрушения Иерусалима римлянами)» (Казань, 1899) (доктор богословия);

1901 г. – экстраординарный профессор КазДА Ф.В. Благовидов «Обер-прокуроры Святейшего Синода в XVIII и в первой половине XIX столетия» (Казань, 1899; 2-е, перераб., изд.: Там же, 1900) (доктор церковного права);

1901 г. – экстраординарный профессор КазДА протоиерей Е.А. Малов, за совокупность его ученых трудов, во внимание к высоким достоинствам его ученых исследований (доктор богословия);

1902 г. – профессор богословия Томского университета протоиерей Д.Н. Беликов «Томский раскол (исторический очерк от 1834 до 1880 г.» (Томск, 1901) (доктор церковной истории);

1903 г. – экстраординарный профессор КазДА А.В. Попов «Православные русские акафисты, изданные с благословения Святейшего Синода. История их происхождения и цензуры, особенности содержания и построения» (Казань, 1903) (доктор богословия);

1904 г. – экстраординарный профессор КазДА В.А. Керенский «Школа ричлианского богословия в лютеранстве» (Казань, 1903) (доктор богословия);

1904 г. – экстраординарный профессор СПбДА И.И. Соколов «Константинопольская Церковь в XIX в. Т I» (СПб., 1904) (доктор церковной истории);

1905 г. – архиепископ Варшавский Никанор (Каменский) «Экзегетико-критическое исследование Послания святого Апостола Павла к Евреям» (Казань, 1904) (доктор богословия);

1907 г. – доцент КазДА И.М. Покровский «Казанский архиерейский дом, его средства и штаты, преимущественно до 1764 г. Церковно-археологическое, историческое и экономическое исследование» (Казань, 1906), с дополнительным к нему очерком «Средства и штаты архиерейских домов со времени Петра I до учреждения духовных штатов в 1764 г.»;

1909 г. – доцент КазДА П.П. Пономарев «Священное Предание как источник христианского ведения, учение о Священном Предании в Древней, преимущественно в Восточной, Церкви» (СПб., 1908) (доктор богословия);

1910 г. – ректор КазДА епископ Алексий (Дородницын) «Религиозно-рационалистическое движение на юге России во второй половине XIX столетия» (Казань, 1909), с приложением отдельного тома «Материалов для истории религиозно-рационалистического движения на Юге России во второй половине XIX столетия» (Казань, 1908) (доктор церковной истории).

4.3. Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1869 г.

1874 г. – приват-доцент КазДА П.А. Милославский «Древнее языческое учение о странствованиях и переселениях душ и следы его в первые века христианства» (Казань, 1874);

1878 г. – приват-доцент КазДА Я.И. Алфионов «Император Юлиан и его отношение к христианству» (Казань, 1878);

1878 г. – преподаватель Харьковской ДС М.Я. Монасты1рев «Исторический очерк австрийского священства после Амвросия» (Казань, 1878);

1879 г. – законоучитель Казанской учительской семинарии священник Н.Т. Каменский «Изображение Мессии в Псалтири. Экзегетико-критическое исследование мессианских псалмов, с кратким очерком учения о Мессии до пророка Давида» (Казань, 1878);

1880 г. – преподаватель Тульской ДС В.А. Сахаров «Эсхатологические сочинения и сказания в древнерусской письменности и влияние их на народные духовные стихи» (Тула, 1879);

1881 г. – законоучитель Нижегородской гимназии священник А.И. Светлаков «История Иудейства в Аравии и влияние его на учение Корана» (Казань, 1875);

1881 г. – преподаватель Пензенской ДС Е.Н. Успенский «Христианское умозрение и человеческий разум (Рациональное оправдание сущности христианского вероучения против рационалистических воззрений на него)» (Пенза, 1880);

1882 г. – преподаватель Тобольской ДС И. Сы1рцев «Возмущение соловецких монахов-старообрядцев в XVII веке» (Тобольск, 1881) (без публичной защиты);

1882 г. – преподаватель Томской ДС И. Яхонтов «Жития святых северно-русских подвижников Поморского края, как исторический источник» (Томск,1881) (без публичной защиты);

1882 г. – приват-доцент КазДА П.А. Юнгеров «Учение Ветхого Завета о бессмертии души и загробной жизни» (Казань, 1882);

1883 г. – приват-доцент КазДА А.А. Царевский «Обзор сочинений Посошкова со стороны их религиозного характера и историко-литературного значения» (М., 1883);

1883 г. – преподаватель Кавказской ДС К.В. Кутепов «Секты хлыстов и скопцов» (Казань, 1882);

1883 г. – помощник смотрителя Краснослободского ДУ А.П. Архангельский «Духовное образование и духовная литература в России при Петре Великом» (Казань, 1883);

1883 г. – помощник инспектора КазДА А.В. Попов «Влияние церковного учения и древнерусской духовной письменности на миросозерцание русского народа и в частности на народную словесность в древний допетровский период» (Казань, 1883);

1884 г. – приват-доцент КазДА А.А. Дмитриевский «Богослужение в Русской Церкви в XVI в. Часть I. Службы круга седьмичного и годичного и чинопоследования Таинств» (Казань, 1884).

4.4. Магистерские диссертации, защищенные в период действия Устава 1884 г.

1884 г. – законоучитель Казанской учительской семинарии священник М. Троицкий «Послания святого Апостола Павла к Тимофею и Титу» (Казань, 1884);

1885 г. – профессорский стипендиат КазДА А.И. Алмазов «История чинопоследований Крещения и Миропомазания» (Казань, 1885);

1885 г. – и.д. доцента КазДА М.А. Машанов «Очерк быта арабов в эпоху Мухаммеда как введение в изучение Ислама» (Казань, 1885);

1885 г. – преподаватель Донской ДС Н.П. Кутепов «История раскола донатистов» (Казань, 1884);

1886 г. – и.д. доцента КазДА В.В. Плотников «История христианского просвещения в его отношениях к древней греко-римской образованности. Период первый. От начала христианства до Константина Великого» (Казань, 1885), вместе с введением «Вопрос о классиках»;

1886 г. – преподаватель Оренбургской ДС П.А. Позднее «Дервиши в мусульманском мире» (Оренбург, 1886);

1887 г. – помощник инспектора КазДАА.В. Гоеорое «Святитель Григорий Богослов, как христианский поэт» (Казань, 1886);

1887 г. – и.д. доцента КазДА сеященник Н. Виноградое «Догматическое учение святителя Григория Богослова» (Казань, 1887);

1887 г. – и.д. доцента МДА И.А. Татарский «Симеон Полоцкий (его жизнь и деятельность). Опыт исследования из истории просвещения и внутренней церковной жизни во вторую половину XVII века» (М., 1886);

1887 г. – и.д. доцента КазДА сеященник Д.Н. Беликое «Начало христианства у готов и деятельность епископа Ульфилы» (Казань. 1887);

1888 г. – ректор Ставропольской ДС Николай (Адоратский) «История Пекинской духовной миссии в первый и второй периоды ее деятельности» (Казань, 1887);

1888 г. – В.И. Несмелое «Догматическая система святителя Григория Нисского» (Казань, 1887);

1888 г. – законоучитель Третьей Казанской гимназии сеященник А.В. Молнаное «Святитель Киприан Карфагенский и его учение о Церкви» (Казань, 1888);

1888 г. – законоучитель Вольской учительской семинарии сеященник А.В. Смирное «Книга Еноха (Историко-критическое исследование, русский перевод и объяснение апокрифической книги Еноха). Вып. I» (Казань, 1888);

1889 г. – А. Архангельский «Мухаммеданская космогония (разбор мухаммеданского богословского сочинения на турецком языке: История сорока вопросов, предложенных иудейскими учеными Мухаммеду)» (Казань, 1888);

1890 г. – и.д. доцента КазДА В.А. Нарбекое «Толкование Вальсамона на Номоканон Фотия» (Казань, 1889);

1890 г. – преподаватель Балашевского ДУ И.В. Катетое «Граф М.М. Сперанский как религиозный мыслитель» (Казань, 1889);

1890 г. – преподаватель Оренбургской ДС Н.И. Полетаее «Труды митрополита Киевского Евгения Болховитинова по истории Русской Церкви» (Казань, 1889);

1890 г. – преподаватель Курской ДС Н.В. Штерное «Тертуллиан, пресвитер карфагенский. Очерк его научно-литературной деятельности» (Курск, 1889);

1890 г. – преподаватель Тобольского ЕЖУ А. Городков «Догматическое богословие по сочинениям Филарета, митрополита Московского» (Казань, 1889);

1891 г. – и.д. доцента КазДА С.А. Предтеченский «Развитие влияния папского престола на дела Западных Церквей до конца IX века» (Казань, 1891);

1891 г. – преподаватель Владимирской ДС Ф.В. Благовидов «Деятельность русского духовенства в отношении к народному образованию в царствование Александра II» (Казань, 1891);

1892 г. – и.д. доцента КазДА И.П. Реверсов «Очерк западной апологетической литературы II и III вв.» (Казань, 1892);

1892 г. – преподаватель Саратовского ДУ В.П. Соколов «Обрезание у евреев» (Казань, 1892);

1893 г. – преподаватель Казанской ДС И.А. Невзоров «Мораль стоицизма и христианское нравоучение» (Казань, 1892);

1893 г. – помощник инспектора КазДА Ф.А. Стуков «Лютеранский догмат об оправдании верою» (Казань, 1891);

1893 г. – Николо-Набережной церкви г. Киева священник Н.С. Стеллецкий «Брак у древних евреев» (Киев, 1892);

1894 г. – инспектор Закавказской учительской семинарии Ф.А. Смирнов «Зависимость мнимобожественных откровений Корана от обстоятельств жизни Мухаммеда» (Казань, 1893);

1894 г. – профессорский стипендиат КазДА И.И. Соколов «Состояние монашества в Византийской Церкви с половины IX до начала XIII в. (842—1204). Опыт исторического исследования» (Казань, 1894);

1894 г. – учитель церковно-приходской школы П.П. Мироносицкий «Афинагор, христианский апологет II века» (Казань, 1894);

1894 г. – инспектор Санкт-Петербургской ДС иеромонах Кирилл (Лопатин) «Учение святителя Афанасия Александрийского о Святой Троице» (Казань, 1894);

1894 г. – и.д. доцента КазДА В.А. Керенский «Старокатолицизм, его история и внутреннее развитие преимущественно в вероисповедном отношении» (Казань, 1894);

1894 г. – и.д. доцента КазДА А.Н. Потехин «Очерки из истории борьбы англиканства с пуританством при Тюдорах, 1550–1603» (Казань, 1894);

1896 г. – преподаватель Вологодской ДС П.А. Прокошев «Канонические труды Иоанна, епископа Смоленского» (Казань, 1895);

1896 г. – и.д. доцента КазДА Л.И. Писарев «Учение блаженного Августина, епископа Иппонского, о человеке в его отношении к Богу» (Казань, 1894);

1896 г. – преподаватель Тобольской ДС В.И. Протопопов «Переход евреев чрез Чермное море» (Казань, 1895);

1896 г. – преподаватель Астраханской ДС В.Е. Беликов «Деятельность Московского митрополита Филарета по отношению к расколу» (Казань, 1895);

1896 г. – преподаватель Кишиневской ДС иеромонах Владимир (Благоразумов) «Святитель Афанасий Александрийский» (Кишинев, 1895);

1896 г. – преподаватель Симбирской ДС Н.П. Архангельский «Задача, содержание и план системы православно-христианского нравоучения» (Симбирск, 1894);

1896 г. – и.д. доцента КазДА В.А. Никольский «Вера в Промысл Божий и ее основания» (Казань, 1896);.

1897 г. – НС. Васильков «Так называемая “Религия человечества” (La Religion de L'Humanite) и ее нерелигиозность. Полемикоапологетическое исследование» (Казань, 1897);

1897 г. – и.д. доцента КазДА И.М. Покровский «Русские епархии в XV–IX вв., их открытие, состав и пределы. Т I» (Казань,

1897);

1897 г. – и.д. доцента КазДА Н.П. Родников «Учение блаженного Августина о взаимных отношениях между государством и Церковью» (Казань, 1897);

1897 г. – учитель Родионовского института благородных девиц священник М.К. Источников «Мнимая зависимость библейского вероучения от религии Зороастра» (Казань, 1897);

1898 г. – преподаватель Тобольского ЕЖУ Е.Н. Темниковский «Государственное положение религии во Франции с конца XVIII столетия в связи с общим учением об отношении нового государства к религии» (Казань, 1898);

1898 г. – помощник инспектора КазДА А.И. Вознесенский «Возможность Богопознания. Опыт психологического и гносеологического оправдания христианского учения о Боге как о личной творческой Первопричине мира» (Казань, 1897);

1898 г. – преподаватель Александровской миссионер. семинарии А. Миролюбов «Быт еврейских царей» (Казань, 1898);

1898 г. – и.д. доцента КазДА И.И. Ястребов «Миссионер высокопреосвященнейший Владимир, архиепископ Казанский и Свияжский» (Казань, 1898);

1898 г. – помощник инспектора Вологодской ДС А.М. Кремлевский «История пелагианства и пелагианская доктрина» (Казань,

1898);

1898 г. – и.д. доцента КазДА священник И.В. Попов «Ламаизм в Тибете, его история, учение и учреждения» (Казань, 1898);

1899 г. – преподаватель Таврической ДС Н.П. Руновский «Церковно-гражданские законоположения относительно православного духовенства в царствование императора Александра II» (Казань, 1898);

1899 г. – преподаватель Воронежской ДС П.П. Оболенский «Критический разбор вероисповедания русских сектантов-рационалистов: духоборцев, молокан и штундистов» (Воронеж, 1898);

1899 г. – наблюдатель миссионерских курсов при КазДА архимандрит Палладий (Добронравов) «Святой Пахомий Великий и первое иноческое общежитие» (Казань, 1899);

1899 г. – законоучитель инородческой семинарии в Казани священник А. Михайлов «Сказание Корана о новозаветных лицах и событиях и критико-полемический разбор сих сказаний» (Казань, 1898);

1899 г. – практикант арабского языка при КазДА П.К. Жузе «Мутазилиты. Догматико-историческое исследование в области ислама» (Казань, 1899);

1899 г. – ректор Литовской ДС архимандрит Иннокентий (Беляев) «Пострижение в монашество» (Вильна, 1899);

1900 г. – миссионер Санкт-Петербургской епархии М.П. Чельцов «Церковь королевства Сербского со времени приобретения ею автокефальности, 1879–1896 гг.» (СПб., 1899);

1900 г. – и.д. доцента КазДА П.П. Пономарев «Догматические основы христианского аскетизма по творениям восточных писателей аскетов IV века» (Казань, 1899);

1900 г. – член Санкт-Петербургского духовно-цензурного комитета архимандрит Иннокентий (Пустынский) «Пастырское богословие в России за XIX век» (Сергиев Посад, 1899);

1900 г. – преподаватель Астраханской ДС А.А. Соколов «Культ как необходимая принадлежность религии» (Казань, 1900);

1900 г. – преподаватель Симбирской ДС Н.В. Петров «“О началах”, сочинение Оригена, учителя Александрийского (III в.), в русском переводе (с примечаниями и введением)» (Казань, 1899);

1900 г. – преподаватель Воронежской ДС П.А. Никольский «История Воронежской духовной семинарии. Ч. 1–2» (Воронеж, 1900);

1901 г. – и.д. доцента КазДА священник А.И. Дружинин «Жизнь и труды святителя Дионисия Великого, епископа Александрийского» (Казань, 1900);

1901 г. – инспектор классов Екатеринбургского ЕЖУ священник П. Сысуев «Быт патриархов еврейского народа Авраама, Исаака и Иакова)» (Казань, 1900);

1901 г. – преподаватель Таврической ДС иеромонах Дионисий (Валединский) «Идеалы православно-русского инородческого миссионерства» (Казань, 1901);

1902 г. – профессорский стипендиат КазДА Ф.П. Успенский «Церковно-политическая деятельность папы Григория I-го Двоеслова» (Казань, 1901);

1902 г. – законоучитель Омской мужской гимназии священник НС. Александров «История еврейских патриархов (Авраама, Исаака, Иакова) по творениям святых отцов и древних церковных писателей» (Казань, 1901);

1902 г. – преподаватель Воронежской ДС иеромонах Михаил (Семенов) «Законодательство римско-византийских императоров о внешних правах и преимуществах Церкви» (Казань, 1901);

1902 г. – преподаватель Саратовской ДС И.Ф. Григорьев «Пророчества Исайи о Мессии и Его Царстве» (Казань, 1901);

1903 г. – инспектор Казанской ДС иеромонах Феодор (Поздеевский) «Аскетические воззрения преподобного Иоанна Кассиана» (Казань, 1902);

1903 г. – преподаватель Подольской ДС Н.В. Мальцев «Психология нравственного влияния одной личности на другую» (Казань, 1902);

1903 г. – священник Н. Климов «Постановления по делам Православной Церкви и духовенства в царствование Императрицы Екатерины II» (Казань, 1902);

1903 г. – преподаватель Орловской ДС Ф. Арфаксадов «Иерусалимский Синедрион. Историко-археологическое исследование» (Казань, 1903);

1904 г. – Императорской яхты «Штандарт» священник Д.В. Поликарпов «Предызображение Иисуса Христа в ветхозаветных пророчествах и прообразах по святоотеческому пониманию их» (СПб., 1903);

1904 г. – и.д. доцента КазДА Н.Н. Писарев «Домашний быт русских патриархов» (Казань, 1904);

1904 г. – и.д. доцента КазДА К.Г. Григорьев «Христианство в его отношении к государству, по воззрению графа Л.Н. Толстого» (Казань, 1904);

1904 г. – преподаватель Новоторжского ДУ А.В. Попов «Суд и наказания за преступления против веры и нравственности по русскому праву» (Казань, 1904);

1904 г. – инспектор народных училищ Казанской губернии И.М. Крестников «Христианский апологет II-го века афинский философ Аристид. Опыт историко-критического исследования» (Казань, 1903);

1904 г. – помощник смотрителя Оренбургского ДУ Н.М. Чернавский «Оренбургская епархия в прошлом ее и настоящем. Вып. I, II» (Оренбург, 1900–1903);

1905 г. – законоучитель Казанского учительского института священник В.П. Сокольский «Евангельский идеал христианского пастыря» (Казань, 1905);

1905 г. – противомусульманский миссионер Казанской епархии Я.Д. Коблов «Антропология Корана в сравнении с христианским учением о человеке» (Казань, 1905);

1906 г. – ректор Казанской ДС архимандрит Михаил (Богданов) «Преображение Господа Иисуса Христа, Его предсказание о Своей смерти и Воскресении и наставления ученикам в Капернауме. Опыт экзегетического исследования 17 и 18 гл. Евангелия от Матфея» (Казань, 1906);

1906 г. – настоятель церкви Императорского посольства в Риме архимандрит Владимир (Путята) «Государственное положение Церкви и религии в Италии» (Казань, 1906);

1907 г. – и.д. доцента КазДА А.Ф. Преображенский «Григорий V, патриарх Константинопольский. Обзор его жизни и деятельности» (Казань, 1906);

1907 г. – ключарь казанского Благовещенского кафедрального собора священник В. Богоявленский «Вторая Книга Маккавейская. Опыт исагогического исследования» (Казань, 1906);

1907 г. – преподаватель Кишиневской ДС И.В. Борков «О знамениях Второго пришествия Господа нашего Иисуса Христа по Евангелию и Посланиям святых Апостолов. Ч. 1, 2» (Казань, 1906);

1907 г. – преподаватель Костромской ДС И.В. Баженов «Характеристика четвертого Евангелия со стороны содержания и языка, в связи с вопросом о происхождении Евангелия» (Казань, 1907);

1907 г. – преподаватель Донской ДС И.А. Глебов «Воскресение Господа и явления Его ученикам по Воскресении» (Новочеркасск, 1905);

1907 г. – и.д. доцента КазДА Е.Я. Полянский «Творения блаженного Иеронима как источник для библейской археологии» (Казань, 1907);

1907 г. – преподаватель Хреновской церковно-учительской школы К.П. Дьяконов «Духовные школы в царствование императора Николая I-го» (Сергиев Посад, 1907);

1908 г. – Астраханского кафедрального собора протоиерей И.И. Саввинский «Астраханская епархия (1602–1902). Вып. 1-й и 2й» (Астрахань, 1907);

1908 г. – преподаватель Симбирской ДС А.Г. Вишняков «Император Юлиан Отступник и литературная полемика с ним святителя Кирилла, архиепископа Александрийского, в связи с предшествующей историей литературной борьбы между христианами и язычниками» (Симбирск, 1908);

1909 г. – и.д. доцента КазДА иеромонах Гурий (Степанов) «Буддизм и христианство в их учении о спасении» (Казань, 1908);

1909 г. – преподаватель Керченской женской гимназии В.Г. Павловский «Вогулы» (Казань, 1909).

1909 г. – преподаватель Казанской ДС П.Д. Лапин «Собор как высший орган церковной власти (историко-канонический очерк)» (Казань, 1909);

1910 г. – преподаватель Кишиневской ДС Н.Д. Терентьев «Лютеранская вероисповедная система по символическим книгам лютеранства» (Кишинев, 1910).

Список источников и литературы

1. Источники

1.1. Архивные документы

1.1.1. Российский государственный исторический архив (РГИА)

1. Ф. 684. Палладий (Раев), митрополит. Оп. 1. Д. 34.

2. Ф. 796. Канцелярия Синода. Оп. 141. Д. 1042; Оп. 150. Д. 559; Оп. 151. Д. 912; Оп. 156. Д. 710; Оп. 160. Д. 282; Оп. 162. 1 отд., 3 ст. Д. 734; Оп. 165. Д. 1663; Оп. 176. Д. 600; Оп. 177. Д. 397; Оп. 180. 1 отд. 2 ст. Д. 766 (в 3-х т.); Оп. 181. Д. 379; Оп. 205. Д. 192–213, 237, 245, 365, 367, 450, 451, 452, 503, 505, 608, 617, 627, 629, 655, 656, 657; Оп. 209. Д. 1501, 1607, 1728, 2023.

3. Ф. 797. Канцелярия обер-прокурора. Оп. 1. Д. 3455; Оп. 30. 1 отд. 2 ст. Д. 213; Оп. 32. 1 отд. 2 ст. Д. 13; Оп. 36. 1 отд. 1 ст. Д. 395 а, б, в, г, д, е; Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1, 49; Оп. 38. 1 отд. 2 ст. Д. 7; Оп. 39. 1 отд. 2 ст. Д. 92; Оп. 50. 1 отд. 2 ст. Д. 90; 3 отд. 5 ст. Д. 182. Ч. II; Оп. 69. Д. 41; Оп. 70. 2 отд. 3 ст. Д. 78б.

4. Ф. 802. Учебный комитет. Оп. 1. Д. 265, 1171; Оп. 2. Д. 1553; Оп. 3. Д. 4271; Оп. 4. Д. 5200; Оп. 5. Д. 6755; Оп. 6. Д. 1554; Оп. 7. Д. 21421, 21542, 21804, 21818, 22149, 22076, 23149, 23288; Оп. 8. Д. 23387, 27290, 27444, 27549, 27688, 28359, 29873; Оп. 9. 1867 г. Д. 11, 20, 21, 22, 23, 24; 1868 г. Д. 23; 1869 г. Д. 13, 53; 1870 г. Д. 10, 11, 54, 56, 58, 59, 60, 61, 62, 63; 1871 г. Д. 45, 53; 1872 г. Д. 3, 31, 36, 37; 1873 г. Д. 5, 12, 13; 1874 г. Д. 13, 18, 23; 1875 г. Д. 37, 41, 43; 1876 г. Д. 53, 79; 1877 г. Д. 77; 1878 г. Д. 31, 34, 38; 1879 г. Д. 3, 6, 35; 1880 г. Д. 25, 58; 1884 г. Д. 26, 38, 41; 1886 г. Д. 31; 1887 г. Д. 13, 25; 1888 г. Д. 9; 1890 г. Д. 33; 1895 г. Д. 8, 16, 30; Оп. 10. 1902 г. Д. 77; 1905 г. Д. 30; Оп. 16. Д. 1, 45, 190, 234; Оп. 17. Д. 1.

5. Ф. 832. Филарет (Дроздов), митрополит. Оп. 1. Д. 91.

6. Ф. 1574. Победоносцев Константин Петрович. Оп. 1. Д. 146.

7. Ф. 1604. Победоносцев Константин Петрович. Оп. 1. Д. 159, 561.

8. Ф. 1661. Сербинович Константин Сергеевич. Оп. 1. Д. 675, 702, 705, 708.

1.1.2. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

9. Ф. 109. Секретный архив (III Отделения Собственной Его Императорского Величества Канцелярии). Оп. 3. Д. 1393, 1395, 1401, 1435, 1472, 1489.

10. Ф. 550. Арсений (Стадницкий), митрополит. Оп. 1. Д. 400, 445, 507, 510, 511, 512.

11. Ф. 1099. Филиппов Тертий Иванович. Оп. 1. Д. 669, 676, 685, 686, 692, 697, 700, 703, 728, 778, 826, 925, 926, 974.

1.1.3. Центральный исторический архив г. Москвы (ЦИАМ)

12. Ф. 229. Московская духовная академия. Оп. 2. Д. 584, 675, 683, 870; Оп. 3. Д. 131, 141, 167, 191, 210, 211, 249, 252, 255, 315, 611, 781, 834, 890, 965.

1.1.4. Центральный государственный исторический архив г. Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб)

13. Ф. 277. Санкт-Петербургская духовная академия. Оп. 1. Д. 2740, 2747, 2753, 2775, 2777, 2784, 2786, 2792, 2803, 2808, 2809, 2811, 2812, 2813, 2824, 2848, 2867, 2868, 2877, 2880, 2881, 2882, 2889, 2897,2898, 2903, 2909, 2910, 2935, 2936, 2959, 2971, 3005, 3007, 3011, 3012, 3031, 3032, 3034, 3045, 3055, 3065, 3068, 3069, 3086, 3102, 3103, 3136, 3154, 3172, 3173, 3189, 3190, 3191, 3237, 3309, 3335, 3360, 3374, 3406, 3430, 3451, 3455, 3457, 3460, 3515, 4041; Оп. 2. Д. 96; Оп. 3. Д. 88, 92; Оп. 4. Д. 11.

14. Ф. 2162. Глубоковский Николай Никанорович. Оп. 1. Д. 17, 18 / I, 18 / II, 20, 21.

15. Ф. 2182. Троицкий Иван Егорович. Оп. 1. Д. 1-13, 131–165, 172, 176.

1.1.5. Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ)

16. Ф. 23. Белокуров Сергей Алексеевич. К. 1. Д. 4, 10.

17. Ф. 26. Беляев Александр Дмитриевич. К. 1. Д. 8, 12, 24, 26; К. 2. Д. 3, 4; К. 16. Д. 79; К. 17. Д. 10, 20, 34, 37.

18. Ф. 76. Голубинские Федор Александрович, протоиерей, и Дмитрий Феодорович. Оп. I. К. 14. Д. 13, 14, 15.

19. Ф. 78. Горский Александр Васильевич, протоиерей. К. 12. Д. 32; К. 18. Д. 20; К. 20. Д. 4, 6, 8, 10; К. 26. Д. 8; К. 27. Д. 15; К. 31. Д. 9; К. 33. Д. 14.

20. Ф. 120. Катков Михаил Никифорович. К. 1. Д. 60; К. 11. Д. 17; К. 18. Д. 64.

21. Ф. 131. Ключевский Василий Осипович. К. 14. Д. 13, 33–44.

22. Ф. 172. Московская духовная академия, архив. К. 109. Д. 9;

К. 163. Д. 9 – К. 459. Д. 5 (кандидатские сочинения студентов МДА); К. 475. Д. 9 – К. 476. Д. 11.

23. Ф. 230. Победоносцев Константин Петрович. П. 4409. Д. 2; П. 9804. Д. 2, 3, 4, 5, 6, 8, 9, 10; П. 10801. Д. 5.

24. Ф. 262. Савва (Тихомиров), архиепископ. К. 26. Д. 5; К. 38. Д. 73.

25. Ф. 280. Смирнов Сергей Иванович. К. 1. Д. 18; К. 18. Д. 23.

26. Ф. 316. Филарет (Дроздов), митрополит. П. 66. Д. 17, 32, 33, 38, 39, 40; П. 68. Д. 23, 31, 32, 33, 83.

27. Ф. 541. Голубинский Евгений Евсигнеевич. К. 7. Д. 63, 69; К. 8. Д. 70; К. 9. Д. 13, 39; К. 11. Д. 19.

28. Ф. 767. Смирнов Сергей Константинович, протоиерей. К. 2. Д. 29, 31.

29. Ф. 769. Лебедев Алексей Петрович. К. 1. Д. 11, 12, 13.

1.1.6. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ)

30. Ф. 88. Болотов Василий Васильевич. Оп. 1. Д. 7, 9, 18, 19, 25–33, 35–42, 43–57, 79, 84, 86, 87, 88, 89, 95, 112, 128, 177, 181, 185, 186, 192, 194, 195, 224, 240, 267, 268.

31. Ф. 91. Борис (Плотников), епископ. Оп. 1. Д. 140, 163, 198, 223, 432, 460, 585, 543, 577.

32. Ф. 102. Бриллиантов Александр Иванович. Оп. 1. Д. 8, 9, 99, 113.

33. Ф. 194. Глубоковский Николай Никанорович. Оп. 1. Д. 339, 568, 569, 1109.

34. Ф. 253. Дмитриевский Алексей Афанасьевич. Оп. 1. Д. 387, 412, 491, 779.

35. Ф. 314. Иннокентий (Вениаминов), митрополит. Оп. 1. Д. 12.

36. Ф. 558. Пальмов Иван Саввич. Оп. 1. Д. 104, 113, 166, 202, 279, 219–241.

37. Ф. 573. Санкт-Петербургская духовная академия (собрание). Оп. 1. Д. 207, 211, 319, 338.

38. Ф. 574. Санкт-Петербургская духовная академия (архив). Оп. 1. Д. 46, 54, 116, 227, 231, 239, 257, 260, 304, 308, 380, 382, 391, 393, 394, 448, 449, 450, 475, 476, 483, 486, 487, 735, 738, 740, 957, 966, 967, 968, 970, 1010, 1011, 1013, 1015, 1019, 1046, 1092, 1093, 1094, 1095; Оп. 2. Д. 1.

39. Ф. 593. Покровский Николай Васильевич. Оп.1. Д. 41.

40. Ф. 608. Помяловский Иван Васильевич. Оп. 1. Д. 508, 513, 596, 674, 748, 879, 892, 987, 1117, 1137, 1340.

41. Ф. 631. Рачинский Сергей Александрович. Оп. 1. Д. 26.

42. Ф. 790. Троицкий Иван Егорович (не разобран). Оп. 1, 2.

43. Ф. 847. Шаховской Николай Владимирович (архив Гилярова-Платонова Никиты Петровича). Оп. 1. Д. 532.

1.2. Опубликованные источники

1.2.1. Законодательные акты

44. Высочайше утвержденный Доклад Комитета об усовершенствовании духовных училищ. СПб., 1809.

45. Духовный регламент, тщанием и повелением Всепресветлейшего, Державнейшего Государя Петра Первого, императора и самодержца всероссийского, по соизволению и приговору Всероссийского духовного чина и Правительствующего Сената в царствующем Санктпетербурге в лето от Рождества Христова 1721 сочиненный. СПб., 1722.

46. Полное собрание законов Российской Империи. Собрание первое. (ПСЗ) СПб., 1826–1830. Т IV, V, VI,VII, VIII, X, XXII, XXIV, – ], XXX, XXXII.

47. Полное собрание законов Российской Империи. Собрание второе (2 ПСЗ) СПб., 1830–1884. Т XIV, XXXI, XLII, XLIV

48. Полное собрание законов Российской Империи. Собрание третье (3 ПСЗ) СПб., 1884–1916. Т IV

49. Положение о правах и преимуществах лиц, служивших при духовно-учебных заведениях, и лиц, получивших учено-богословские степени и звания. Высоч. утв. 24 октября 1876 г. // ТКДА.

1877. С. 1–43. Или: ЦОВ. 1876. № 139. С. 6–7; № 140. С. 5–6.

50. Сборник законоположений и распоряжений по духовной цензуре ведомства православного исповедания с 1720 по 1870 гг. СПб., 1870.

51. Свод уставов и проектов уставов духовных семинарий. 1809–1814, 1862, 1867, 1884 и 1896. СПб., 1908.

52. Устав и штаты православных духовных академий, Высочайше утвержденные 20 апреля 1884 г. СПб., 1884.

53. Устав и штаты православных духовных академий, Высочайше утвержденные 30 мая 1869 г. СПб., 1869.

1.2.2. Делопроизводственная документация

54. Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за [1886–1909 гг.] СПб., 1887–1910.

55. Годичный акт в Казанской духовной академии 8 ноября 1870–1909 гг. (1873 г. – 18 ноября, 1875 г. – 7 декабря, 1878 г. – 22 декабря, 1884 г. – 9 декабря). Казань, 1870–1909.

56. Годичный акт в Киевской духовной академии 26 сентября 1870–1909 гг. (1889 г. – 15 октября). Киев, 1870–1909.

57. Годичный акт в Московской духовной академии 1 октября 1870–1909 гг. М., 1873–1909.

58. Годичный акт в Санкт-Петербургской духовной академии в 1869–1909 гг. СПб., 1869–1909.

59. Два мнения митрополита Макария (Булгакова) по поводу нового Устава духовных академий 1869 г. / Публ. прот. Ф.И. Титова // ТКДА. 1906. Т 1. № 1. С. 112–141.

60. Титов Ф. И., прот. Две справки по вопросу о преобразовании Духовных Академий в России в XIX веке (1869–1884) / Публ. прот. Ф.И. Титова // ХЧ. 1907. Ч. 1, 2, 4.

61. Духовно-учебные заведения ведомства Святейшего Правительствующего Всероссийского Синода. СПб., 1899.

62. Журнал Ученого комитета Главного управления училищ по проекту общего Устава Императорских российских университетов. СПб., 1862

63. Журналы (протоколы) заседаний Совета Казанской духовной академии за 1870–1905 гг. (отдельными выпусками, также в приложении к ПС).

64. Журналы заседаний Комиссии по вопросу о реформе календаря в России. СПб., 1901.

65. Журналы заседаний Комиссии по вопросу о реформе календаря при Русском астрономическом обществе в 1899 г. СПб., 1899.

66. Журналы заседаний Совета Санкт-Петербургской духовной академии за 1869–1905 гг. (отдельными выпусками, также в приложении к ХЧ).

67. Журналы и протоколы заседаний Высочайше учрежденного Предсоборного присутствия. Т IV СПб., 1906.

68. Журналы Совета Московской духовной академии, 1870–1916 гг. (отдельными выпусками, с 1892 г. также в приложении к БВ).

69. Журналы учрежденной при Святейшем Синоде Комиссии для выработки проекта нового Устава духовных академий. СПб., 1909.

70. Из академической жизни (Хроника академической жизни МДА). БВ. 1892–1905.

71. Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1866–1884 гг. СПб., 1868–1886.

72. Извлечение из протоколов (журналов) Совета Киевской духовной академии за 1884–1885 – 1904–1905 уч. г. Киев, 1885–1905 (отдельными выпусками, также в приложении к ТКДА).

73. Материалы для истории учебных реформ в России в XVIII–XIX вв. Сост.: Рождественский С. Т 1. СПб., 1910.

74. Материалы к истории духовно-учебных реформ 1808–1814. Издат. Н. Полетаев. // Стр. 1889. № 8, 9.

75. Мнения академических Конференций относительно преобразования духовных академий (с приложением проектов предполагаемого Устава и штатов своих академий) // ХЧ. 1867. Т II. № 8. С. 273–345 (СПбДА и МДА). № 9. С. 460–470 (КДА). № 10, 11. С. 610–648, 817–848 (КазДА)

76. Мнения, отзывы и письма Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по разным вопросам за 1821–1887 гг. Собраны и снабжены пояснительными замечаниями Л. Бродским. М., 1905.

77. Муретов М.Д. Проект Устава Православной Духовной Академии. Сергиева Лавра, 1906.

78. Обзор деятельности Ведомства православного исповедания за время царствования Александра III. СПб., 1901.

79. Объяснительная записка к проекту изменений в Уставе православных духовных академий. СПб., 1883.

80. Объяснительная записка к проекту Устава духовных академий 1868 г.

81. Отчет о деятельности студенческого философского кружка за 1901–1902 уч.г. БВ. 1903. Т II. № 6. С. 322–327.

82. Отчет о деятельности студенческого философско-психологического кружка за 1899–1900 и 1900–1901 уч. г. // БВ. Т I. № 2. С. 411–130.

83. Отчеты о состоянии Казанской духовной академии за 18701871 – 1904–1905 учебный (академический) год (отд. вып., также в прил. к ПС).

84. Отчеты о состоянии Киевской духовной академии за 18691870 – 1904–1905 учебный год (отд. вып., также в прил. к ТКДА).

85. Отчеты о состоянии Московской духовной академии за 1869–1870 – 1904–1905 уч. г. (отд. вып., с 1892 г. также в прил. к БВ).

86. Отчеты о состоянии Санкт-Петербургской духовной академии за 1869–1870 – 1904–1905 уч. г. (отд. вып., также в прил. к ХЧ).

87. Памятная книжка Казанской духовной академии на 18921893 – 1904–1905 уч. г. Казань, 1895–1904.

88. Памятная книжка Киевской духовной академии на 18951896 – 1904–1905 уч. г. Киев, 1895–1904.

89. Памятная книжка Московской духовной академии на 1894–1895 – 1904–1905 уч. г. Сергиев Посад, 1894–1904 (13 книжек).

90. Памятная книжка Санкт-Петербургской духовной академии на 1888–1889 – 1904–1905 уч. г. СПб., 1888–1904.

91. Положение об испытаниях на ученые степени и звание действительного студента в духовных академиях. Казань, 1874.

92. Правила для рассмотрения сочинений, представленных на соискание ученых богословских степеней // ЖЗС СПбДА за 18881889 уч. гг. СПб., 1894. С. 123–130. Отд. изд.: СПб., 1889.

93. Проект академического Устава 1868 г., с объяснительной запиской к проекту // СП. 1868. № 145–153. Отд. вып.: СПб., 1868.

94. Проект наиболее необходимых временных изменений и дополнений Устава 1905–1906 гг. (составленный профессорско-преподавательской корпорацией Киевской духовной академии) // ТКДА. 1906. Кн.1. Прилож.

95. Проект Устава Православной Духовной Академии, составленный Комиссией профессоров Санкт-Петербургской духовной академии, рассмотренный и измененный Советом академии и объяснительные записки к нему. СПб., 1907.

96. Проект Устава Православных Духовных Академий, выработанный Советом Московской духовной академии. Сергиев Посад, 1906.

97. Проект Устава Православных Духовных Академий. СПб., 1883.

98. Проекты преобразования центрального управления духовными училищами, оставшиеся от 1862 года (Истор. справка) // Приб. ЦВед. 1908. № 2. С. 68–81.

99. Протоколы заседаний Совета Киевской духовной академии за 1869–1870 – 1883–1884 уч. гг. (отд. вып., также в прил. к ТКДА).

100. Пятидесятилетний юбилей Казанской духовной академии. 21 сентября 1892 г. (сборник). Казань, 1893.

101. Пятидесятилетний юбилей Санкт-Петербургской духовной академии. 1859 г. Сост. В.Н. Карпов. СПб., 1859.

102. Разъяснения к проекту Устава православных духовных академий. СПб., 1884.

103. Сборник действующих и руководственных церковных и церковно-гражданских постановлений по ведомству православного исповедания. Сост. Т.В. Барсов. СПб., 1885. Т 1.

104. Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. Т II, VII. СПб., 1883.

105. Сборник протоколов Общества любителей духовного просвещения. Санкт-Петербургский Отдел. 1872–1877. СПб., 1873

1878.

106. Свод мнений академических Конференций относительно преобразования духовных академий // СП. 1867. № 143–146.

107. Свод мнений о недостатках действующего Устава духовных академий и соображений о способах устранения этих недостатков. СПб., 1881.

108. Свод мнений относительно Устава духовных семинарий, проектированного Комитетом 1860–1862 гг., представленных преосвященными архиереями и временными комитетами, учрежденными при духовно-учебных заведениях и выраженных в печати. СПб., 1866.

109. Свод проектов Устава Православной Духовной Академии, составленных комиссиями профессоров Санкт-Петербургской, Киевской, Московской и Казанской духовных академии. СПб., 1906.

110. Смета доходов и расходов Святейшего Правительствующего Синода. СПб., 1890–1908.

111. Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам, изданное под редакцией преосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского. Т 1–5. СПб., 1885–1888.

112. Состав Святейшего Правительствующего Синода и российской церковной иерархии. СПб., 1890–1908.

113. Статистика Российской империи. Т VIII: Специальные учебные заведения, мужские и женские, в 50-ти губерниях Европейской России и 10-ти губерниях Привислянских по переписи 20 марта 1880 года. СПб., 1890.

114. Филарет (Дроздов), архим. Обозрение богословских наук в отношении к преподаванию их в высших духовных училищах. СПб., 1814.

115. Филарет (Дроздов), свт. Письма Филарета, митрополита Московского, к высочайшим особам и разным другим лицам. Тверь, 1888. Т 2.

116. Циркулярные указы Святейшего Правительствующего Синода 1867–1900. Собрал и издал А. Завьялов. Изд. 2-е, доп. СПб., 1901.

117. Циркуляры по духовно-учебному ведомству. 1888–1915. СПб., 1888–1915.

1.2.3. Публицистика

118. А.Х. Мнение по поводу ожидаемого преобразования устава духовных академий // ХЧ. 1867. Ч. I. № 3. С. 432–442.

119. Аксаков И.С. По поводу отчета обер-прокурора Св. Синода за 1866 г. // Сочинения И.С. Аксакова. Т 4. М., 1868. С. 72–79.

120. Аксаков Н.П. Предание Церкви и предание школы. Сергиев Посад. 1910.

121. Акт в Санкт-Петербургской духовной академии // ЦОВ. 1876. № 20. С. 5–6.

122. Алексий (Дородницын), еп. О необходимости изучения в духовных академиях русского сектантства // ПС. 1907. Т II. С. 437–445.

123. Амвросий (Погодин), архим. Отзыв о книге профессора

B. И. Несмелова «Наука о человеке» // Православный путь. Прил. к журналу «Православная Русь». Джорданвилл, 1997. С. 185–204.

124. Андреев И.Д. Кафедра дидактики нужна ли при духовных академиях? // БВ. 1899. № 1.

125. Антоний (Храповицкий), архиеп. Заметки о нашей духовной школе // Полное собрание сочинений. Т III. СПб., 1911. С. 420435.

126. Антоний (Храповицкий), архим. О специализации духовных академий // ВиР. 1897. Ч. I. С. 24–45.

127. Антоний (Храповицкий), еп. Отзыв о сочинении профессора В.И. Несмелова «Наука о человеке. Т 1» // ПЗС КазДА. 1898. Прил. 17.

128. Антоний (Храповицкий), митр. В защиту наших академий // ПС. 1896. № 10, 11. Переизд.: Антоний (Храповицкий), митр. Новый опыт учения о Богопознании и другие статьи. СПб., 2002. C. 139-178

129. Базаров И.И., прот. Взгляд на мнения по поводу ожидаемого преобразования духовных академий // ХЧ. 1867. Ч. I. № 5. С. 838–848.

130. Барсов Е.В. Докторский диспут Е.Е. Голубинского в Московской Духовной Академии // ЧОИДР. 1913. Ч. 3. Отд. 5. С. 29–39.

131. Беллюстин И.С. Описание белого духовенства. Paris, 1858; То же // Русский заграничный сборник. Paris-Berlin-London, 1858. Т. 1.

132. Беляев АД. Очерк современной умственной жизни. Публичная лекция // ВиР. 1889. Т 1. Ч. 1. № 1. С. 14–46: № 3. С. 177–209. Отд. изд.: Харьков. 1889.

133. Бём Я.О. О воспитании // МС. 1856. № 1. С. 1–68.

134. Бенеманский М.И. Очерк жизни и деятельности преосвященного Арсения, епископа Псковского и Порховского. Псков, 1904.

135. Бердяев Н. Опыт философского оправдания христианства: О книге Несмелова «Наука о человеке» // РМ. 1909. № 9. С. 55–72.

136. Благовидов Ф.В. Публичная статья, произнесенная в актовом зале Казанской академии 22 сентября 1896 года по случаю столетнего юбилея императора Николая I // ПС. 1896. Т III. С. 338–358.

137. Боголюбский Н.И., прот. Богословие в апологетических чтениях. Вып. 1. М., 1913.

138. Бронзов А.А. Смысл преподавания нравственного богословия в духовных академиях // ХЧ. 1898. № 1. Отд. изд.: СПб., 1898.

139. Б-ской. О секуляризации духовной школы // ПО. 1876. № 10. С. 372–388.

140. Буткевич Т.И. Как иногда присуждаются ученые степени в наших духовных академиях. Харьков, 1909.

141. В.П. Магистерский коллоквиум Якова Горожанского // ТКДА. 1894. № 10. С. 286–300.

142. Валуев П.А. Еще несколько мыслей о воспитании (по поводу статей Бёма и др.) // МС. 1857. № 1.

143. Вафинский Н. [Глубоковский Н.Н.]К вопросам о нуждах духовного академического образования // Странник. 1897. № 8. С. 519–540. Отд. изд.: СПб., 1897.

144. Введенский А.И. Западная действительность и русские идеалы // БВ. 1893. № 12. Отд. изд.: Сергиев Посад, 1893.

145. Взгляд на Патристику как науку // ХЧ. 1846. № 7.

146. В-нов А.Д. Заметки по вопросу о преобразовании духовных академий // ТКДА. 1867. Т II. № 5. С. 292–303.

147. Во что обходится России изучение классических языков // Неделя. 1901. № 10. С. 361, 364.

148. Высокоостровский А.П. О праве духовных академий присуждать ученые степени по философским наукам // ХЧ. 1906. I. № 5. С. 748–777.

149. Глаголев С.С. Задачи русской богословской школы // БВ. 1905. № 11. Отд. изд.: Сергиев Посад, 1905.

150. Глубоковский Н.Н. По вопросам духовной школы (средней и высшей) и об Учебном комитете при Святейшем Синоде. СПб., 1907.

151. Глубоковский Н.Н. Своеобразная защита Учебного комитета. СПб., 1908.

152. Голос за усиление специализации в духовных академиях // ХЧ. 1897. Т I. С. 153–209.

153. Голубев С.Т. Несколько страниц из новейшей истории Киевской духовной академии. Киев, 1907.

154. Гренков А. И. Библиографическая заметка о книге прот. И. Халколиванова «Нравственное богословие» // ПС. 1872. Т III. С. 76–79.

155. Гренков А.И. Вынужденное слово (по поводу библиографической заметки о «Нравственном богословии») // ПС. 1873. Т I. С. 133–138.

156. Дело профессора Щеголева в КДА // ЦОВ. 1874. № 125. С. 2–3.

157. Докторский диспут профессора Санкт-Петербургского университета Михаила Ивановича Горчакова (7 июля 1881 г.) // ТКДА. 1881. № 8. С. 451–472.

158. Дроздов Н.М. К вопросу о религиозно-просветительском значении классической системы образования // ТКДА. 1895. № 2. С. 223–275; № 3. С. 359–388; № 4. С. 569–611.

159. Дроздов Н.М. Предположения о преобразовании духовных академий в историческом освещении. Киев, 1906 (отд. отт. из: ТКДА. 1906. № 2).

160. Еще о соединении духовных академий с университетами // ПО. 1872. Т 2. С. 323–338

161. Еще по поводу пересмотра академического Устава в Киевской духовной академии // ЦОВ. № 11. С. 4–5.

162. Еще по поводу отставки графа Д.А. Толстого // ЦОВ. 1880. № 57. С. 1–3; № 58. С. 1–3.

163. Еще по поводу специализации предметов в духовных академиях // ХЧ. 1897. Т. I. С. 481–490.

164. Здравомыслов К.Я. Отзыв о сочинении А. С. Родосского «Биографический словарь студентов Петербургской духовной академии первых XXVIII выпусков (1814–1869 гг.) СПб., 1907». СПб., 1909.

165. Извеков Н.Д. Несколько документов по вопросу об открытии православной духовной академии в Вильне. Сергиев Посад, 1893 (отд. отт. из: БВ. 1893. № 11).

166. К вопросу о перемещении Московской духовной академии // СЛ. 1869. № 47.

167. К вопросу о секуляризации духовной школы // ЦОВ. 1876. № 136. С. 2–3; № 137. С. 3–5; № 139. С. 5–6.

168. К истории первого магистерского диспута в МДА // БВ. 1915. № 10–12. С. 396–412.

169. К истории Православного Собеседника. По поводу 30-летия журнала // ПС. 1885. Т. III. С. 459–507.

170. К приближающемуся трехсотлетнему юбилею Киевской Духовной Академии // ТКДА. 1901. № 11. С. I–XIII. Отд. изд.: Киев, 1901.

171. Казанский П.С. О переводе Московской духовной академии из Сергиевой Лавры в Москву // Московские ЕВ. 1867. № 46. С. 10–12.

172. Касицын Д.Ф. Должна ли оставаться Московская духовная академия и на будущее время в Сергиевом Посаде // СЛ. 1869. № 37.

173. Касицын Д.Ф. К вопросу о перемещении Московской духовной академии в Москву // СЛ. 1869. № 40.

174. Корольков Ив. О преподавании классических языков в духовных семинариях и академиях // ТКДА. 1876. № 10. С. 258–293.

175. Лебедев А.П. Предмет, пропущенный в программе академического преподавания. Сергиев Посад, 1893 (отд. изд. из: БВ. 1893).

176. Лебедев А.П. Слепые вожди. М., 1907.

177. Левитов П. Об открытии доступа в духовные академии семинаристам, окончившим курс по второму разряду. Екатерино-славль, 1906.

178. Лепорский П.И. Статьи по догматике в академических журналах за 1904 г. СПб., 1904 (отд. отт. из: ХЧ. 1905).

179. Линицкий П.И. Положение и нужды нашего духовного, преимущественно высшего, образования. Харьков, 1897 (отд. отт. из: ВиР 1897).

180. Лопухин А.П. Итоги XIX века для нашей богословской науки. СПб., 1901.

181. Лопухин А.П. К 25-летию «Церковного вестника» // ЦВ. 1899. № 52. С. 2–3.

182. Лопухин А.П. Семидесятилетие духовно-академического журнала «Христианское чтение» (1821–1895). СПб., 1896.

183. Магистерский коллоквиум в Санкт-Петербургской Духовной Академии и доклад доцента Евгения Аквилонова. СПб., 1894.

184. Маккавейский Н.К. Вопрос о приготовлении к пастырству в современной протестантской Германии // ТКДА. 1894. № 4. С. 536–553.

185. Маккавейский Н.К. Пастырское богословие и педагогика в курсе наук духовных академий // ТКДА. 1898. № 2. С. 204–224.

186. Мышцын В.П. Критическая заметка о сочинении проф. Н.М. Дроздова «О происхождении Книги Товита. Библиологической исследование (Киев, 1901)» // БВ. 1902. Т II. № 5. С. 149–162.

187. Мышцын В.П. О неудачном соединении научного критицизма с православной точкой зрения. Ответ проф. Н.М. Дроздову / / БВ. 1902. Т III. № 12. С. 648–680.

188. Наука ли богословие? СПб., 1908 (отд. отт. из: ХЧ. 1908).

189. Некоторые стороны в положении духовных академий // ЦОВ. 1880. № 144. С. 1–2; № 145. С. 1–2.

190. Необходимое объяснение (в защиту духовенства и духовно-учебных заведений) // ТКДА. 1865. № 11. С. 285–322.

191. Несмелое В.И. Несколько страниц из истории высшей духовной школы. Казань, 1905 (отд. отт. из: ПС. 1905).

192. Несмелое В.И. О цели образования. Казань, 1898 (отд. из: ПС. 1898).

193. Никольский Н.К. К вопросу о церковной реформе // ХЧ. 1906. I. № 2. С. 177–203.

194. Новый Устав духовных академий // ЦОВ. 1884. № 63. С. 13; № 64. С. 1–3.

195. Нужно ли жалеть о том, что древние классические языки не включены в состав общеобязательных предметов преподавания в Академии? // ТКДА. 1884. № 9. С. 446–453.

196. О богословских докторских диссертациях // ЦОВ. 1874. № 16. С. 1–3.

197. О введении практических занятий для студентов 4-го курса духовных академий // ЦОВ. 1874. № 125. С. 2–3.

198. О новой постановке изучения классических языков в духовной школе // ЦВ. 1908. С. 1531.

199. О пересмотре академического Устава в Киевской духовной академии // ЦОВ. 1881. № 1. С. 3–5.

200. О подготовке студентов академий к учительству в семинариях и училищах. Мнение о специализации духовного образования // ХЧ. 1896. Т II. С. 600–609.

201. О распределении научных предметов в духовных академиях // ЦОВ. 1874. № 40. С. 1–3; № 45. С. 1–3; № 46. С. 1–3; № 47. С. 1–3.

202. О ревизии духовных академий // ЦОВ. 1874. № 41. С. 1–2; № 2. С. 1–2.

203. О ревизии Санкт-Петербургской духовной академии // ЦОВ. 1875. № 12. С. 3–4.

204. О соединении духовных академий с университетами // ПО. 1872. Т 1. С. 82–109.

205. О специализации духовных академий. Харьков, 1897 (отд. отт. из: ВиР. 1897).

206. Об академических ревизиях в семинариях // ЦОВ. 1875. № 7. С. 1–3.

207. Отчет о диспуте И.С. Бердникова (7 июня 1881 г.) // ЦВ. 1881. № 30. Неофиц. часть. С. 11–12.

208. П.Л. По вопросу о начале Киевской академии (ответ С.Т. Голубеву). Киев, 1885 (отт. из: Киевская старина. 1885. № 2).

209. П.С. Мнение по поводу ожидаемого преобразования устава духовных академий // ХЧ. 1867. Ч. I. № 3. С. 442–458.

210. Певницкий В. В каком виде может и должна быть поставлена кафедра гомилетики // ТКДА. 1863. № 5. С. 1–48.

211. Певницкий В. О значении классических языков в системе образования // ТКДА. 1863. № 11. С. 329–400.

212. Певницкий В. О судьбах богословской науки в нашем отечестве (Речь в торжественном заседании по поводу пятидесятилетия Киевской Духовной Академии) // ТКДА. 1869. № 11–12. С. 139–219.

213. Певницкий В. Ответ на критическое замечание «Православного Обозрения» о статье В. Певницкого «О судьбах богословской науки в нашем Отечестве», помещенной в «Трудах Киевской Духовной Академии» за 1869 г., № 11–12 // ТКДА. 1870. № 3. С. 721–732.

214. Певницкий В. По поводу заметок о духовных академиях // ТКДА. 1862. № 10. С. 216–284.

215. Певницкий В. Тяжелое нарекание. В защиту духовно-учебных заведений против обвинений периодической печати // ТКДА. 1866. № 8. С. 461–496.

216. Певницкий В.Ф. По вопросу о преобразовании духовных академий // ТКДА. 1867. Т II. № 5. С. 253–291.

217. Первый магистерский диспут в КазДА // ЦОВ. 1874. № 22. С. 3–4.

218. Пирогов Н.И. Вопросы жизни // МС. 1856.

219. По поводу возобновления журнала при Московской духовной академии // ЦОВ. 1880. № 25. С. 1–2.

220. По поводу правил о посещении студентами четвертого курса духовных академий уроков преподавателей духовных семинарий // ЦОВ. 1874. № 80. С. 3.

221. По поводу предполагаемых изменений в Уставе духовных академий // ПО. 1881. Т I. № 3. С. 514–550.

222. Победоносцев К.П. Доброе слово всем воспитанникам духовных семинарий и академий, по поводу нынешних страшных событий. СПб., 1881.

223. Покровский Н.В. Желательная постановка церковной археологии в духовных академиях // ХЧ. 1906. Т I. № 3. С. 333–349.

224. Помяловский НГ. Очерки бурсы. СПб., 1862–1863.

225. Пономарев А.И. Несколько замечаний и наблюдений, как постскриптум к магистерскому коллоквиуму о. протоиерея И.В. Морева при защите им сочинения «Камень веры» митрополита Стефана Яворского. СПб., 1905 (отд. отт. из: ХЧ. 1905).

226. П.П. К вопросу о значении агиологии, как источника для учения о благодати Божией и свободе воли человеческой. // ПС. 1904. Т I. С. 138–157.

227. Потапов В.Н. По вопросу о переводе Московской духовной академии в Москву // ПО. 1869. Т II. 3 12. С. 453–489.

228. Р-ов Н. Должно ли нравственное богословие существовать, как отдельная наука? // ЦОВ. 1876. № 32. С. 5–6.

229. Ростиславов Д.И. О русском ученом монашестве // ЦОВ. 1880. № 36. С. 3–5; №. 37. С. 3–5.

230. Рункевич С Г. Студенты-проповедники. СПб., 1892.

231. Светлов П.Я., св. ящ. О месте богословия в семье университетских наук. Киев, 1897.

232. Светлов П.Я., прот. О реформе духовного образования в России. СПб., 1906.

233. Светлов П.Я., свящ. Образованное общество и современное богословие. Сергиев Посад, 1901.

234. Светлов П.Я., свящ. Учение Церкви и богословствующий разум в религиозно-христианском знании. СПб., 1896.

235. Скворцов К. Необходимость учености для пастыря // ТКДА. 1869. № 5. С. 250–267.

236. Соколов В.А. Посещение Московской Духовной Академии о. Иоанном Кронштадтским // БВ. 1895. Т I. № 2. С. 279–289.

237. Соколов В.А. Пять с половиной лет в должности редактора // БВ. 1915. № 10–12. С. 239–276.

238. Соколов В.А. Юбилей Казанской духовной академии. Сергиев Посад, 1892 (отд. отт. из: БВ. 1892).

239. Т.С. Богословский факультет Королевского Берлинского университета // ХЧ. 1869. Т II. № 8. С. 342–354.

240. Тихомиров Д.И. Об Учебном Комитете при Святейшем Синоде и о ревизии духовно-учебных заведений. СПб., 1908.

241. Тихомиров Д.И. Учебный Комитет при Святейшем Синоде и его критики. СПб., 1909.

242. Ф.Т. Страничка из тридцатилетней истории Церковно-исторического и Археологического общества при Киевской Духовной Академии // ТКДА. 1903. № 1. С. 152–158.

243. Филевский ИИ., свящ. К вопросу о составлении программы по нравственному богословию // ВиЦ. 1902. Т II. Кн. 8. С. 395–400.

244. Халколиванов И., свящ. Ответ на статью «Должно ли нравственное богословие существовать, как отдельная наука?» // ЦОВ. 1876. № 54. С. 3.

245. Царевский А.А. Значение русской словесности в национальном русском образовании. Казань, 1893.

246. Шершеневич Г.Ф. О порядке приобретения ученых степеней. Казань, 1897.

247. Шестаков Д.И. О значении классицизма для духовной школы. Сергиев Посад. 1914 // БВ. 1913. № 12.

1.2.4. Периодическая печать

248. Библиотека для чтения. 1862. № 6.

249. Богословский вестник (МДА). 1892–1905.

250. Голос. 1870. № 297.

251. День. 1862–1864.

252. Духовная беседа. 1859. № 2.

253. Православное обозрение. 1860–1891.

254. Православный собеседник. 1867–1905.

255. Русский вестник. 1863. № 5.

2567. Современность. 1874. № 101.

257. Современные известия. 1873. 6 октября.

258. Труды Киевской духовной академии. 1860–1905.

259. Христианское чтение. 1867–1905.

260. Церковно-общественной вестник. 1874–1886.

261. Церковный вестник. 1881.

1.2.5. Источники личного происхождения (дневники, мемуары, переписка, памятные статьи, некрологи)

262. Автономова Л.И Воспоминания о жизни и деятельности протоиерея И.В. Васильева // ИВ. 1916. Т. 145. № 8, 9; Т 146. № 10, 11.

263. Арсений (Москвин), митрополит. Письма митр. Киевского Арсения к архиепископу Платону (Фивейскому) // РА. 1892. Ч. 1. № 2. С. 201–232.

264. Базаров И.И., прот. Воспоминания // PC. 1901. Т 105. Март; Т 107. Июнь. № 2, 10–12.

265. Барсуков И.П. Письма Иннокентия, митрополита Московского и Коломенского. СПб., 1897–1900.

266. Беляев А.А., прот. Профессор Московской Духовной Академии Петр Симонович Казанский. Сергиев Посад, 1914.

267. Беляев А.А., прот. Профессор Московской духовной академии П.С. Казанский и его переписка с архиепископом Костромским Платоном // БВ. 1903–1916.

268. Богословский М.М. Профессор Василий Осипович Ключевский. Сергиев Посад, 1912.

269. Болотов В.В. Неизданное письмо И.С. Пальмову / Подгот. и публ. Л.А. Герд // ХЧ. 2000. № 19. С. 39–81.

270. Болотов В.В. Письмо и две записки профессора В.В. Болотова о неоконченной работе его о Рустике // ХЧ. 1907. Ч. 1. № 3. С. 380–391.

271. Бродович И.А. Е.Е. Голубинский (некролог). Харьков, 1912.

272. Бронзов А.А. Протопресвитер Иоанн Леонтьевич Янышев. СПб., 1911.

273. Васильев И.В., прот. Переписка прот. Васильева с епископом Жакмэ // Церковная летопись «Духовной беседы» за 1861. № 5, 7, 8; ПО. 1861. № 4, 6, 7, 8.

274. Владимиров А.П. Нечто из жизни Московской Духовной Академии конца 40-х годов XIX века // РА. 1907. № 5. С. 142–144.

275. Владимирский Александр Поликарпович, бывший ректор Казанской духовной академии (f 29 апреля 1906 г.) Авт. А. Царевский // ПС. 1906. № 5. Отд. отт.: Казань, 1906.

276. Воспоминания о преосвященном Иннокентии, как ректоре Киевской духовной академии (Реферат, читанный 20 марта 1895 г. в собрании Церковно-археологического общества КДА) / Предисл. Ф.И. Титова. Киев, 1895.

277. Высоцкий Н.Г. Александр Васильевич Горский в воспоминаниях одного из его учеников. Сообщил Н.Г. Высоцкий // РА. 1913. № 6.

278. Глаголев С.С. Профессор Алексей Иванович Введенский // Памяти почивших наставников. Сергиев Посад, 1914. С. 383–412.

279. Глубоковский Н.Н. За тридцать лет (1884–1914 гг.) // У Троицы в Академии. Юбилейный сборник исторических материалов. М., 1914. Или: Церковно-исторический Вестник. 1999. № 2–3. С. 205–218.

280. Глубоковский Н.Н. Памяти покойного профессора Алексея Петровича Лебедева (под первым впечатлением тяжелой утраты). СПб., 1908.

281. Глубоковский Н.Н. Преосвященный Иоанн (Кратиров), бывший епископ Саратовский, ректор Санкт-Петербургской духовной академии (1895–1899) // ХЧ. 1909. № 3. С. 421–440.

282. Глубоковский Н.Н. Санкт-Петербургская Духовная Академия во времена студенчества там патриарха Варнавы // Церковноисторический Вестник. 1999. № 2–3. С. 219–243.

283. Голубинский Д.Ф. Участие прот. А.В. Горского в деле учреждения при Московской духовной академии кафедры естественнонаучной апологетики // БВ. 1900. Т III. № 11. С. 467–474.

284. ГолубинскийЕ.Е. Воспоминания // ПолуновА.Ю., СоловьевИ.В. Жизнь и труды академика Е.Е. Голубинского. М., 1998. С. 146–230.

285. Голубинский Ф.А., прот. История общества, составившагося под названием «Ученых бесед» в Московской Духовной Академии 1816 года марта дня» // У Троицы в Академии.1814–1914. Юбилейный сборник исторических материалов. М., 1914. С. 1–9.

286. Горский А.В., прот. Дневник А.В. Горского. Под редакцией С.К. Смирнова // Прибавления, 1884–1885. Т 34–35; БВ. 1900. № 11; БВ. 1914. № 11–12 (дополнения). Отд. изд.: М., 1885.

287. Горский А.В., прот. Неизданные места из «Дневника» А.В. Горского // БВ. 1914. № 10–11. Юбил. сб. С. 367–423.

288. Горский А.В., прот. Письма А.В. Горского к проф. Н.К. Соколову (1861–1863 гг.) Сообщил С. Долгов // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 433–463.

289. Горский А.В., прот. Письма А.В. Горского к профессору Академии С.К. Смирнову. Сообщил П. Каптерев // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 464–479.

290. Горский С. Памяти Дмитрия Феодоровича Голубинского // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 646–652.

291. Горский-Платонов П.И. Голос старого профессора по делу профессора А. П. Лебедева с покойным о. протоиереем А.М. Иванцовым-Платоновым с приложением статьи «Из наблюдений старого профессора». М., 1900.

292. Григорьев К.Г. Памяти профессора А,Ф. Гусева. Казань, 1904.

293. Двадцатипятилетие учено-литературной деятельности профессора А.П. Лебедева (1870–1895) // БВ. 1895. Отд. отт.: Сергиев Посад, 1895.

294. Двадцатипятилетний юбилей профессора МДА А.И. Введенского // БВ. 1912. № 2. С. 1–74. Отд. отт.: Сергиев Посад, 1912.

295. Дмитриевский А. Личные воспоминания о митрополите Петербургском Антонии, как учителе и сослуживце. ПГ., 1916.

296. Добронравов Н, прот. Павел Иванович Горский-Платонов // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 654–667.

297. Евгений (Болховитинов), митр. Автобиография. // Словарь светских писателей, составленный митрополитом Евгением Болховитиновым. СПб., 1845. Т 1. С. 8–9.

298. Евлогий (Георгиевский), митр. Путь моей жизни. Париж, 1947.

299. Жуковин П. Памяти заслуженного профессора И.Е. Троицкого // ЦВ. 1901. № 32. С. 1009–1015.

300. Заозерский Н.А. Двадцатипятилетие профессорской службы В.О. Ключевского в МДА // БВ. 1896. № 12. С. 1–15. Отд. отт.: Сергиев Посад, 1897.

301. Заозерский Н. Студенческие воспоминания об А.Ф. Лаврове // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 637–645.

302. Зарин С.И. И. Соколов. К 25-летию его педагогической и учено-литературной деятельности // ИВ. 1915. Т 141. Октябрь. С. 229–237.

303. Зеленецкий А. Воспоминания о Санкт-Петербургской Духовной Академии // РШ. 1902. № 12. С. 21–39.

304. Игнатий (Бряннанинов), свт. Письма. М., 1993.

305. Из писем к родителям студента Московской Академии начала семидесятых годов // У Троицы в Академии. 1814–1914. М.,

1914. С. 141–171.

306. Истрин В.М. Е.Е. Голубинский (1834–1912) (некролог). СПб., 1912.

307. Казанский П.С. Воспоминания П.С. Казанского об А.В. Горском // БВ. 1900. Т. III. № 11. С. 544–560.

308. Каптерев Н.Ф. Ректор Московской Духовной Академии протоиерей Александр Васильевич Горский (из моих личных воспоминаний) // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 495–509.

309. Катанский А.Л. Воспоминания старого профессора (1847–1915). Ч. 1, 2 // ХЧ. 1914; 1916. № 1. С. 45–67; № 2. С. 184–212; № 3. С. 283–308; № 4. С. 394–420. Отд. изд.: Пг., 1914–1917.

310. Ключевский В.О. Письма к П.П. Гвоздеву (1861–1870 гг.) М., 1924.

311. Корольков И.Н Преосвященный Филарет, епископ Рижский, как ректор Киевской Духовной Академии // ТКДА. 1882. № 12. С. 1–96. Отд. изд.: Киев, 1882.

312. Корсунский И.Н. Высокопреосвященный Сергий, митрополит Московский // ДЧ. 1898. № 5, 6, 7, 8, 9; 1899. № 2.

313. Корсунский И.Н. Иннокентий, митрополит Московский и Коломенский, в его отношении к Московской духовной академии (к 100-летию со дня его рождения. 26 августа 1797–1897) // БВ. 1897. Т III. № 9. С. 265–289; Т IV № 11. С. 268–303.

314. Краткие воспоминания о Московской Духовной Академии в период 1876–1880 гг. (студент семидесятых годов) // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 172–201.

315. Л.С.М. Памяти преосвященного епископа Филарета (Филаретова), бывшего ректора Киевской духовной академии (f 24 февраля 1882 г.) Киев, 1912.

316. Лавров-Платонов А.Ф. Письма профессора А.Ф. Лаврова-Платонова (впоследствии Алексия, архиепископа Литовского) к протоиерею А.В. Горскому // БВ. 1895. Т I. № 1. С. 112–124; Т II. № 6. С. 405–433; Т III. № 9. С. 365–385; Т IV № 12. С. 355–378.

317. Лебедев А.П. К моей учено-литературной биографии и материалы для характеристики беспринципной критики // БВ. 1907. № 6. С. 401–425.

318. Леонид (Краснопевков), архиеп. Из записок преосвященного Леонида, архиепископа Ярославского. М., 1907.

319. [Лопухин А.П.] Памяти историка нашей академии – И.А. Чистовича // ЦВ. 1893. № 45.

320. Малышевский Н.И. Александр Дмитриевич Воронов // ТКДА. 1884. № 1. С. 116–135.

321. Мелиоранский Б.М. И.Е. Троицкий. Некролог // ЖМНП. 1901. Ноябрь-декабрь. С. 106–114.

322. Михаил (Грибановский), еп. Письма // Православная община. 1994. № 6.

323. Муретов М.Д. Из воспоминаний студента Императорской Московской Духовной Академии XXXII курса (1873–1877) // БВ. 1914. Т III. № 10–11. С. 646–676; 1915. Т III. №. 10–12. С. 700–778; 1916. Т III. № 10–12. С. 582–612.

324. Никанор (Бровкович), архиеп. Биографические материалы. Т. 1. Одесса, 1901.

325. Никанор (Бровкович), архиеп. Записки присутствующего в Святейшем Правительствующем Всероссийском Синоде // РА. 1906. № 7-12.

326. Никанор (Бровкович), архиеп. Из записок // РА. 1908. № 1, 2, 5.

327. Никанор (Бровкович), архиеп. Из записок архиепископа Никанора. На Уфимской кафедре. 1880–1882. Апология // РА. 1909. № 2.

328. Никанор (Бровкович), архиеп. Письма // РА. 1909. № 6.

329. Николай (Зиоров), архиеп. Мои воспоминания о Московской Духовной Академии (к столетнему юбилею). Варшава, 1914

330. [Никольский НК.] Иеромонах Исидор, бакалавр и библиотекарь СПбДА. СПб., 1884 (отт. из: ХЧ. 1884).

331. Никон (Рклицкий), архиеп. Митрополит Антоний [Храповицкий] и его время 1963–1936. Книга первая. Нижний Новгород, 2003.

332. П.Н.С. Духовная школа по воспоминаниям ее воспитателя и воспитанника с 1863 года // РС. 1911. № 12. Т.147. С. 465–473.

333. П.П. [П.П.] Проф. Е.А. Будрин: (К 50-летию его профессорской и учено-литературной деятельности, 5 янв. 1867 – 5 янв. 1917) // ПС. 1916. Т. 2. С. 448–451.

334. Пальмов И.С. Памяти профессора Ивана Егоровича Троицкого // ХЧ. 1903. Май. С. 677–701.

335. Памяти протоиерея Михаила Ильича Соколова. СПб., 1895.

336. Певницкий В.Ф. Мои воспоминания. Киев, 1912.

337. Переписка К.П. Победоносцева с преосвященным Никанором, епископом Уфимским // РА. 1915. № 5-11.

338. Петров Н. Тридцатилетие Церковно-исторического и Археологического Общества при Киевской Духовной Академии // ТКДА. 1903. № 1. С. 134–151.

339. Пирогов Н.И. Неизданные письма Н.И. Пирогова, сообщенные С.Я. Штрихом // РС. 1917. Т 169.

340. Письма духовных и светских лиц к митрополиту Московскому Филарету. Изд. А.Н. Львова. СПб., 1900.

341. Письма к профессору и ректору Московской духовной академии С.К. Смирнову разных лиц. Сообщил П. Каптерев // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 590–684.

342. Письма К.П. Победоносцева к Александру III. В 2 т. Т 2. М., 1926.

343. Письма митрополита Сергия к профессору Н.И. Субботину // БВ. 1914. № 10–11 (юбилейный сборник).

344. Платон (Левшин), митр. Автобиография, или записки о жизни Платона, митрополита Московского // «Из глубины воззвах к Тебе, Господи». Творения преосвященного Платона, митрополита Московского. М., 1996.

345. Платон (Левшин), митр. Письма к митрополиту Амвросию (Подобедову) // ПТСО. 1863. Кн. 5–6.

346. Порфирий (Успенский), еп. Книга бытия моего: Дневники и автобиографические заметки епископа Порфирия Успенского. Т. 1–8. СПб., 1894–1902.

347. Постников П., свящ. Очерки жизни и деятельности Александра Васильевича Горского // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 252–341.

348. Протоиерей Александр Васильевич Горский в воспоминаниях о нем Московской Духовной Академии в двадцать пятую годовщину со дня его смерти. Сергиев Посад, 1900.

349. Профессор Ефграф Иванович Ловягин // ХЧ. 1910. Сент. С. 1147–1162.

350. Профессор Николай Васильевич Покровский, директор Императорского археологического института. 1874–1909. Краткий очерк ученой деятельности. СПб, 1909.

351. Профессор Сергей Алексеевич Терновский. Сборник. Казань, 1916.

352. Пятидесятилетний юбилей Преосвященного Сильвестра, епископа Каневского, первого викария Киевской епархии, почетного члена Киевской Духовной Академии // ТКДА. 1899. № 1. С. 143–212.

353. [Раменский А.И.] Александр Васильевич Горский в воспоминаниях одного из его учеников. Сообщил Н.Г. Высоцкий // РА. 1913. № 6. С. 762–770.

354. Рубцов М.В. Василий Васильевич Болотов. Тверь, 1900.

355. Руткевин П., прот. Мои воспоминания о Киевской духовной академии за время с 1879 до 1883 гг. // Киевские ЕВ. 1915. № 12–13.

356. Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника моей жизни. Т 1–9. Сергиев Посад,1898–1912.

357. Садов А.И. Профессор Никандр Иванович Глориантов (f 7 января 1898 г.) СПб., 1911 (отд. отт из: ХЧ. 1911).

358 Сергий (Ляпидевский), митр. Письма митрополита Сергия к профессору Н.И. Субботину // БВ. 1914. № 10–11. Юбил. сб. С. 473–533.

359. Смирнов С.И. Александр Васильевич Горский // Памяти почивших наставников. Юбилейный сборник исторических материалов. Сергиев Посад, 1914. С. 58–94.

360. Смирнов С.К. Воспоминания // ПО. 1876. № 11.

361. Смирнов С.К. Из архива профессора и ректора МДА прот. С.К. Смирнова // БВ. 1914. № 10–12. Юбил. сб. С. 424–472.

362. Соколов В.А. Годы студенчества (1870–1874) // БВ. 1916. № 2. С. 246–275; № 3–4. С. 385–420; № 5. С. 3–36.

363. Соколов В.А. Из воспоминаний об А.В. Горском // БВ. 1900. № 11. С. 456–466.

364. Соколов И.И. Сорокалетие учено-литературной деятельности профессора Федора Афанасьевича Курганова. СПб., 1911.

365. Спасский А.А. Памяти профессора И.Н. Корсунского. Сергиев Посад, 1900 (отд. отт. из: БВ. 1900).

366. Спасский А.А. Профессор А.П. Лебедев: (Учено-литературная деятельность его, заслуженная в области церковно-исторической науки: Характеристика его личности как профессора и человека). Сергиев Посад, 1908.

367. Страница из студенческого дневника. Студент XXVII курса // ДЧт. 1891. Т. 3. С. 273–286.

368. Субботин Н.И. Переписка профессора Н.И. Субботина, преимущественно неизданная, как материал для истории раскола и отношения к нему Православия (1865–1904 гг.) Изд., введ. и комм. В.С. Маркова // ЧОИДР. 1915. Кн. 1 (252).

369. Терновский Филипп Алексеевич. Некролог // ЦОВ. 1884. № 63. С. 5; № 64. С. 4–5.

370. Титов Ф.И. Воспоминание о преосвященном Иннокентии (Борисове) как ректоре Киевской Духовной Академии (с предисловием) // ТКДА. 1895. № 4. С. 627–648.

371. Титов Ф.И., свящ. Преосвященный Иннокентий (Борисове) как ректор Киевской Духовной Академии (1830–1839) // ТКДА. 1900. № 12. Отд. изд: Киев, 1900.

372. Троицкий Н. Воспоминания о протоиерее Александре Васильевиче Горском (f 1875 г. окт. 11-го ч.) (по поводу трех его писем) // ЧОЛДП. 1881. № 10–11. С. 421–450.

373. Тураев БА В.В. Болотов // ЖМНП. 1900. № 8. Отд. 4. С. 81–101.

374. Уберский И.А. Памяти профессора Василия Васильевича Болотова // ХЧ. 1903. Июнь. С. 821–848; Июль. С. 3–26; Сентябрь. С. 265–277; Октябрь. С. 399–406. Отд. отт.: СПб., 1903.

375. Филарет (Гумилевский), архиеп. Письма Филарета, архиепископа Черниговского, к А.В. Горскому. С прим. С. Смирнова. М., 1885.

376. Филарет (Дроздов), митрополит. Письма Филарета, митрополита Московского и Коломенского, к высочайшим особам и разным другим лицам. Тверь, 1888. Т 1, 2.

377. Цветков П.И. Профессор Евгений Евсигнеевич Голубинский (Некролог) // БВ. 1912. Т I. № 1. С. 1–18.

378. Ястребов М.Ф. Памяти Высокопреосвященных Димитрия (Муретова) и Макария (Булгакова) // ТКДА. 1887. № 6. С. 231–241.

1.2.6. Научные труды преподавателей духовных академий

379. Аквилонов Е.П. Научно-богословское самооправдание христианства. Введение в православно-христианскую апологетику. СПб., 1894.

380. Амфитеатров Я.ХЧтения о церковной словесности: В 2 ч. Киев, 1847.

381. Антоний (Амфитеатров), архим. Пастырское богословие. Киев, 1851.

382. Б.А. [Бровкович Александр – С.Н.] Описание сочинений, написанных раскольниками в пользу раскола. СПб., 1861. Т 1.

383. Барсов Т.В. О каноническом элементе в церковном управлении. М., 1882.

384. Бердников И.С. Архаическое направление в церковном праве. Казань, 1896.

385. Бердников И.С. Курс церковного права. Казань, 1888.

386. Богородский Н.М. Учение святого Иоанна Дамаскина об исхождении Св. Духа, изложенное в связи с тезисами Боннской конференции 1875 г. СПб., 1879.

387. Богородский Я.А. Еврейские цари. Казань, 1884.

388. Богородский Я.А. Что такое библейская история? // ПС. 1890. Т II. С. 158–168

389. Богословский М. Курс общего церковного права. М., 1885.

390. Болотов В.В. К вопросу о «Filioque». СПб., 1914.

391. Болотов В.В. Собрание церковно-исторических трудов: в 8 т. Т 1-[4]. М., 1999-[2002].

392. Бронзов А.А. Нравственное богословие в России в течение XIX-го столетия. СПб., 1902.

393. Гавриил (Воскресенский), архим. Понятие о церковном праве и его история. М., 1844.

394. Голубцов А.П. Из чтений по церковной археологии и литургике. СПб., 1995.

395. Григорий (Постников), архиеп. Истинно-древняя и истинно-православная Христова Церковь, – изложение в отношении к глаголемому старообрядцу: В 2 кн. СПб., 1854.

396. Дроздов Н.М. О происхождении книги Товита. Библиологической исследование. Киев, 1901.

397. Дьяконов А.П. Типы высшей богословской школы в древней Церкви 3–6 веков // ХЧ. 1913. № 4, 5. Переизд.: Ученые записки. Вып. 3. М., 1998. С. 6–55.

398. Елеонский Ф.Г. История израильского народа в Египте от поседения в земле Гесем до египетских казней. СПб., 1884; Речь перед защитой диссертации: Важнейшие задачи при научном рассмотрении библейских событий, относящихся ко времени пребывания израильтян в Египте. СПб., 1884.

399. Заозерский Н.А. Историческое обозрение источников права Православной Церкви. Вып. 1. М., 1891.

400. Заозерский Н. Формы устройства православной Церкви // БВ. 1892. № 4.

401. Знаменский П.В. Приходское духовенство в России со времени реформы Петра. Казань, 1873.

402. Ивановский Н.И. Обличение раскола с присовокуплением сведений о сектах рационалистических и мистических. Ч. II и III. Казань, 1887; 2-е изд.: Там же, 1888.

403. Ивановский Н.И. Руководство по истории и обличению старообрядческого раскола. Ч. I. История раскола. Казань, 1886; 2-е изд.: Там же, 1887.

404. Иннокентий (Пустынский), архим. Пастырское богословие в России за XIX век. Сергиев Посад, 1899. Ср.: отзыв на эту работу профессора КДА Маккавейского Н.К.: ТКДА. 1899. № 12. С. 600624.

405. Иоанн (Соколов), архим. Опыт курса церковного законоведения. СПб., 1851.

406. Ириней (Фалъковский), архиеп. Компендиум православного догматического богословия» (на лат. яз). Киев, 1802.

407. Казанский П.С. История православного монашества в Египте. М., 1854.

408. Казанский П.С. Об источниках для истории монашества египетского IV и V вв. М., 1872.

409. Казанский П.С. Общий очерк жизни иноков египетских в IV и V вв. М., 1872.

410. Каптерев Н.Ф. Патриарх Никон и его противники в деле исправления церковных обрядов. М., 1887. Рецензии // РМ. 1888. Кн. 2. Отд. 3. С. 71–74; ИВ. 1888. № 6. С. 701–704; Отзыв П.В. Знаменского // ЖМНП. С. 260. 1888. Ноябрь. Отд. 4. С. 2–10; Братское слово. 1887. Т 1. С. 468–475, 710.

411. Каптерев Н.Ф. Сношения иерусалимских патриархов с русским правительством. Ч. 1: С половины XVI до конца XVIII столетия. Ч. 2: В текущем столетии. СПб., 1895–1898. ППС. Т 15. Вып. 43 (1).

412. Каптерев Н.Ф. Характер отношений России к православному Востоку в XVI–XVII столетиях. М., 1885.

413. Каптерев Н.Ф. Характер отношений России к православному Востоку в XVI и XVII столетиях. М., 1884. Отд. отт. из: ЧОЛДП. 1883–1884.

414. Кирилл (Наумов), архим. Пастырское богословие. СПб., 1853.

415. Кояловин М.О. Литовская церковная уния. Т 1, 2. СПб., 1859–1861.

416. Кояловин М.О. Люблинская уния. СПб., 1863.

417. Кояловин М.О. Чтения о церковных западно-русских братствах. СПб., 1862.

418. Лашкарев П.А. Церковное право в его основах, видах и источниках. Киев, 1889.

419. Лебедев А.С., св. ящ. Вероучение Ветхозаветной Церкви во времена патриархов. Опыт историко-догматического изложения. СПб., 1886.

420. Лопухин А.П. Библейская история при свете новейших исследований и открытий. Ветхий Завет: В 3 т. СПб., 1889,1890, 1895.

421. Лопухин А.П. К вопросу о том, что такое библейская история // ЦВ. 1890. № 39, 40.

422. Лопухин А.П. Несториане или сиро-халдейцы, их происхождение, история, теперешнее состояние и стремление к православию. СПб., 1898.

423. Лопухин А.П. Обращение сиро-халдейских несториан в лоно Православной Церкви. СПб., 1898.

424. Лопухин А.П. Руководство к Библейской истории Ветхого и Нового Завета. 2 т. СПб., 1888–1889.

425. Макарий (Булгаков), архим. Введение в православное богословие. СПб., 1847.

426. Макарий (Булгаков), еп. История русского раскола старообрядчества. СПб., 1855.

427. Макарий (Петрович), архим. Православное учение. СПб., 1783.

428. Муретов М.Д. Новый Завет как предмет православно-богословского изучения. Сергиев Посад, 1915. Переизд.: Муретов М.Д. Избранные труды. М., 2002. С. 33–149.

429. Муретов М.Д. Эрнест Ренан и его «Жизнь Иисуса»: (Характеристика, изложение и критика). М., 1892. Переизд.: СПб., 1907 (на обл. 1908).

430. Мышцын В.П. Библейское богословие с православной точки зрения // БВ. 1894. Т 3. № 7.

431. Налимов Т.А. Записки по патристике. СПб., 1898 (литогр.)

432. Никанор (Бровкович), архиеп. Из истории ученого монашества 1860-х годов // РО. 1896 г. Кн. 1, 2.

433. Никифоровский И.Т. К истории Славяно-Беловодской иерархии. Самара, 1891.

434. Никифоровский И.Т. Разбор ответов, данных беспоповцами пригорода Белого Яра на предложенные им вопросы, и ответ на двенадцать их вопросов. Самара, 1893.

435. Олесницкий М.А. История нравственности и нравственных учений. Киев, 1890–1892.

436. Олесницкий М.А. Книга Екклезиаста. Киев, 1873.

437. Олесницкий М.А. Христианская ифика как наука. Киев, 1879.

438. Остроумов М. Введение в православное церковное право. Т. 1. Харьков, 1893 и др.

439. Платон (Левшин), митр. Православное учение веры. М., 1765.

440. Попов И.В. Конспект лекций по патрологии. М., 1900.

441. Светлов П.Я. Значение Креста в деле Христовом. Киев, 1893.

442. Светлов П.Я., свящ. Опыт апологетического изложения православно-христианского вероучения. Киев, 1896–1898.

443. Сидонский Ф.Ф., прот. Генетическое введение в богословие. СПб., 1873.

444. Скабаланович Н.А. Об Апокризисе Христофора Филалета. СПб., 1873.

445. Солярский П., прот. Записки по нравственному богословию: В 3 т. 1860, 1862, 1864.

446. Спасский А.А. Сиро-халдейские несториане и присоединение их к Православной Церкви // БВ. 1898. № 5. С. 202–243.

4476. Терновский Ф.А. Изучение византийской истории и ее тенденциозное приложение в Древней Руси. Киев, 1877.

448. Терновский Ф.А. Опыт руководства по церковной истории. Греко-восточная Церковь в период Вселенских соборов. Киев, 1883.

449. Феофилакт (Горский), архиеп. Догматы христианской православной веры..М., 1784.

450. Филарет (Гумилевский), архиеп. Историческое учение об отцах Церкви. Изд. 2-е, испр. и доп.: СПб., 1881.

451. Филарет (Филаретов), архим. Происхождение книги Иова // ТКДА. 1872. № 3, 5, 8, 9. Отд. изд.: Киев, 1872.

452. Филевский И. Учение Православной Церкви о Священном Предании: Апологетическое исследование. Харьков, 1902.

453. Халколиванов И., свящ. Православное нравственное богословие. Самара, 1872; 2 изд.: Там же, 1875.

454. Христофор (Смирнов), архим. Жизнь Иисуса Христа в памятниках древнехристианской иконографии. М., 1887.

455. Христофор (Смирнов), архим. Иконографии у дохристианских народов. М., 1887.

456. Христофор (Смирнов), архим. Образы Иисуса Христа. М., 1887.

457. Христофор (Смирнов), архим. Древнехристианская иконография как выражение древнецерковного веросознания М., 1887.

458. Щеголев Н.И. Призвание Авраама и церковно-историческое значение этого события. Киев, 1872.

459. Юнгеров П.А. Введение в Ветхий Завет: В 2 кн. 2-е изд. Казань, 1910.

460. Юрьевский А. Гомилетика, или Наука о пастырской проповеди слова Божия. Киев, 1903. См.: критический отзыв М.М. Тареева // БВ. 1903. Т I. № 4. С. 789–802.

461. Янышев И.Л., прот. Православное христианское учение о нравственности. Казань, 1888; 2-е изд.: СПб., 1906.

2. Литература

2.1. Монографии, брошюры, статьи

462. Абрамович Д.И.Памяти митрополита Евгения // ИА. 1919. № 1.

463. Августин (Никитин), архим. Традиции русского богословия. Л., б/г (маш).

464. Айвазов И.Г. Церковные вопросы в царствование императора Александра III. М., 1914.

465. Андреев А.Ю. Московский университет в общественной и культурной жизни России начала XIX века. М., 2000.

466. Аржанухин В.В. Русская духовная культура и православное богословие. Л., 1984.

467. Аристов Н.И. Состояние образования в России в царствование Александра I. Казань. 1878.

468. Арранц М., свящ. А.А. Дмитриевский: из рукописного наследия // Архивы русских византинистов в Санкт-Петербурге. СПб., 1995. С. 120–133.

469. Аскоченский В. История Киевской Духовной Академии. Киев, 1863.

470. Басаргина Е.Ю. Русский археологический институт в Константинополе: очерки истории. СПб., 1999.

471. Белова НА. Н.В. Покровский и Императорская Археологическая комиссия (по документам Рукописного архива ИИМК РАН) // Церковная археология. Вып. 4: Материалы Второй Всероссийской церковно-археологической конференции, посвященной 150-летию со дна рождения Н.В. Покровского (1848–1917). Санкт-Петербург, 1–3 ноября 1998 г. СПб., 1998. С. 46–49.

472. Беляев А.А. Из истории старой духовной школы. М., 1899.

473. Бердников И. Краткий очерк учебной и ученой деятельности Казанской духовной академии за 50 лет ее существования. 1842–1892. Казань, 1892.

474. Беспалова Г. Становление русской библейской археологии (конец XIX – начало XX в.) // Мир Библии. 2001. Вып. 8. С. 109–112.

475. Благовидов Ф.В. Деятельность русского духовенства в отношении к народному образованию в царствование императора Александра II. Казань, 1891.

476. Благовидов Ф.В. Обер-прокуроры Святейшего Синода в XVIII и в первой половине XIX столетия (Развитие обер-прокурор-ской власти в Синодальном ведомстве). Казань, 1899.

477. Бовкало А.А. Н.В. Покровский – инспектор Санкт-Петербургской духовной академии // Церковная археология. Вып. 4: Материалы Второй Всероссийской церковно-археологической конференции, посвященной 150-летию со дна рождения Н.В. Покровского (1848–1917). Санкт-Петербург, 1–3 ноября 1998 г. СПб., 1998. С. 52–59.

478. Богданова Т.А. Н.Н. Глубоковский: путь церковного ученого (по архивным материалам) // Мир русской византинистики. Материалы архивов Санкт-Петербурга. СПб., 2004. С. 119–171.

479. Богданович В. Отражение эпохи 60-х годов в русской церковной проповеди // Учено-богословские и церковно-практические опыты студентов Киевской духовной академии. Вып. 1. Киев, 1904. С. 95–121.

480. Богословский М. Реформа высшей духовной школы при Александре I и основание Московской Духовной Академии // БВ. 1917. № 10–12. Отд. отт.: Сергиев Посад, 1917.

481. Бриллиантов А.И. К характеристике ученой деятельности профессора В.В. Болотова. СПб., 1901.

482. Бриллиантов А.И. Профессор Василий Васильевич Болотов: биографический очерк // ХЧ. 1910. Апрель. С. 421–442; Май-июнь. С. 830–854. Отд. изд.: СПб., 1910.

483. Бриллиантов А.И. Труды профессора В.В. Болотова по вопросу о Filioque и полемика о его «Тезисах о Filioque» в русской литературе // Болотов В.В. К вопросу о «Filioque». СПб., 1914. С. 1–27.

484. Бриллиантов А. Профессор Иван Васильевич Чельцов. Биогр. очерк. СПб., 1911.

485. Бродович И. Тридцатилетие церковно-археологического музея при Киевской духовной академии // ТКДА. 1903. № 1. Отд. изд.: Киев, 1903.

486. Буганов В.И., Богданов А П. Бунтари и правдоискатели в русской православной церкви. М., 1991.

487. Бутова Р.Б. Н.В. Покровский и его роль в возникновении церковно-археологических музеев // Церковная археология. Вып. 4: Материалы Второй Всероссийской церковно-археологической конференции, посвященной 150-летию со дна рождения Н.В. Покровского (1848–1917). Санкт-Петербург, 1–3 ноября 1998 г. СПб., 1998. С. 63–65.

488. Валеев Р.М. Исламоведческие исследования в Казани в XIX – начале XX вв. // Казанское востоковедение: традиции, современность, перспективы. Тезисы и краткое содержание докладов Международной конференции. Казань, 1997. С. 256–259.

489. Валеев Р.М. Профессор Н.Ф. Катанов и казанское востоковедение в конце XIX в. – первых двух десятилетий XX века) // Катановские чтения. Сборник статей. Казань, 1998. С. 12–20.

490. ВведенскийА.И. К вопросу о методологической реформе православной догматики (по поводу первого тома «Православного догматического богословия» прот. Н. П. Малиновского, как магистерской диссертации) // БВ. 1904. № 6. С. 178–209.

491. Введенский А.И. Сравнительная оценка догматических систем высокопреосвященного митрополита Макария и архимандрита Сильвестра // ЧОЛДП. 1886. № 2–4. С. 129–150, 248–280, 334–353.

492. Вениамин (Новак), иером. К 175-летию первого выпуска Петербургской Православной Духовной Академии. Актовая речь 10.12.1989 // ХЧ. 1990. № 1.

493. Верховский П.В. Очерки по истории Русской Церкви в XVIII и XIX вв. Варшава, 1912.

494. Вздорнов Г.И. История открытия и изучения русской средневековой живописи: XIX век. М., 1986.

495. Вишленкова Е.А. Духовная школа России первой четверти XIX века. Казань, 1998.

496. Вишленкова Е.А. Концепции духовного образования в России начала XVIII в. // В сб. «Мир Православия». Волгоград, 1997.

497. Вознесенский П.Е. Казань и Казанская духовная академия // ПБЭ. Т. 7. СПб., 1906. Ст. 791–820.

498. Волков В.М. Свято-Троицкая Сергиева Лавра в ее историческом прошлом и Московская Духовная Академия (историко-библиографический очерк). Загорск, 1972.

499. Воробьев В.А. Об истории наших университетских уставов // Русская мысль. 1905. № 12.

500. Воробьев И. Реформы высшего духовного образования во второй половине XIX – начале XX веков // БС. Вып. 9. М., 2002. С. 272–292.

501. Воробьева Е.И. Христианизация мусульман Поволжья в имперской политике самодержавия // Имперский строй России в региональном измерении XIX – начала XX века. М., 1997.

502. Воронов Л., прот. Догматическое богословие: (Из лекций, прочитанных для студентов IV курса СПбДА в 1991/92 учеб. г.) М.,

1994.

503. Воскресенский Г.А. О заслугах протоиерея Александра Васильевича Горского для славяно-русской филологической науки // БВ. 1900. Т III. № 11. С. 442–455.

504. В.Щ. Духовный опыт, как основа реформирования богословской науки // ЦГ. 1906. № 29.

505. Гаврюшин Н.К. Пути русской православной религиозной мысли. Речь на годичном акте в МДА. Загорск, 1988 (маш.) Печати вар: БВ (МДА). 1988. № 1. С. 108–131.

506. Гагарин Ю. Ученый отшельник [к 100-летию со дня смерти В.В. Болотова] // Встреча. 2001. № 1 (14). С. 48–53.

507. Гвоздев И.П. Двадцатипятилетие Казанской духовной академии. Историческая записка // ПС. 1868. № 3. С. 200–211.

508. Герасимова Ю.И. Из истории русской печати в период революционной ситуации конца 1850-х – начала 1860-х гг. М., 1974.

509. Герд Л.А. В.В. Болотов: обзор рукописного наследия // Мир русской византинистики. Материалы архивов Санкт-Петербурга. СПб., 2004. С. 256–285.

510. Герд Л.А. И.Е. Троицкий: по страницам архива ученого // Мир русской византинистики. Материалы архивов Санкт-Петербурга. СПб., 2004. С. 8–40.

511. Глубоковский //.//. Русская богословская наука в ее историческом развитии и новейшем состоянии. Варшава, 1928. Переизд.: М., 1994; М., 2002.

512. Глубоковский Н.Н. Начало организованной духовной школы. Комитет о усовершенствовании духовных училищ // БВ. 1917. Т I. № 6–7. С. 75–92.

513. Глухов И.А. Краткие очерки по истории Московской Духовной Академии с 1875 по 1918 гг. МДА. Загорск, 1964.

514. Голубев С.Т. Начало систематической обработки русской церковной истории // Киевские университетские известия. 1885. № 4.

515. Голубинский Е.Е. История Русской Церкви. Том I, II. М., 1997.

516. Голубцов А.П. Церковно-археологический музей при МДА // БВ. 1895. № 4, 5. Отд. изд.: Сергиев Посад, 1895.

517. Голубцов С.А. Московская Духовная Академия: Строительство и хозяйственно-экономическая деятельность Правления Академии (1870–1919). Историческое исследование. М., 1982.

518. Голубцов С.А. Теоретические взгляды В.О. Ключевского // РИЖ. Кн. 8. 1922.

519. Голубцов С.А., протодиак. МДА дореволюционного периода. Историческое исследование. Т II. Кафедры и личный состав Академии. Ч. 1 Краткий справочник-указатель за 1814–1919 гг. М., 1982. Ч. 2. Биобиблиографический словарь. 1814–1870. М., 1987. Ч. 4. Сотрудники Академии в 1901–1919. М., 1984.

520. Голубцов С.А., протодиак. Московская Духовная Академия в эпоху революций. М., 1999.

521. ГолубцовСА., протодиак. Стратилаты академические. М., 1999.

522. Голубцов С., протодиак. Из истории «Богословского Вестника» // БВ. Вып. II. Сергиев Посад, 1998. С. 20–38.

523. Горохова Л.В., Двоеносова Н.А. Документальное наследие Н.Ф. Катанова в Национальном архиве Республики Татарстан // Катановские чтения. Сб. статей. Казань, 1998. С. 176–190.

524. Горский А.В. О духовных училищах в Москве в XVII в. // ПТСО. М., 1845.

525. Грекулов Е.Ф. Церковь в истории России (IX в. – 1917 г.). М., 1967.

526. Грекулов Е.Ф. Церковь, самодержавие, народ. М., 1969.

527. Грушевой А.Г. А.И. Бриллиантов: история Церкви и византоведение в трудах ученого // Мир русской византинистики. Материалы архивов Санкт-Петербурга. СПб., 2004. С. 286–310.

528. Гумеров А., свящ. Три четверти века академического богословия // БВ. № 1. Вып. 1. 1993.

529. Джаншиев Г.А. Эпоха великих реформ. СПб., 1892.

530. Дмитриев С.С. Православная Церковь и государство в пореформенной России // История СССР. 1966. № 4. С. 20–54.

531. Дмитриевский А.А. ИППО и его деятельность за истекшую четверть века (1882–1907). СПб., 1907.

532. Доброклонский А.П. Руководство по истории Русской Церкви. М., 2001. Синодальный период: 1700–1890 гг.

533. Донин А.Н. Формирование принципов организации высшего педагогического образования в России в конце XIX – начале XX вв. и современные проблемы // Университет и гимназия на пороге XXI века. Саратов, 2000.

534. Донин А.Н. Университетский Устав 1863 года: история подготовки // Вестник Саратовского государственного социальноэкономического университета. 2001. № 2.

535. Духовное просвещение в России. Труды Международной конференции в Смоленске. Смоленск: Смоленская духовная семинария, Смоленский гуманитарный университете. Смоленск, 1995.

536. Дьяконов К.П. Духовные школы в царствование императора Николая I. Сергиев Посад, 1907.

537. Евгений (Решетников), архиеп. Некоторые проблемы истории и современного состояния образования в России /// ЖМП. 2000. № 12. С. 45–50.

538. Евдоким, еп. Доброе прошлое Московской Духовной Академии. Сергиев Посад, 1915.

539. Елисеев Г.З. Из далекого прошлого двух Академий // ВЕ. 1891. № 1.

540. Ефрем (Просянок), иеродиак. Сердце Духовной школы // Встреча. 2005. № 1 (19). С. 55–61.

541. Журавский А.В. Казанская духовная академия в последний период ее существования // Материалы Казанской юбилейной историко-богословской конференции. Казань, 1996.

542. Зайоннковский П.А. Кризис самодержавия на рубеже 18701880-х гг., М., 1964.

543. Зайоннковский П.А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978.

544. Зайоннковский П.А. Российское самодержавие в конце XIX столетия. М., 1970.

545. Заливалова Л.Н., Лебедева Г.Е. Из истории русской церковно-исторической науки: Ф.А. Курганов (1844–1920) // Историческая мысль в Византии и на средневековом Западе. Иваново, 1988. С. 181–204.

546. Зеньковский В.В. История русской философии. Л., 1991. Т 1. Ч. 2.

547. Знаменский П.В. Богословская полемика 1860-х гг. об отношении православия к современной жизни. Казань, 1902.

548. Знаменский П.В. Духовные школы в России до реформы 1808 года. Казань, 1881. Переизд.: СПб., 2001.

549. Знаменский П.В. История Казанской духовной академии за первый (дореформенный) период ее существования (1842–1870). Вып. 1–3. Казань. 1891–1892.

550. Знаменский П.В. Основные начала духовно-училищной реформы в царствование императора Александра I. Казань, 1878.

551. Знаменский П.В. Руководство по русской церковной истории. Казань, 1870; 1888; 1896; 1912; М., 1996; 2000.

552. Знаменский П.В. Чтения из истории Русской Церкви за время царствования императора Александра I. Казань, 1885.

553. Ианнуарий (Ивлиев), архим. Библеистика в Русской Православной Церкви в веке // ЦиВ. № 2 (11). 2000.

554. Ианнуарий [Ивлиев], иером. Вклад Санкт-Петербургской Духовной Академии в русскую библеистику // БТ. Сборник, посвященный 175-летию Ленинградской Духовной Академии. 1986. С. 192–198.

555. Иванов А.Е. Высшая школа России в конце XIX – начале XX века. М., 1991.

556. Иванов А.Е. Студенчество России конца XIX – начала XX века. Социально-историческая среда. М., 1999.

557. Иванов А.Е. Ученые степени в Российской империи XVIII в. – 1917 г. М., 1994.

558. Иванов В., прот. Становление богословской мысли в Московской Духовной Академии (1814–1870 гг.) // БТ. Юбилейный сборник. Московская Духовная Академия: 300 лет (1685–1985). 1986. С. 113–147.

559. Игнатьев А. Памяти профессора Н.Н. Глубоковского // ЖМП. 1966. № 8. С. 57–77.

560. Иконников В.С. Русские университеты в связи с ходом общественного образования. СПб., 1876.

561. Иларион (Алфеев), иером. Проблемы духовной школы на рубеже XIX и XX веков: свидетельства очевидцев // Православное богословие на рубеже столетий. Авторский сб. М., 1999. С. 122–198.

562. Иннокентий (Павлов), игум. Введение в историю русской богословской мысли. М., 1995.

563. Иннокентий (Павлов), иером. Дмитрий Иванович Абрамович и его труды в области изучения русской духовной культуры. Л., б/г (маш.)

564. Иннокентий (Павлов), игум. Заметки к статье Н.Н. Глубоковского «Славянская Библия» // Ученые записки. Вып. 1. М., 1995. С. 35–42.

565. Иннокентий (Павлов), иером. СПбДА как церковно-историческая школа // БТ. Юбилейный сборник. Ленинградская Духовная академия: 175 лет. М., 1986. С. 211–268.

566. Иоанн (Экономцев), игум. 300 лет Московской Духовной Академии // Православие, Византия, Россия. Авторский сб. ст. М., 1992. С. 113–124.

567. Иоанн (Экономцев), игум. Историческая школа Московской Духовной Академии // Православие, Византия, Россия. Авторский сб. ст. М., 1992. С. 125–142.

568. Иоанн (Экономцев), игум. Московская духовная академия в Троице-Сергиевой Лавре // БТ. Вып. 31. М., 1931.

569. Истомин Г. Постановления Императрицы Екатерины II относительно образования духовенства // ТКДА. 1867. № 9. С. 580624.

570. Исторический очерк полувековой жизни и деятельности Московского общества любителей духовного просвещения (18631913 гг.) (Юбил. изд.) / Сост. председатель Общества прот. И.Д. Извеков. М., 1913.

571. История древней Церкви в научных традициях XX в.: Материалы научно-церковной конференции, посвященной 100-летию со дня кончины доктора церковной истории Василия Васильевича Болотова. СПб., 2000.

572. Каптерев Н.Ф. О греко-латинской школе до открытия Славяно-греко-латинской академии // ПТСО. Ч. 44.

573. Каптерев П.Ф. История русской педагогии. СПб., 1910; 2-е изд., 1915.

574. Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т 1, 2. Paris, 1957. М., 1993.

575. Кинелев В.Г. Высшее образование в России. Очерк истории до 1917 г. М., 1995.

576. Кирилл (Гундяев), архиеп. Богословское образование в Петербурге – Петрограде – Ленинграде: традиция и поиск // БТ. Юбилейный сборник, посвященный 175-летию ПДА. М., 1986.

577. Кирилл (Гундяев), митр. Процесс преодоления схоластических влияний в русском богословии // Тысячелетие крещения Руси. М., 1989.

578. Клитин А.М., свящ. О современном положении богословской науки. Проблемы богословия // ВиЦ. 1903. Т II. Кн. 10. С. 694–708.

579. Ключевский В.О. Соч.: в 9 т. М., 1989. Т 5.

580. Колова Ю.В. Утилитаризм в православном обучении (первая половина XIX века) // Мир Православия: Сб. научных статей. Вып. 3. Волгоград, 2000.

581. Корнилов А.А. Курс истории России XIX века: В 3 частях. Ч. 2. Изд. 2-е. М., 1918.

582. Корсунский И. К истории изучения греческого языка и его словесности в Московской Духовной Академии. Сергиев Посад, 1894.

583. Корсунский И.Н. Двадцатипятилетие учено-литературной деятельности профессоров А.П. Лебедева и А.П. Смирнова. 1870–1895 // БВ. 1895. Т III. № 11.

584. Корсунский И.Н. О подвигах Филарета, митрополита Московского, в деле перевода Библии на русский язык // Сборник, изданный Обществом любителей духовного просвещения по случаю столетия со дня рождения Филарета. М., 1883. Т 1. С. 215266.

585. Корсунский И.Н. Труды Московской Духовной Академии по переводу Священного Писания и творений святых отцов на русский язык (1814–1881 гг.) // ПТСО. 1889. Т XLIV Ч. 1. С. 419–587; 1890. Т XLV Ч. 2. С. 341–405; 1891. Т XLVII. Ч. 2. С. 483–618.

586. Корсунский И.Н. Филарет Московский в его отношениях и деятельности по вопросу о переводе Библии на русский язык // ПО. 1884. № 11. С. 561–587; № 12. С. 750–786; 1885. № 4. С. 666–698; № 11. С. 533–568; № 12. С. 657–692. Отд. изд. М., 1885.

587. Котович А.П. Духовная цензура в России (1799–1855 гг.). СПб., 1909.

588. Котович А. Черты и условия развития русской богословской мысли в эпоху Николая I // ХЧ. 1906. Ч. II. № 11. С. 644–668; № 12. С. 854–877.

589. Крапошина Н.В. Н.К. Никольский: биография ученого в архивных документах // Мир русской византинистики. Материалы архивов Санкт-Петербурга. СПб., 2004. С. 172–206.

590. Курляндский И.А. Иннокентий (Вениаминов) – митрополит Московский и Коломенский. М., 2002.

591. Лебедев А.П. Вступительная лекция по истории Церкви, прочитанная в Императорском Московском университете 11 октября 1895 г. // БВ. 1895. № 12. Отд. оттиск: Сергиев Посад, 1895.

592. Лебедев А.П. Отношение русской церковно-исторической науки к протестантской (германской) // Церковная историография в главных ее представителях с IV до XX в. СПб., 2000. С. 420433.

593. Лебедев А.П. Протоиерей Александр Васильевич Горский, ректор Московской духовной академии // ВиЦ. 1900. Т II. Кн. 7. С. 426–448.

594. Лебедев А.П. Русская церковно-историческая наука // Церковная историография в главных ее представителях с IV до XX в. СПб., 2000. С. 396–419.

595. Лебедев А.П. Церковный историк Александр Васильевич Горский // Церковная историография в главных ее представителях с IV до XX в. СПб., 2000. С. 447–467.

596. Лосский В.Н. Вера и богословие // Сб.: Спор о Софии. Статьи разных лет. М., 1996. С. 149–160.

597. Луппов П.П. Императорская Московская Духовная Академия за первое столетие ее существования. 1814–1914. СПб., 1915.

598. Макарий (Булгаков), иером. История Киевской Духовной Академии. СПб., 1943.

599. Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. Книга третья. М., 1995. Т 4.

600. Макаровский А.И. Подвижник церковной науки: К 100-летию со дна рождения профессора В.В. Болотова // ЖМП. 1954. № 1. С. 57–68.

601. Макаровский А.И. Патриарх Сергий на постах ректора Санкт-Петербургской духовной академии и архиепископа Финляндского. Л., б/г (маш.)

602. Макаровский А И. Профессор А.И. Сагарда (некролог). Л., б/г (маш.)

603. Макаровский А.И. Профессор В.В. Болотов [к 50-летию со дня смерти]. Л., 1950 (маш.)

604. Маккавейский Н.К. Пастырское богословие и педагогика в курсе наук духовных академий // ТКДА. 1898. № 2. С. 204–224.

605. Малицкий Н. Профессор Н.В. Покровский и его научные заслуги // ХЧ. 1917. Март-июнь. С. 217–237.

606. Малицкий Н. Ученые труды f проф. Н.В. Покровского и их значение для науки христианской археологии // Вестник древней истории, изд. Петроградским Археологическим институтом. Пг., 1918. Вып. 23. С. VII–XIX.

607. Малицкий П.И. Руководство по русской церковной истории. Владимир, 1888–1889: В 3-х т. Т 3: Синодальный период. Переизд.: М., 2000.

608. Малышевский И. Историческая записка о состоянии Киевской Духовной Академии в истекшее пятидесятилетие // ТКДА. 1869. № 11–12. С. 64–138.

609. Малыииевскмй И.И. Деятельность митрополита Евгения в звании председателя Конференции Киевской духовной академии // ТКДА. 1867. № 12. С. 567–650.

610. Маркидонов А.В. Вступительная статья к изданию И.И. Соколова «Святитель Григорий Палама, архиепископ Фессалоникийский, его труды и учение об исихии и др.» СПб., 2004. С. 5–45.

611. Машанов М. Обзор деятельности Братства святого Гурия за 25 лет его существования. 1867–1892 // ПС. 1893. № 5. Отд. изд.: Казань, 1893.

612. Медведев И.П. В.Н. Бенешевич: судьба ученого, судьба архива // Архивы русских византинистов в Санкт-Петербурге. СПб., 1995.

613. Межов В. Археология русская в период времени от 1859 по 1868 г. СПб., 1873.

614. Мелихов В.А. Николай Никанорович Глубоковский, профессор Имп. С.П.Д.А. По поводу XXV-летия его ученой деятельности. Харьков, 1914.

615. Мелъков А. Развитие церковно-исторической науки в России до начала XX века // ЖМП. 2003. № 2. С. 70–75.

616. Мелъков А. Ректор Московской Духовной Академии А.В. Горский и его вклад в развитие русской церковно-исторической науки // ЖМП. 2002. № 12. С. 47–52.

617. Миркович Ф.Г. О времени пресуществления Святых Даров. Спор, бывший в Москве, во второй половине XVII в. Вильна, 1886.

618. Мирович Г. О школах и просвещении в патриарший период // ЖМНП. СПб., 1878. Ч. 198.

619. Мирополъский С.И. 25-летие Учебного комитета при Святейшем Синоде // ЦВед. 1892. № 23

620. Митрофанов Г., прот. Двухвековой исторический путь Санкт-Петербургской Духовной академии в стенах Александро-Невской лавры // ХЧ. 1998. № 16.

621. Мордовцев Д.Л. О русских школьных книгах XVII. М., 1862.

622. Морозов П.О. Феофан Прокопович как писатель. СПб., 1880.

623. Московская духовная академия. Сборник статей, посвященных 150-летию пребывания в Св. – Троице-Сергиевой лавре. Труд профессорско-преподавательского состава Московских духовных академии и семинарии. М., 1964.

624. Московская духовная академия и собрание Церковно-археологического кабинета. К 300-летию МДА. Изд. Московской Патриархии. М., 1986.

625. Мусин А.Е. Прил. III к статье «Н.В. Покровский» // Мир русской византинистики. С. 83–86.

626. Невзоров Н. Страничка из истории образования православного духовенства в России // Стр. 1900. № 1. С. 672–678.

627. Никанор, еп. Духовенство и характер церковной школы по ее истории // Стр. 1895. № 4. С. 661–672; № 5. С. 22–30.

628. Никольский А. Русская духовно-академическая философия, как предшественница славянофильства и университетской философии в России // ВиР. 1907. Т I. № 2. С. 195–208; № 3. С. 342365; № 4. С. 487–508; № 5. С. 641–674; Т II. № 9. С. 358–384.

629. Никольский Н.К. О преподавании патристики в Санкт-Петербургской духовной академии // ХЧ. 1906. № 12. С. 878–888.

630. Никольский НМ. История Русской Церкви. М., 1930. 3-е изд. М., 1983.

631. Никулин М.В. Православная Церковь и государственный аппарат в России в эпоху Великих реформ (1856–1874) // Российская государственность: этапы становления и развития. Кострома, 1993.

632. О. протопресвитер Иоанн Леонтьевич Янышев и его богословско-апологетические труды // ВиЦ. 1900. Т I. Кн. 3. С. 425435.

633. Павлова Г.Е. Организация науки в России в первой половине XIX века. М., 1990.

634. Пашков Д., диак. Соборы епископов при К.П. Победоносцеве // БС. Вып. IV 1999. С. 269–293.

635. Певницкий В. О судьбах богословской науки в нашем отечестве (Речь в торжественном заседании по поводу пятидесятилетия Киевской Духовной Академии) // ТКДА. 1869. № 11–12. С. 139–219.

636. Певницкий В. Симеон Полоцкий // ПО. 1860. № 10–11.

637. Пекарский П.П. История Императорской Академии наук в Петербурге. Т 1. СПб., 1870.

638. Пекарский П.П. Наука и литература при Петре Великом. СПб., 1862. Т I.

639. Петров Н.И. Киевская академия в царствование Екатерины II (1762–1796) // ТКДА. 1906. № 7.

640. Петров Ф.А. Из истории университетского устава // Место, наукам посвященное. Из истории Московского университета. М., 1995.

641. Петров Ф.А. Формирование системы университетского образования в России: В 4 т. М., 2003.

642. Пивоварова Н.В. Н.В. Покровский: личность, научное наследие, архив // Мир русской византинистики: Материалы архивов Санкт-Петербурга. СПб., 2004. С. 41–118.

643. Платон (Игумнов), архим. Церковно-педагогические науки в МДА в XIX веке // Вышенский паломник. 2004. № 2. С. 116118.

644. Плеханов Е.А. Педагогия в духовных академиях (1866 – начало XX в.) // Педагогика. 2003. № 6. С. 81–87.

645. Покровский А.П. Митрополит Филарет, как педагог // ВиР.

1908. № 8. С. 143–168; № 9. С. 293–315; № 10. С. 463–487; № 12. С. 731–749; № 13. С. 23–36; № 14. С. 172–183.

646. Покровский И. Об открытии духовных училищ в России со времени преобразования их при императоре Александре I // Странник. 1860. № 4.

647. Покровский Н.В. 1809–1909. Церковно-археологический музей Санкт-Петербургской духовной академии. 1879–1909. СПб.,

1909.

648. Покровский Н.В. Желательная постановка церковной археологии в духовных академиях // ХЧ. 1906. № 3. С. 333–349.

649. Полетаев Н. К истории духовно-учебной реформы 1808–1814 гг. // Странник. 1889. № 8. С. 514–541; № 9. С. 54–77.

650. Полунов А.Ю. К.П. Победоносцев, Святейший Синод и архиереи в 1881–1894 гг. // Вестник МГУ. Сер. 8. История. 1994. № 4.

651. Полунов А.Ю. Под властью обер-прокурора. Государство и Церковь в эпоху Александра III. М., 1996.

652. ПолуновА.Ю. Церковная школа для народа в конце XIX века // ЖМП. 1993. № 6.

653. Попов С.П. Ректор Московской Духовной Академии протоиерей Александр Васильевич Горский (опыт биографического очерка). Сергиев Посад, 1897.

654. Преображенский И.В. Константин Петрович Победоносцев, его жизнь и деятельность в представлении современников его кончины. СПб., 1912.

655. Преображенский И.В. Отечественная Церковь по статистическим данным с 1840—41 по 1890—91 гг. СПб., 1897.

656. Прилежаев Е. Духовная школа и семинаристы в истории русской науки и образования // ХЧ. 1879. Ч. II. № 7–8. С. 161–187.

657. Прилежаев Е.М. Царствование Александра I в истории русской духовной школы // ХЧ. 1878. № 1. Отд. изд.: СПб., 1878.

658. Прилежаев Е.М. Школьное дело в России до Петра В. и в начале XVII в. // Стр. 1881. № 1.

659. Проект богословского факультета при Екатерине II // ВЕ. 1873. Т VI (XLIV). № 11. С. 300–317.

660. Римский С. В. Российская Церковь в эпоху Великих реформ. М., 1999.

661. Римский С.В. Церковная реформа 60-70-х гг. XIX века // ОИ. 1995. № 2. С. 166–174.

662. Римский С.В. Церковная реформа Александра II // ВИ.

1996. № 4. С. 32–48.

663. Родосский А.С. Памяти протоиерея Герасима Петровича Павского. Столетие со дня его рождения. 1787, 4-е марта // ЦВ. 1887. № 6. Отд. отт.: СПб., 1887.

664. Рождественский С.В. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения. 1802–1902. СПб., 1902.

665. Рождественский С.В. Очерки по истории систем народного просвещения в России XVIII–XIX вв. СПб., 1912. Т 1.

666. Розанов Н. Об условиях существования нашей ученой богословской литературы в последнее пятидесятилетие. М., 1879.

667. Розанов С. Предисловие в изд.: XXXV Профессор Николай Васильевич Покровский директор Императорского Археологического института. 1874–1909. Краткий очерк ученой деятельности. СПб., 1909

668. [Россейкин Ф.М.] Из хозяйственной истории Богословского Вестника за 25 лет // БВ. 1916. № 10–12. С. 616–621.

669. Рубинштейн Н.Л. Русская историография. М., 1941.

670. Рункевин С.Г. Русская Церковь в XIX веке // История Православных Церквей в XIX веке. Т II: Славянские Церкви / Под ред. А.П. Лопухина. СПб., 1901. Репринт: Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1998. С. 499–758.

671. Русское Православие: Вехи истории. М., 1989. Редакция, вступительная статья и послесловие д.и.н. профессора А.И. Клибанова.

672. Сагарда Н. Лобовиков Иван Иванович, бакалавр Санкт-Петербургской духовной академии по кафедре патристики (4.09.1841-19.05.1848) // ХЧ. 1914. № 2. С. 246–273.

673. Салтыков А., свящ. Краткий очерк истории Московской духовной академии // БТ. Юбил. сб.: Московская духовная академия. 300 лет (1685 – 1985). М., 1986.

674. Самарин Ю.Ф. Стефан Яворский и Феофан Прокопович, как проповедники. М. 1844 или в: Сочинения. Т V М., 1880.

675. Светлов П., прот. О месте богословия в семье университетских наук. Киев, 1897.

676. Сенько П.Н. Русские церковные деятели – члены Академии наук: Историко-биографические исследования. Ч. I–III. СПб., 1995.

677. Сидоров А.И. Курс патрологии: возникновение церковной письменности: Учебное пособие. М., 1996. Предисл. С. 5–50.

678. Скурат К.Е. Патрологические труды профессора МДА И.В. Попова // БТ. 1990. Сб. 30. С. 83–116.

679. Сменцовский М. Братья Лихуды: Опыт исследования из истории церковного просвещения и церковной жизни конца XVII и начала XVIII вв. СПб., 1899.

680. Смирнов В. Феофан Прокопович. М., 1994.

681. Смирнов С.И. Александр Васильевич Горский // Памяти почивших наставников: Юбил. сб. историч. матер. Сергиев Посад, 1914. С. 58–94.

682. Смирнов С.К. Историческая записка о Московской Духовной Академии, по случаю празднования ее пятидесятилетия. М., 1864.

683. Смирнов С.К. История Московской Духовной Академия до ее преобразования 1814–1870. М., 1879.

684. Смирнов С.К. История Славяно-греко-латинской Академии. Сергиев Посад, 1855.

685. Смолин И.К. История Русской Церкви: 1700–1917. Ч. 1–2. М., 1996. (История Русской Церкви. Кн. VIII. Ч. 1–2).

686. Соболева Е.В. Организация науки в пореформенной России. Л., 1983.

687. Соболевский С.И. Отношение классической филологии к богословию // БВ. 1910. № 10.

688. Сове Б.И. Русский Гоар и его школа // БТ. 1968. Т 4. С. 39–84.

689. Соколов И.И. Византологическая традиция в Санкт-Петербургской Духовной академии // ХЧ. 1904. Январь. С. 143–165.

690. Соллертинский С.А., прот. Опыт исторической записки по случаю столетнего юбилея Петербургской духовной академии: 1809–1909. СПб., 1910.

691. Стефан (Садо), иером. Профессор СПбДА В.В. Болотов и вопрос о чиноприеме воссоединенных несториан с Русской православной Церковью в конце XIX в. // ХЧ. 1997. № 14. С. 97–123.

692. Стоюнин В.Н. Педагогические задачи Пирогова. СПб., 1892.

693. Сулоцкий А. Г.П. Павский и митрополит Филарет // РС. Т. XXX. 1881. С. 479–486.

694. Сулоцкий А. Филофей Лещинский, митрополит Сибирский и Тобольский // Временник общества истории и древностей Российских. 1854. Кн. XX.

695. Сухова Н.Ю. Дискуссии о типе высшей богословской школы в России в XIX – начале XX в. // Международное образование: итоги и перспективы. Материалы Международной научно-практической конференции, посвященной 50-летнему юбилею Центра международного образования МГУ им. М.В. Ломоносова. 2004 г. Т. 3. М., 2005. С. 147–155.

696. Сухова Н.Ю. Духовно-учебные проекты 1917–1918 гг. (по материалам РГИА и ГАРФ) // Материалы Ежегодной Богословской конференции Православного Свято-Тихоновского Богословского института 2003 г. М., 2003. С. 196–206.

697. Сухова Н.Ю. Из истории архива Московской духовной академии // 2000-летию Рождества Христова посвящается. Сборник Российского общества историков архивистов и Синодальной комиссии по канонизации святых. М., 2001. С. 259–290.

698. Сухова Н.Ю. Из истории документального собрания Московской духовной академии // Отечественные архивы. 2001. № 4. С. 22–29.

699. Сухова Н.Ю. История центральных органов управления духовно-учебными заведениями в России 1807–1918 гг. // Вестник архивиста. 2001. № 6 (66). С. 264–302.

700. Сухова НЮ. Источниковая база по истории духовного образования в России в 1807–1921 гг. Дипл. раб. На правах рук. ПСТБИ. М., 2000.

701. Сухова НЮ. Управление духовно-учебными заведениями в России в 1867–1918 гг. (по материалам фондов РГИА, ГАРФ, ОР РНБ и ОР РГБ) // Материалы Ежегодной Богословской конференции Православного Свято-Тихоновского Богословского института 2002 г. М., 2002. С. 169–182.

702. Сушко А.В. Преобразование духовной школы в правление Александра II // Личность. Общество. Государство: Сб. научных трудов. СПб., 2000. С. 145–150.

703. Сэмюэл Д. Кэссону. Университетский Устав 1863 г.: новая точка зрения // Великие реформы в России 1856–1874 гг. М., 1992.

704. ТалъбергН История Русской Церкви. N. Y, 1959. Репринт: М., 1997.

705. Тарасова В.А. Высшая духовная школа России в конце XIX – начале XX века. М., 2005.

706. Тарасова В.А. На перепутье. Полемика по вопросам реформы высшей духовной школы в России в начале XX века // Встреча. 1998. № 1(7). С. 14–22.

707. Тарасова В.А. Профессор Н.Н. Глубоковский и реформа высшей духовной школы в России в конце XIX – начале XX в.// ВМУ. Серия 8. История. 2001. № 4. С. 23–38.

708. Тареев М.М. «Церковность» как принцип нравственного богословия // БВ. 1909. № 9.

709. Татищев С.С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т 2.

710. Терновский С.А. Историческая записка о состоянии Казанской духовной академии после ее преобразования. 1870–1892. Казань, 1892.

711. Тимирязев К.А. Наука и демократия. М., 1963.

712. Титлинов Б.В. Гавриил Петров, митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский. Его жизнь и деятельность, в связи с церковными делами того времени. Пг., 1916.

713. Титлинов Б.В. Духовная школа в России в XIX веке. Т 1, 2. Вильно, 1908–1909 (Рец. Н.Н. Глубоковского в кн.: Отчеты о 52-м присуждении премии гр. Уварова, 1912).

714. Титлинов Б.В. Из истории духовного образования в первой половине XIX века // Стр. 1908. № 5. С. 678–694; № 6. С. 830844; № 7–8. С. 31–53.

715. Титлинов Б.В. Комитет духовных училищ 1807–1808 гг. и училищные уставы // ХЧ. 1908. № 3. С. 422–447.

716. Титов Ф.И., прот. Московский митрополит Макарий Булгаков. К 25-летию со дня его кончины // БВ. 1907. № 6.

717. Титов Ф.И., свящ. Император Александр III и Русская Православная Церковь в его время. Киев, 1902.

718. Титов Ф.И., прот. Императорская Киевская духовная академия в ее трехвековой жизни и деятельности (1615–1915). Историческая записка. Киев, 1915.

719. Титов Ф.И. Московский митрополит Макарий Булгаков // ТКДА. 1894. № 5, 6, 7, 8; 1895. № 1, 2, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 12; 1896. № 2, 4, 6, 7, 9, 10; 1902. № 10, 11, 1904. № 9, 10, 11.

720. Титов Ф.И., прот. Преобразования духовных академий в России в XIX веке // ТКДА. 1906. № 4, 5, 6. Отд. отт.: Киев, 1906.

721. Титов Ф.И., свящ. Очерки из истории Киевской Духовной Академии // ТКДА. 1897. № 10. С. 167–207.

722. Титов Ю.Н. Процесс огосударствления Церкви в XIX–XX вв. Вопросы научного атеизма. Вып. 37. М., 1988.

723. Тихомиров Д.И. Об Учебном комитете при Святейшем Синоде и о ревизии духовно-учебных заведений. СПб., 1908.

724. Тихомиров Д.И. Учебный комитет при Святейшем Синоде и его критики. СПб., 1909.

725. Толстой Д.А. Академический Университет в XVIII в., по рукописным документам Архива Академии наук. СПб., 1885.

726. Уберский И. Памяти профессора Санкт-Петербургской духовной академии Василия Васильевича Болотова. СПб., 1903.

727. Успенский Н.Д. К истории богословского образования в Петрограде // ЖМП. 1977. № 4.

728. Федоров В.А. Духовное образование в Русской Православной Церкви в XIX в. // Педагогика. 2000. № 5. С. 75–83.

729. Федоров В.А. Русская Православная Церковь и государство. Синодальный период. 1700–1917. М., 2003.

730. Федоров Д., прот. Святитель Филарет Московский и духовное образование его эпохи (выступление на торжественном акте в день памяти Святителя 2 дек. 2003 г. в Коломне) // Московские ЕВ. 2003. № 11. С. 109–113.

731. Ферлюдин П. Исторический обзор мер по высшему образованию в России. Саратов, 1893. Вып. 1: Академия наук и университеты.

732. Филарет (Гумилевский), архиеп. История Русской Церкви. 1-е изд. М., 1848. Т 5. Переизд. М., 2000.

733. Филарет (Гумилевский), архиеп. Обзор русской духовной литературы. 1-е изд: СПб., 1857; 3-е изд.: СПб., 1884.

734. Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Париж, 1937. Переизд.: Вильнюс, 1991.

735. Фриз Г. Церковь, религия и политическая культура на закате старого режима // История СССР. 1991. № 2.

736. Харлампович КВ. Историк-художник Предисловие к изданию: Знаменский П.В. Приходское духовенство на Руси. СПб., 2003.

737. Харлампович К.В. Казанская духовная академия новая: 1842–1907 гг. // ПБЭ. Т 8. СПб., 1907. Ст. 702–854.

738. Харлампович К.В. Малороссийское влияние на великорусскую церковную жизнь. Казань, 1914. Т 1.

739. Харлампович К.В. Ртищевская школа // БВ. 1913. № 5.

740. Христофор, иеродиак. Пастырско-просветительское братство при МДА. Свято-Троицкая Сергиева лавра, 1908.

741. Цветков П.И. Братство преподобного Сергия для вспомоществования нуждающимся студентам и воспитанникам МДА в первое 25-летие (1880–1905). Очерки // БВ. 1905. Т II. № 7–8. С. 116; Т III. № 9. С. 17–48; № 10. С. 49–64; № 12. С. 65–104 (в прил.) Отд. изд.: Троице-Сергиева Лавра, 1905.

742. Цыпин В., прот. Митрополит Филарет и Московские духовные школы // ЖМП. 1997. № 7. С. 55–65.

743. Чернуха В.Г. Внутренняя политика царизма с середины 50-х до начала 80-х гг. XIX века. Л., 1978.

744. Чернуха В.Г. Правительственная политика в отношении печати. 60-70-е годы XIX века. Л., 1989.

745. Чесноков В.И. Правительственная политика и историческая наука России 60-70-х годов XIX в.: исследовательские очерки. Воронеж, 1989.

746. Чистович И.А. История перевода Библии на русский язык. СПб., 1899. Репринт: М., 1997.

747. Чистович И.А. История Санкт-Петербургской духовной академии. СПб., 1857.

748. Чистович И.А. Пятидесятилетие Санкт-Петербургской Духовной Академии. СПб., 1859.

749. Чистович И.А. Руководящие деятели духовного просвещения в России в первой половине текущего столетия. Комиссия Духовных Училищ. СПб., 1894.

750. Чистович И.А. Санкт-Петербургская Духовная Академия за последние тридцать лет (1858–1888). СПб., 1889.

751. Шалимова Л. Кризис системы духовного образования в России в начале XX века // Вестник Евразии. 2002. № 4. С. 52–71.

752. Шевченко М.М. Конец одного Величия. Власть, образование и печатное слово в Императорской России на пороге Освободительных реформ. М., 2003.

753. Шмурло Е. Митрополит Евгений как ученый //ЖМНП. 1888. Или отд. оттиском: СПб., 1888. [О митрополите Евгении (Болховитинове)]

754. Шпет Г.Г. Очерк развития русской философии // Сочинения. М., 1989.

755. Щетинина Г.И. Университеты в России и Устав 1884 г. М.,

1976.

756. Эвенчик С.Л. Победоносцев и дворянско-крепостническая линия самодержавия в пореформенной России // Ученые записки МГПИ им. В.И. Ленина. 1969. № 309.

757. Эймонтова Р.Г. Русские университеты на грани двух эпох. От России крепостной к России капиталистической. М., 1985.

758. Эймонтова Р.Г. Русские университеты на путях реформы. Шестидесятые годы века. М., 1993.

759. Якушкин В.Е. Из истории русских университетов в XIX веке // Вестник воспитания. 1901. № 7.

760. Aalst G. Alexius Afanasevio Dmitrievsky (1856–1929): Biographishe gegevens en zijn liturgische leer vooral over het liturgisch typikon // Het Christelijk Oosten. 1955. T 7. P. 29–37; 212–225; 1956. T 8. P. 163–176.

761. Byrnes R. Pobedonostsev. His Life and Thought. BloomingtonLondon, 1968.

762. Freeze G. Parish Clergy in Nineteenth Centery Russia. Crisis, Reform, Counter-Reform. Princeton, 1983.

763. Palmieri A. La chiesa Russa. Le sue ordierne condizionie e il suo riformismo doctrinale. Firenze, 1908.

764. Saunders D. Russia in the Age of Reaction and Reform. 18011881. L.– N.Y, 1992.

765. Simon G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik bes Heiligen Sinjd. Gottingen, 1969.

766. Smolitsch I. Geschichte der Russischen Kirche. 1700–1917. Leiden, 1964. 2-е изд., испр. и доп.: Wiesbaden, 1990.

2.2. Диссертационные и дипломные исследования[1017]

767. Алексеева С.И. Святейший Синод в системе высших и центральных государственных учреждений Российской империи (1856–1904), Дисс… канд. ист. наук. СПб., 1997.

768. Андрианов Г.В. Архиепископ Иларион (Троицкий) и его богословское наследие: (Опыт систематизации трудов и их оценки). Дисс… канд. богосл. СПбДА. СПб., 2000.

769. Балошина Н.Ю. Православная Церковь и ее роль в становлении науки в России (конец XVII – первая четверть XVIII вв.). Дисс… канд. ист. наук. СПб., 2000.

770. Барсуков И., протодиак. Деятельность Казанской духовной академии в XX веке (с 1900 по 1921 гг.). Дисс… канд. богосл. МДА. Сергиев Посад, 1997.

771. Богемская Н.Н. Реформа системы образования Русской Православной Церкви и ее влияние на последующую деятельность духовенства: (1860–1880 гг.), Дисс… канд. ист. наук. СПб., 2004.

772. Бохонский Д.О. Жизнь и труды проф. – прот. Петра Ивановича Лепорского. Дипл. раб. СПбДС. СПб., 2003.

773. Бочарова И.М. Церковь как институт духовного образования и воспитания. Дисс… канд. философ. наук. Воронеж, 1998.

774. Валеев Р.М. Казанское востоковедение: истоки и развитие (XIX в. – 20-е гг. XX вв.). Дисс… канд. ист. наук. Казань, 1998.

775. Варфоломей (Калугин), игум. 1) Обзор трудов профессора СПбДА Н.Н. Глубоковского по Священному Писанию Нового Завета; 2) Работы по текстологии Нового Завета профессора МДА Г.А. Воскресенского. Дисс… канд. богосл. МДА. Сергиев Посад, 1999.

776. Владимир (Сабодан), митр. Экклезиология в отечественном богословии. Дисс… маг. богосл. Киев, 1997.

777. Воробьев И.В. Митрополит Арсений (Стадницкий) как деятель духовного образования. Дипл. раб. МГУ. М., 2001.

778. Воробьев И.В. Реформы духовных академии 1905–1911 гг. Дисс… канд. ист. наук. М., 2004.

779. Всехсвятский П. Организация духовно-учебных заведений по Уставам 1814, 1867–1869, 1884 гг. Курсовое соч. (канд. бог.) 1894. ОР РГБ. Ф. 172. К. 217. Д. 3 (рук.).

780. Гальковская И.В. Православная академическая антропология: В.И. Несмелов и М.М. Тареев. Дисс… канд. философ. наук. Екатеринбург, 1995.

781. Ганиянц М.В. Российское любомудрие в первой половине

XIX века. Философия и история философии в университетах и духовных академиях. Дисс… канд. ист. наук. М., 2003.

782. Геннадий (Голубев), архим. Жизнь и труды протоиерея А.В. Горского. Дисс… канд. богосл. СПбДА. СПб., 2003.

783. Голубцов С., диак. История Московской Духовной Академии 1900–1919. Дисс… канд. богосл.: В 3 т. МДА. Сергиев Посад, 1977.

784. Гордеев Г., свящ. Деятельность митрополита Филарета (Дроздова) по переводу Библии на русский язык. Дипл. раб. ЛДС. Л., 1977.

785. Дмитриев А.П. Духовные писатели как литературные критики (1855–1900). Дисс… канд. филолог. наук / РАН. Инст. русск. лит (Пушкинский дом). СПб., 1996.

786. Ефимов М. Ученая деятельность профессора протоиерея Александра Горского. Дисс… канд. богосл. МДА. Сергиев Посад, 1997.

787. Журавский А.В. Казанская духовная академия на переломе эпох (1884–1921 гг.) Дисс… канд. ист. наук. М., 1999.

788. Зайцева А.В. Педагогические идеи в духовном наследии свт. Иннокентия Херсонского. Дисс… канд. пед. наук. Елец, 2004.

789. Иванов А.Е. Высшая школа России в конце XIX – начале

XX века. Дисс… докт. ист. наук. М., 1992.

790. Иннокентий (Павлов), иером. История русской богословской мысли. Ч. 1: Введение. Отчет профессорского стипендиата. ЛДА. Л., 1986.

791. Казарнук П., свящ. Виды христианской проповеди по учению профессора Н.И. Барсова. Дипл. раб. МДА. Загорск, 1986.

792. Киселев А., диак. История Московской Духовной Академии 1870–1900. Дисс… канд. богосл.: В 3 т. МДА., Загорск, 1974.

793. Колосов П., диак. Петербургский период деятельности митрополита Филарета (Дроздова). Дисс… канд. богосл. ЛДА. Л., 1965.

794. Конышова М.П. Проблема духовных ценностей в русской философии рубежа XIX–XX вв. Дисс… канд. философ. наук. Великий Новгород, 2003.

795. Конюченко А.И. Духовное образование в Оренбургской епархии во второй половине XIX – начале XX века. Дисс… канд. ист. наук. Челябинск, 1996.

796. Котляров В., свящ. Критический обзор источников и литературы по истории духовного образования в России за синодальный период. Отчет профессорского стипендиата. ЛДА. Л., 1959.

797. Краля А., диак. Деятельность митрополита Антония (Храповицкого) в должности ректора Духовных академий. Дисс… канд. богосл. МДА. Сергиев Посад, 2003.

798. Кутепов Н., диак. Высокопреосвященнейший Исидор, митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский. Дисс… канд. богосл. ЛДА. Л., 1958.

799. Лабоцкая И.Е. Духовные факторы в русской философии права XIX – нач. XX в.: социально-философский аспект. Дисс… канд. философ. наук. М., 2004.

800. Латушко Г.П., прот. Санкт-Петербургская школа церковной историографии Белорусско-Литовских земель (XIX – нач. XX вв.). Дисс… канд. богосл. СПбДА. СПб., 2003.

801. Матвеева Е.В. Высшее богословское образование в России в 1836–1884 годах (на примере Московской духовной академии). Дипл. раб. ПСТБИ. М., 2003.

802. Мешков А., прот. Богословское наследие проф. СПбДА А.А. Бронзова и его вклад в развитие науки нравственного богословия. (Рук.). Дисс… канд. богосл. СПбДА. СПб., 2000.

803. Наместников А.В. Церковный вопрос в публицистике пореформенного периода (конец 50-х – начало 80-х годов XIX века). Дисс… канд. ист. наук. М., 1998

804. Никулин М.В. Православная Церковь в общественной жизни России (конец 1850-х – конец 1870-х гг.). Дисс… канд. ист. наук. М., 1996.

805. Павлов П., свящ. Обзор фонда Казанской духовной академии: ЦГИА ТАССР. Ф. 102. Дисс… канд. богосл. МДА. Загорск, 1985.

806. Панибратцев А.В. Становление академической философии в России. Дисс… докт. философ. наук. М., 2001.

807. Петр (Еремеев), иером. Проблемы реформирования высшей духовной школы в России в начале XX в. Дисс… канд. богосл. МДА. Сергиев Посад, 1999.

808. Пинчук В.Ю. Метафизическая психология в русском духовно-академическом теизме. Уссурийск, 2003.

809. Писанюк С. Ученая деятельность профессора протоиерея Александра Горского. Дипл. раб. Сергиев Посад, 1996.

810. Погасий А.К. Изучение проблем раннего христианства в Казанском университете и Казанской духовной академии. Дисс… канд. ист. наук. Казань, 1995.

811. Полунов А.Ю. Под властью обер-прокурора. Государство и Церковь в эпоху Александра III. Дисс… канд. ист. наук. М., 1996.

812. Пэдурарь А.В. Деятельность Митрополита Арсения (Стадницкого) в области духовного образования. Дипл. раб. ПСТБИ. М., 2003.

813. Римский С.В. Церковные реформы в России 60-х – 70-х годов XIX столетия. Дисс… докт. ист. наук. М., 1998.

814. Саприкина О.В. Академик В.И. Ламанский (1833–1914): научное наследие и общественная деятельность. Дисс… канд. ист. наук. М., 2004.

815. Свисту ла В. Профессор Киевской духовной академии Я.К. Амфитеатров и его гомилетические труды. Дисс… канд. богосл. МДА. Сергиев Посад, 1999.

816. Семенюк Н, свящ. Профессор МДА В. Ф. Кипарисов и его гомилетические труды. Дипл. раб. МДА. Загорск, 1987.

817. Сергиевский С.П. Митрополит Антоний (Вадковский) и его значение в истории Русской Церкви. Дисс… канд. богосл. ЛДА. Л., 1951.

818. Симонов Н., диак. Гомилетические труды профессора Н.И. Барсова. Дипл. раб. МДА. Загорск, 1987.

819. Сухова Н.Ю. Источниковая база по истории духовного образования в России 1807–1921 гг. Дипл. раб. ПСТБИ. М., 2000.

820. Сухова Н.Ю. Уставы духовных академий 1869 и 1884 гг. и их значение для высшего богословского образования в России. Дисс… маг. богосл. ПСТГУ. М., 2005.

821. Сушко А.В. Духовные семинарии в пореформенной России (1861–1884) Дисс… канд. ист. наук. СПб., 1998.

822. Тарасова В.А. Идейная борьба по вопросам реформы высшей духовной школы в России в начале XX в. Дипл. раб. МГУ. М., 1996.

823. Тарасова В.А. Духовные академии в России в конце XIX – нач. XX в. Дисс… канд. ист. наук. М., 2002.

824. Титов Ю.Н. Церковь в политике. Система России первой половины XIX в. Дисс… канд. юрид. наук. М., 1985.

825. Трофимова Р.П. Философия культуры русского академизма. Дисс… докт. философ. наук. М., 1994.

826. Феер П., свящ. Обзор византологических исследований преподавателей и профессоров Санкт-Петербургской духовной академии. Дипл. соч. ЛДА. Л., 1988.

827. Хабибуллин М.З. Михаил Александрович Машанов: миссионер и исламовед. Дисс… канд. ист. наук. Казань, 2003.

828. Цвык И.В. Духовно-академическая философия в России в XIX в. (Историко-философский анализ). Дисс… докт. философ. наук. М., 2002.

829. Цвыис И.В. Религиозно-философская система В.Д. Кудрявцева. Дисс… канд. философ. наук. М., 1995.

3. Справочно-информационные пособия

830. Алфавитный указатель к циркулярам по духовно-учебному ведомству. Сост. А. Кузнецов. № 1-22. 1888–1903. СПб., 1904.

831. Андреев Г.Л. Христианская периодическая печать на русском языке 1801–1917 гг. Библиографический указатель. Отв. ред. А.Н. Троицкий: В 3 т. (А-М, Н-Я, вспомогат. т.). New York, 1998.

832. Аннотированный указатель рукописных фондов ГПБ. Вып. 1–4. Л., 1984.

833. Библиография периодических изданий России 19011916 гг. / Сост. Беляева Л.Н., Зиновьева М.К., Никифоров М.М. Л., 1958–1961.

834. Библиотека им. В.И. Ленина.: Каталог. М., 1961.

835. Биографический словарь студентов Императорской Петербургской духовной академии, начиная с XXIX выпуска 1871 г. Пг., 1916.

836. Биографический словарь студентов Петербургской духовной академии первых XXVIII выпусков (1814–1869 гг.). СПб., 1907.

837. Богословский библиографический листок (приложение к «Руководству для сельских пастырей»). Киев, 1883–1916.

838. Волков В. Библиографический указатель русских духовных писателей из монашествующих за 18-й, 19-й века и половину 20-го столетия. Загорск, 1961. Машиноп. Ч. 1: Аарон-Иринарх.

839. Воронцов В.В., свящ. Русские толкователи и авторы трудов по Священному Писания в XIX веке и в начале настоящего столетия (прил. к русскому переводу сочинения Ф. Вигуру «Руководство к чтению и изучению Библии»). М., 1916.

840. Высшие и центральные государственные учреждения России 1801–1917. Т 1. СПб., 1998.

841. Голубцов С.А., протодиак. Профессура и сотрудники Московской Духовной Академии в начале века. Основные биографические сведения (краткий справочник). М., 1999.

842. Государственные архивы СССР: Справочник. Т. 1, 2. М., 1989.

843. Государственный исторический архив Московской области: Путеводитель. М., 1961.

844. Дремина Г.А., Кузнецова Т.В. Центральный Государственный Исторический архив в г. Ленинграде. М., 1959.

845. Ефремов П.А. Указатель к Православному обозрению за 1860–1870 гг. М., 1872.

846. За Христа пострадавшие. Гонения на Русскую Православную Церковь 1917–1956: Биографический справочник. Кн. 1. М.,

1997.

847. Знаменский И.С. Систематический указатель статей, находящихся в разных духовных журналах и епархиальных ведомостях, по предмету Священное Писание Ветхого и Нового Завета: В 2 ч. Полтава, 1879–1890: Ч. 1. Вып. 1–4; Ч. 2. Вып. 1–2.

848. Иконников В.С. Опыт русской историографии: В 2 т. Киев, 1891–1908.

849. Именной список всем ректорам и инспекторам духовных академий и семинарий. СПб., 1859–1917.

850. История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях: Аннотированный указатель книг и публикаций в журналах: В 4 т. М., 1976–1984.

851. История исторической науки в СССР: Дооктябрьский период: Библиография. М., 1965.

852. История Русской Православной Церкви в документах федеральных архивов России, архивов Москвы и Санкт-Петербурга: Аннотированный справочник-указатель. М., 1995.

853. Калашников С.В. Алфавитный указатель действующих и руководственных канонических постановлений и указов, определений и распоряжений Святейшего Правительствующего Синода (с 1721 по 1901 гг. включительно) и гражданских законов, относящихся к Духовному ведомству православного исповедания. СПб., 1902. [Предыдущие издания: до 1889 г. – Харьков, 1890; до 1895 г. – Харьков, 1896]

854. Карпов П.С. Систематический указатель статей по основному, догматическому, нравственному и сравнительному богословию, помещенных в журналах ХЧ, ПО, ЧОЛДП, ПС, ПТСО, ТКДА, Стр., ВиР и ДЧ (1821–1887), 2-е изд., испр. и доп. СПб., 1888.

855. Каталог дипломных и курсовых работ, стипендиатских отчетов, магистерских и докторских диссертаций МДА с 1949 по 1995 гг. Сергиев Посад, 1995 (дополнен в 1998 г.).

856. Каталог. Русские официальные и ведомственные издания XIX – начала XX в. РГИА. Т 1. СПб., 1995.

857. Комарова И.И. Церковно-археологические учреждения и охрана памятников культуры в России конца XIX-начала XX вв. // Археографический ежегодник за 1990 г. М., 1992. С. 83–102.

858. Корольков И.Н. Двадцатилетие журнала «Труды Киевской духовной академии» (1860–1879 гг.). Киев, 1883.

859. Краткий указатель архивных фондов Отдела рукописей. М., 1948.

860. Кубасов И.А. Каталог изданий императорской Академии наук. Ч. 1. Периодические издания, сборники, отчеты по истории на русском и иностранных языках с 1726 по 1 июня 1912 г. СПб., 1912.

861. Лебедев А.А. Русская богословская литература 1888–1892: Библиографический указатель книг, отдельных оттисков и брошюр. Саратов, 1908.

862. Лисовский Н.М. Библиография русской периодической печати 1703–1900 гг. (Материалы для истории русской журналистики). Пг., 1915.

863. Листок духовной библиографии и журналистики (приложение к журналу «Воскресное чтение»). Вып. 1–4. Киев, 1872–1875.

864. Личные архивные фонды в государственных хранилищах СССР: Указатель / Сост. Э.В. Олосова, А.А. Ходак, В.В. Цаплин и др. Т 1–2. М., 1962–1963.

865. Личные архивные фонды в хранилищах СССР: Указатель / Сост. И.Е. Березовская, Ю.И. Герасимова, Л. И. Дмитриенко и др. Т 3. М., 1980.

866. Люстриикий В.Ф. Указатель к «Православному собеседнику» за двадцать лет его издания (с 1855 по 1875 гг.). Казань, 1876.

867. М[ануил], а[рхиеп.] Каталог русских архиереев за последние 60 лет (1897–1957). Чебоксары, 1958.

868. Мануил (Лемешевский), архиеп. Русские православные иерархи с 992 по 1892 гг. вкл. Т 1–8. Чебоксары, 1971.

869. Мануил (Лемешевский), митр. Русские православные иерархи с 1893 по 1965 гг.: В 6 частях. Чебоксары, 1966.

870. Масанов Ю.И., Ниткина Н.В., Титова З.Д. Указатель содержания русских журналов и продолжающихся изданий. 1755–1970 гг. М., 1975.

871. Межов В.И. Русская историческая библиография за 1800–1854 гг.

872. Мень А., прот. Библиологический словарь: В 3 т. М., 2002.

873. Новости богословской литературы. Библиографический журнал, издаваемый библиотекарем МДА К.М. Поповым. Вып 1

4. Сергиев Посад, 1904–1906.

874. Новый энциклопедический словарь / изд. Брокгауза и Эфрона (НЭС). 1899–1927.

875. Опись документов и дел, хранящихся в архиве Святейшего Правительствующего Синода, с указаниями к ней. Комиссия Духовных Училищ. 1808–1839. СПб., 1910.

876. Опись фонда курсовых и семестровых работ студентов Санкт-Петербургских духовных академии и семинарии за период с 1809 по 1918 годы. СПб., б/г (маш.)

877. Периодическая печать в России в 1917 г.: Сост. Григорьянц Т.С. и др. Л., 1987.

878. Полный православный богословский энциклопедический словарь (ППБЭС). Т 1, 2. СПб., 1913.

879. Православная богословская энциклопедия / Изд. под ред. Лопухина А.П. (т. 1–6) и Глубоковского Н.Н. (т. 7-12) (ПБЭ). СПб. – Пг., 1900–1911.

880. Православная энциклопедия / Под ред. Патриарха Московского и всея Руси Алексия II. Изд. Церковно-научного центра «Православная энциклопедия» (ПЭ). Т I– [VIII]. М., 2000-[2004].

881. Решетникова А.В. Краткий список книг о реформе духовной школы в XIX в. Л., 1975.

882. Родосский А.С. Списки первых XXVIII курсов Санкт-Петербургской духовной академии. СПб., 1907.

883. Русские писатели-богословы: Биобиблиографический указатель. Вып. 1. Историки Церкви. М., 1993. 2-е изд. (вместе с вып. 2): М., 2001.

884. Русские писатели-богословы: Биобиблиографический указатель. Вып. 2. Исследователи и толкователи Священного Писания. М., 1999. 2-е изд. (вместе с вып. 1) М., 2001.

885. Русский биографический словарь / Изд. под наблюдением председателя Императорского Русского исторического общества (РБС). СПб.; М., 1896–1916.

886. Сахаров Ф. Литература истории и обличения русского раскола: систематический указатель книг, брошюр и статей о расколе, находящихся в духовных и светских периодических изданиях за 1870–1886 гг. Вып. 1. Тамбов, 1887. Вып. 2 (по 1890 г.): СПб., 1892. Вып. 3 (по 1900 г.): СПб., 1900.

887. Светлов П.Я., прот. Что читать по богословию? Систематический указатель апологетической литературы на русском, немецком, французском и английском языках. Киев, 1907.

888. Систематический каталог дореволюционных диссертаций МДА. МДА, Сергиев Посад, 1995 (маш.).

889. Систематический каталог книг библиотеки Московской духовной академии. Т 1–3. Вып. 1–8. Сергиев Посад, 1881–1910.

890. Систематический каталог книг, одобренных и допущенных Учебным Комитетом при Святейшем Синоде к употреблению в духовных семинариях, в мужских и женских епархиальных училищах, в церковных, благочиннических и других библиотеках духовного ведомства. / Сост. А. Сперанский. 2-е изд., доп.: М., 1904.

891. Систематический указатель статей, помещенных в журнале «Труды Киевской духовной академии» за 1860–1904 гг. Киев, 1905.

892. Славяноведение в дореволюционной России: Биобиблиографический словарь. М., 1979.

893. Смирнов Н.В. Алфавитный список студентов СПбДА выпусков 1870–1919 гг. Л., б/г.

894. Соколов Н.А. Архив Санкт-Петербургской духовной академии.: Постатейное описание / Сост. Н.А. Соколов. Л., 1960.

895. Списки архиереев иерархии всероссийской и архиерейских кафедр со времени учреждения Святейшего Правительствующего Синода (1721–1896). СПб., 1896.

896. Списки начальствующих и наставников Киевской Духовной Академии за истекшее пятидесятилетие ее, 1819–1869 гг. // ТКДА. 1869. № 11–12. С. 381–402.

897. Списки студентов Киевской Духовной Академии за истекшее пятидесятилетие ее, 1819–1869 гг. // ТКДА. 1869. № 11–12. С. 403–447.

898. Списки студентов, окончивших курс Императорской Московской Духовной Академии за первое столетие ее существования (1814–1914). Сергиев Посад, 1914.

899. Справочник по истории дореволюционной России: Библиографический указатель. 2-е изд., пересм. и дополн. Науч. рук., ред. и вступ. ст. проф. Н.А. Зайончковского. М., 1978.

900. Степанов В.К. Материалы к указателю русской духовной литературы за 1801–1992 гг. М., 1994.

901. Субботин Н.И. Список научных трудов // БВ. 1902. Т III. № 12. С. 552–575.

902. Титов Ф.И. Критико-библиографический обзор новейших трудов по истории Русской Церкви. Вып. I–X. Киев, 1900–1910.

903. Указатель к журналу «Богословский Вестник» (издание Московской Духовной Академии). Второе десятилетие 1902–1911 гг. Сергиев Посад, 1912.

904. Указатель к журналу «Богословский Вестник» (издание Московской Духовной Академии). Первое десятилетие 1892–1901 гг. Сергиев Посад, 1903.

905. Указатель к журналу «Богословский Вестник» (издание Московской Духовной Академии). 1912–1918 гг. Л., 1951.

906. Указатель к журналу «Творения святых отцев в русском переводе» и прибавлений к изданию Творений святых отцев в русском переводе. 1887–1891. Сергиев Посад, 1912.

907. Указатель Прибавлений к изданию творений святых отцев в русском переводе за 20 лет (1843–1862). Отд. изд. или: Творения святых отцев в русском переводе. Прибавления. М., 1862. С. 1–23.

908. Указатель русских книг и брошюр по богословским наукам с 1801 по 1888 гг. Вып. 1–2. М., 1891. (Вып. 1.: Указатель русских книг и брошюр по богословию основному, догматическому, нравственному, сравнительному, истории и обличению раскола и сект в России, выпущенных с 1801 по 1888 гг. включительно. / Сост. С.Н. Вып. 2.: Указатель русских книг и брошюр по церковной истории, выпущенных с 1801 по 1888 гг. включительно. / Сост. Н. П.)

909. Указатель статей «Православного собеседника» 1877–1891 гг. Казань, 1892.

910. Указатель статей «Православного собеседника» 1892–1909 гг. Казань, 1910.

911. Указатель статей журнала «Вера и разум» за 1883–1893 гг., в алфавитном порядке. Харьков, 1894.

912. Христианское чтение.: Систематический указатель за 1821–1903 гг. СПб., 1905.

913. Христианство.: Энциклопедический словарь: В 3 т. М., 1993–1995.

914. Центральный Государственный Исторический архив СССР в Ленинграде.: Путеводитель. / Под ред. С. Валка и В. Бедина. Л., 1956.

915. Шахов В.В. Указатель к Православному обозрению за 1871–1886. М., 1887.

916. ШиловД.Н. Государственные деятели Российской империи. 1802–1917.: Биобиблиографический справочник. СПб., 2001.

917. Энциклопедический словарь / Под ред. Брокгауза и Эфрона (ЭС). Т 1-82. СПб., 1890–1904.

Список сокращений

ДС – духовная семинария

ДУ – духовное училище

ЕЖУ – епархиальное женское училище

КазДА – Казанская духовная академия

КДА – Киевская духовная академия

МДА – Московская духовная академия

СПбДА – Санкт-Петербургская духовная академия

Издания:

БВ – Богословский вестник (журнал МДА)

БС – Богословский сборник (ПСТГУ)

БТ – Богословские труды

ВЕ – Вестник Европы

Вестник РСХД – Вестник Русского Студенческого Христианского Движения

ВиР – Вера и разум

ВиЦ – Вера и Церковь

ВМУ – Вестник Московского университета

ДБ – Духовная беседа

ДЧт – Душеполезное чтение

ЕВ – Епархиальные ведомости

ЖМНП – Журнал Министерства народного просвещения

ЖМП – Журнал Московской Патриархии

ЖЗС – Журналы заседаний Совета (академии);

ЖСП – Журналы собраний Правления (академии);

ЖСС – Журналы собраний Совета (академии);

ИА – Исторический архив

ИВ – Исторический вестник

ИЗ – Исторические записки

МС – Морской сборник

ОА – Отечественные архивы

ОЗ – Отечественные записки

ПБЭ – Православная богословская энциклопедия

ПЗС – Протоколы заседаний Совета (академии)

ПО – Православное обозрение

ППС – Православный Палестинский сборник

ПС – Православный собеседник (журнал КазДА)

ПСС – Протоколы собраний Совета (академии);

ПТСО – Приложение к Изданию творения святых отцов в русском переводе

Приб. ЦВед – Прибавления к Церковным ведомостям

РА – Русский архив

РВ – Русский вестник

РИБ – Русская историческая библиотека

РИЖ – Русский исторический журнал

РМ – Русская мысль

РО – Русское обозрение

РС – Русская старина

РШ – Русская школа

СИРИО – Сборник Императорского Русского исторического общества

СП – Северная почта

ТКДА – Труды Киевской духовной академии (журнал КДА)

УЗАН – Ученые записки Академии наук

ХЧ – Христианское чтение (журнал СПбДА)

ЦВед – Церковные ведомости

ЦВ – Церковный вестник

ЦГ – Церковный голос

ЦИВ – Церковно-исторический вестник

ЦиВ – Церковь и время

ЦОВ – Церковно-общественный вестник

ЧОИДР – Чтения в Обществе истории и древностей российских

ЧОЛДП – Чтения в Обществе любителей духовного просвещения

архиеп. – архиепископ

архим. – архимандрит

в. – век

г. – год

диак. – диакон

еп. – епископ

к. – картон

л. – лист

митр. – митрополит

on. – опись

п. – папка

прот. – протоиерей протодиак. – протодиакон протопр. – протопресвитер с. – страница

свящ. – священник

ф. – фонд

Примечания

1

В настоящей работе речь идет только о высшей духовной школе Русской Православной Церкви: римско-католические, униатские, протестантские, армяно-григорианские учебные заведения не рассматривались. Не рассмтраивался и Старообрядческий Богословско-учительский институт, действовавший в Москве в 1910-х гг.

В работе используются принятые сокращения названий духовных академий: СПбДА – Санкт-Петербургская духовная академия, МДА – Московская духовная академия, КДА – Киевская духовная академия, КазДА – Казанская духовная академия.

2

Отчеты сохранились в архивных фондах канцелярии Святейшего Синода (РГИА. Ф. 796) и центрального духовно-учебного органа (Там же. Ф. 802).

3

Документы первой ревизии см.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1874. Д. 18; РГИА. Ф. 796. Оп. 156. Д. 710; Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1875 год. СПб., 1876. С. 157–158. Документы второй: РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 629. Л. 29; РГИА. Ф. 796. Оп. 176. Д. 600; Там же. Оп. 177. Д. 397; Там же. Оп. 205. Д. 657; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 252. Л. 1-10 об.; Журналы собраний Совета МДА за 1897 г. // Там же. Д. 255. Л. 27–37; Журналы собраний Правления МДА за 1898 г. // Там же. Д. 781. Л. 46–50 об.

4

Памятные книжки издавались: в СПбДА с 1888–1889 уч. г.; в КазДА с 1892–1893 уч. г.; в МДА с 1894–1895 уч. г.; в КДА с 1895–1896 уч. г.

5

РГИА. Ф. 796, 797, 802.

6

СПбДА: ЦГИА СПб. Ф. 277; ОР РНБ. Ф. 574; МДА: ЦИАМ, Ф. 229;

ОР РГБ. Ф. 172.

7

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1867–1897 гг.

8

Мнения академических Конференций относительно преобразования духовных академий (с приложением проектов предполагаемого Устава и штатов своих академий) // Христианское чтение. 1867. Т. II. № 8. С. 273–345 (СПбДА и МДА). № 9. С. 460–470 (КДА). № 10, 11. С. 610–648, 817–848 (КазДА); Свод мнений о недостатках действующего Устава Духовных Академий и соображений о способах устранения этих недостатков. СПб., 1881 и др.

9

РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 237. 1869 г.; Там же. Оп. 162. 1 отд. 3 ст. Д. 734. 1881–1882 гг.; Там же. Оп. 180, 1 отд. 2 ст. Д. 766 (в 3 т.). 1899 г. Ф. 797. Оп. 30. 1 отд. 2 ст. Д. 213. 1860–1862 гг.; Там же. Оп. 36. 1 отд. 1 ст. Д. 395 а, б, в, г, д, е. 1866–1867 гг.; Там же. Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1. 1867–1869 гг.; Там же. Оп. 39. 1 отд. 2 ст. Д. 92. 1869 г.; Там же. Оп. 50. 1 отд. 2 ст. Д. 90. 1881 г. и др. Ср.: ОР РНБ. Ф. 790 (Троицкий И.Е.) Оп. 2 (в неразобранном виде).

10

ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3; ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1, 2.

11

§ 81 и 94 Устава православных духовных академий 1884 г.

12

Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам, изданное под редакцией преосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского. Т. 1–5. СПб., 1885–1888 и др.

13

РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 705: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 676. Л. 1-14.

14

Беллюстин И.С. Описание белого духовенства. Paris, 1858.

15

[Ростиславов Д.И.] Об устройстве духовных училищ в России. Т. 1, 2. Leipzig, 1862–1863; [Ростиславов Д. И.] О православном белом и черном духовенстве. Т. 1, 2. Leipzig, 1866.

16

Христианское чтение. 1867. Ч. I. № 3. С. 430–458; Там же. № 5. С. 838848; Труды Киевской духовной академии. 1867. Т. II. № 5. С. 253–303; Там же. 1906. Т 1. № 1. С. 112–141 и др.

17

Бём Я.О. О воспитании // Морской сборник. 1856. № 1. С. 1–68; Пирогов НИ. Вопросы жизни // Морской сборник. 1856; Валуев П.А. Еще несколько мыслей о воспитании (по поводу статей Бёма и др.) // Морской сборник. 1857. № 1 и др.

18

РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 450–454.

19

Горский А.В. Дневник А.В. Горского. /Под ред. С.К. Смирнова // Прибавления к Творениям святых отцов в русском переводе. 1884–1885. Т. 34–35; Богословский вестник. 1900. № 11; Богословский вестник. 1914. № 11–12 (дополнения). Отд. изд.: М., 1885; Катанский А.Л. Воспоминания старого профессора (1847–1915). Ч. 1, 2 // Христианское чтение. 1914; 1916. № 1. С. 45–67; № 2. С. 184–212; № 3. С. 283–308; № 4. С. 394–420. Отд. изд.: Пг., 1914–1917; Дневник А.Д. Беляева // ОР РГБ. Ф. 26. К. 1. Д. 7-26; К. 2. Д. 1–9; К. 3. Д. 1–8 (до 1909 г. вкл.) и др.

20

Автономова Л.И. Воспоминания о жизни и деятельности протоиерея И.В. Васильева // Исторический вестник. 1916. Т. 145. № 8, 9; Т. 146. № 10, 11.

21

Письма Филарета, митрополита Московского и Коломенского, к А.Н. Муравьеву. Киев, 1869; Письма Филарета, митрополита Московского и Коломенского, к протоиерею А.В. Горскому // Приложения к Творениям святых отцов в русском переводе. 1882. № 50–51; Письма митрополита Иннокентия обер-прокурорам графу А.П. Толстому (ОР РНБ. Ф. 314. Оп. 1. Д. 11), графу Д.А. Толстому (Там же. Д. 12); Беляев А.А., прот. Профессор Московской духовной академии П.С. Казанский и его переписка с архиепископом Костромским Платоном // Богословский вестник. 1903–1916 и др.

22

Письма К.П. Победоносцева епископу (архиепископу) Амвросию за 1865, 1880–1898 гг.: ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 1-11; Письма архиепископа Амвросия К.П. Победоносцеву за 1880–1897 гг.: Там же. П. 10800. Д. 1-16; П. 10801. Д. 1–6.

23

Субботин Н.И. Переписка профессора Н.И. Субботина, преимущественно неизданная, как материал для истории раскола и отношения к нему Православия (1865–1904 гг.) Изд., введ. и комм. В.С. Маркова // Чтения в Обществе истории и древностей российских. 1915. Кн. 1 (252).

24

Наиболее содержательны в этом отношении личные архивные фонды профессоров СПбДА В.В. Болотова (ОР РНБ. Ф. 88), А.И. Бриллиантова (ОР РНБ. Ф. 102), Н.Н. Глубоковского (ОР РНБ. Ф. 194), А.А. Дмитриевского (ОР РНБ. Ф. 253), И.С. Пальмова (ОР РНБ. Ф. 558), И.Е. Троицкого (ОР РНБ. Ф. 790); профессоров МДА А.Д. Беляева (ОР РГБ. Ф. 26), прот. А.В. Горского (ОР РГБ. Ф. 78), Е.Е. Голубинского (ОР РГБ. Ф. 541), прот. С.К. Смирнова (ОР РГБ. Ф. 767). Список всех докторских и магистерских диссертаций, защищенных во всех четырех духовных академиях в 1869–1909 гг., приведен в приложении к настоящей работе. Кандидатские работы публиковались лишь в отдельных случаях, по большей же части они являются достоянием архивных фондов духовных академий: ОР РГБ. Ф. 172. К. 163. Д. 9 – К. 459. Д. 5; ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 2. Д. 2-420.

25

Знаменский П.В. Руководство по русской церковной истории. Казань, 1870; 1888; 1896; 1912; М., 1996; 2000; Малицкий П.И. Руководство по русской церковной истории: В 3 т. Владимир, 1888–1889. 2-е изд. СПб., 1902. Т. 3: Синодальный период.

26

Верховский П.В. Очерки по истории Русской Церкви в XVIII и XIX вв. Варшава, 1912; Рункевич С.Г. Русская Церковь в XIX веке // История Православных Церквей в XIX веке. Т. II. Славянские Церкви / Под ред. А.П. Лопухина. СПб., 1901. Репринт: Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1998. С. 499–758; Доброклонский А.П. Руководство по истории Русской Церкви. М., 2001. Синодальный период: 1700–1890 гг.

27

Знаменский П.В. Богословская полемика 1860-х гг. об отношении Православия к современной жизни. Казань, 1902; Богданович В. Отражение эпохи 60-х годов в русской церковной проповеди // Учено-богословские и церковно-практические опыты студентов Киевской духовной академии. Вып. 1. Киев, 1904. С. 95–121.

28

Титлинов Б.В. Духовная школа в России в XIX веке. Т. 1, 2. Вильно, 1908–1909.

29

Титов Ф.И., прот. Преобразования духовных академий в России в XIX веке // Труды Киевской духовной академии. 1906. № 4–6. Отд. отт.: Киев, 1906.

30

Всехсвятский П. Организация духовно-учебных заведений по Уставам 1814, 1867–1869, 1884 гг. Курсовое соч. (кандид.), 1894. ОР РГБ. Ф. 172. К. 217. Д. 3 (рук.).

31

Маккавейский Н.К. Пастырское богословие и педагогика в курсе наук духовных академий // Труды Киевской духовной академии. 1898. № 2. С. 204–224; Юрьевский А. Гомилетика, или наука о пастырской проповеди слова Божия. Киев, 1903; Лебедев А.П. Русская церковно-историческая наука // Церковная историография в главных ее представителях с IV до XX в. СПб., 2000. С. 396–419; Его же. Отношение русской церковно-исторической науки к протестантской (германской) // Церковная историография в главных ее представителях с IV до XX в. СПб., 2000. С. 420–433; БронзовА.А. Нравственное богословие в России в течение XIX – го столетия. СПб., 1902; Розанов Н. Об условиях существования нашей ученой богословской литературы в последнее пятидесятилетие. М., 1879; Соколов И.И. Византологическая традиция в Санкт-Петербургской Духовной академии // Христианское чтение. 1904. Январь. С. 143–165.

32

Иннокентий (Пустынский), архим. Пастырское богословие в России за XIX век. Сергиев Посад, 1899. Ср.: отзыв на эту работу профессора КДА Маккавейского Н.К.: Труды Киевской духовной академии. 1899. № 12. С. 600–624.

33

Певницкий В. О судьбах богословской науки в нашем отечестве (Речь в торжественном заседании по поводу пятидесятилетия Киевской Духовной Академии) // Труды Киевской духовной академии. 1869. № 11–12. С. 139–219.

34

Глубоковский Н.Н. По вопросам духовной школы (средней и высшей) и об Учебном Комитете при Святейшем Синоде. СПб., 1907; Тихомиров Д.И. Об Учебном Комитете при Святейшем Синоде и о ревизии духовно-учебных заведений. СПб., 1908; ГлубоковскийН.Н. Своеобразная защита Учебного комитета. СПб., 1908; Тихомиров Д.И. Учебный Комитет при Святейшем Синоде и его критики. СПб., 1909. См. также: Глубоковский НН. Начало организованной духовной школы. Комитет о усовершенствовании духовных училищ // Богословский вестник. 1917. Т. I. № 6–7. С. 75–92.

35

Чистович И.А. Пятидесятилетие Санкт-Петербургской Духовной Академии. СПб., 1859; Его же. Санкт-Петербургская Духовная Академия за последние тридцать лет (1858–1888). СПб., 1889; Смирнов C.Ä'. Историческая записка о Московской Духовной Академии, по случаю празднования ее пятидесятилетия. М., 1864; Его же. История Московской Духовной Академия до ее преобразования 1814–1870. М., 1879; Луппов П.Н. Императорская Московская Духовная Академия за первое столетие ее существования. 18141914. СПб., 1915; Аскоченский В. История Киевской Духовной Академии. Киев, 1963; Титов Ф.И., свящ. Очерки из истории Киевской Духовной Академии // Труды Киевской духовной академии. 1897. № 10. С. 167–207; Знаменский П.В. История Казанской духовной академии за первый (дореформенный) период ее существования (1842–1870). Вып. 1–3. Казань. 1891–1892; Терновский С. Историческая записка о состоянии Казанской духовной академии после ее преобразования. 1870–1892. Казань. 1892; Харлампович К.В. Казанская духовная академия новая: 1842–1907 гг. // Православная богословская энциклопедия. Т. 8. СПб., 1907. Ст. 702–854.

36

В основу изложения перемен, произведенных Уставом духовных академий 1869 г., положен Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода графа Д. Толстого по ведомству православного исповедания за 1869 г. (СПб., 1870. С. 126–133); Уставом 1884 г. – Всеподданнейший отчет обер-прокурора Св. Синода К. Победоносцева по ведомству православного исповедания за 1884 г. (СПб., 1886. С. 7–13) (Ср.: Чистович. Санкт-Петербургская Духовная Академия за последние тридцать лет. С. 114–118 и 196200, соотв.) Следует учесть, что в основу отчета Д.А. Толстого легла записка самого И.А. Чистовича как делопроизводителя Комитета по составлению проекта Устава 1869 г.

37

Малышевский И. Историческая записка о состоянии Киевской Духовной Академии в истекшее пятидесятилетие // Труды Киевской духовной академии. 1869. № 11–12. С. 64–138; Бердников И. Краткий очерк учебной и ученой деятельности Казанской духовной академии за 50 лет ее существования 1842–1892. Казань, 1892; Елисеев Г.З. Из далекого прошлого двух Академий // Вестник Европы. 1891. № 1; Соллертинский С А., прот. Опыт исторической записки по случаю столетнего юбилея Петербургской духовной академии: 1809–1909. СПб., 1910.

38

Укажем лишь некоторые из этих исследований: Воскресенский Г.А. О заслугах протоиерея Александра Васильевича Горского для славяно-русской филологической науки // Богословский вестник. 1900. Т. III. № 11.

С. 442–455; Лебедев А.П. Протоиерей Александр Васильевич Горский, ректор Московской духовной академии // Вера и Церковь. 1900. Т. II. Кн. 7. С. 426–448: Попов С.П. Ректор Московской Духовной Академии протоиерей Александр Васильевич Горский: (Опыт биографического очерка). Сергиев Посад, 1897; О. протопресвитер Иоанн Леонтьевич Янышев и его богословско-апологетические труды // Вера и Церковь. 1900. Т. I. Кн. 3. С. 425–435; БронзовА.А. Протопресвитер Иоанн Леонтьевич Янышев. СПб., 1911; Мелихов В.А. Николай Никанорович Глубоковский, профессор Императорской С.П.Д.А. По поводу XXV-летия его ученой деятельности. Харьков, 1914; Розанов С. Предисловие в изд.: XXXV. Профессор Николай Васильевич Покровский директор Императорского Археологического института. 1874–1909. Краткий очерк ученой деятельности. СПб., 1909; Малицкий Н. Профессор Н.В. Покровский и его научные заслуги // Христианское чтение. 1917. Март-июнь. С. 217–237; Его же. Ученые труды f проф. Н.В. Покровского и их значение для науки христианской археологии // Вестник древней истории, изд. Петроградским Археологическим институтом. Пг., 1918. Вып. 23. С. VII–XIX.

39

Введенский А.И. Протоиерей Ф.А. Голубинский как профессор философии // Богословский вестник. 1897. № 12. С. 483–507; Родосский А.С. Памяти протоиерея Герасима Петровича Павского. Столетие со дня его рождения. 1787, 4-е марта // Церковный вестник. 1887. № 6. Отд. отт.: СПб., 1887; а Н. Лобовиков Иван Иванович, бакалавр Санкт-Петербургской духовной академии по кафедре патристики (4.09.1841—19.05.1848) // Христианское чтение. 1914. № 2. С. 246–273; Богдашевский Д.И. Учено-литературная деятельность покойного профессора Киевской Духовной Академии С.М. Сольского // Труды Киевской духовной академии. 1900. № 12. С. 666–685; Бриллиантов А.И. Профессор Иван Васильевич Чельцов. Биографический очерк. СПб., 1911; Глубоковский Н.Н. Преосвященный Иоанн (Кратиров), бывший епископ Саратовский, ректор Санкт-Петербургской духовной академии (1895–1899) // Христианское чтение. 1909. № 3. С. 421440.

40

Никольский НМ. История Русской Церкви. М., 1930 и др.

41

Зайончковский НА. Кризис самодержавия на рубеже 1870—1880-х гг., М., 1964 и др.

42

КарташевА.В. Очерки по истории Русской Церкви. Т. 1, 2. Paris, 1957. М., 1993; Тальберг Н. История Русской Церкви. N. Y, 1959. Репринт: М., 1997.

43

Smolitsch I. Geschichte der Russischen Kirche. 1700–1917. Leiden, 1964. Русский перевод последней работы: Смолич И.К. История Русской Церкви: 1700–1917. Ч. 1–2. М., 1996 (История Русской Церкви. Кн. 8. Ч. 1–2).

44

Глубоковский Н.Н. Русская богословская наука в ее историческом развитии и новейшем состоянии. Варшава, 1928. Переизд.: М., 1994; М., 2002; Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Париж, 1937. Переизд.: Вильнюс, 1991.

45

Котляров В., свящ. Критический обзор источников и литературы по истории духовного образования в России за синодальный период. Отчет профессорского стипендиата ЛДА 1858–1859 гг. Л., 1959 (машиноп.)

46

Киселев А., диак. История Московской Духовной Академии 18701900. Курсовое сочинение (кандид.): В 3 т. МДА. Загорск, 1974; Голубцов С., диак. История Московской Духовной Академии 1900–1919. Курсовое сочинение (кандид.): В 3 т. МДА. Сергиев Посад, 1977.

47

Богословские труды: Сборник, посвященный 175-летию Ленинградской Духовной академии. М., 1986; Богословские труды: Сборник, посвященный 300-летию Московской Духовной академии. М., 1986.

48

Русское Православие: Вехи истории. М., 1989. Редакция, вступительная статья и послесловие д.и.н. профессора А.И. Клибанова.

49

Федоров В.А. Русская Православная Церковь и государство. Синодальный период (1700–1917). М., 2003. Гл. IV С. 88–129.

50

Римский С.В. Российская Церковь в эпоху Великих реформ. М., 1999; Никулин М.В. Православная Церковь в общественной жизни России (конец 1850-х – конец 1870-х гг.) Дисс… канд. ист. наук. М., 1996 и др.

51

Полунов А.Ю. Под властью обер-прокурора. Государство и Церковь в эпоху Александра III. М., 1996.

52

Римский С.В. Российская Церковь в эпоху Великих реформ. М., 1999. С. 517–518.

53

Никулин М.В. Православная Церковь в общественной жизни России (конец 1850-х – конец 1870-х гг.) С. 181, 323.

54

Freeze G. Parish Clergy in Nineteenth Centery Russia. Crisis, Reform, Counter-Reform. Princeton, 1983; Фриз Г. Церковь, религия и политическая культура на закате старого режима // История СССР. 1991. № 2.

55

Byrnes R. Pobedonostsev. His Life and Thought. Bloomington-London, 1968; Simon G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik bes Heiligen Sinjd. Göttingen, 1969.

56

Петр (Еремеев), иером. Проблемы реформирования высшей духовной школы в России в начале XX в. Дисс…..канд. богосл. МДА. Сергиев Посад, 1999; Тарасова В.А. Идейная борьба по вопросам реформы высшей духовной школы в России в начале XX в. Дисс… канд. ист. наук. М., 2002 (монография: Высшая духовная школа в России в конце XIX – начале XX вв. М., 2005); Воробьев И.В. Митрополит Арсений (Стадницкий) как деятель духовного образования. Дипл. раб. МГУ. М., 2001; Его же. Реформы духовных академий 1905–1911 гг. Дисс… канд. ист. наук. М., 2004 и др.

57

Вениамин (Новак), иером. К 175-летию первого выпуска Петербургской Православной Духовной Академии. Актовая речь 10.12.1989 // Христианское чтение. 1990. № 1; Митрофанов Г., прот. Двухвековой исторический путь Санкт-Петербургской Духовной академии в стенах Александро-Невской лавры // Христианское чтение. 1998. № 16 и др.

58

Голубцов С.А., протодиак. МДА дореволюционного периода. Историческое исследование. М., 1982 и др.; Барсуков И., протодиак. Деятельность Казанской духовной академии в XX веке (с 1900 по 1921 гг.) Канд. соч. МДА. Сергиев Посад. 1997; Журавский А.В. Казанская духовная академия на переломе эпох (1884–1921 гг.) Дисс… канд. ист. наук. На правах рук. М., 1999 и др.

59

Феер П., свящ. Обзор византологических исследований преподавателей и профессоров Санкт-Петербургской Духовной академии. Дипл. соч. ЛДА. Л., 1988 и др.

60

Медведев И.П. В.Н. Бенешевич: судьба ученого, судьба архива // Архивы русских византинистов в Санкт-Петербурге. СПб., 1995 и др.

61

Соболева Е.В. Организация науки в пореформенной России. Л., 1983; Чесноков В.И. Правительственная политика и историческая наука России 6070-х годов XIX в.: исследовательские очерки. Воронеж, 1989; Павлова Г.Е. Организация науки в России в первой половине XIX века. М., 1990; Иванов А.Е. Высшая школа России в конце XIX – начале XX века. М., 1991; Иванов А.Е. Ученые степени в Российской империи XVHI в. – 1917 г. М., 1994; Сэмюэл Д. Кэссону. Университетский Устав 1863 г.: новая точка зрения // Великие реформы в России 1856–1874 гг. М., 1992; Эймонтова Р.Г. Русские университеты на путях реформы. Шестидесятые годы XIX века. М., 1993; Кинелев В.Г. Высшее образование в России. Очерк истории до 1917 г. М., 1995; Петров Ф.А. Формирование системы университетского образования в России: В 4 т. М., 2003. Т 4.

62

История Древней Церкви в научных традициях XX в.: Материалы научно-церковной конференции, посвященной 100-летию со дня кончины доктора церковной истории Василия Васильевича Болотова. СПб., 2000 и др.

63

РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 70.

64

Исследователи раннего периода Русской Православной Церкви расходятся во мнениях относительно уровня просвещенности домонгольской Руси. Историки «старого» времени, яркими примерами которых являются В.Н. Татищев и Н.М. Карамзин, склонны были утверждать высокий уровень отдельных училищ при монастырях и храмах XI–XII вв., хотя и развиваемых усилиями отдельных князей-просветителей. Категорическим противником этой точки зрения был Е.Е. Голубинский, считающий эту древнерусскую просвещенность лишь грамотностью в прямом смысле слова, а авторов сохранившихся церковно-литературных произведений – митрополита Илариона, митрополита Климента Смолятича, епископа Кирилла Туровского и др. – редкими исключениями. См.: Голубинский Е.Е. История Русской Церкви. Том I. М., 1997. Первая половина тома. С. XV–XVII, 701–924; Вторая половина тома. С. VI–X. См. также: Карташев А.В. Очерки по истории Русской Церкви. М., 1993. Т. 1. С. 254–262.

65

В житии святого Стефана Пермского отмечается, как, «желая…большего разума», святой выучил греческий язык и «извыче добре» греческие книги. Цит. по: Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. Книга третья. Т. 4. М., 1995. Прил. 434. Е.Е. Голубинский считал, что обучение греческому языку и классической «филологической герменевтике» шло от учителей, но, затронув высшие круги, близкие к ревнующим о просвещении князьям, не могло охватить русский народ в целом, ибо было «идеальным» – частным – делом, а не «казенным» – государственным. См.: Голубинский Е.Е. Указ. соч. Том I. Первая половина тома. С. 707–713.

66

Некоторые историки Киевской академии принимали версию основания Киевской школы в 1588–1589 гг. (митрополит Евгений (Болховитинов)). Историки более позднего времени (профессора КДА И.И. Малышевский, С.Т Голубев) не находили документов, подтверждающих эту версию, и относили основание Богоявленского братства и школы при нем к 1615 г.

67

Протосинкел Александрийского патриарха архимандрит Иосиф в 1633 г. учил недолго греческому языку и переводил богословские сочинения. Были проекты устроения братства ученых иноков: предлагалось это и с русского Запада (митрополит Петр Могила), и восточными епископами.

68

Харлампович К. Ртищевская школа // Богословский вестник (далее: БВ). 1913. № 5. С. 16.

69

В 1679 г. в Москве, при типографском доме, была основана греческая школа, но без определенного богословского и общеобразовательного плана.

70

Наиболее значителен был проект, составленный архимандритом Симеоном (Полоцким), возможно, при участии игумена Сильвестра (Медведева). Именование проектируемой школы «Академией» и обширность возлагаемых на нее обязанностей – учебные, научные, цензурные, полемические, справные; предположение привлечь к ее обеспечению вотчинные доходы восьми монастырей, одной дворцовой волости, нескольких пустошей, а также пожертвование ревнителей просвещения обещало устроение уникального центра церковно-русской просвещенности. Проект учебного плана содержал не только обычные грамматику, пиитику, риторику, диалектику и философию (умозрительную, естественную и нравственную), но и богословие созерцательное (догматическое) и деятельное (нравственное), каноническое и гражданское право, греческий, латинский, славянский, польский языки и «прочие свободные науки». Смерть царя Федора Алексеевича в 1682 г. приостановила реализацию проекта. См.: Прилежаев Е.М. Школьное дело в России до Петра Великого и в начале XVII в. // Странник. 1881. № 1; Певницкий В. Симеон Полоцкий // Православное обозрение (далее ПО). 1860. № 10–11.

71

Днем основания считается 12 декабря 1685 г., когда патриарх Иоаким благословил новую школу иконой. Московская была общеобразовательным учебным заведением: в учредительной грамоте 1682 г. говорилось о желании «науки гражданские постановите; притом же и учению правосудия духовного и мирского, и прочим всем свободным наукам, ими же целость академии, сиречь училищ, поставляется». Цит. по: Знаменский П.В. Духовные школы в России до реформы 1808 года. СПб., 2001. С. 10.

72

Миркович Ф.Г. О времени пресуществления Святых Даров. Спор, бывший в Москве, во второй половине XVII в. Вильна, 1886.

73

Указ от 26 сентября 1701 г. // ПСЗ. Т. IV № 1870. Однако историк КДА К. Харлампович считает, что именование Киево-Могилянской коллегии «академией» прижилось и вошло в употребление лишь со второй половины XVIII в. См.: Харлампович К. Малороссийское влияние на великорусскую церковную жизнь. Казань, 1914. Т. 1. С. 411.

74

В 1700 г. архиепископом Черниговским Иоанном (Максимовичем) был устроен Collegium, по образцу Киевской академии, с аналогичным делением классов и преподаванием всех высших наук на латинском языке. Collegium имел классы до риторического включительно, был открыт для всех и не имел строгого назначения подготовки церковных кадров, хотя некоторые выпускники принимали «монашеский чин», подвизались «в профессорстве» и занимались «проповедью слова Божьего». Цит. по: Пекарский П.П. Наука и литература при Петре Великом. СПб., 1862. Т. 1. С. 109.

75

В 1702 г. митрополитом Ростовским Димитрием (Туптало) была открыта школа, по образцу Киевской академии, с преобладанием латыни; изучался польский язык, есть сведения, что и греческий. Святитель занимался с учениками толкованием Священного Писания. Скудость средств архиерейского дома неоднократно приводила школу к угрозе закрытия, но до своей кончины (1709) святитель Димитрий школу сохранил.

Митрополит Тобольский Филофей (Лещинский), исходя из местных обстоятельств, открыл школу с миссионерским уклоном. Латынь не была введена до 1728 г., а в 1707 г. юноши из школы были посланы в Монголию, для изучения монгольского языка. См.: Сулоцкий А. Филофей Лещинский, митрополит Сибирский и Тобольский // Временник Общества истории и древностей российских (далее: ВОИДР). 1854. Кн. XX. С. 1–56.

Возникли архиерейские школы в Новгороде, Переяславле-Рязанском, Коломне, Туле, Орле и др.

Особым был опыт митрополита Новгородского Иова: построение в 1706 г. целой системы школ, со специальной подготовкой учителей, то есть прообраза педагогической семинарии.

В 1708 г. в Москве открылась Греческая школа Софрония Лихуда, с церковно-практическим использованием выпускников и студентов: школа была соединена с типографией, и на ее базе трудилось переводческое общество.

13 Указ 1708 г.: «поповым и дьяконовым детям учиться в школах греческих и латинских; а которые в тех школах учиться не хотят, и их в попы и во дьяконы на отцовы места никуда не посвящать, и в подъячии и в иные ни в какие чины, кроме служивого чина, принимать не велено». В 1710 г. этот приказ был распространен и на церковнослужителей. См.: Полное собрание законов (далее: ПСЗ). Т. IV № 2186; Т. V № 3171.

76

Интересно сравнить критику архиепископом Феофаном (Прокоповичем) богословия «латынщиков» в письме к Якову Маркевичу (1716 г.) с его богословскими лекциями. Составленные для студентов Киевской академии в 1709–1715 гг. на латинском языке, они отчасти были введены в «Катехизис» архиепископа Феофана, изданный архиепископом Георгием (Конисским). См.: Смирнов В. Феофан Прокопович. М., 1994. Приложение. С. 185188; Феофан Прокопович, архиеп. Катехизис. Могилев, 1761. См. также: Самарин Ю.Ф. Стефан Яворский и Феофан Прокопович как проповедники. М., 1844; Сочинения. Т V М., 1880; Морозов П.О. Феофан Прокопович как писатель. СПб., 1880.

77

Духовный регламент, тщанием и повелением Всепресветлейшего, Державнейшего Государя Петра Первого, императора и самодержца всероссийского, по соизволению и приговору Всероссийского духовного чина и Правительствующего Сената в царствующем Санктпетербурге в лето от Рождества Христова 1721 сочиненный. СПб., 1722 (далее: Духовный регламент). Часть вторая. О епископах. § 9. С. 38.

78

Духовный регламент рекомендовал обучать, кормить и содержать учеников «туне» и «на готовых книгах епископских», «дабы не было роптания от родителей ученических». На содержание учеников и школьных служителей разрешалось брать двадцатую долю хлеба с крупных епархиальных монастырей и тридцатую долю хлеба – с земель церковных; учителей же содержать должен был архиерей из своей казны. См.: Духовный регламент. Часть вторая. О епископах. § 11. С. 38.

79

Духовный регламент. Часть вторая. Домы училищные. § 1-10. С. 49–55.

80

В 1722 г. были начаты постройки на берегу Невы под опекой преосвященного Феофана, но денег не хватило, дело затянулось до кончины Петра, при преемниках остановилось.

81

ПСЗ. Т. VI. № 3741.

82

Штатное содержание имела лишь Московская академия, да и это содержание было установлено еще в 1718 г. хлопотами митрополита Стефана (Яворского).

83

ПСЗ. Т. VI. № 4021.

84

Указ Святейшего Синода от 24 января 1737 г. // ПСЗ. Т. X. № 7204.

85

ПСЗ. Т. VII. № 5518; Т VIII. № 5885, 6060; Т X. № 7361, 7364, 7385, 7749, 8291.

86

Штатное содержание было дано двум семинариям – Новгородской и Александро-Невской.

87

Эти иноки были учениками архимандрита, впоследствии епископа и архиепископа, Симона (Тодорского), изучавшего восточные языки в Германии.

88

ПСЗ. Т. XVI. № 11718.

89

Проект был разработан комиссией, состоящей из архиепископов Иннокентия (Нечаева) и Гавриила (Петрова) и законоучителя наследника престола иеромонаха Платона (Левшина). См.: Материалы для истории учебных реформ в России в XVIII–XIX вв. Сост. Рождественский С. СПб, 1910. Т 1. С. 268–323.

90

Проект учреждения университетов для малороссийского юношества в докладе гетмана К.Г. Разумовского 1763 г. о восстановлении прав малороссийского казачества (был составлен по поручению гетмана Г.Н. Тепловым). В Киевском университете, помещаемом на месте академии в Киево-Братском монастыре, планировалось 4 факультета, в том числе богословский, под совместным кураторством гетмана и митрополита Киевского. Похожий проект высшего училища был составлен и сменившим гетмана П.А. Румянцевым. См.: Киевская старина. 1896. № 12. С. 389–390; Петров Н.И. Киевская академия в царствование Екатерины II (1762–1796) // Труды Киевской духовной академии (далее: ТКДА). 1906. № 7. С. 487–488.

91

Проект приводится полностью в издании: Чистович И.А. История Санкт-Петербургской духовной академии (далее: Чистович. История СПбДА). СПб., 1857. С. 66–67. См. также: Проект богословского факультета при Екатерине II // Вестник Европы. 1873. Т. VI (XLIV). № 11. С. 300–317; Титлинов Б.В. Гавриил Петров, митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский. Его жизнь и деятельность, в связи с церковными делами того времени. Пг., 1916. С. 766–779.

92

При учреждении в 1755 г. первого русского университета – Московского – было оговорено отделение богословия от семьи университетских наук: «хотя во всяком Университете, кроме Философских наук и Юриспруденции, должны такожде предлагаемы быть Богословские знания, однако попечение о Богословии справедливо оставляется Святейшему Синоду» (Проект Московского университета. П. 4). См.: Петров Ф.А. Формирование системы университетского образования в России. М., 2003. Т. 1. С. 115, 348; Петров Ф.А. Из истории университетского устава // Место, наукам посвященное. Из истории Московского университета. М., 1995. С. 43; Сухова Н.Ю. Дискуссии о типе высшей богословской школы в России в XIX – начале XX в. // Международное образование: итоги и перспективы. Материалы международной научно-практической конференции, посвященной 50-летнему юбилею Центра международного образования МГУ им. М.В. Ломоносова. 2004 г. М., 2005. Т. 3. С. 148 и далее.

93

Такая структура предлагается в проекте профессора права Московского университета Ф.Г Дильтея. См.: Материалы для истории учебных реформ в России в XVHI–XIX вв. Сост.: Рождественский С. СПб, 1910. Т. 1. С. 30–39. Аналогичная структура российского университета предлагалась его коллегами – профессорами А.А. Барсовым, И.М. Шаденом и другими в «Мнении об учреждении и содержании университета и гимназии в Москве», составленном в декабре 1765 г. по указанию Екатерины II. См.: Петров Ф.А. Немецкие профессора в Московском университете. М., 1997. С. 43–44.

94

Это, однако, не означало выделение последовательных ступеней в отдельные школы: высшие школы, по-прежнему, должны были содержать все классы, начиная с младших.

95

Указ Святейшего Синода от 27 июля 1788 г. // ПСЗ. Т. XXII. № 16691. Четыре семинарии – Троицкая, Черниговская, Новгород-Северская и заграничная при коадъюторе митрополите Киевском – были исключены из указа по близости их к академиям: первой – к Московской, трех последних – к Киевской. В 1885–1886 гг. в России было проведено преобразование системы народных училищ, с выделением главных, для образования учителей, и проект преосвященного Гавриила, созвучный этому преобразованию, был Высочайше утвержден без всяких возражений.

96

Достаточно назвать имена выпускников 1792 г. архиепископа Феофилакта (Русанова), М.М. Сперанского, И.И. Мартынова. См.: Чистович. История СПбДА. С. 162–163.

97

Открытие богословского класса в местной семинарии считалось великим торжеством, притом не только для самой семинарии, но и для епархии, и обставлялось с великой торжественностью: извещалась публика, архиереем служилась торжественная литургия, после которой обычно бывало торжественное шествие архиерея, семинарской корпорации, духовенства, публики в семинарский зал, публичный акт с речами, изъясняющими важность богословской науки, стихами, кантами, диспутами семинаристов, обед для почетных гостей.

98

Постоянный годовой бюджет установлен после секуляризации 1764 г., в 1766 г. (40 000 р. на все великорусские школы), увеличен в 1784 г. (77 500), 1797 г. (142 000), 1800 г. (181 931). После секуляризации 1786 г. установлены штаты и для малороссийских духовных школ.

99

Так митрополитом Платоном были направлены в Филологическую семинарию, а затем в Московский университет, на стипендии Дружеского общества, будущие столичные митрополиты Михаил (Десницкий) и Серафим (Глаголевский).

100

Высочайший именной указ от 18 декабря 1797 г. // ПСЗ. Т. XXIV № 18273.

101

ПСЗ. Т XXV № 18726. Расширение учебных планов означало необходимость в академиях полных курсов философии с историей философии (2 года), богословия с историей церковной, герменевтикой, догматико-полемическим богословием, нравственным богословием и пасхалией (3 года) и языков (еврейского, греческого и новых), с написанием сочинений и публичными диспутами.

102

Чистович. История СПбДА. С. 163; Благовещенский А. История старой Казанской духовной академии. Казань, 1875. С. 197.

103

В 1780-90-е гг. на русском писалась часть письменных работ и преподавались экстраординарные светские предметы, но «настоящее» богословие преподавалось исключительно на латинском языке. В 1765 г. появилась первая богословская русская система архимандрита Платона (Левшина), однако она не стала главным учебником, а являлась лишь дополнением к латинским учебным системам (даже в семинарии самого архимандрита Платона). Когда в 1800 г. была высказана мысль, что латинский язык только «средство к просвещению, а не составляет сам по себе оного» и был поднят вопрос о преподавании в духовных школах на русском языке, то митрополит Платон (Левшин) восстал против этого: «Наши духовные и так от иностранных почитаются почти неучеными, что ни по-французски, ни по-немецки говорить не умеют. Но еще поддерживает честь нашу, что мы говорим по-латыни и переписываемся. Ежели латинскому языку учиться так, как греческому, то и последнюю честь потеряем, поелику ни говорить, ни переписываться не будем ни на каком языке; прошу сие оставить. На нашем языке и книг классических мало. Знание латинского языка совершенно много содействует и красноречию российскому..» См.: Письма к митрополиту Амвросию (Подобедову) // Прибавления к Творения святых отцов в русском переводе (далее: ПТСО). 1863. Кн. 5–6. С. 512.

104

Знаменский П.В. Духовные школы в России до реформы 1808 года. СПб., 2001 (далее: Знаменский. Духовные школы). С. 744–748.

105

В документах того времени называется Комитетом о усовершении духовных училищ. В Комитет вошли: митрополит Новгородский и Санкт-Петербургский Амвросий (Подобедов), епископ Калужский и Боровский Феофилакт (Русанов), статс-секретарь М.М. Сперанский, обер-прокурор Святейшего Синода кн. А.Н. Голицын, императорский духовник протопресвитер Сергий Краснопевков (он участвовал лишь в первых заседаниях Комитета, ибо вскоре умер) и обер-священник военного духовенства Иоанн Державин. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 1.

106

Проект был составлен в 1805 г. по указанию митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского Амвросия (Подобедова) викарным епископом Евгением (Болховитиновым), с учетом проектов, присланных архиереями «академических» городов. Проект был представлен императору и Святейшему Синоду, кроме того, отзывы на этот проект были получены от митрополита Московского Платона (Левшина) и некоторых других архиереев. Их письма с отзывами опубликованы: Полетаев Н.И. К истории духовно-учебной реформы 1808–1814 гг. // Странник. 1889. № 9. С. 65–77.

107

РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 1–2 об.

108

Вопрос об авторстве основных идей реформы и использованных источниках остается открытым. Текст итогового доклада был составлен М.М. Сперанским. Проект, представленный в докладе, отличался значительно от проекта епископа Евгения (в частности, существенно был расширен состав учебных предметов – введена гражданская история, церковные древности, география, история философии, расширена математика). Выдвигались предположения значительного использования в докладе проекта, составленного в 1801–1802 гг. архиепископом Анастасием (Братановским). Наконец, основные идеи проекта Комитета сравнивались с проведенной в России в 1802–1804 гг. университетской реформой, а также с Наполеоновской образовательной реформой 1806 г., учредившей Universite de France. См.: Глубоковский Н.Н. Начало организованной духовной школы // БВ. 1917. Т I. № 6–7. С. 90; Титлинов Б.В. Духовная школа в России в XIX веке. Т 1. Вильно, 1908 (далее: Титлинов. Духовная школа). С. 31–32; Флоровский Г., прот. Пути русского богословия. Париж, 1937. Переизд. Вильнюс, 1991 (далее: Флоровский. Указ. соч.) С. 143.

109

Основные проблемы были сформулированы в записке, составленной епископом Евгением: отсутствие единства и систематичности в учебных программах духовных школ, связи семинарий с академиями, исключительное господство латинской словесности, ослабляющее знание греческого и латинского языков, недостаток средств. См.: ПолетаевН.И. К истории духовно-учебной реформы 1808–1814 гг. // Странник. 1889. № 8. С. 517527.

110

РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 54 об.-55 об., 3–6 об., 7 об.

111

РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 14–14 об.

112

Однако в планы Комитета вовсе не входило усиливать замкнутость духовного сословия: хотя в ведении низших духовных училищ состояли все дети священно– и церковнослужителей, и родители обязаны были дать им определенный уровень образования, у выпускников семинарий и академий была возможность уволиться «в гражданскую службу». В заседаниях Комитета особо было отмечено, что «когда все сие будет устроено к приведению в действо, тогда разрешать детям священно– и церковнослужителей избирать и другие состояния». См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 2.

113

Такая обособленность духовной школы в документах Комитета объяснялась, во-первых, особенностью изучаемых здесь наук, «духовному званию нужных», требующих особого настроя и воспитания; во-вторых, уже сложившейся исторически замкнутостью духовного сословия и необходимостью давать льготное образование детям этого сословия. Лишь преподаватели (даже общеобразовательных предметов), сами получившие образование в духовной школе, могли понять задачи и проблемы духовного образования и воплотить это понимание в своей деятельности. Кроме того, в идеале общее образование в духовных школах должно было вырабатывать в учащемся истинное понимание о взаимосвязи и иерархии богословия и других наук, а не его секуляризованный вариант, выработанный в европейских университетах нового времени и естественным образом перешедший в российские университеты. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 55–59.

114

Прежде всего КДУ должна была обеспечить реализацию планов Комитета, то есть: а) составить штаты училищ; найти подходящих профессоров; учредить библиотеки и кабинеты; б) сочинить подробные уставы академий, семинарий и духовных училищ; в) разработать последовательность преобразования и определить сроки. По совершении реформы КДУ должна была осуществлять «главное руководство» преобразованной духовно-учебной системой: а) надзирать за училищами; получать и рассматривать списки учащихся; следить, чтобы размещение по местам духовной службы соответствовало степени их образования, и ходатайствовать в Синоде в случае обнаруженной несправедливости; б) утверждать докторов богословия; в) определять ректоров академий; г) заниматься благоустройством духовных школ, обращая особое внимание на библиотеки. См.: «Начертание правил о образовании духовных училищ и о содержании духовенства при церквах». Гл. V П. 132 (ПСЗ. Т XXX. № 23122).

115

Журналы заседаний Комитета о усовершении духовных училищ 18071808 гг. // РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 52–52 об., 118–118 об.; Там же. Ф. 797. Оп. 1. Д. 3455. Л. 1–2. В указе императора, зачитанном на последнем заседании Комитета 4 июля 1808 г., говорилось: «Из доклада, Комитетом мне поднесенного, я видел с особенным удовольствием, что он [Комитет – С.Н.] совершил дело, указом 29-го ноября минувшего года мною на него возложенное. Отдавая совершенную справедливость усердию и отличной деятельности, коими Комитет при исполнении поручения его руководствовался и содействовал моим намерениям о доставлении прочных правил духовенству, как в его просвещении, основанном на истинном благочестии, так и в способах его содержания, и изъявляя всем членам оного особенное мое благоволение…» См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 118.

116

ПСЗ. Т XXX. № 23122. Гл. V П.131.

117

В 1809 г. членами КДУ М.М. Сперанским и архиепископом Феофилактом (Русановым) был составлен проект Устава духовных училищ, включающий в себя общие положения, определяющие устройство всей духовно-учебной системы, а также уставы всех ее ступеней, начиная с духовных академий. Проект Устава духовных училищ, во всех его частях, подвергся окончательной редакции в 1814 г.

118

«Начертание правил» Комитета об усовершении духовных училищ 1808 г. § 79; Устав духовных училищ 1814 г. Введение (ПСЗ. Т. XXXII. № 25673). Эта же «троякая» цель указывалась в преамбуле к проекту Устава 1809 г. и его окончательной редакции 1814 г.

119

Подготовка к архиерейству, разумеется, не могла быть поставлена в качестве задачи: для этого должны быть соответствующие способности. Историк СПбДА протоиерей С.А. Соллертинский называл эту задачу академий «почетной», ибо она не могла быть приложима ко всем или даже большей части воспитанников: правомочными занимать высшие должности, как поэтами, не столько делаются – fiunt, сколько рождаются – nascuntur. Духовные школы дали Церкви целый сонм иерархов, представителей высшего белого духовенства, ректоров духовных школ, но образование было лишь наиболее прямой и прочной внутренней основой для права их быть начальниками. См.: Соллертинский С.А., прот. Опыт исторической записки о состоянии Санкт-Петербургской Духовной Академии по случаю столетнего ее юбилея. 1809–1909. СПб., 1910 (далее: Соллертинский. Указ. соч.) С. 5–6. В Уставе академий 1814 г. было записано, что выпускники их предполагаются на служение при первоклассных (магистры) и второклассных (кандидаты и студенты) церквах, третий класс был оставлен на долю выпускников семинарий.

120

РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Журналы Комитета о усовершенствовании духовных училищ за 1807 и 1808 гг. Л. 59 об.-60.

121

РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 59 об.-60.

122

Толстой Д.А. Академический Университет в XVIII в., по рукописным документам Архива Академии наук. СПб., 1885 (далее: Толстой. Указ. соч.) См. также: Пекарский П.П. История Императорской академии наук в Петербурге. Т. 1. СПб., 1870.

123

В случае Академического университета были обстоятельства, осложняющие его деятельность: все академики-лекторы были приглашены из-за границы и не владели русским языком, русские же студенты редко могли слушать лекции на иностранных языках. Тем не менее, в Регламенте Академии наук и художеств 1747 г. было отмечено, что «у академиков преподавание отнимает время, необходимое им для сочинения», и необходимо разделить академиков на две группы – «особливые академики, которые составляют Академию и никого не обучают, кроме приданных им адъюнктов» и – профессора, на долю которых падает подготовка научной смены. Цит. по: Толстой Д.А. Указ. соч. С. 15.

124

Расчеты Комитета об усовершенствовании училищ не оправдались, и громадный капитал, с которого можно было бы получать до 1 247 450 руб. ежегодного дохода, что вместе со «свечной» прибавкой и казенным пособием достигало бы 6 250 000 руб., так никогда и не составился.

125

В 1809 г. была преобразована СПбДА, семинария и духовные училища столичного округа; в 1814 г. – все духовно-учебные заведения Московского округа, от академии до низших училищ; в 1817 г. – семинарии и низшие училища Киевского округа, до 1819 г. подчиненные СПбДА; в 1818 г. – семинарии и низшие училища Казанского округа и переданы во временное управление Московской академии; в 1819 г. была преобразована КДА; и лишь в 1842 г., уже по закрытии КДУ, было осуществлено преобразование КазДА.

126

Начертание правил видит в академии четыре отделения: Академический институт, состоящий из преподавателей и студентов; центр учености, представленный Конференцией; Внешнее управление семинариями; Внутреннее управление самой академии (§ 80—130). Проект 1809 г. и Устав 1814 г. несколько упрощают эту структуру, выделяя три части академического управления, согласно трем задачам академий: 1) внутреннее, т. е. управление самой академией, 2) общее, целью которого является распространение духовного просвещения во всем учебном округе, и 3) внешнее, т. е. управление семинариями, подчиненными академии.

127

Начертание правил. § 86: «Профессора определяются и увольняются по усмотрению Академии.» и пр. В представлении ректора СПбДА епископа Филарета (Дроздова) митрополиту Михаилу (Десницкому) о состоянии академии в 1818 г.: «Об академическом институте…» См.: Собрание мнений и отзывов Филарета, митрополита Московского и Коломенского, по учебным и церковно-государственным вопросам, изданное под редакцией преосвященного Саввы, архиепископа Тверского и Кашинского: В 5 т. СПб., 1885–1888 (далее: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений). Т I. С. 365.

«Начертание правил» для выпускников академии первого разряда – магистров академии – предусматривает четыре возможных применения: 1) бакалаврами духовных академий, 2) профессорами семинарий, 3) священниками к первоклассным церквам, 4) увольнение в гражданскую службу. Окончательная редакция Устава 1814 г. предполагала для выпускников академий две ученые степени: магистра академии и кандидата, не показавшие же в богословии довольных успехов должны были выпускаться в звании студента университета (§ 397). В этом параграфе (п. е) были загадочные слова о возможности давать академическую степень магистра тех общеобязательных наук, по которым студенты, не достигшие отличных успехов в богословии, заняли первые места. Однако эту возможность академии не использовали.

128

Устав духовных академий 1814 г. (ПСЗ. XXX. № 23122; далее: Устав 1814 г.) Гл. III. § 41.

129

Устав 1814 г. § 1. Заметим, что «Начертание правил…» 1808 г. гласило своим § 122: «Правление Академии, под главным ведомством епархиального архиерея, составляют: 1) ректор Академии; 2) один из профессоров Академии и 3) эконом».

130

Такой состав Конференции определен в Уставе 1814 г. (§ 280–308). «Начертание правил» предусматривает лишь действительных членов – профессоров академии, и почетных, избираемых из духовных и светских особ, находящихся в месте пребывания академии (§ 102). Члены-корреспонденты выбирались и принимались на общем собрании Конференции, из духовенства и светских лиц, и должны были доставлять Конференции «полезные сведения обо всех открытиях, относящихся к духовной учености». Конференции старались найти членов-корреспондентов в среде духовенства, служащего при заграничных – посольских и миссионерских – российских церквах, чтобы стоять на уровне современной науки. Наиболее успешно действовала в этом направлении СПбДА, ибо на служение за границу направлялись преимущественно выпускники столичной академии. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 7. Д. 21804, 21818. 1858 г.; Соллертинский. Указ соч. С. 60, прим. 48.

131

В 1845 г. духовно-учебное руководство, укоряя академические Конференции в отсутствии «обильной жатвы ученых трудов по всем областям науки, относящихся к духовному просвещению», предлагало вменить в обязанность Конференциям издавать ежегодно 2–3 книжки ученых записок из трудов наставников духовно-учебных заведений и образованного духовенства своего округа, которые бы развивали науку, а также способствовали созданию учебных руководств по богословию. См.: Соллертинский. Указ соч. С. 69–70, прим. 91.

132

КДУ была упразднена Высочайшим указом от 1 марта 1839 г. (по докладу обер-прокурора Святейшего Синода графа Н.А. Пратасова). Высшее заведование духовно-учебной системой передавалось непосредственно Святейшему Синоду как «единому главному духовному правительству Империи», а для «исполнительного производства духовно-учебных дел» (за исключением контрольных) и заведования духовно-учебным хозяйством при Святейшем Синоде учреждалось особое Духовно-учебное управление (далее ДУУ) (с передачей ему духовно-учебных капиталов). ДУУ находилось «под главным начальством обер-прокурора Святейшего Синода», непосредственно руководил им директор из чиновников. В отличие от КДУ ДУУ состояло лишь из чиновников, слабо представляющих специфику духовно-учебных проблем. При этом изменении необычайно возросла роль обер-прокурора в духовно-учебных делах. См.: Полное собрание законов. Собрание второе (далее: 2 ПСЗ). Т. XIV № 12070. § 3, 4, 5.

133

Эта косность ревизоров и была одной из причин, по которой КДУ, а затем ДУУ усиливали централизацию духовно-учебной системы.

134

Академиям на проведение ревизий ассигновалось ежегодно по 2 500 руб., однако эти деньги чаще всего использовались на другие – внутриакадемические – нужды.

135

В 1837 г. при СПбДА был образован специальный Комитет для пересмотра учебников духовных академий и семинарий, в 1840 г. его сменил Комитет для рассмотрения конспектов, действовавший до 1845 г. Состав комитетов менялся (привлекались лучшие академические силы), но во главе всегда стоял ректор СПбДА. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 2. 1841 г. Д. 1553; Там же. Оп. 5. 1845 г. Д. 6755.

136

РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. Л. 54 об.

137

По просьбе обер-прокурора кн. А.Н. Голицына профессор И. Фесслер, как человек опытный в духовном образовании германском и австрийском, высказал свое мнение о построенной системе образования и процессе обучения первого курса преобразованной СПбДА. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 1. Д. 265. Л. 1-77.

138

Устав 1814 г. § 377.

139

Устав 1814 г. § 378–380.

140

Подготовка преподавателей по небогословским предметам для средних духовных школ в духовных академиях вызывала к середине 1850-х гг. много нареканий и обосновывалась рядом причин: 1) спасением от внесения мирского духа и внецерковного влияния на духовное юношество; 2) пониманием учителя, прошедшего духовную школу, целей и задач духовного образования; 3) заботой о сохранении рабочих мест в духовных школах за духовным сословием.

141

Некоторые историки академий видели в этом влияние древних богословских училищ: первый круг обучения – огласительный, более общий, второй – для посвященных – ведет познающего к глубинным тайнам богословского знания. См.: Соллертинский. Указ. соч. С. 6.

142

Инициатива общеобязательности изучения физико-математических наук исходила из СПбДА, запрос к преподавателям соответствующих наук из других академий дал, естественно, необходимую апологию их общеобязательности. В дальнейшем академические математики жаловались на недооценку их предмета не только студентами, но и начальствующими – ректорами, выносящими свое пренебрежение к естественным наукам из «невежественного» семинарско-академического прошлого. См., например, сочинение бывшего профессора физико-математических наук СПбДА Д.И. Ростиславова: [Ростиславов Д.И.] О белом и черном духовенстве. Т. 2. Лейпциг, 1866. С. 161–169.

143

Специфика нововведенных наук не внушала надежд на их успешное развитие в стенах духовных академий. Было принято решение готовить преподавателей сельского хозяйства в Горы-Горицком земледельческом институте, а преподавание медицины возложить на местных лекарей.

144

К шести классам Устава 1814 г. добавились еще два: церковной истории и миссионерских наук. Продолжительность лекций были вынуждены сократить с 2-х часов до 1,5, а в 1860-е гг. продолжительность лекций уменьшилась еще на 1/4 часа.

145

Так, на взгляд авторов предложений, не представляли самостоятельной ценности пастырское богословие, гомилетика и патристика.

146

Во всех академиях предлагался выбор одного из новых языков. В МДА, при введении учения о расколе в 1854 г., по ходатайству ректора архимандрита Евгения (Сахарова-Платонова), его сделали параллельным физико-математическим наукам.

147

В записке епископа Иннокентия (Борисова) (предп., 1840) указывалось на особую несоразмерность академических штатов для высшей богословской школы: на класс богословских наук, как и на все небогословские классы, положен один профессор (и 3 бакалавра), в то время, как этот класс требует не менее трех профессорских кафедр. См.: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 925. Л. 17–17 об.

148

РГИА. Ф. 802. Оп. 17. Д. 1. 1814 г. Л. 55.

149

Начертание правил. § 83. См. также: Устав духовных училищ 1809 г. Часть I. § 137–142 // РГИА. Ф. 802. Оп. 16. Д. 1. Л. 63–64 об.

150

Обозрение богословских наук в отношении преподавания их в высших духовных училищах. СПб., 1814. Работа опубликована также: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. I. СПб., 1885. С. 123–151. Труд был признан КДУ «полезным для сведения и некоторого руководства в преподавании православного богословия», разослан во все преобразованные духовные школы Санкт-Петербургского и Московского учебных округов. «Обозрение богословских наук» – это учебная программа, состоящая из двух частей. В первой части излагается структура богословия (порядок происхождения того или иного вида богословия и их зависимость друг от друга) и последовательность изучения его частей. Во второй части изложено само содержание различных частей богословия, методы и практические указания для их преподавания, указывается вспомогательная литература для изучения каждого вида богословия.

151

Архимандрит Филарет выделяет еще богословие пастырское (Theologia Pasteralis), но оно может быть присоединено к богословию деятельному, практическому. Хотя в составе богословия и было выделено богословие историческое, включающее богословие пророческое (Theologia Prophetica), прообразовательное (Tupica), символическое (Symbolica), отеческое (Patristica), – первые два раздела относились к толковательному богословию, а последние два – к истории и древностям церковным в классе исторических наук. Архимандрит Филарет рассматривает историческое богословие как альтернативное изложение слова о Боге и предпочитает в своей системе изложение систематическое – «богословие учительное всеобщее», состоящее из положительного – догматическое и деятельное (нравственное) и отрицательного (обличительное). Именно таким образом излагалось богословие в духовных школах на протяжении первой половины XIX в. См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. I. С. 208.

152

РГИА. Ф. 802. Оп. 1. Д. 265. Л. 59 об.: ОР РГБ. Ф. 316. П. 68. Д. 83. Л. 37–62 об.

153

Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 208.

154

Устав 1814 г. не настаивал на этом, но лишь разрешал: «Ректор может быть и профессором класса Богословских наук в той же академии» (§ 14).

155

В экклезиастике, после основных понятий о Церкви, трактовалось об ее учении, богослужении и управлении. Первая часть называлась иногда символикой и рассказывала о символах, соборных и отеческих, и символических книгах. См.: Малышевский И. Историческая записка о состоянии Киевской Духовной Академии в истекшее пятидесятилетие // ТКДА. 1869. № 1112 (далее: Мамышевский. Указ соч.) С. 95–96.

156

Епископ Иннокентий предлагал трехчастный «круг богословских наук». А. Науки приготовительные: 1) систематическое введение в круг богословских наук, 2) библиология, 3) символика, или введение в учение Православной Церкви, 4) патрология, 5) священная герменевтика, 6) церковная география и статистика, всеобщая и русская, 7) церковная история, всеобщая и русская; Б. Система богословия: 1) религиозистика (догматика и нравоучение), 2) екклезиастика (литургика и право каноническое); В. Науки прикладные: 1) богословие пастырское, включая церковное красноречие, 2) богословие обличительное, 3) богословская педагогика. См.: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 925. Л. 16–16 об.

157

Макарий (Булгаков), архим. Введение в православное богословие. СПб., 1847. См.: Чистович И.А. Санкт-Петербургская духовная академия за последние тридцать лет. 1858–1888. СПб., 1889 (далее: Чистович. СПбДА за последние 30 лет). С. 38–39; Родосский А. Списки первых XXVII курсов Санкт-Петербургской духовной академии. СПб., 1907 (далее: Родосский. Указ. соч.) С. XVII.

158

Правление СПбДА разделило преподавание патрологии между двумя бакалаврами греческого языка – священником И. Колоколовым и И. Лобовиковым, но соединение патристики с греческим языком дало основание смотреть на нее лишь как на упражнение в чтении греческих святоотеческих текстов. КДА, по примеру МДА, соединила преподавание патристики с герменевтикой. См.: Определение Святейшего Синода от 2-12 августа 1840 г.; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 2. Д. 584. Л. 1–2 об.; а Н. Лобовиков Иван Иванович, бакалавр Санкт-Петербургской духовной академии по кафедре патристики (04.09.1841-19.05.1848) // Христианское чтение (далее: ХЧ). 1914. № 2 (далее: Сагарда. Указ. соч.) С. 246–273; Малышевский. Указ. соч. С. 99.

159

Бакалавр И.И. Лобовиков считал стимулом и конечной целью патрологических исследований догматический интерес: «анализ сочинений Отцов должен пополниться и вместе увенчаться синтезом (сводом) их учения. В нем – ближайшая цель Патристики». Архиепископ Филарет (Гумилевский) представил в 1842 г. свой вариант понимания патристики: «патристика – наука историческая…должна исследовать и жизнь, и сочинения отцов Церкви во всей полноте, со всеми обстоятельствами, входящими в “круг жизни отцов как учителей Церкви” и имевшими влияния на их сочинения, при этом задаваться и вопросом о подлинности древних сочинений». Цит. по: Сагарда. Указ. соч. С. 254–255; Филарет (Гумилевский), архиеп. Историческое учение об отцах Церкви. Изд. 2-е, испр. и доп. СПб., 1881. Введение. С. XIII, XV. См. также: Сагарда. Указ. соч. С. 246–273; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 2. Д. 683. Л. 2–4; Никольский НК. О преподавании патристики в Санкт-Петербургской духовной академии // ХЧ. 1906. № 12. С. 878–888.

160

Даже в 1863 г. преподавателю словесности Вифанской семинарии Д.П. Делицыну, ученики которого плохо отвечали при ревизоре протоиерее А.В. Горском, было предложено перейти со словесности на патристику, «как на предмет, требующий меньшей умственной деятельности». См.: Потапов Б.Н. Письмо к отцу от 7 августа 1863 г. // ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 18. Ч. II. Л. 123 об.

161

«Церковное право есть богословие, раскрытое в законах и законоправильных, особенно обрядовых и таинственных действиях, составляющих видимую жизнь Церкви», – писал один из первых преподавателей этой науки в МДА иеромонах Гавриил (Воскресенский). «Юридического» направления придерживался бакалавр, а с 1866 г. экстраординарный профессор КДА П.А. Лашкарев, позднее – выпускник СПбДА 1861 г. М.И. Горчаков. См.: Гавриил (Воскресенский), архим. Понятие о церковном праве и его история. М., 1844. С. 4. См. также: Иоанн (Соколов), архим. Опыт курса церковного законоведения. СПб., 1851.

162

Древние обряды и предметы принимались и рассматривались в законченно-символической форме, исторический генезис или совсем отрицался, или допускался отчасти, для иллюстрации отдельных элементов. Но отвержение исторического развития не могло дать и объективного понимания подлинной природы и верного истолкования. В результате предмет не мог иметь жизненной силы для собственного возрастания, но был мертв и казался бесперспективным. См.: Голубцов А.П. Из чтений по церковной археологии и литургике. СПб., 1995. С. 9–27; Катанский А.Л. Воспоминания старого профессора (1847–1915) (далее: Катанский. Указ. соч.) Ч. 1. Пг., 1914. С. 74.

163

Антоний (Амфитеатров), архим. Пастырское богословие. Киев, 1851. С. 3: «…систематическое изложение правил и наставлений, руководствующих к тому, как успешнейшим образом проходить пастырское служение в Церкви Христовой и через него святейшую религию христианскую употребить во спасение людей». Макарий (Булгаков), архим. Введение в православное богословие. СПб., 1847. С. 13: пастырское богословие есть «наука, руководящая пастыря, как ему проходить вообще свои обязанности в пасении словесного стада Христова». Кирилл (Наумов), архим. Пастырское богословие. СПб., 1853. С. 3: пастырское богословие есть «систематическое изложение нравственных обязанностей пастыря Церкви». В записке Чигиринского епископа Иннокентия (Борисова) «Мысли касательно преподавания богословских наук в духовных академиях», поданной в КДУ или ДУУ (18371841 гг., когда епископ Иннокентий был викарием, скорее всего, в 1840 г., в связи с попыткой пересмотра академического Устава в учебной части) говорится о необходимости введения в академиях самостоятельного предмета пастырского богословия, а также особого педагогического класса. См.: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 925. Л. 4–5.

164

Макарий (Булгаков), архим. Введение в православное богословие. СПб., 1847. С. 14: гомилетика называется здесь «наукой прикладной, наставляющей пастыря на его поприще церковного проповедничества – совокупностью правил касательно церковного собеседования вообще и частных видов (форм) его в особенности». Профессор КДА Я.К. Амфитеатров (18291848) составил программу: как проповедь открывается в Библии, у великих учителей Церкви, в непрестанном учительстве Церкви, в богослужебной ее жизни. Но, несмотря на историческую последовательность изложения, велось оно в старых традициях схоластического схематизма, и теоретические конструкции – принципиальные законы искусства проповедничества – брали верх над жизненностью проповеди. См.: АмфитеатровЯ.К. Чтения о церковной словесности: В 2 ч. Киев, 1847.

«Неукорененность» в Уставе оставляла положение новых наук зыбким: в 1866 г. ректор СПбДА епископ Иоанн (Соколов) предложил отменить гомилетику в качестве особого предмета: содержание церковных поучений отнести к нравственному и пастырскому богословию, формальную часть – способ изложения этих учений – к словесности. Кафедра гомилетики в СПбДА упразднена не была, но оставалась незамещенной до 1869 г., до введения нового Устава.

165

В КДА этот интерес к церковной истории, особенно отечественной, поощрял митрополит Евгений (Болховитинов), собирая для академии коллекцию исторических памятников и давая темы наставникам и студентам, с назначением премий. Митрополит Евгений считал русскую церковную историю наиболее подходящей для академической научной деятельности, дал распоряжение выбирать для курсовых рассуждений студентов не отвлеченные темы, а реальные, конкретные, подразумевающие обработку источников, преимущественно «из предметов, относящихся до Православной Российской Церкви». См.: ШмурлоЕ. Митрополит Евгений как ученый // СПб., 1888; Малышевский. Указ. соч. С. 92–94, 110–111.

166

Первым преподавателем русской истории в КДА стал бакалавр иеромонах Макарий (Булгаков). В 1843 г. Святейший Синод предложил остальным академиям выработать соображения о выделении русской церковной и гражданской истории, ответ был положителен. Но русская церковная история присоединялась то к общей церковной истории, то к русской гражданской истории. См.: Соллертинский. Указ. соч. С. 69. Прим. 80; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 2. Д. 675. Л. 4–6; Извлечение из отчета обер-прокурора за 1851 г. СПб., 1852. С. 67 и далее.

167

РГИА. Ф. 802. Оп. 4. 1844 г. Д. 5200. Л. 1–4.

168

Знаменский П.В. История Казанской духовной академии за первый (дореформенный) период ее существования (1842–1870) (далее: Знаменский. История КазДА). Вып. 2. Казань, 1891. С. 170.

169

ОР РГБ. Ф. 316. П. 68. Д. 33. Л. 2-36 об.

170

См. рассуждение святителя Филарета (Дроздова) в письме графу В.П. Кочубею от 11 декабря 1827 г. о введении «деятельного богословия», как отличительной черте реформы 1808–1814 гг.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 208–209.

171

Лекции по Священниму Писанию в СПбДА читал по-русски архимандрит Филарет (Дроздов) (1812–1819 гг.) и его ученики, но в догматике долго не оставляли латыни. В СПбДА с 1819 г. ректор архимандрит Григорий (Постников) повел активную борьбу за преподавание богословия на русском языке, придавая особое значение самостоятельно составленным лекциям, более живым и понятным. Архимандрита Григория обвиняли в упрощении академического богословия, но его бывший учитель, святитель Филарет, при ревизии СПбДА в 1819 г., высоко оценил лекции ректора по богословию и рекомендовал их издать. Это помогло решить дело положительно. См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 5–7.

172

По словами святителя Филарета, в 1825 г. «начался обратный ход, от общевразумительного учения к схоластицизму». К 1851 г. проблемой стало плохое знание студентами академий латыни, и ее пришлось ввести в качестве отдельного предмета преподавания. Но постановление ДУУ 1851 г. запрещало воспитанникам духовных академий употреблять иностранные слова вместо русских (церемония, процессия, форма, характер, факт, интерес, результат, дисциплина, фактически, оппозиция и т. д.) См. Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 209–210; Малышевский. Указ. соч. С. 95; ОР РГБ. Ф. 316. П. 68. Д. 23. Л. 1–3 об.; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 2. Д. 870. Л. 2–3.

173

Историческое изложение догматического богословия проявилось уже в лекциях ректоров КДА архимандрита Иннокентия (Борисова) (1830–1839) и архимандрита Димитрия (Муретова) (1841–1850) и уже не уходило из академических лекций, находя сторонников в каждом поколении академических богословов (хотя не всегда хронологический подбор свидетельств догматических истин от Писания и Предания действительно представлял собой «историческое изложение»). Позднее в КДА ярким выразителем этого направления стал архимандрит Сильвестр (Малеванский) – с 1857 г. бакалавр, а с 1862 г. профессор богословия и инспектор академии.

Критическое направление стало заметно уже в лекциях А.И. Капустина (в монашестве Антонина), читавшего в КДА лекции по богословским наукам, в основном по герменевтике и обличительному богословию, в 18451850 гг. с помощью анализа самых иногда общих и общепринятых понятий и научных терминов он старался возбудить живую мысль и аналитические способности студентов.

174

Так ректора КДА архимандрита Иннокентия (Борисова) подозревали в вольномыслии и сочувствии к «неологизму». См.: Малышевский. Указ. соч. С. 94–98.

175

Был уволен в 1835 г. с обвинением «в неправославном направлении» профессор СПбДА протоиерей Г. Павский, была осуждена за «протестантские тенденции» «Церковная история» бакалавра СПбДА С. Красноцветова, покинул СПбДА протоиерей Ф.Ф. Сидонский, пытающийся – удачно или нет – провести в своем курсе новую идею «генетического» построения догматического богословия. Обвинения преследовали академии и в дальнейшем: в столичных высших церковных кругах в 1850-х гг. усматривали те же тенденции в лекциях по истории Церкви профессора МДА А.В. Горского, к его большому огорчению.

В 1837 г. вышло постановление Синода, предостерегающее от «худого направления» в преподавании всеобщей истории в академиях: односторонней критики, произвольного философствования, политического направления. См.: Дьяконов К.П. Духовные школы в царствование Николая I. Сергиев Посад, 1907. С. 284–285.

176

Речь святителя Филарета приведена у И.А. Чистовича: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 25–26. Эти 11 «оставленных в звании студента» вообще не приводятся в списке выпускников у И.А. Чистовича, но в архивных документах они есть: РГИА. Ф. 802. Оп. 1. Д. 1171. 1814 г. Об отчете Комитета для испытания студентов и о разрядном списке первого выпуска Академии. Приводит их и А. Родосский: Родосский. Указ. соч. С. XXXIIIXXXIV Но усердие этих выпускников не прошло бесследно: один из них – А.Е. Покровский – был затем, правда, недолго, профессором математики в МДА, другой – И. Лилеев – преподавал в Вифанской ДС, в звании профессора. См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. I. С. 300.

177

Они лишь оснащают орудиями для богословского познания (языкознание, словесность, гражданская история), либо дают «естественное познание о Боге», которым следует утверждать веру в свет Откровения, помня, что это лишь «светильник при солнце» Откровенного Богословия (философия, отчасти физика и математика). См.: Обозрение богословских наук в отношении преподавания их в высших духовных училищах. СПб., 1814. С. 2.

178

Все академии завели хорошие физические кабинеты, но проводимые опыты часто вызывали недоверие не только у студентов, но и у многих преподавателей. «Падчерицкую» судьбу математики и физики в академиях и семинариях профессор СПбДА Д.И. Ростиславов объяснял невежеством ректоров, не получивших в академиях математического образования (при необязательности для всех этих наук до 1840-х гг.) Были и благополучные варианты – неизмненное уважение к своему предмету внушал, например, профессор математики МДА П.С. Делицын, но проблема оставалась: «физико-математические науки плохо прививались в духовной школе». См.: [Ростиславов Д.И.] О православном белом и черном духовенстве. Лейпциг, 1866. С. 161–169; Объяснительная записка к проекту Устава духовных академий 1868 г. С. 4.

179

В 1850 г., при министре народного просвещения кн. П.А. Ширинском-Шихматове, в российских университетах были упразднены особые философские кафедры, для «ограждения от мудрствований новейших философских систем», и преподавание философии (в чрезвычайно умаленном составе) было возложено на профессора богословия. См.: Сборник постановлений по Министерству народного просвещения (далее: Сб. постановлений по МНП). Т 2. Отд. 2. Стб. 343.

180

Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т I. С. 145.

181

Но для первого академического курса постарались найти носителей языка. Об особом преподавании латыни речь не шла, хотя латинских авторов должны были читать на уроках словесности. При разделении академического курса на два отделения – низшее и высшее – греческий язык преподавался на протяжении всех четырех лет, еврейский – по Уставу – также все четыре года, с меньшим числом часов, но на практике еврейский язык преподавался часто лишь для желающих, и из тех знали его в должной степени единицы. Из новых языков предлагался один по выбору, количество часов варьировалось. См., например: Чистович. История СПбДА. С. 300.

182

1) Сделал латынь предметом изучения, ибо лекции на ней уже не читали, 2) умалил значение греческого и еврейского, 3) сделал оба новых языка обязательными, почти сравняв их в количестве часов с греческим. Главным инициатором усиления преподавания новых языков был гр. Пратасов, он настоял и на учителях-иностранцах. В 1850-х гг. к новым языкам был добавлен английский. Столичная академия пыталась и преподавание греческого языка усилить за счет определения наставниками природных греков. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 3. 1843 г. Д. 4271. Л. 1-10; Там же. Оп. 6. 1853 г. Д. 1554. Л. 1–3; ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 393. Л. 1-10.

183

ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 394. Л. 1-23.

184

Епископ Иннокентий (Борисов) (предложение 1840 г.) сетовал, что преподавание светских наук в академиях поставлено по университетскому принципу, в результате «науки духовные, вместо помощи… наук светских, терпят немалый вред от них» уже тем, что каждая светская наука «силится захватить слушателя для одной себя». Епископ Иннокентий предлагал для каждой светской науки в академии разработать инструкцию: какие разделы и каким образом читать, чтобы содействовать богословскому образованию. См.: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 925. Л. 6 об.-8.

185

РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 708. Тайн. сов. Ф.Л. Переверзев происходил из духовного сословия, учился в семинарии и университете. Записка Переверзева в архиве датирована 1867–1868 гг., но эта датировка вызывает сомнения. Наиболее вероятная датировка – 1849 г., ибо практически идентичный список этой записки (хотя без подписи) сохранился в фонде святителя Филарета (Дроздова), которому проект Переверзева был послан для отзыва. Отзыв святителя датирован 11 ноября 1849 г. См.: записка «неизвестного лица»: ОР РГБ. Ф. 316. П. 66. Д. 33; отзыв святителя Филарета: Там же. Д. 17. Л. 110. Но К.С. Сербинович, состоявший в должности директора ДУУ с декабря 1857 г. по январь 1859 г., писал на проект Переверзева отзыв. Записка поражает некомпетентностью: автор считает, что «Духовные академии и семинарии имеют единственною целию приготовление юношества к званию священнослужителей», а программы тех и других школ «заключаются в изучении Богословия и Церковного красноречия» (Л. 1). Основными средствами к разрешению проблем духовных школ автор «проекта» видит в ограничении учащихся в академиях и семинариях детьми духовенства (детей церковнослужителей допускать лишь в духовные училища); полном запрещении духовному юношеству выхода в гражданскую службу и другие ведомства (избытки переводить на миссионерскую службу) и введении обязательности духовного сана для начальствующих и преподающих в духовных школах.

186

РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 708. Л. 65.

187

По представлению архиепископа Григория Святейший Синод в 1853 г. издал указ о введении учения о русском расколе в семинариях с начала 1853/54 уч. г. В курсе предполагалось преподавать: а) историю русского раскола, б) современную статистику русского раскола, в) обозрение сочинений, написанных как раскольниками, так и против них, г) положительное опровержение раскольнического учения, д) практическое наставление миссионерами для их будущего служения. См.: ОР РГБ. Ф. 316. П. 68. Д. 31. Л. 1–7 об.

188

Был проект учредить близ Петербурга или Новгорода особый миссионерский институт, но средств для этого не было. В миссионерское отделение поместили 20 иереев-миссионеров из зараженных расколом епархий. Лекции читали: сам архиепископ Григорий, находящийся в то время в столице, ректор академии епископ Макарий (Булгаков) и молодой бакалавр иеромонах Никанор (Бровкович). Мероприятие дало богатые плоды: наука о расколе получила три солидных сочинения, составленных на основе читавшихся лекций: Григорий (Постников), архиеп. Истинно-древняя и истинно-православная Христова Церковь – изложение в отношении к глаголемому старообрядцу: В 2 кн. СПб., 1854; Макарий (Булгаков), епископ. История русского раскола старообрядчества. СПб., 1855; Б.А. (т. е. Бровкович Александр. – С.Н.) Описание сочинений, написанных раскольниками в пользу раскола. СПб., 1861. Т 1. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 16. Д. 45.

189

В МДА класс учения о расколе был сделан параллельным физикоматематическим наукам, в младшем отделении. По воспоминаниям студентов, Гиляров-Платонов читал вдохновенно и «мастерски». См.: Голубинский Е.Е. Воспоминания // Полунов А.Ю., Соловьев И.В. Жизнь и труды академика Е.Е. Голубинского (далее: Голубинский. Воспоминания). С. 181–182.

190

По мнению самого Н.П. Гилярова-Платонова, это было одной из причин его удаления из академии в 1857 г.: ОР РНБ. Ф. 847. Оп. 1. Д. 532. Л. 1–5. Эту же причину называет в своих письмах к отцу В.Н. Потапов, бывший в те годы студентом МДА: ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 17. Л. 72 об.

191

В КазДА с 1842 г. преподавались «инородческие» языки, связанные с мусульманством (татарский и арабский) и буддизмом (монгольский и калмыцкий). Изучали их студенты по собственному выбору, но первый же академический выпуск 1846 г. дал талантливых исследователей в этой области: Н.И. Ильминского, А.А. Бобровникова. Преподавание языков давалось КазДА непросто: по штату в ней было положено лишь 14 преподавателей, в то время, как в остальных, «старших», академиях – по 18. См.: Знаменский. История КазДА. Вып. 2. С. 8–9.

В 1854 г. в отделениях, кроме соответствующих языков, было введено преподавание миссионерской педагогики, этнографических подробностей, связанных с теми или иными верованиями, и полемики против этих верований. См.: РГИА. Ф. 796. Оп. 141. Д. 1042. Л. 41–44.

192

В младшем отделении изучали противомусульманское направление, в старшем – противораскольническое. Преподавание предметов противобуддистского направления было сохранено без дополнительного разрешения высшего начальства. В ходатайствах приводились вполне определенные аргументы: «…если только Церкви нужны профессиональные знатоки восточных языков и миссионеры с реальными знаниями» (курсив мой – С.Н.) Непонимание ректором академии архимандритом Иоанном специфики миссионерского дела и его обострившиеся отношения с корпорацией привели к потере для академии талантливого ученого Н.И. Ильминского, покинувшего академию и перешедшего в местный университет. См.: РГИА. Ф. 796. Оп. 141. Д. 1042. Л. 71–97; Там же. Ф. 802. Оп. 7. Д. 22076. Л. 1-12.

193

Этот порядок академического обучения, принятый как наилучший еще в начале XVIII в., был закреплен реформой 1808–1814 гг. См.: Духовный регламент. Часть вторая. Домы училищные. П. 10–13.

194

Академический Устав 1814 г. позволял принимать на профессорские места лиц «не из духовных», имеющих «диплом на свое достоинство» от российского или известного иностранного университета (§ 28, 29, 31, 32). К образованию первого курса СПбДА, для начала «профессорской» традиции, были привлечены лучшие силы из всех областей наук – например, математик академик С.Е. Гурьев. КДУ имела при этом печальный опыт истории с профессором И. Фесслером, приглашенным в 1810 г. из Львова в СПбДА, преподававшим еврейский язык, философию и церковные древности и вскоре обвиненным в рационализме, пантеизме, идеализме, мистицизме, малосовместимыми с Православием. В связи с этим в 1812 г. КДУ потребовала от Внутреннего правления СПбДА заявления об ответственности за иностранных профессоров, служащих при академии. См.: ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 304. Л. 1-10; Чистович. История СПбДА. С. 193–220; Чистович И.А. Руководящие деятели духовного просвещения в России в первой половине XIX в. Комиссия Духовных Училищ. СПб., 1894. С. 48–52; Котович А. Духовная цензура в России. СПб., 1909. С. 93–96; Шпет Г.Г. Очерк развития русской философии // Сочинения. М., 1989. С. 170–171.

195

Так к 1867 г. на историко-филологических факультетах шести русских университетов было 34 незамещенных профессорских кафедр из общего числа 66, положенных по штату. В 1843–1853 гг. преподавал в СПбДА философию профессор Санкт-Петербургского университета и директор Ларинской гимназии А.А. Фишер, получивший образование в Кремсмюнстерском иезуитском лицее и Венском университете. С 1858 г. преподавал там же еврейский язык профессор Санкт-Петербургского университета, доктор еврейской словесности Д.В. Хвольсон. В КазДА в 1845 г. преподавали арабский с татарским и монгольский с калмыцким языки университетские профессора А.К. Казем-Бек и А.В. Попов, а естествознание и медицину – профессора П.И. Вагнер и Н.А. Скандовский (он был и врачом академии), в 1865 г. – славянскую палеографию – профессор В.И. Григорович. См.: Знаменский. История КазДА. Вып. 2. С. 7–8, 328, 143–159, 383–387.

196

В СПбДА в 1844–1857 гг. преподавал французский язык К. де Шамиллон, в 1856 г. английский – Г. Бишону. См.: Чистович. История СПбДА. С. 62.

197

Такая помощь была оказана Киевскому университету при его образовании: с 1833 г. там преподавали философские науки профессора КДА О.М. Новицкий, П.С. Авсенев (в монашестве Феофан), С.С. Гогоцкий, В.П. Чехович. В начале 1860-х гг., при возобновлении университетских кафедр философии, на них пригласили академических философов: в Московский университет перешел профессор КДА П.Д. Юркевич – «единственный в России», кто оказался достаточно подготовленным, чтобы занять без предварительной заграничной командировки университетскую кафедру после «философской амнистии; в Казанский – М.М. Троицкий, магистр КДА. Для Петербургского университета министр народного просвещения граф Е.В. Путятин просил профессора философии МДА В.Д. Кудрявцева, но этому воспротивился святитель Филарет (Дроздов), и Кудрявцев остался в академии. См.: Малышевский. Указ. соч. С. 103–110; Переписка святителя Филарета и министра народного просвещения Путятина // РГИА. Ф. 832. Оп. 1. Д. 91. Л. 10–13 об.; Шпет Г.Г. Очерк истории философии в России // Шпет Г.Г. Сочинения. С.48.

198

Святитель Филарет (Дроздов), узнав в 1861 г. об университетских лекциях бакалавра КазДА А.П. Щапова, настаивал на подробном расследовании, «по чьему разрешению читает исторические лекции в университете (чего Устав без особого разрешения не допускает), наблюдал ли ректор, по своей обязанности, с какою основательностию и в каком духе читаны были сии лекции..?» Святитель Филарет имел в виду § 41 Устава 1814 г., запрещающий преподавателям духовных школ принимать на себя посторонние обязанности «без ведома местного училищного начальства». См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. V Ч. 1. С. 57.

199

Устав 1814 г., ставя перед академиями задачу «распространения и поощрения учености в духовенстве», ничего не говорил о расширении этого круга.

200

Автобиография, или записки о жизни Платона, митрополита Московского // «Из глубины воззвах к Тебе, Господи». Творения преосвященного Платона, митрополита Московского. М., 1996. С. 19–20; Малышевский И. Указ. соч. С. 72–76, 102–103.

201

Первый академический журнал был основан в 1821 г. при СПбДА – «Христианское чтение»; в 1837 г. при КДА – «Воскресное чтение»; в 1843 г. при МДА – «Прибавления к изданию Творений святых отцов в русском переводе»; в 1855 г. при КазДА – «Православный собеседник». Малышевский И. Указ. соч. См.: С. 116–117.

202

РГИА. Ф. 802. Оп. 16. Д. 1. Л. 3-96. Первая – учебно-академическая – часть проекта Устава духовных училищ была составлена в 1809 г. М.М. Сперанским, остальные две составил архиепископ Рязанский Феофилакт (Русанов).

203

Киевский митрополит Евгений (Болховитинов), сторонник первой точки зрения, считал преподавание по старым классическим книгам удобным по трем причинам: 1) записи лекций отягощают студентов, 2) составление лекций отнимает у преподавателей время, которое можно употребить на занятие наукой, и 3) конспекты начинающих преподавателей примитивны, однобоки, лишь в дальнейшем, при усиленной разработке науки, могут складываться серьезные научные системы. Сначала следует достичь достойного уровня в самостоятельной науке, построить систему, определить в ней точное место и значение каждого вопроса, а затем уже учить по этой системе студентов. Школа должна быть ограждена от случайностей, непродуманных до конца и непроверенных временем выводов.

Противоположной точки зрения придерживался святитель Филарет (Дроздов), настаивающий на преподавательском творчестве как необходимом условии учебного процесса. Решение КДУ 1825 г. о возврате к строгой латыни и обязательным «классическим книгам» в преподавании богословия святитель называл «обратным ходом, от общевразумительного учения к схоластицизму». См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. СПб., 1885. С. 209–210; Малышевский. Указ. соч. С. 90–94.

204

Профессор протоиерей Соллертинский считал именно это разрешение моментом окончательного перерождения «академического института» в академию: богословский учебный процесс требовал самостоятельных – и по существу, и по форме, и по языку – научных разработок преподавателей, а родной язык способствовал и проникновению учащихся в самые глубины преподаваемого предмета. См.: Соллертинский. Указ соч. С. 21.

205

ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 1010. Л. 1-13 об.; Там же. Д. 1011. Л. 1-56.

206

В КДА в конце 1840-х гг. профессор философии И.М. Скворцов, раздав молодым преподавателям разделы основного философского курса, сам читал специальные лекции по нравственной философии, по подлинной логике Аристотеля, критическому обозрению Кантовой религии. См.: Малышевский. Указ. соч. С. 109–110.

207

Так в догматическом богословии вплоть до 1840-х гг. приходилось опираться на давно устаревшие латинские по языку и по форме курсы лекций преосвященных Феофилакта (Горского) («Догматы христианской православной веры» [на русском, немецком, латинском и французском языках, 1784]), Иринея (Фальковского) («Компендиум православного догматического богословия» [на лат. яз., 1802]), русский, но исполненный в подобной же, старой, манере, митрополита Платона (Левшина) («Православное учение веры» М., 1765), архимандрита Макария (Петровича) («Православное учение» СПб., 1783)).

208

В 1844 г. святитель Филарет (Дроздов) не одобрил «конспекты» по догматическому богословию бакалавра СПбДА иеромонаха Макария (Булгакова), отметив латинское влияние (в различении «формы» и «материи» в Таинствах и др.) Но иеромонах Макарий, переработав курс, издал их под заглавием «Введение в православное богословие». 17 лет (1842–1859 гг.) рассматривалось исследование епископа (архиепископа) Филарета (Гумилевского) «Историческое учение об отцах Церкви» и др. Курсы по древней церковной истории двух профессоров – протоиерея А.В. Горского в МДА и И.В. Чельцова в СПбДА – так и не были изданы в полном виде. В 1856–1857 гг. столичный митрополит Григорий (Постников) решил издать «самостоятельные» учебные курсы профессоров СПбДА по всем богословским наукам. Но тройная цензура – автора курса, ректора, митрополита – настолько выхолостила текст, что автор одного из них, профессор И.В. Чельцов решил, что продолжать печатать по такой программе «было бы бесцельно». См.: Бриллиантов А. Профессор Иван Васильевич Чельцов. Биографический очерк. СПб., 1911. С. 46–48.

209

За 1838–1866 гг. в МДА обучались лишь пять человек недуховного сословия, и лишь один – архимандрит Леонид (Краснопевков), будущий епископ Дмитровский и архиепископ Ярославский, – «устоял». См.: Беляев А.А., прот. Профессор Московской духовной академии П.С. Казанский и его переписка с архиепископом Костромским Платоном (далее: Казанский. Переписка) // БВ. 1912. Т II. № 5. С. 131. Хотя закон по-прежнему допускал приготовленных лиц всех состояний в духовное звание, при известных условиях.

210

Устав 1814 г. предоставил академиям право определять число вызываемых из той или иной семинарии округа в состав нового учебного курса, в пределах числа казенных стипендий. Но в некоторые годы более половины семинаристов, вызванных в состав нового курса в СПбДА, были из Тамбова, Москвы, Киева и т. д. С 1839 г., после упразднения КДУ, довольно свободно вызывала семинаристов из разных округов и КДА: в 1843 г. десять первых магистров были не из Киевского округа. Окружная академия должна была обеспечивать подопечные семинарии преподавателями, но первые годы действия Устава 1814 г. СПбДА оказывала «донорскую» помощь другим округам; до 1846 г. Казанский округ снабжался выпускниками МДА, иногда СПбДА и КДА. Сами академии приглашали на преподавание выпускников других академий. См.: Списки студентов Киевской духовной академии 1819–1869 гг. // ТКДА. 1869. № 11–12. С. 419–422.

211

Многое зависело от личностей ректора, инспектора, епархиального преосвященного. Классическим примером является «Филаретовская эпоха» в МДА 1821–1867 гг., когда все стороны жизни академии, учебного процесса, студенческого быта определялись взглядами святителя. Примером ректорской властности может служить правление архимандрита, а затем епископа, Иоанна (Соколова) в КазДА (1857–1864), затем в СПбДА (1864–1866): в столичной академии им была даже нарушена традиция свободного выбора студентами тем для курсового сочинения.

212

Первый бунт разразился на второй год обучения первого курса преобразованной СПбДА. «Типичными» академическими возмущениями были беспорядки 1858 и 1861 гг. в СПбДА: первое – против инспектора архимандрита Викторина (Любимова), второе – против резких действий преподавателя А.И. Предтеченского. См.: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 74.

213

Парадоксальной академической традицией посещение лекций было поставлено в противовес занятиям сочинениями. Архиепископ Савва (Тихомиров), вспоминая студенческие годы в МДА, отчасти сетовал на свои добросовестные посещения занятий: «…не мог серьезно заниматься сочинениями, при утомленных силах». Менее добросовестные, пропускающие лекции, больше «сберегали времени и сил для занятий сочинениями». Ситуацию периодически старались исправить ректоры и инспекторы, ревнующие об учебной дисциплине: режим ужесточался, студентов отправляли на лекции, но при ослаблении общей дисциплины аудитории вновь пустели. Е.Е. Голубинский признавался в воспоминаниях, что в начале его преподавания в МДА с 1861 г. «по временам чувствовалась горькая обида на студентов за их “равнодушие к…лекциям”», но он «считал недостойным порядочного ученого и порядочного профессора зазывать на лекции балаганным способом». См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника моей жизни (далее: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника).

Т 1. Сергиев Посад, 1898. С. 325–326; Смирнов И.К Московская Духовная Академия в 1854–1858 гг Из воспоминаний Ив. Кузьм. Смирнова // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 136; Голубинский. Воспоминания. С. 191; Модестов С.С. Из воспоминаний протоиерея С.С. Модестова. Прохождение академического курса (1852–1856 гг) // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 115–116; Голубинский Д.Ф. Памяти протоиерея Димитрия Феодоровича Касицына // ДЧ. 1902. Т 3. С. 509; Голубинский. Воспоминания. С. 202–203.

214

Устав разрешал получать ученые степени не только студентам академий, но любым выпускникам семинарий, из монашествующих или белого духовенства, выдержавшим экзамены по общеобязательным академическим предметам. Но на практике таких случаев не было, что подтверждало слияние академии и учебного института.

215

Устав 1814 г. § 408–412. Это побуждало ректора или архиерея академического города – он же являлся председателем Конференции – давать указание преподавателям «подправлять» сочинения потенциальных магистров. Иногда этим занимался сам ректор или даже правящий архиерей. Считалось, что со степенью магистра должны оканчивать студенты, которые все четыре года учебы в академии стояли в разрядных списках в первом разряде, но они иногда подавали слабые курсовые сочинения. Тогда проверяющим бакалаврам приходилось серьезно работать над исправлением таких сочинений. Многоэтапное дело о степенях длилось обычно более года, нередко магистерские степени получали выпускники двухлетней давности, что, кроме прочих неудобств, сказывалось на времени производства их в чины. См., например: Голубинский. Воспоминания. С. 203–204.

216

В тяжелом для академий 1825 г. ни один из представленных СПбДА и КДА на степень магистра не был утвержден, что вызвало «в училищах неблагоприятное для учения уныние и недоумение о том, чем недовольно начальство и чего оно желает от училищ». В 1841 г. Синод не утвердил в степени магистра выпускника СПбДА И.И. Лобовикова, оставленного в академии бакалавром греческого языка, степень была дана через два года, по представлении нового сочинения. В 1861 г. только трое выпускников КазДА были утверждены в степени магистра, в связи с делом о панихиде по жертвам с. Бездны. См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 209; Сагарда. Указ. соч. С. 253.

217

Конференции получали замечания от Синода, если тема магистерского сочинения была небогословской: «…история сельских приходов в России», исследование «древних русских заговоров как явления религиозного» и т. д. См.: Письмо [П.В. Знаменского] к Д. Корсакову // ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 1393. Л. 5 об.; Потапов В.Н. Письма к отцу // ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 18. Л. 10–13 об.

218

От распределения зависела возможность поддерживать свой образовательный уровень – семинарские библиотеки в провинции были бедны, – в первую очередь старались заботиться о талантливых и усердных. Духовно-учебная деятельность имела преимущество даже перед священнослужением: при сравнении иерейского старшинства годы духовно-учительской службы считались преимущественно перед годами епархиальной. См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. III. С. 170.

219

Проекты введения в академиях преподавания педагогики составлялись неоднократно – в 1837 и в 1855 гг., но не получали осуществления. Попытки педагогических занятий: ректор СПбДА епископ Макарий (Булгаков) поручал студентам читать подготовленные и обработанные части курсовых сочинений в классе, а затем делал замечания как о самой лекции, ее содержании, достоинствах и недостатках, так и о методах изложения перед слушателями. См.: ХЧ. 1905. Ч. II. № 11. С. 677–678; Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 75.

220

Согласно проекту Устава 1809 г., преподавательская корпорация каждой духовной академии состояла из шести профессоров – по числу классов преподаваемых наук – и двенадцати бакалавров. Название «бакалавр» («баккалавр» в написании XIX в.) было взято из практики заграничных университетов, где оно давалось студенту, прошедшему первое испытание и получившему первую ученую степень, но не имевшему прав учителя или доктора. В русских духовных академиях 1808–1869 гг. бакалавром назывался магистр, оставленный при академии в качестве адьюнкт-профессора при кафедре, но на практике занимавший сразу самостоятельную кафедру. Этимология слова: 1) bacca (лат.) – ягода, всякий древесный плод, в поэтическом смысле – жемчужина; laurus (лат.) – лавр, ветвь или венок, также – триумф, победа; 2) baccalarii – низший класс рыцарей, не имевших возможности отправиться на службу независимым образом со своей собственной свитой. Носители этого звания в российских духовных академиях в шутку, подразумевая свои служебные обязанности, приводили другой перевод: baculum (baculus) – палка, трость для опоры при хождении, или даже: палка, трость для нанесения удара. См.: Начертание правил. § 85; также статья «Баккалавр» в Православной богословской энциклопедии (под ред. А.П. Лопухина). Т II. СПб., 1903. Стб. 260–261.

221

Показателен отчет о ревизии СПбДА 1867 г. Ладожским епископом Палладием (Раевым): «…Конспекты составлены не в широком взгляде на науку, а в таком объеме и составе, в каком конспекты составляют в семинариях. Вопреки § 120 и 122 действующего академического Устава, не указаны источники и учебные руководства, использованные при составлении лекций, почему не видно, следили ли они за развитием наук по лучшим современным сочинениям, держались ли в уровень с последними открытиями.» Письма бакалавров-выпускников описывают ситуацию, в которую они попадали: первые годы преподавания были для них не только напряженным трудом, но переживанием. См.: Отчет о ревизии СПбДА 1867 г. // РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 349–358 об.; Потапов В.Н. Письма к отцу (1858 г.): ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 18. Л. 20–21 об. и др.

222

«Из наших высших духовных училищ выходят люди, не знающие обстоятельно ни один предмет. Чтобы студенты, слушая уроки по всем предметам в классах, для домашних занятий подбирали себе один или два предмета, по каким больше имеют склонности; по этому порядку приспособить и упражнения и сочинения, вместо двухнедельных рассуждений завести третные [то есть, рассчитанные на одну треть года – С.Н.], предложения давать по всем предметам в большом числе, как для курсовых, и предоставлять студенту избирать предложение по той науке, которою он исключительно занимается». См.: РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 705. Л. 29 об.-30.

223

§ 38 предоставлял епархиальному архиерею право, по представлению академического Внутреннего правления, «достойнейших из бакалавров», числом до четырех, возводить в степень экстраординарного профессора богословских, философских, словесных, исторических наук. Эти младшие профессора получали по-прежнему бакалаврский оклад, но получали право присутствовать в Конференции «наравне с ординарными». В дальнейшем – 1865 г. – и оклад экстраординарных профессоров был несколько возвышен по сравнению с бакалаврским.

224

В 1825 г., когда возникли сильные и упорные сомнения в правильной постановке академического образования и правомыслии учащих и учащихся, ректор СПбДА архимандрит Григорий (Постников) напечатал лучшие диссертации выпускников 4-го курса, как оправдательный документ. См.: Письмо архимандрита Григория святителю Филарету (Дроздову) от 30 августа 1825 г. // Письма духовных и светских лиц к митрополиту Московскому Филарету. Изд. А.Н. Львова. СПб., 1900. С. 85; Некоторые упражнения студентов Санкт-Петербургской Духовной Академии шестого учебного курса: В 4 ч. СПб., 1825. Символично было в этой апологии сочинение одного из студентов, Ив. Сиротинского, на тему: «Когда и для чего нужен свет разума по отношению к религии». См.: Указ. сб. Ч. IV С. 273–311.

225

Профессор еврейского языка СПбДА протоиерей Г.П. Павский обвинялся: 1) в отступлении от текста как еврейской Библии, так и славянской; 2) сосредоточении внимания студентов на буквальном ветхозаветном смысле текста, без указаний на его прообразовательное значение. И заключение: 1) перевод слова Божия может быть только делом всей Церкви и правительства, но не частного лица, 2) излишнее доверие к тексту еврейскому и филологам новейшей еврейской словесности ослабляет значение канонического греческого и славянского текста. Аргументация протоиерея ГП. Павского: «…Я строго отличал одну науку от другой и твердо помнил, что из круга своей науки я не должен выходить. я не позволял себе вносить в свой перевод ничего противного ясным положениям Православной Церкви; а вводить в него догматические указания прямо и положительно я не имел права и обязанности.» Цит. по: Чистович И.А. История перевода Библии на русский язык. СПб., 1899. Репр. М., 1997 (далее: Чистович. История перевода). С. 165–166, 173–174. Дело о расследовании: РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 192–213.

226

В СПбДА издавались «Некоторые опыты упражнений воспитанников Санкт-Петербургской Духовной Академии», в которых печатались по решению КДУ и под ответственностью академической Конференции лучшие проповеди и рассуждения богословского и церковно-исторического характера. Издание началось со 2-го академического курса (1814–1817 гг.) и продолжалось на протяжении нескольких курсов. Подобные «опыты» были предприняты в МДА с 6-го курса (1828 г.), а в КДА, по крайней мере, с 5-го курса (1832 г.)

227

Особенно это касалось журнала МДА «Прибавления к Творениям святых отцов в русском переводе», подчинявшегося высоким требованиям святителя Филарета.

228

Устав 1814 г. указывал, какое сочинение может претендовать на докторскую степень: 1) разрешение одной из задач, предложенных Конференцией, 2) открытие новых способов улучшить одну из наук, относящихся к духовной учености, 3) сочинение на самостоятельно выбранную автором тему, но которое может иметь особое влияние на пользу Церкви. Но на практике конкретное сочинение представлялось редко. Получали степени доктора и за конкретные научные труды (выпускник СПбДА протоиерей Г. Павский, архимандрит Григорий (Постников), архимандрит Иоанн (Доброзраков), в дальнейшем архимандрит Макарий (Булгаков) и др.), но и в 1865 г. ректор МДА протоиерей А.В. Горский был утвержден Святейшим Синодом в степени доктора богословия заслуженно, но без представления какого-то специального труда. См.: Устав духовных училищ 1814 г. § 413–428; Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т III. С. 203, 210–211, 219–221, 230–231.

229

Согласно Уставу 1814 г., докторская степень давала преимущество на ректорство перед любыми званиями и должностями. См.: Устав духовных училищ 1814 г. § 12–13. Но даже в столичной академии после трех ректоров-докторов: святителя Филарета (Дроздова) (1812–1819 гг., с 1814 г. доктор богословия, с 1817 г. епископ), архимандрита Григория (Постникова) (18191826 гг., с 1822 г. епископ), архимандрита Иоанна (Доброзракова) (18261830 гг.), последовал ряд ректоров уже без высшей богословской степени; в дальнейшем степень никак не определяла преимущества в выборе академического ректора. К моменту введения Устава 1869 г. из четырех академий лишь две имели ректора с докторской степенью: МДА – протоиерея А.В. Горского и КазДА – архимандрита Никанора (Бровковича), причем последний получил докторскую степень накануне введения Устава, в 1869 г. Ректоры двух других академий – протоиерей И.Л. Янышев и архимандрит Филарет (Филаретов) – были магистрами богословия.

230

Донесение Святейшему Синоду митрополита Филарета с отзывом на проект устава университетов, средних учебных заведений и народных училищ. 15 мая 1863 г.// Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. V Ч. 1. СПб., 1888. № 707. С. 431–435.

231

В 1859 г. праздновала свое пятидесятилетие преобразованная СПбДА, а 1864 г. – МДА, в 1869 г. – КДА; в 1867 г. отметила двадцатипятилетие вновь открытая КазДА.

232

Певницкий В.Ф. Речь о судьбах богословской науки // ТКДА. 1869. № 11–12. С. 207.

233

Первая попытка перевода Писания, предпринятая Российским Библейским обществом в 1810—1820-х гг., не принесла полного успеха, но привлечение к переводу духовных академий дало возможность академическим библеистам попробовать свои силы, выработать определенные методы перевода и его организации, сделать выводы из ошибок. Опыты личного перевода Ветхого Завета, предпринятые в 1830-е гг. магистром 1-го курса СПбДА протоиереем ГП. Павским и магистром 2-го курса СПбДА архимандриома Макарием (Глухаревым), не получили признания при жизни авторов, но внесли вклад в накопление научно-исследовательского и переводческого опыта. См.: Чистович. История перевода. С. 26–29, 33–35, 207–240.

234

Корсунский И. К истории изучения греческого языка и его словесности в Московской Духовной Академии. Сергиев Посад, 1894. См. также: Смирнов С. История Московской Духовной Академии. М., 1870 (далее: Смирнов. История МДА). С. 116–120; Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 68–69.

235

Например, выпускник МДА 1844 г. архимандрит Амфилохий (Казанский-Сергиевский), исследователь и издатель греческих и древнеславянских рукописей, с 1863 г. член-корреспондент Академии наук по отделению греческой и славянской палеографии: выпускник СПбДА 1829 г. епископ Порфирий (Успенский); выпускник МДА 1850 г., археолог и библиограф А.Е. Викторов и др.

236

Певницкий В.Ф. Речь о судьбах богословской науки // ТКДА. 1869. № 11–12. С. 188.

237

В 1837 г. при Министерстве государственных имуществ был учрежден Сельскохозяйственный ученый комитет. В 1847 г. при главном морском штабе – Морской ученый комитет, а в 1855 г., совместными усилиями с Академией наук, – Русское географическое общество.

238

По мнению В.О. Ключевского, многие современники полагали, что «это одна из тех смертей, которые расширяют простор жизни». См.: Ключевский В.О. Соч.: В 9 т. М., 1989. Т 5. С. 339. Реакция на кончину Государя была неоднозначна в разных кругах российского общества. См., например: Шевченко М.М. Конец одного Величия. Власть, образование и печатное слово в Императорской России на пороге Освободительных реформ. М., 2003. С. 194–201.

239

Имела сильный резонанс коронационная речь 26 августа 1856 г. Государь настаивал на своей готовности к проведению определенных изменений, хотя и заявлял о неприятии радикальных решений.

240

5 марта 1855 г. было Высочайше разрешено посылать воспитанников университетов за границу «для усовершенствования в науках и подготовке к профессорскому званию». Это отменяло «занавес», возникший в ответ на европейские события 1848–1849 гг. 27 декабря того же года Александр II отстранил генерал-губернаторов от управления учебными округами, давая понять, что отныне это дело не военное, но просветительское. Последовало снятие ряда ограничений в области образования и печати, закрытие Бутурлинского комитета (1856). Были дарованы некоторые демократические свободы студентам университетов, о которых впоследствии жалели: следствием их явился рост студенческого корпоративного духа и студенческих волнений в 1858–1861 гг. В именном Высочайшем указе Сенату от 5 мая 1856 г. император назвал народное образование «одною из самых важных своих и государственных забот», залогом «будущего благоденствия возлюбленной нашей России». См.: 2 ПСЗ. Т XXXI. Отд. 1. № 30470.

Осенью 1855 г. министр народного просвещения А.С. Норов, при посещении российских университетов, выразил, видимо, мнение свое и Государя: «Наука, господа, всегда была для нас одною из важнейших потребностей, но теперь она первая. Если враги наши имеют над нами перевес, то единственно силою образования». Цит. по: Тимирязев КА. Наука и демократия. М., 1963. С. 34.

241

На посту министра народного просвещения побывали последовательно: А.С. Норов (до 23.03.1858), Е.П. Ковалевский (23.03.1858-28.06.1861), Е.В. Путятин (28.06.1861-25.12.1861), А.В. Головнин (25.12.1861-14.04.1866).

242

Истины православной веры были провозглашены министром Народного просвещения А.С. Норовым в 1856 г. «коренным основанием всего воспитания и образования отечественного». См.: Рождественский С.В. Исторический обзор деятельности Министерства народного просвещения. 18021902. СПб., 1902. С. 353.

243

Извлечение из отчета обер-прокурора Святейшего Синода по духовному ведомству за 1855 г. СПб., 1856. С. 52–53. Комитет по распространению духовно-нравственных сочинений был закрыт в 1862 г.: академии должны были заниматься своими непосредственными задачами. См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 32. 1 отд., 2 ст. Д. 13. Л. 1–5.

244

В январе 1856 г. «Морской сборник» (далее: МС), первый по времени выразитель широкой гласности по многим сторонам общественной жизни, напечатал статью преподавателя богословия Петербургского немецкого училища Я. О. Бёма, в которой поднимались общие проблемы воспитания. Там же вскоре появился цикл статей профессора Н.И. Пирогова, обративший внимание широкой общественности на педагогические проблемы. В этой полемике впервые высказал свои взгляды на образование и воспитание курляндский гражданский губернатор, будущий министр внутренних дел П.А. Валуев. См.: Бём Я.О. О воспитании // МС. 1856. № 1. С. 1–68; Пирогов Н.И. Вопросы жизни // МС. 1856; Валуев П.А. Еще несколько мыслей о воспитании (по поводу статей Бёма и др.) // МС. 1857. № 1. О педагогических воззрениях Пирогова, имевших значительное влияние на образовательные реформы 1860-х гг, см.: СтоюнинВ.Н. Педагогические задачи Пирогова. СПб., 1892; Зенъковский В.В. История русской философии. Л., 1991. Т 1. Ч. 2. С. 184–194.

245

В средние века слово «Saeculum» (по-лат. «век») получило значение мира и мирской жизни, в противоположность церкви и духовным предметам (saecularis – мирской, светский). Каноническое право стало обозначать этим термином переход лица или вещи из духовного состояния или владения в светское, если только лишение духовного сана не было наказанием (деградацией). В 1850—1900-е гг. под «секуляризацией духовной школы» разумелось полное или частичное включение ее в светскую систему образования.

246

При этом духовные училища и общеобразовательные классы семинарий должны были обратиться в общеобразовательные гимназии, богословские классы семинарий – в специальные пастырские школы, а академии – в богословские факультеты.

247

Установление клеточного строения животных Т. Шванном (1839), основание современной эмбриологии К.-Э. Бэром (1837), споры сторонников «гипотезы специального творения» отдельных видов флоры и фауны с эволюционистами становились предметом обсуждения широких кругов образованного общества и в России. Появление книги Дарвина о происхождении видов (Ch. Darwin. On the origin of species by means of natural selection. Лондон, 1859) открыло новую эпоху не только в зоологии, но и в общем естествознании. Исследования в опытной психологии Э. Вебера и Г. Фехнера привели к основанию целой науки психофизики (E.H. Weber. Annotationes anatomicae et physiologicae. Лейпциг, 1851; G. T. Fechner. Elemente der Psychophysik. I–II. Лейпциг, 1860). Исследования Э. Ленца, М. Фарадея, Г.-Л.-Ф. Гельмгольца, а несколько позже Д.-К. Максвелла, в области электричества и магнетизма изменяли взгляды на самую сущность электрических и магнитных явлений.

248

Возглавил разработку возрожденный 5 мая 1856 г. Ученый комитет Министерства народного образования, но активные действия начались в 1858 г., при министре народного просвещения Е.П. Ковалевском. Правительство поставило цель: определить меры, способствующие подъему «ученой и учебной деятельности» университетов, причем акцент ставился на вопросе о составе предметов и кафедр каждого факультета. В процессе разработки нового Устава российских университетов, принятого 18 июня 1863 г., было составлено несколько проектов: в 1858 г. Советом профессоров столичного университета, в 1862–1863 гг. тремя комиссиями: под руководством Е.Ф. фон Брадке, А.С. Воронова, графа А.Г. Строганова.

249

Наиболее важные проблемы: необходимость специализации занятий студентов и выработка условий специализации; соотношение схоластической и «практической» науки, совершенствование института научной аттестации; подготовка к профессорским кафедрам: создание института профессорских кандидатов, разработка системы подготовки кадров за границей; соотношение фундаментального образования и подготовки студентов к практической деятельности; соотношение правительственных запросов и внутренних проблем университетов; административные и педагогические отношения с низшими школами (гимназиями); права профессорско-преподавательской корпорации в принятии решений, касающихся учебной деятельности университетов; сословность студенческого состава. См.: Замечания на проект общего Устава Императорских российских университетов: В 2 т. СПб., 1863; Журнал Ученого комитета Главного управления училищ по проекту общего Устава Императорских российских университетов. СПб., 1862. См. также по этому вопросу: Эймонтова Р.Г. Русские университеты на грани двух эпох. От России крепостной к России капиталистической. М., 1985; Эймонтова Р.Г. Русские университеты на путях реформы. Шестидесятые годы века. М., 1993; Сэмюэл Д. Кэссону. Университетский Устав 1863 г.: новая точка зрения // Великие реформы в России 1856–1874 гг. М., 1992. С. 317–332.

250

В 1837 г., в ответ на замечание министра народного просвещения С.С. Уварова о неподвижности и стереотипности духовно-учебных уставов, святитель Филарет (Дроздов) высказал сомнение в необходимости их частого изменения для успеха наук, особенно духовных: «…религия вечная…Церковь, основанная на неподвижном камени веры, догмат неизменяемый, не могут ли безвинным образом дать духовному учению и духовно-учебному устройству более постоянства, нежели сколько находит позволительным светский взгляд?» Святитель настаивал, что для изменения духовно-учебных уставов нужны были серьезные основания, причем не внешние, но внутренние, духовно-учебные. См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. II. С. 388.

251

Старинное написание фамилии – «Пратасовы».

252

2.01.1855-20.09.1856.

253

Например, в отчете по окружному управлению КазДА за 1842–1845 гг. См.: Знаменский. История КазДА. Вып. 1. С. 288–290.

254

Отчет обер-прокурора Святейшего Синода по духовному ведомству за 1857 г. СПб., 1858. С. 67.

255

Некоторые из этих записок, именные и без подписей, сохранились как в архивах центральных органов (Канцелярии Святейшего Синода, Канцелярии обер-прокурора, ДУУ), так и в личных архивах: святителя Филарета (Дроздова) (ОР РГБ. Ф. 316. П. 66. Д. 33); директора ДУУ К.С. Сербиновича (РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 675, 708); Т.И. Филиппова (ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 669, 685, 686, 778, 925).

256

Митрополит Григорий, составив свой проект о необходимых изменениях на всех уровнях духовно-учебной системы, внес в него некоторые предложения членов Конференции СПбДА и послал святителю Филарету. Московский святитель на некоторые вопросы смотрел иначе, чем его бывший ученик, и составил свой проект. Митрополит Григорий, совместив оба проекта, представил результат 4 марта 1858 г. на рассмотрение Святейшего Синода. См.: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 676. Л. 1-14. Позже в записку митрополита Григория чиновниками ДУУ были добавлены мнения по определенным вопросам арх. Ф. – возможно, это архиепископ Тверской и Кашинский Филофей (Успенский), присутствующий в Святейшем Синоде на протяжении нескольких лет, а также фрагменты из хранящегося в ДУУ мнения архиепископа Херсонского Иннокентия (Борисова), составленного еще в 1838 г., в бытность преосвященного Иннокентия епископом Чигиринским. Свод мнений составлялся после кончины архиепископа Иннокентия (t 26.05.1857) (фрагменты из его записки помечены: «б. Херсонского преосвященного Иннокентия» [с. 2 и далее]). Свод сохранился в архивном фонде директора ДУУ 1857–1858 гг. К.С. Сербиновича: РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 705. Мнение святителя Филарета сохранилось в его фонде и в фонде Т.И. Филиппова: ОР РГБ. Ф. 316. П. 68. Д. 32 (без подписи); ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 826. Сохранилось и сама записка епископа Иннокентия 1838 г., ее копия находится в фонде Т.И. Филиппова: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 925. В Д. 705 отмечено «арх. Ф.», архиепископом преосвященный Филофей стал лишь в 1861 г. Видимо, свод просматривался еще раз в период работы Комитета по преобразованию духовно-учебных заведений 1860–1862 гг.

257

РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 705. Л. 29–30; ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 676. Л. 7 об.-8.

258

ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 926. Л. 7.

259

Святитель Филарет особенно настаивал на преподавании Священного Писания на протяжении всех четырех лет обучения. Митрополит Григорий предлагал конкретный вариант нового учебного плана. Высшее отделение: 1) догматическое богословие, 2) пастырское богословие, 3) церковная история, 4) обличительное богословие, 5) краткая история раскола и опровержение раскольнических мнений с практическими наставлениями, 6) церковное законоведение, 7) литургика, 8) история русская церковная и гражданская. Низшее отделение: 1) введение в богословие, 2) нравственное богословие, 3) библейская история, 4) логика, метафизика и история философии, 5) общая словесность с гомилетикой, 6) физика и математика, 7) общая гражданская история. В обоих отделениях должно преподаваться Священное Писание и языки: еврейский, греческий, латинский, французский, немецкий. См.: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 926. Л. 6 об.-7; РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 705. Л. 27–28 об.

260

РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 705. Л. 19, 21.

261

Там же. Л. 17–19; ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 676. Л. 5–5 об.

262

РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 705. Л. 14–15.

263

Там же. Л. 15.

264

Там же. Л. 16; ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 676. Л. 4–4 об..

265

РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 705. Л. 21.

266

В преподавании гражданской истории должна была присутствовать главная мысль: основная идея всемирной истории – борьба Царства Божия с царством сатаны. См.: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 676. Л. 6–7.

267

Святитель Филарет указывал главную проблему: «монашествующих долго не держат при академиях» (ибо замещают ими ректорские места и епископские кафедры), «светские же занимаются наукою, пока не женятся». Он предлагал план: «…академические кафедры замещать монашествующими, и те из них, которые окажутся способными и опытом засвидетельствуют свою ревность в науке и духовной учености, оставлять при академии навсегда для трудов ученых». См.: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 676. Л. 8–8 об.; РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 705. Л. 29–30.

268

Письмо святителя Филарета к архимандриту Антонию от 09.03.1859 // Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. IV. С. 171.

269

Письмо митрополита Григория к митрополиту Филарету от 31.05.1860 // ПТСО. 1885. Т I. С. 198.

270

РГИА. Ф. 802. Оп. 7. 1859 г. Д. 23149. Л. 1–4.

271

Свод мнений епархиальных архиереев и ректоров о преобразованиях, необходимых для духовной школы. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 7. Д. 22149; ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 700. Л. 1-41 об.; ОР РГБ. Ф. 316. П. 66. Д. 40. Л. 1-41 об. Свод составлял чиновник по особым делам при обер-прокуроре А.П. Толстом – Т.И. Филиппов. В его личном фонде сохранились некоторые из представленных отзывов. При всем удобстве пользования сводом, обработанные по определенной схеме мнения потеряли свою цельность, взаимосвязь мыслей и логику авторов, вырванные из контекста отдельные предложения звучали совершенно по-иному. Это отмечал святитель Филарет (Дроздов) еще перед началом работы Комитета, в дальнейшем многие считали, что этот прием «помогал» оперировать собранными мнениями достаточно вольно. См.: Горский А.В., прот. Дневник. М., 1885 (далее: Горский. Дневник). С. 109.

272

ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 700. Л. 33 об.-35 об. Некоторые из отвечающих оговаривают еще один вариант повышения уровня преподавателей: превращение духовных академий в богословские факультеты и приглашение для приготовления преподавателей небогословских наук посылать в университеты выпускников семинарий. Но отмечается, что подобный опыт – посылка семинаристов в Горы-Горецкий институт – принес в семинарии чуждый дух и соблазны. Что же будет, если такие преподаватели будут учить философии и истории?

273

К своду епархиальных проектов была присоединена еще одна записка ректора СПбДА епископа Макария (Булгакова), поданная в ДУУ несколько раньше, 2 марта 1857 г. В ней особое внимание уделено проблеме, особенно волновавшей епископа Макария: отсутствию достойных учебных пособий, ведущему к слабому преподаванию по собственным запискам, разнобою в преподавании одной и той же науки. Для решения этой проблемы епископ Макарий предлагал систему: 1) выбрать способных преподавателей академий или семинарий, 2) назначить им премии, 3) потребовать от них программы учебников и рассмотреть их, 4) рассмотреть готовый вариант учебника, исправить недочеты, 5) издать, ввести во временное пользование, 6) по прошествии опыта издать более совершенный вариант. Но для рассмотрения программ и учебников нужен особый компетентный Ученый комитет. См.: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 669. Л. 2–3.

274

ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 700. Л. 19–19 об.

275

См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 7. 1859 г. Д. 23288; Там же. Оп. 8. 1860 г. Д. 23387. В течение 1860 г. князь С.Н. Урусов обозрел учебные заведения Казанской, Нижегородской, Костромской, Владимирской, Ярославской епархий; а в течение 1861– начала 1862 г. – Тульской, Орловской, Киевской, Черниговской, Могилевской и Смоленской епархий. При посещении КазДА и КДА князь Урусов ходил на лекции, собирал у наставников конспекты, вступал с ними в разговоры о необходимых преобразованиях в академиях и семинариях. См., например: Потапов В.Н. Письмо к отцу от 11 марта 1860 г.// ЦГИА СПБ. Ф. 2162. Д. 17. Л. 71 об.

276

РГИА. Ф. 802. Оп. 7. 1859 г. Д. 23288.

277

Сведения о преподавании богословия и программы годичных экзаменов в Халкинском училище собирались, начиная еще с 1858 г. Чиновнику Министерства народного просещения П.И. Соломону, отправленному на поиск преподавателей греческого языка в Грецию, дано было задание по сбору таких сведений. Была составлена записка с анализом учебного процесса на богословском факультете Афинского университета. См.: РГИА. Ф. 1661. Оп. 1. Д. 702. Л. 1–3; ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 974. Л. 1–1 об.

278

Брошюра Сергиевского «Описание Малой Парижской семинарии» была издана в 1860 г. в Петербурге и вызвала немалый интерес. Приобрел он программы преподавания богословских и других предметов и в Парижской Большой семинарии – высшей богословской школе. В апреле 1860 г. Т.И. Филиппов переслал эти программы для ознакомления в МДА, А.В. Горскому: ОР РГБ. Ф. 78. К. 33. Д. 14. Л. 11 об.

279

РГИА Ф. 797. Оп. 30. 1 отд. 2 ст. Д. 213; Там же. Ф. 802. Оп. 7. 1859 г. Д. 23149. В конце работы Комитета критиками его высказывалось мнение, что работы Комитета преосвященного Димитрия не были плодотворны, ибо не было испрошено на его учреждение благоволения высшей государственной власти, т. е. императора.

280

Был выработан определенный порядок работ подобных комитетов, повторяющийся затем, практически неизменно, и в 1866–1867 гг., и в 18681869 гг., и в 1881–1882 гг.

281

На это указывала повестка комитетских заседаний: 1) неудовлетворительная ситуация с управлением семинариями, то есть, значение академий в духовно-учебной системе, 2) недостатки подготовки преподавателей и методов преподавания, то есть педагогическая задача академий, 3) семинарские программы, определяющие уровень знаний академических абитуриентов, 4) структура богословского образования и методы преподавания богословия, 5) положение духовной школы, ее связь с системой государственного образования и ее специфика, значение духовной школы для общества, ее открытость и замкнутость.

282

А.В. Горский не хотел отправляться в столицу, нарушая свои учебные и ученые занятия, предлагал вместо себя послать проф. В. Д. Кудрявцева, но все же поехал, по настоянию святителя Филарета. Однако в заседаниях Комитета он участвовал недолго, в основном же читал и подписывал журналы, будучи в Сергиевом Посаде. См.: Горский. Дневник. М., 1885. С. 108–110. Кроме того, письма делопроизводителя Комитета Т.И. Филиппова к А.В. Горскому: ОР РГБ. Ф. 78. К. 33. Д. 14. Л. 1-42 об.

283

Т.И. Филиппов пытался исправить этот промах, спрашивая советов лично знакомого ему А.В. Горского. Он предлагал и другие кандидатуры членов Комитета, более подходящих для дела: профессоров из всех академий, в том числе светских и из белого духовенства. Поименно Т.И. Филиппов называл протоиереев М.И. Богословского и И.Л. Янышева, а из петербургских профессоров – В.И. Долоцкого, И.Т. Осинина, П.И. Савваитова: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 728. Л. 1–2 об. Записка не датирована, но относится, видимо, к июлю-августу 1860 г.: митрополитом Петербургским называется Исидор (Никольский) (на столичной кафедре с 01.07.1860), а протоиерей Михаил Богословский лишь рекомендуется для введения в состав Комитета (введен в сентябре 1860 г.)

284

Кроме того, Комитету предоставлялось право приглашать для совещания и других лиц, но Комитет этим правом не воспользовался. Усиление Комитета мало отразилось на его работе: протоиерей В. Полисадов, хотя и высказывал идеи, «достойные всякого внимания», делал это слишком ненастойчиво, протоиерей М. Богословский, будучи одним из авторов семинарских программ 1840 г., несмотря на всю свою ученость и опыт, не был расположен к кардинальным изменениям. См.: ОР РГБ. Ф. 78. К. 33. Д. 14. Л. 22 об.

285

См. отзыв Конференции МДА: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 692. Л. 1-37.

286

Комитет предлагал поставить преподавание славянского языка профессионально, пригласив для этого в академии профессоров университетов, ввести в академиях педагогику и устроить «факультеты» для приготовления преподавателей. Под «факультетами» подразумеваются факультативы в современном значении: студент должен, изучая все богословские науки, избрать один предмет для слушания по нему специального курса; изучение небогословских наук предоставить свободному выбору студента, с условием избрания, по крайней мере, одного. См.: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 692. Л. 21 об.-22, 30.

287

Там же. Л. 22, 30–32.

288

Отчет обер-прокурора Святейшего Синода по духовному ведомству за 1860 г. СПб., 1861. С. 67.

289

Так в 1862–1863 гг. появляются «Очерки бурсы» Н.Г. Помяловского, произведшие сенсацию, в 1863 г. – «Об устройстве духовных училищ» Д.И. Ростиславова.

290

Комментированное донесение Святейшему Синоду председателя Комитета архиепископа Димитрия (Муретова): ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 697. Л. 2–8. Журналы Комитета и итоговые документы были отпечатаны в июне 1862 г., но разосланы для рассмотрения епархиальным преосвященным, академическим Конференциям и некоторым духовным лицам лишь к концу 1862 г.: сказалась смена обер-прокурора. См.: ОР РГБ. Ф. 316. П. 66. Д. 38. Л. 1–2 об.

Одно из наиболее содержательных и обративших на себя внимание было мнение Харьковского епископа Макария (Булгакова) (он составил особую комиссию при Харьковской семинарии, вместе с трудами которой представил Святейшему Синоду и свои два мнения, интересно первое, от 16 мая 1863 г.) См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 36. 1 отд. 1 ст. Д. 395; ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 703; кроме того, мнения опубликованы профессором КДА протоиереем Феодором Титовым: ТКДА. 1906. № 8–9. С. 641–679.

291

План давал, по мнению автора, возможность избежать и насильственного вовлечения на пастырскую стезю не желающих того, то есть, «невольников», и многолюдства в пастырских классах. Число учащихся в пастырских гимназиях можно регулировать, согласуясь с предполагаемым числом необходимых ставленников на епархиальные священнические места на ближайшие годы. Способнейшие же из пастырских семинарий, подготовленные и духовно, и интеллектуально, будут поступать в академии. См.: ОР РГБ. Ф. 78. К. 20. Д. 4. Л. 1–5 об.

292

Архиепископ Димитрий в своем проекте предлагал пути разрешения финансовой проблемы реформы: усовершенствовать процесс сбора «свечных» денег, передав его в епархии, особо собранным комитетам, которые будут обеспечивать этими епархиальными сборами местные духовные школы. В случае больших сборов комитеты должны передавать остатки в ДУУ, на обеспечение школ более бедных епархий, в случае же недостатка просить помощи у ДУУ. В определенной степени в дальнейшем идея децентрализации обеспечения духовных школ была использована в реформе 1867 г. См.: ОР РГБ. Ф. 78. К. 20. Д. 4. Л. 6–6 об.

293

О значении академий как окружных центров Комитет судил жестко: академические Внешние правления не исполняли изначального замысла о них, централизация превратила их в посредствующую инстанцию, замедляющую ход дела, семинарии должны напрямую подчиняться духовно-учебному центру при Синоде. Но вопрос об учебном кураторстве академий был не так прост: большинство членов Комитета сочло необходимым учреждение должности особого окружного инспектора-ревизора, при академических Конференциях, но не из числа академических профессоров. Светские члены Комитета И.С. Гаевский и Т.И. Филиппов внесли свои отдельные мнения, не согласившись с мнением большинства. См.: Проекты преобразования центрального управления духовными училищами, оставшиеся от 1862 года (Истор. справка) // Приб. ЦВед. 1908. № 2. С. 68–81.

294

А.П. Ахматовым были осмотрены Симбирская, Казанская, Самарская, Саратовская, Астраханская, Пензенская. Нижегородская, Владимирская семинарии.

295

РГИА. Ф. 802. Оп. 8. 1863 г. Д. 27688.

296

Чиновники с духовно-академическим образованием пополняли ряды канцелярских служащих не только Синода, но и Сената и различных министерств, а также учреждений местного масштаба.

297

Профессор МДА П.С. Казанский констатировал 28 марта 1866 г.: «Стеснительные меры для удержания в духовном ведомстве кончивших курс в академии, придуманные Ахматовым и Урусовым, произвели совершенно противоположные действия, какого они желали. Большая часть поторопилась скорее оставить духовное ведомство». См.: Казанский. Переписка // БВ. 1912. Т I. № 4. С. 739.

298

Исследователь М.В. Никулин предлагает выделить в этих мнениях два полярных направления – аскетическо-монашеское, стремящееся приблизить воспитание будущих пастырей к монастырям, и антисословно-общеобразовательное, видевшее лучший выход в полном слиянии светского духовного образования. См.: Никулин М.В. Православная Церковь в общественной жизни России (конец 1850-х – конец 1870-х гг.) Дисс… канд. ист. наук. М., 1996 (далее: Никулин. Указ соч.). С. 181. Однако это представляется упрощением, ибо, как показала последующая реформа, палитра мнений в те годы была более разнообразной.

299

Некоторые исследователи называют политику А.П. Ахматова «имитацией процесса реформ». См.: Никулин. Указ соч. С. 213–214; Алексеева С.Н. Святейший Синод в системе высших и центральных государственных учреждений Российской империи (1856–1904 гг.) Дисс… канд. ист. наук. СПб., 1997. С. 42.

300

ОР РГБ. Ф. 316. П. 66. Д. 39. Л. 1.

301

1862. № 133. С. 148 и далее.

302

Певницкий В.Ф. По поводу заметок о духовных академиях // ТКДА. 1862. № 10. С. 216–284.

303

Исключение составляли лишь ревизии бурных 1860–1861 гг. и ревизии столичной Академии 1867 и 1869 гг. См.: РГИА. Ф. 796. Оп. 141. Д. 1042. 1860 г.; Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 49. 1867 г.; Ф. 796. Оп. 150. Д. 559. 1869 г.

304

Разумеется, духовные академии конца 1850 – начала 1860-х гг. отнюдь не представляли печальной картины полной научной бесплодности: были значительные исследования, вырастали и достойные профессора-знатоки своего предмета. Так в 1857 г. окончил КДА будущий епископ Сильвестр (Малеванский), в 1858 г. – МДА – Е.Е. Голубинский, в 1860 г. – КазДА – П.В. Знаменский, в 1863 г. – СПбДА – Т.В. Барсов и А.Л. Катанский.

305

Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 73.

306

ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 1015. Л. 1–4 об.

307

Основания: 1) необоснованность введения; 2) не составляет самостоятельной ценности и цели; 3) не имеет никакой связи с прочими науками младшего курса. См.: Родосский. Указ соч. С. XVIII.

308

В СПбДА в 1857 г. была открыта кафедра новой церковной истории, в 1863 г. ее примеру последовала МДА, в КДА в 1863 г. кафедра русской гражданской истории была отделена от кафедры русской церковной истории. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 8. Д. 27444, 27549; Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 47.

309

В курсе истории философии сокращается «древняя» часть (до Канта), как преподаваемая в семинариях, в пользу более подробного изложения «новой» части (от Канта). В 1865 г. эта преподавательская инициатива закрепляется явным указанием ДУУ. В систематическом курсе философии логика, также изучаемая в семинариях, сокращается в пользу психологии, как «практической» части философии. Исторические исследования смещают акцент в гомилетике на историю проповедничества, в обличительном богословии, особенно после отделения учения о расколе, – на историю западных исповеданий, в догматике – на историю изложения догматов.

310

В 1865 г. в Главном присутствии по делам православного духовенства при обсуждении вопроса о привлечении духовенства к преподаванию в церковно-приходских школах было предложено ввести в семинарские программы педагогику, отменив преподавание медицины, сельского хозяйства и естественных наук, не принесших существенной пользы за 20 лет. Постановление Высочайше утверждено 27 февраля 1866 г., в марте академическим Конференциям было указано составить учебные программы по педагогике для семинарий, списки литературы по педагогике, отечественной и иностранной, продумать вопрос введения педагогики в академиях.

311

Постановление Святейшего Синода от 11 февраля 1867 г: об открытии в духовных академиях кафедр педагогики.

312

Университеты не практиковали сочинения на младших курсах, а университетская система в определенных духовно-учебных кругах в конце 1850 – начале 1860-х гг. часто берется за образец.

313

Горский. Дневник. С. 159.

314

Определением Святейшего Синода от 21 мая 1863 г. был установлен новый порядок: каждое выпускное сочинение читали по очереди преподаватель-специалист, затем два члена Конференции, на основании их отзывов Конференция принимала окончательное решение о присуждении степени; для утверждения в магистерских степенях в Синод посылались не сами сочинения, а лишь отзывы. Святитель Филарет (Дроздов) указал директору ДУУ князю Урусову на неудобство этой системы, и систему постарались скорректировать, назначая на места См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 8. Д. 27290. 1863 г.

315

Эту систему предложил директору ДУУ князю Урусову святитель Филарет (Дроздов). См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 8. Д. 28359. 1864 г. Л. 1–3; Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. V Ч. 2. С. 609–612.

316

Этот этап перевода дал академическим корпорациям, с одной стороны, опыт научного сотрудничества с членами Синода, которые проводили пересмотр переводов, с другой стороны, организации самого процесса перевода: были сформированы оптимальные по составу комитеты (только практики, профессор Священного Писания и знатоки греческого и еврейского языков), выработана определенная переводческая и исследовательская методология, последовательность обсуждений. Но этот процесс показал и недостаток научного опыта: не были четко сформулированы критерии выбора текстов при переводе Ветхого Завета (еврейский или греческий), принципы перевода. См.: Чистович. История перевода. С. 260 и далее.

317

СПбДА удалось перевести, отредактировать и выпустить несколько томов историков XI–XIII вв. Но через три года, в декабре 1860 г. издание и сам перевод были приостановлены Святейшим Синодом. См.: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 66–67.

318

В СПбДА в 1857–1858 гг. бакалавру греческого языка, природному греку архимандриту Григорию (Веглерису) удалось оживить интерес студентов к изучению преподаваемого им предмета. Наиболее успешные привлекались к переводу византийских авторов. Но перевод архимандрита Григория в КДА прервал этот опыт. См.: ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 308. Л. 1-13; Там же. Д. 957. Л. 1-38.

319

Бердников И. Краткий очерк учебной и ученой деятельности Казанской духовной академии за 50 лет ее существования. 1842–1892. Казань, 1892 (далее: Бердников. Указ. соч.) С. 22–23.

320

Польское восстание 1863 г. обнажило много проблем, связанных с западными губерниями и униатским вопросом и требующих церковно-исторического анализа. К сбору и анализу соответствующих материалов был привлечен профессор СПбДА М.О. Коялович, уже известный исследованиями по истории унии и западно-русских церковных братств (Литовская церковная уния. Т. 1, 2. СПб., 1859–1861; Чтения о церковных западно-русских братствах. СПб., 1862; Люблинская уния. СПб., 1863 и др.) Работа оказалась плодотворной для богословской и исторической науки: в течение 1862–1866 гг. профессору Кояловичу удалось не только собрать и систематизировать все доступные документы официальных архивов, относящиеся к истории Западного края России, но и стать компетентным консультантом и ученым-специалистом в церковных и богословских вопросах, прямо или косвенно связанных с униатством. В 1865 г. Археографической комиссией было издано составленное М.О. Кояловичем «Собрание документов, объясняющих историю Западного края России и его отношения к России и к Польше», с переводом на французский язык; в 1867 г. – «Дневник Люблинского сейма 1569 г.». В том же году проф. Коялович издал по поручению Академии наук «Дневник последнего похода Стефана Батория на Россию и дипломатическую переписку того времени (1580–1582 гг.)». В 1864 г., в связи с обострением положения, связанным с усмирением польского бунта, им были прочитаны закрытые лекции для избранного круга лиц. В 1862–1867 гг. профессором Кояловичем было опубликовано несколько десятков статей в духовных и светских журналах: «Христианском чтении», «Страннике», «Дне», «Русском инвалиде» и др.

321

Преподаватели КДА занимались в эти годы описанием рукописей Софийской библиотеки. См.: Малышевский. Указ. соч. С. 113–114.

322

РГИА. Ф. 802. Оп. 7. Д. 21421, 21542. 1858 г.

323

Мысль о поручении описания синодальной библиотеки А. В. Горскому принадлежала святителю Филарету, встревоженному намерением светских писателей (Ундольского и Погодина) заняться этим. Святитель Филарет считал, что заниматься описанием церковных памятников и их исследованием должны люди, сведущие «в церковных догматах и законоположениях… под ближайшим надзором духовного начальства», иначе «употребление древних рукописей, относящихся до церковных догматов, церковного законодательства, учения и церковной истории, может произвести соблазн и дать пищу лжеучениям». Церковный же взгляд откроет и внесет новые черты, полезные для церковной учености. См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. доп. С. 277–285.

324

Так работа протоиерея А.В. Горского и К.И. Невоструева поставила ряд интересных вопросов перед славянской библеистикой, которые в дальнейшем вылились в серьезные научные исследования.

325

Если в 1857 г. издавалось всего 4 духовных журнала, то к 1867 г. общее число духовных журналов и газет было 36, из них 11 журналов и 25 епархиальных ведомостей. Так в 1858 г. появились новые духовные журналы «Домашняя беседа» (издававшийся магистром 9-го курса КДА В.И. Аскоченским) и «Духовная беседа» (издававшаяся, по предложению столичного митрополита Григория (Постникова), сперва при Петербургской семинарии, а с 1862 г. переданная в частные руки – магистру 15-го курса СПбДА протоиерею И. Яхонтову). В 1860 г. духовная богословская журналистика пополнилась целым рядом изданий: в Москве стали издаваться журналы «Православное обозрение» (под редакцией магистра 18-го курса СПбДА священника Н. Сергиевского, при сотрудничестве магистров МДА священника Г. Смирнова-Платонова и священника П. Преображенского) и «Душеполезное чтение» (под редакцией магистра МДА Алексея Ключарева, при участии магистров МДА священников В. Нечаева и В. Лебедева), в Санкт-Петербурге – «Странник» (магистром 17-го курса СПбДА В.В. Гречулевичем), КДА стала выпускать свои «Труды», а Киевская ДС – «Руководство для сельских пастырей». В 1861 г. к ним присоединился журнал «Дух христианина» (издаваемый на протяжении четырех лет в столице магистрами СПбДА: 19-го курса – священниками Д. Флоринским и И. Заркевичем, 20го курса – священником И. Флеровым, 21-го курса – священником А. Гумилевским). В 1862–1867 гг. была попытка издания духовного журнала и при Харьковском университете профессором богословия протоиереем В. Добротворским. Кроме того, в 1863 г. было предпринято издание, хотя и нерегулярное, «Чтений» вновь учрежденным Московским обществом любителей духовного просвещения, а в 1867 г. общество предприняло еще одно издание – «Воскресные беседы». Среди членов общества было много выпускников МДА.

326

Возможность использовалась довольно активно, хотя и не всеми членами корпораций: многолетняя обособленность академий, обсуждение научных проблем в узком кругу выработали определенные традиции, и не все могли и хотели их преодолевать. Публичное обсуждение внутренних проблем духовного образования и богословской науки многим казалась неуместным: они не подлежат суду «века сего».

327

Особенно активно публиковали в эти годы «магистерские залежи» «Православное обозрение», «Душеполезное чтение» и «Странник».

328

Особенно болезненная ситуация сложилась в МДА: издаваемые силами корпорации «Творения святых отцов в русском переводе» имели не столь значительное число подписчиков, чтобы окупать издание, и редакция была «в дефиците». См.: Потапов В.Н. Письмо к отцу от 11 марта 1860 г. // ЦГИА СПБ. Ф. 2162. Д. 17. Л. 71 об.

329

Малышевский. Указ. соч. С. 120–127.

330

Библиотека для чтения. 1862. № 6. С. 183. См. подобные сообщения: в Смоленской семинарии остались только ректор и 3 священника-преподавателя (День. 1862. № 43. С. 18); из Рязанской семинарии ушли три лучших наставника (День. 1864. № 19. С. 16); в Смоленской семинарии подали прошение об увольнении 8 профессоров (День. 1864. № 21. С. 10). С поступающих в академии стали брать подписки с обязательством служить по духовно-учебному ведомству. Эти меры дали основание критическим замечаниям и ироническим комментариям: «…напрасно не берут еще присяги, как в 1829 г. в Педагогическом институте». См.: [Ростиславов Д. И.] О православном белом и черном духовенстве в России. Лейпциг. 1866. Т. 2. С. 158.

331

В начале 1860-х гг. университеты стали ассоциироваться со свободой научного исследования, и возможность найти научные ответы на вопросы будоражила молодые умы. Духовная школа, сохранявшая традиционный примат формального знания и с трудом освобождавшаяся от схоластических уз, такой свободы и таких ответов не обещала. В.О. Ключевский, оставивший в 1860 г. Пензенскую семинарию, не окончив последнего класса и отказавшись от академического образования в пользу университетского, пытался объяснить свой поступок в письмах друзьям, сетуя на скудость, «не насыщающую тех, кто жаждал реальных знаний». См.: Письмо к П.П. Гвоздеву от 3 сентября 1861 г. // Письма В.О. Ключевского к П.П. Гвоздеву. (1861–1870 гг.). М., 1924. С. 43, 49.

332

В августе 1864 г. ректор МДА протоиерей А.В. Горский, отказываясь от желания устрожить приемные требования, замечал: «разборчивость, пожалуй, не совсем у места», ибо «скудость средств содержания наставников отбивает охоту стремиться в Академию», и «где уж нам искать добровольных любителей духовного просвещения?» См.: Горский. Дневник. С. 175–176.

333

РВ. 1863. № 5. С. 182.

334

Трагическая участь добросовестных преподавателей, теряющих благие замыслы по мере накопления опыта, была описана в 1863 г. в мрачных красках бывшим профессором СПбДА Д.И. Ростиславовым. Возвращается к теме преподавания в духовных семинариях и академиях Д.И. Ростиславов и во втором своем сочинении. См.: [Ростиславов Д.И.] Об устройстве духовных училищ в России. Т. 1, 2. Лейпциг, 1862–1863; Его же. О православном черном и белом духовенстве в России. Лейпциг, 1865–1866.

См. также: Потапов В.Н. Письмо к отцу от 22 октября 1858 г. // ЦГИА СПБ. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 18. Л. 21 об.

Выпускник столичной академии 1863 г. А.Л. Катанский, преподававший в МДА, а с 1867 г в СПбДА догматическое богословие, писал о своих преподавательских трудах: «Чтения на первых порах почти совершенно лишены были самостоятельности и имели конспективный характер, заключая массу довольно отрывочных сведений… Самостоятельность проявлялась в переработке материала, даваемого немецкими пособиями, да в исключении того, что отзывалось протестантизмом и католичеством. Такова судьба первых лекций. огромного большинства академических преподавателей прежнего, по крайней мере, времени.» См.: Катанский. Указ. соч. // ХЧ. 1916. № 1. С. 49.

335

Русский вестник (далее: РВ). 1864. № 5. С. 356.

336

Только к выпуску 1858 г. в МДА освободилось четыре преподавательских вакансии: ЦГИА СПБ. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 18. Л. 13 об. За границей был создан центр, поддерживающий и курирующий посланцев, под главенством Н.И. Пирогова, действующий в 1862–1866 гг. См.: Неизданные письма Н.И. Пирогова, сообщенные С.Я. Штрихом // Русская старина (далее: РС). 1917. Т. 169. С. 214–231.

337

См., например, письма П.М. Хупотского, бакалавра МДА, оказавшегося в 1865 г. среди таких посланцев МНП в Геттингенском университете, к В.Н. Потапову: ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 21. В последующее время планировалось послать таким же образом за границу еще некоторых выпускников духовных академий, например Д.Ф. Касицына, но при новом министре – графе Д.А. Толстом – эта система прекратилась.

338

Инициатором был святитель Филарет (Дроздов), выделивший из сумм Московской кафедры 7 795 руб. в год для МДА. С учетом этой помощи ординарный профессор стал получать 1 200 руб. (вместо 858 руб.), экстраординарный – 900 руб. и бакалавр – 700 руб. (вместо 429 руб.) Вслед за этим были повышены до таких же размеров оклады наставникам остальных академий.

339

Об этом свидетельствуют воспоминания многих выпускников академий. Святитель Филарет (Дроздов), защищая МДА от необоснованных обвинений в общей холодности к церковной жизни, указывал на чтении и пении студентов в храме «нота в ноту по Октоиху», чего бы не стали делать люди, «для которых Церковь есть чуждая область». См.: ОР РГБ. Ф. 316. П. 66. Д. 33. Л. 14–15.

340

В 1857 г. князь В.А. Долгорукову, начальнику Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, поступило сообщение о настроениях в КазДА: «Предметами собственно духовными они [студенты – С.Н.] не только не занимаются, но даже считают сии предметы совершенно излишними и не заслуживающими изучения». См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 27. Отд. 1. Ст. 2. 1857 г. Д. 227. Л. 2 об.

В марте 1858 г. архиепископ Камчатский Иннокентий (Вениаминов) в письме ректору СПбДА архимандриту Феофану (Говорову) высказывал опасения о «духе неверия», поселившемся в КазДА: дух вольномыслия и неверия, наставники «из светских» настраивают студентов не принимать монашество. В декабре того же 1858 г. архиепископ Иннокентий выражал неудовлетворенность недостатком благочестия в МДА. См.: Письмо архиепископа Иннокентия ректору СПбДА архимандриту Феофану от 28 марта 1858 г // ГАРФ. Ф.109. Оп. 3. Д. 1393. Л. 1–1 об.; ПотаповВ.Н. Письмо студента 4 курса МДА В.Н. Потапова отцу от 12 декабря 1858 г. // ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 18. Л. 4 об.

В мае 1858 г. Третье отделение передало графу А.П. Толстому «перехваченные» письма студентов и преподавателей КазДА, свидетельствующие об ослаблении учебного процесса и падении дисциплины: на богословские системы смотрят как на «схоластику, ни к чему не ведущую», на лекции ходит лишь тот, кто хочет, на экзамены студенты смотрят как «на комедию» (отвечают по подробным конспектам), нет ни слова о богослужении. См.: ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 1393. Л. 2–2 об.

341

Беллюстин И.С., свящ. Описание сельского духовенства. Лейпциг, 1858; То же // Русский заграничный сборник. Paris-Berlin-London, 1858. Т 1.

342

В КазДА избили нелюбимого инспектора, в МДА послали благодарственный адрес издателю брошюры Франку, в КДА студенты подали академическому начальству официальное прошение с жалобами на существующий административный порядок и требованием его улучшения. Наиболее болезненно отозвалась волна 1858 г. в СПбДА, где конкретная ситуация – инцидент с инспектором архимандритом Викторином (Любимовым) – показала, что академия «отшатнулась от своего предания и сдвинулась со своего основания». От гнева митрополита Григория студентов спас только ректор архимандрит Феофан (Говоров), будущий святитель Феофан Затворник. См.: Письмо профессора КДА И.П. Максимовича брату от 25 октября 1858 г. // ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 1395. Л. 3 об.; Письмо бывшего профессора КДА священника Г. Крамарева столичному протоиерею и члену Конференции СПбДА протоиерею В.В. Гречулевичу // Там же. Д. 1401. Л. 1–2; Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 74; Родосский. Указ. соч. С. LXX. Ср.: Потапов В.Н. Письмо к отцу от 22 октября 1858 г. // ЦГИА СПБ. Ф. 2162. Д. 18. Л. 25 об.; Письмо Барсова Е. митрополиту Леонтию о состоянии учебной и воспитательной части Петербургской духовной академии во время управления ею епископа Нектария // РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 608. Л. 3–9.

343

Так в СПбДА за четыре года обучения 24-го курса (1857–1861) сменилось три ректора (архимандриты Феофан (Говоров), Нектарий (Надеждин), Иоаникий (Руднев)) и четыре инспектора (архимандриты Викторин (Любимов), Епифаний (Избитский), Асинкрит (Верещагин) и Павел (Лебедев))

344

В 1861 г. студенческие выступления потрясли Петербургский, затем Московский, Киевский и Казанский университеты. В СПбДА, начавшись с учебного конфликта студентов с профессором греческого языка А.И. Предтеченским, перешло в демонстрацию непослушания и кончилось увольнением шести студентов. В КазДА студенты и некоторые преподаватели участвовали в панихиде по жертвам с. Бездны (около 350 крестьян были убиты и ранены в результате спровоцированного бунта), бакалавр А.П. Щапов в слове памяти «другов, нечеловеколюбиво убиенных», говорил о том, что «учение Христа демократическое, и что умер Он за свободу, как умирают теперь наши братья труженики.» и что «скоро настанет минута освобождения России». А.П. Щапов был арестован, препровожден в Петербург, в Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии, но взят на поруки министром внутренних дел Валуевым и определен чиновником по раскольничьим делам в Министерство внутренних дел. Во время пребывания в Петербурге к нему стекались многочисленные почитатели, в том числе студенты семинарий и даже академий. См.: Ключевский В.О. Письма к П.П. Гвоздеву (1861–1870 гг.). М., 1924. С. 67, 128. Об этом: Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 74; Родосский. Указ. соч. С. LXXIV–LXXV. Мнение святителя Филарета (Дроздова) о произошедшем: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т IV С. 54–55; Там же. Т. V Ч. 1. СПб., 1888. С. 151–155; архивный вариант: РГИА. Ф. 832. Оп. 1. Д. 91. Л. 14.

345

Горский. Дневник. С. 159, 160, 161. См. также: Филарет (Гумилевский), еп. Письмо митрополиту Исидору (Никольскому) от 14 мая 1863 г. // РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 503. Л. 1; Ключевский В.О. Письма к П.П. Гвоздеву (1861–1870 гг.). М., 1924. С. 107; Голубинский. Воспоминания. С. 198.

346

Желание возникло в 1859 г., под влиянием широкого обсуждения в обществе и прессе вопроса о значении воскресных школ в нравственном и духовном воспитании. См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. IV. С. 575.

347

Это было ответом на воскресные проповеди монаха-доминиканца Сойара, которые новизной тем и талантливым словом привлекали массу публики, в том числе образованной. Святитель Филарет считал, что допускать посторонних на ординарные академические лекции вредно, ибо будет отвлекать внимание наставников и студентов, особые же публичные лекции будут отнимать у них время, нанося ущерб существенным их обязанностям. Подобная форма апологетики неполезна для духовных академий: церковная школа, принимая на себя чужую форму дискуссии, рискует быть неуспешной. Убедить же неверующих одними свидетельствами Священного Писания невозможно, ибо от него они отказались. У богословской науки есть «своя кафедра» для обращения к миру – в церкви, «на что переносить к себе чужую кафедру». Академию следует беречь. См.: Духовная беседа (далее: ДБ). 1859. № 2. С. 1–2; Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. IV. С. 501. Архивный вариант: РГИА. Ф. 832. Оп. 1. Д. 91. Л. 3–5 об.

348

Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. V Ч. 1. С. 438–440.

349

Деятельность его, начиная с окончания в 1842 г. Императорского Александровского лицея – с большой золотой медалью, – была типичной карьерой чиновника, но места службы были связаны с образованием или с иностранными вероисповеданиями: канцелярия Его Императорского Величества по управлению учебными и благотворительными заведениями, Департамент духовных дел Иностранных исповеданий, Министерство народного просвещения. С 1847 г. был действительным членом Императорского Русского географического общества, с 1851 г. – Императорского Русского археологического общества, с 1866 г. – членом-основателем Императорского Русского исторического общества. По поручению министра внутренних дел составил историю иностранных исповеданий в России, за исследование по истории католицизма в России (Le Catholicisme romain en Russie. Paris, 1863–1864) в 1864 г. графу Толстому было присвоена ученая степень доктора философии от Лейпцигского университета.

350

Но сильное влияние обер-прокурора на церковные дела святитель Игнатий констатировал с печалью: «Какое время! Для поддержания Церкви нужно быть во главе управления светскому лицу, потому что обуявшая соль способна только быть попираема человеками». И еще: «Справедливо заметил Граф [Д.А. Толстой – С.Н.], что чиновничеством уничтожено в Церкви существенное начало Иерархии, уничтожена связь между пастырями и паствою, а мхролюбие, ненасытное стремление к суетным почестям, к накоплению капиталов уничтожило в пастырях христиан, оставило в них лишь презренных ненавистных полицейских по ненависти их к народу, по злоупотреблениям и безнравственности». См.: Игнатий (Брянчанинов), свт. Письма. М., 1993. С. 449.

351

Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 4. С. 296; Казанский. Переписка. Письмо от 28 марта 1866 г. // БВ. 1912. Т. II. № 5. С. 137. См. также: Римский С.В. Российская Церковь в эпоху Великих реформ. М., 1999. С. 258–262.

352

ВасильевИ.В., прот. Письмо М.Н. Каткову от 30 декабря 1865 г. – 11 января 1866 г. // ОР РГБ. Ф. 120. К. 1. Д. 60. Л. 5.

353

Запись ректора МДА протоиерея А.В. Горского в дневнике от 3 августа 1865 г. // Горский. Дневник. М., 1885. С. 176–177.

354

«Он реформатор, забирает в своих реформах широко и глубоко. И что же он реформирует? Церковь, учреждение наиболее неприкосновенное». См.: Никанор (Бровкович), архиеп. Моя хиротония // РА. 1908. № 2. С. 180–181.

355

Резолюция императора Александра II на журнале Комитета министров от 14 апреля гласила: «Разделяю вполне особое мнение обер-прокурора Святейшего Синода, и, так как он теперь назначен вместе с тем министром народного просвещения, то представляю ему впоследствии, если признает нужным, войти в Комитет [министров – С.Н.] с особым своим соображением по этому вопросу». Цит. по: Татищев С.С. Император Александр II. Его жизнь и царствование. СПб., 1903. Т. 2. С. 262. П.И. Мельников-Печерский передавал слова Государя: «При моем дяде Голицын был и министром народного просвещения, и обер-прокурором. Тот старик не отказался нести это бремя; и ныне светские и духовные училища требуют преобразования. Нужно, чтобы они шли соответственно, возьми это дело на себя». Эти слова императора часто цитировал и сам граф Толстой. Церковных ревнителей новое соединение двух должностей пугало своей «неестественностью», а объединение академий и семинарий «под одной кровлею» с университетами и гимназиями – «деспотическим господством» светского министра над духовной школой. См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 150; Казанский. Переписка // БВ. 1912. № 4. С. 748; Там же. № 5. С. 145; Никанор (Бровкович), архиеп. Моя хиротония // РА. 1908. № 2. С. 198.

356

РГИА. Ф. 802. Оп. 8. 1866 г. Д. 29873; Письма духовных и светских лиц к митрополиту Московскому Филарету. СПб., 1900. С. 612; Казанский. Переписка // БВ. 1912. № 4. С. 750.

357

Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода по духовному ведомству за 1866 г. СПб., 1867. С. 123. Отчет оказался одним из первых поводов для критики графа Д.А. Толстого, которая развернулась в начале работы Комитета по составлению проекта Устава духовных академий и вызвала большой интерес в преподавательской среде. См.: Аксаков И.С. По поводу отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1866 г. // Сочинения И.С. Аксакова. Т. 4. М., 1868. С. 72–79 (впервые была напечатана: Москвич. 1866. № 30); Катанский А.Л. Письмо к В.Н. Потапову от 14 марта 1868 г. // ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д.20. Л. 6–6 об.

358

Пугали и тексты, предлагаемые при изучении классических языков, – по большей части языческие. См.: ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 1435. Л. 2.

359

Гиляров-Платонов Н.П. Сборник сочинений. Изд. К.П. Победоносцева. Т. II. 464–465. Вопрос о привлечении белого духовенства к управлению духовно-учебными заведениями было популярным и болезненным вопросом времени, особенно ярко проявившимся при обсуждении проекта комитета 1860 г. См.: Арсений (Москвин), митр. Письма к архиепископу Костромскому Платону // РА. 1892. № 2. С. 209; Леонид (Краснопевков), архиеп. Из записок преосвященного Леонида, архиепископа Ярославского. М., 1907. С. 412.

360

Горский. Дневник. М., 1885. С. 158. Святитель Филарет желал видеть протоиерея А.В. Горского на ректорстве МДА еще в декабре 1860 г., но тогда ставил непременным условием принятие монашества: «Да не поколеблются опоры Дома Божия». После отказа протоиерея Горского принять монашество ректором стал архимандрит Савва (Тихомиров), но когда его забрали с ректуры, был назначен протоиерей Александр Горский. Старшим из протоиереев в МДА был в те годы профессор П.С. Делицын, но по преклонности лет и по характеру он не годился в ректоры. См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. IV. С. 573–576; Т. V Ч. 1. С. 354–355; Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. II. С. 795–796; Т. III. С. 33.

361

Первый магистр 18-го курса и бакалавр физико-математических наук СПбДА (1849–1851), профессор богословия и философии в столичном университете (1856–1858), хорошо знакомый с немецкой системой богословского образования (в 1851–1856 и 1858–1866 гг. служил при посольских церквах). Законоучитель принцессы Дагмары – императрицы Марии Феодоровны до ее замужества. Протоиерея Иоанна называл в качестве одной из лучших кандидатур для пополнения Комитета 1860 г. Т.И. Филиппов. См.: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 728. Л. 2.

362

О ректорстве протоиерея Иоанна Янышева, как о «блестящем» периоде в истории СПбДА, вспоминали многие преподаватели и бывшие студенты Академии. См.: Базаров И.И., прот. Воспоминания // РС. 1901. № 10. С. 100. Ср.: БронзовА.А. Протопресвитер Иоанн Леонтьевич Янышев. СПб., 1911 (далее: Бронзов. Указ. соч.); Соллертинский. Указ. соч. С. 91. Прим. 192;. Катанский. Указ. соч. // ХЧ. 1916. Ч. I. № 5–6. С. 500–504. Спустя тридцать лет об о. Иоанне, тогда уже протопресвитере, писал как об «украшении нашего клира – по широте богословских взглядов» в своем дневнике епископ Арсений (Стадницкий). См.: Арсений (Стадницкий), митр. Дневник за 1903 г. // ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 512. Л. 60. Но в свое время «заграничным» протоиереям И.В. Васильеву и И.Л. Янышеву долго ставили в вину их привычки (стричь волосы и бороду и т. д.), видя в этом серьезное нарушение традиций, признак секуляризации Церкви, «дух века и мира сего». См.: Автономова Л.И. Воспоминания о жизни и деятельности протоиерея И.В. Васильева (далее: Автономова. Указ соч.) // ИВ. 1916. Т. 146. № 11. С. 301; Никанор (Бровкович), архиеп. Моя хиротония (далее: Никанор (Бровкович), архиеп. Указ. соч.) // РА. 1908. № 2. С. 193, 195.

363

Первая же проповедь в академии протоиерея И.Л. Янышева, «настроенного» графом Толстым против косности и бездействия корпорации, вызвала обиду: слова «На Моисеове седалищи седоша книжницы и фарисее…» (Мф. 23. 2) были расценены как поношение и оскорбление старой академии. О. Иоанн жалел в дальнейшем о своих словах и старался всеми силами построить единую жизнь в корпорации, примирив старое и новое, но не все отвечали ему миром. Противление части корпорации, продолжавшееся и в первые годы введения нового Устава, огорчало о. ректора и мешало успеху реформы. См.: Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. Т. I. № 1. С. 51; Автономова. Указ соч. // ИВ. 1916. Т. 146. № 11. С. 300; Никанор (Бровкович), архиеп. Указ соч. // РА. 1908. № 2. С. 150; Казанский. Переписка // БВ. 1912. Т. I. № 3. С. 552 (письмо ошибочно отнесено издателем к 2 февраля 1866 г., но, видимо, относится к 2 февраля 1867 г., ибо протоиерей И.Л. Янышев вступил в должность ректора в конце ноября 1866 г.); Письмо члена Конференции СПбДА протоиерея И. Полисадова от 24 февраля 1869 г. // ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 1435. Л. 2 об.

364

Чистович. История СПбДА. С. 55.

365

Ревизия проводилась в мае-августе 1869 г. епископом Павлом (Лебедевым). Самостоятельные шаги ректора-новатора вызвали сильное недовольство некоторых членов корпорации и внешних членов Конференции: в решении о. Ректора они увидели желание «выбросить за борт» протоиереев-не-наставников, «чтобы не мешали». См.: Отчет о ревизии СПбДА 1869 г. // РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 61. Л. 2 об.-6; Письмо протоиерея Иоанна Яхонтова Новомиргородскому епископу Софонии (Сокольскому) от 30 марта [1867 г.] // ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 1489. Л. 1-1об.

366

Митрополит Арсений (Москвин) был избран на роль председателя Комитета 1866 г. неслучайно: некоторые преобразования, проведенные им в своей епархии, зарекомендовали его как человека, склонного к изменениям в духе планируемых реформ. С января 1863 г. он участвовал в заседаниях Главного присутствия по делам духовенства, разрабатывающего церковные реформы. Но митрополит Арсений был против радикальных изменений, видя смысл реформ вообще и духовно-учебных, в частности, в «отработке отдельных частей». Это вызывало недовольство П.А. Валуева при работе Присутствия и привело к конфликту с графом Д.А. Толстым при работе Комитета 1866 г. Состав нового Комитета – равноценность голосов церковных и светских представителей – противоречил принципу, заявленному святителем Филаретом (Дроздовым) в 1857 г.: преобразование духовной школы – дело внутрицерковное, и должно проводиться исключительно церковными силами. А.Н. Муравьев в разговорах со знакомыми профессорами академий выражал недовольство разнородностью Комитета: «…кто с сосны, кто с бора». При таком составе, по мнению Муравьева, трудно было ожидать успеха, и виноват в этом обер-прокурор. См.: Казанский. Переписка // БВ. 1912. Т. I. № 4. С. 739; Материалы Комитета 1866–1867 гг. // Ф. 797. Оп. 36. 1 отд. 1 ст. Д. 395 а, б, в, г, д, е.

367

См.: РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 365. Л. 58–58 об.

368

Митрополит Арсений был также против двух предложений графа Толстого – введения в духовной школе принципа всесословности и ограничения в них числа учащихся. Смущенный направлением, которое принимало духовно-учебное преобразование, он отпросился в епархию, к радости обер-прокурора. Руководство Комитетом было передано епископу Нектарию. См.: РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 365. Л. 59.

369

Проект архимандритов Филарета и Михаила широко обсуждался, как в духовно-учебных и приходских кругах, так и в прессе. Главный пафос проекта состоял в отстаивании прав духовенства, ущемленных, по мнению авторов, проектом большинства. Эти дискуссии, осложнившие затянувшуюся реформу, вызывали сильное недовольство обер-прокурора. Но упреки к альтернативному проекту предъявлялись и со стороны духовных лиц: так святитель Филарет (Дроздов) считал необоснованным «свободный выбор» 15-летнего подростка, видел неопределенность и в других положениях проекта. См.: Филарет (Дроздов), свт. Собрание мнений. Т. V Ч. 2. С. 927; Проект архимандритов Филарета и Михаила // ОР РГБ. Ф. 316. К. 66. Д. 32. Л. 1–4 об.

370

2 ПСЗ. Т XLII. № 44571.

371

Там же. № 44569.

372

Спустя два месяца после выхода указа, в июле, профессор МДА А.Ф. Лавров-Платонов, находясь в Петербурге, «не мог собрать справок… по предмету пользования правом бесцензурного выписывания книг». См.: Лавров-Платонов А.Ф. Письмо к протоиерею А.В. Горскому от 16 июля 1867 г. // БВ. 1895. Т I. № 1. С. 128.

373

2 ПСЗ. Т XLII. № 44570. § 10–11.

374

Председатель и члены Комитета из духовенства назначались непосредственно Святейшим Синодом, из светских лиц – по предложению обер-прокурора. Председатель Комитета и постоянно присутствующие члены могли совмещать работу в Учебном комитете с какой-то другой должностью, члены-ревизоры не могли иметь никаких других служебных обязанностей.

375

Протоиерей Иосиф Васильев окончил курс СПбДА в 1845 г., первым магистром 16-го курса, с 1846 г. был священником, а через два года и настоятелем русской посольской церкви в Париже. Во французских и русских церковных кругах в начале 1860-х гг. обсуждались известные дискуссии о каноничности синодального строя в Русской Церкви протоиерея И.В. Васильева с епископом Нантским Александром Жакмэ и кардиналом Бональдом, архиепископом Лионским; это вызывало иногда и обвинения протоиерея Иосифа в «преступных речах» и «нигилизме». См.: Переписка протоиерея Васильева с епископом Жакмэ // Церковная летопись «Духовной беседы» за 1861. № 5, 7, 8; ПО. 1861. № 4, 6, 7, 8; Письмо анонима из Парижа митрополиту Исидору (Никольскому) // РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 505. Л. 1–2.

376

Протоиерей И.В. Васильев редактировал, по просьбе графа Д.А. Толстого, его ученый труд «Римский католицизм в России» (Le Catholicisme romain en Russie. Paris, 1863–1864. Т. 1–2), состоял в переписке, давал советы об изучении в России инославных вероисповеданий, в частности англиканства, и об организации движения в России за воссоединение с Англиканской Церковью. См.: ОР РГБ. Ф. 120. К. 1. Д. 60. Л. 3–4 об.; Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. Т I. № 1. С. 58.

377

Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1867 г. С. 122–123.

378

Архимандрита Хрисанфа «продвигал» на начальственные должности митрополит Исидор, в то время, как граф Толстой предлагал на них столичных протоиереев. В конфликте протоиерея И.Л. Янышева с профессорами-ветеранами архимандрит Хрисанф поддержал не ректора, а его оппонентов: возможно, его угнетало и нетрадиционное для академии положение архимандрита-инспектора при протоиерее-ректоре. См.: Казанский. Переписка. Письмо от 28 марта 1866 г. // БВ. 1912. Т. I. № 4. С. 739; Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. Т I. № 1. С. 52; Лавров-Платонов А.Ф. Письма к протоиерею А.В. Горскому // БВ. 1895. Т. I. № 1. С. 131.

379

Личные достоинства, подкрепленные родственными связями (был зятем протоиерея М.И. Богословского), обеспечили протоиерею С. Михайловскому «придворное» положение. Он не был сторонником протоиерея И.Л. Янышева и его нововведений в СПбДА. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 61. Л. 2-13.

380

Являясь зятем могущественного протопресвитера и члена Святейшего Синода В.Б. Бажанова, И.А. Чистович был вхож в высшие церковные круги, содействовал бывшим соученикам по академии, если о них незаслуженно «забывали» и они засиживались на месте, не отвечающем их способностям. Архиепископ Никанор (Бровкович) считал, что И.А. Чистович даже «влиял» на архиепископа Нектария (Надеждина), который пользовался «особой благосклонностью обер-прокурора» и «орудовал многими синодскими делами». См.: Никанор (Бровкович), архиеп. Моя хиротония // РА. 1908. № 2. С. 149–151.

381

Работа в Учебном комитете была специфическая, состав его постоянных членов изменялся, старались сохранять лишь соотношение духовных и светских членов (3+3, при председателе-протоиерее). Так вскоре протоиерея А. Рудакова заменил протоиерей И. Толмачев, обладающий всеми ценимыми в Комитете качествами: магистр СПбДА 21-го курса (1853), служил священником в посольской церкви в Стокгольме, затем в Висбадене, в по возвращении в Россию – сакелларием церкви Зимнего дворца.

382

Ревизорам были положены значительные оклады – 2 000 руб. в год, в то время как ординарный профессор академии получал с 1865 г. 1 200 руб. (по Уставу 1869 г. – 3 000 руб.) См.: Лавров-ПлатоновА.Ф. Письма к протоиерею А.В. Горскому // БВ. 1895. Т. I. № 1. С. 129, 120; Никанор (Бровкович), архиеп. Моя хиротония // РА. 1908. № 2. С. 149.

383

РГИА. Ф. 797. Оп. 38. 1 отд. 2 ст. Д. 7. Л. 1–2. Несмотря на тяжкую долю, члены-ревизоры держались стойко: в 1870 г. на место покинувшего Комитет И.А. Ненарокомова был принят И.К. Зинченко; в 1871 г., при расширении ревизорского состава до пяти человек, – С.И. Миропольский и М.Х. Григоревский. В таком составе ревизорская группа работала вплоть до введения нового Устава в 1884 г.

384

Н.А. Сергиевский был человеком, небезызвестным в духовно-учебных и даже синодальных кругах – внук святителя Филарета и брат профессора МДА протоиерея Ф.А. Сергиевского. Исполняя обязанности воспитателя детей графа Е.В. Путятина и чиновника особых поручений при обер-прокуроре, посещал университетские лекции в Лондоне, восполняя образование. Близкий и преданный графу Толстому, осведомленный во всех тонкостях замыслов реформы, взял на себя основные тяготы курирования преобразования семинарий и училищ первой очереди, первые ревизии: до преобразования и на первых его шагах. См.: Отчет обер-прокурора за 1858 г. СПб., 1859. С. 52; ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 18. Л. 2; РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1867 г. Д. 20, 21, 22, 23, 24.

385

Подобная ситуация вызывала даже у некоторых членов Учебного комитета довольно странное представление о компетенции Синода: «Вот нарочно, в пику Комитету, возьмет да и переделает какое-либо наше распоряжение! Но они дела не знают: дело воротится к нам же. Мы по всем пунктам его разработаем, да и снова в Синод, а они и остаются с носом. Где же им с нами тягаться?» См.: Никанор (Бровкович), архиеп. Моя хиротония // РА. 1908. № 2. С. 197.

386

РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 1.

387

В самом факте предложений академий об улучшении учебного процесса не было ничего принципиально нового – эпоха ДУУ дала в этом отношении определенный опыт, но теперь Конференциям была предоставлена возможность выдвинуть предложения о принципиальном изменении системы высшего богословского образования.

388

См., например, письма профессора МДА С.К. Смирнова: БВ. 1914. № 10–11. С. 426–427. Мнения профессоров МДА сохранились частично в архиве ректора протоиерея А.В. Горского: ОР РГБ. Ф. 78. К. 20. Д. 6, 8, 10.

Хотя все Конференции представили достаточно полные документы, затрагивающие все или почти все стороны жизни академий, лишь Конференция СПбДА назвала свой труд «проектом», остальные Конференции так и именовали представленные труды «соображениями».

389

Лишь Конференции МДА удалось составить единый проект. К проекту большинства СПбДА было приложено особое мнение несогласных восьми членов, хотя и не перечисленных поименно. Конференция КДА представила по основному вопросу – о составе предметов – четыре мнения. С проектом большинства Конференции КазДА не согласились, в некоторых вопросах, пять профессоров – Н. Соколов, И. Порфирьев, И. Гвоздев, М. Красин, П. Знаменский, но, к сожалению, «за краткостию времени» они не представили свое мнение в письменной форме.

390

Свод мнений Конференций духовных академий хранится в архивном фонде Канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода, в деле о преобразовании академий 1869 г.: РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 109–120 об. Свод был напечатан: СП. 1867. № 143–146. Тексты самих «соображений»: ХЧ. 1867. Ч. II. С. 273–345 (СПбДА и МДА), 446–470 (КДА), 610–648, 817–848 (КазДА). При публикации опущены были отдельные фрагменты, касающиеся отношений академий с семинариями, ибо эти вопросы к тому времени были уже решены Уставами 1867 г.

391

РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 5-14 об. Проект большинства Конференции СПбДА был подписан 31 марта 1867 г. ректором протоиереем И.Л. Янышевым, инспектором архимандритом Хрисанфом (Ретивцевым), профессорами И.Ф. Нильским и В.И. Долоцким.

392

Патристика отчасти дублируется чтениями по церковной истории, отчасти – догматическим богословием, ее вполне заменит особый раздел догматического богословия – история догматов в борьбе с ересями и рационализмом. Пастырское богословие и гомилетику следует заменить практической дисциплиной – пастырской педагогикой, лучше отражающей смысл этих предметов. Библейская история, неоправданно выделенная в особую науку, должна занять естественное место в курсе Священного Писания, с введением некоторых особых вопросов в программу по метафизике.

393

Состав кафедр по проекту большинства Конференции СПбДА: 1) историческое введение в Священное Писание; 2) герменевтика и экзегетика; 3) основное богословие; 4) догматическое богословие; 5) нравственное богословие; 6) сравнительное богословие; 7) каноническое право; 8) литургика; 9) церковная история древняя; 10) церковная история новая; 11) русская церковная история; 12) история раскола; 13) история философии; 14) логика и психология; 15) педагогика общая и пастырская; 16) еврейский язык; 17) греческий язык; 18) латинский язык и – без особых кафедр – новейшие языки.

394

В проектах, иногда с сожалением, говорилось о «ненадежности» передачи этого дела в университеты: университеты не успевают замещать наставнические места и в гимназиях, к тому же изучение общеобразовательных наук вдали от влияния и коррекции их богословием «может вести к односторонности и к дисгармонии с христианско-богословскими воззрениями». См.: Проект меньшинства Конференции СПбДА // ХЧ. 1867. Ч. II. № 8. С. 294.

395

РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 64-108. Соображения КазДА были подписаны 10 мая 1867 г. членами Конференции: священником Богородицкого монастыря архимандритом Мартирием, ректором КазДС архимандритом Варсонофием, инспектором КазДА архимандритом Вениамином, протоиереем В. Вишневским, протоиереем Ф. Талантовым, профессорами Н.П. Соколовым, И.Я. Порфирьевым, И.П. Гвоздевым (с указанием на их особое мнение). Ректором, архимандритом Иннокентием, подписано лишь представление этих соображений в Синод. Проект большинства Конференции КазДА приведен также: Знаменский. История КазДА. Вып. 1. С. 296–300.

396

Аргументы практически повторяли аргументы столичных коллег: библейская история дублирует в ключевых своих моментах чтения о Священном Писании и метафизику, пастырское богословие надо присоединить к педагогике или к нравственному богословию, гомилетику и патристику соединить в историю христианской словесности.

397

Состав кафедр по проекту Конференции КазДА: 1) Священное Писание (история священного канона и текста, исагогика, герменевтика и экзегетика); 2) апологетика; 3) догматическое богословие; 4) обличительное богословие; 5) нравственное богословие; 6) педагогика; 7) церковная история; 8) церковные древности; 9) еврейский; 10) чтение о русском расколе; 11) каноническое право; 12) история церковной словесности (гомилетика и патристика); 13) курс философских наук (введение в философию, логика, психология, метафизика, история философии, нравственная философия); 14) словесные науки (литературная эстетика, история общей словесности, история русской словесности в связи с историей русского и славянского языков и славянской палеографией) 15) всеобщая и русская гражданская история с историей языческих религий; 16) физико-математические науки (алгебра, тригонометрия, аналитическая геометрия, опытная физика, физическая география); 17) греческий язык; 18) латинский язык и – без особой кафедры – новейшие языки.

398

РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 15–18 об.

399

Общий состав кафедр по проекту Конференции МДА: 1) общее и догматическое богословие; 2) нравственное и пастырское богословие; 3) обличительное богословие с учением о русском расколе; 4) Священное Писание Ветхого Завета, с изложение правил герменевтики; 5) Священное Писание Нового Завета; 6) теоретическое и практическое руководства к церковному красноречию и церковная археология; 7) каноническое право и греческий язык; 8) библейская история и еврейский язык; 9) общая церковная история до разделения Церквей и Восточной Церкви после раздела; 10) история западных Церквей; 11) метафизика и нравственная философия с философией права; 12) логика и психология; 13) история философии; 14) теория словесности; 15) история литературы и языка русского и славянских племен; 16) общая гражданская история; 17) русская гражданская история; 18) математики; 19) физики и космографии; 20) педагогики.

400

Конференция МДА выдвигала некоторые предложения по переформированию состава кафедр в духовных академиях: с одной стороны, выделение для Священного Писания двух особых кафедр, с другой стороны, соединение древних языков в единые кафедры с теми или иными богословскими науками. См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 28–54. Соображения МДА были подписаны 15 апреля 1867 г. ректором протоиереем А.В. Горским, инспектором архимандритом Михаилом (Лузиным), профессорами протоиереем Ф.А. Сергиевским, П.С. Казанским, В.Д. Кудрявцевым-Платоновым, С.К. Смирновым.

401

РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 57–63. Соображения КДА были подписаны 9 мая 1867 г. лишь ректором архимандритом Филаретом (Филаретовым).

402

I. 1) обозрение вероисповеданий; 2) церковная словесность; 3) общая словесность; 4) история славянских литератур; 5) один из классических языков;

II. 1) патрология; 2) логика и психология; 3) физико-математические науки; 4) всеобщая гражданская история; 5) русская гражданская история; 6) один из классических языков.

403

I. 1) обличительное богословие; 2) церковная словесность; 3) логика и психология; 4) общая словесность с историей славянских литератур; 5) физико-математические науки; 6) один из классических языков;

II. 1) библейская и всеобщая церковная история; 2) церковная русская история, с историей католичества в России и Польше; 3) каноническое право и литургика; 4) патрология; 5) всеобщая и русская гражданская история; 6) один из классических языков;

404

Об изменениях в присуждении магистерской степени ничего не говорилось: умолчание предполагало сохранение старой системы, то есть присуждение магистерской степени лучшим студентам непосредственно по окончании академии, за обычное курсовое сочинение.

405

СПбДА: 8 ординарных и 4 экстраординарных профессоров, 6 доцентов; МДА: 8 ординарных и 8 экстраординарных профессоров, 6 бакалавров; КДА: 10 ординарных и 7 экстраординарных профессоров, 7 бакалавров; КазДА: 6 ординарных и 6 экстраординарных профессоров, 6 бакалавров.

406

Ординарному профессору – 3 000 руб. в год, экстраординарному – 2 000, бакалавру (доценту) – 1 200.

407

Однако Конференция МДА высказывала к ней критическое отношение: система заграничных командировок называлась «если не вредною, то решительно бесполезною для приготовления к академическому преподаванию», ибо лучшим магистрам академии все «потребные сведения» легче приобрести из чтения иностранных книг, нежели слушанием лекций в иностранных университетах. Это, с одной стороны, обусловлено недостаточным знанием иностранных языков выпускниками духовных академий, с другой стороны, сложностями переездов и неизбежного «рассеяния внимания» в чужих местах.

408

Протоиерей Иоанн Базаров – выпускник СПбДА, магистр 15-го курса (1843), с 1844 г. священник при русских православных церквах в Европе – Висбадене, а затем Штутгарте, – знаток и западной системы богословского образования. Очевидно, были не чужды академии и авторы первых двух статей. Автор монографии предполагает под подписью А.Х. – архимандрита Хрисанфа (Ретивцева), магистра МДА 22-го курса (1856) и инспектора СПбДА; под подписью П.С. – протоиерея Ф.Ф. Сидонского, магистра 8-го курса СПбДА (1829), ее бывшего бакалавра и члена Конференции.

409

ХЧ. 1867. Ч. I. № 3. С. 430–432.

410

Там же. С. 432–442.

411

Именно этим А.Х. объяснял преобладание в академиях наук систематического характера над науками о живых источниках, прежде всего – Библии, и отсутствие в самих науках систематического богословия критического анализа и исторического исследования.

412

А.Х. проводит рассуждение: специализация в духовных академиях может вызвать недоумение: абсурдно разделение единого богословия, но в наши академии, в отличие от теологических факультетов западных университетов, идут выпускники семинарий, уже получившие систематическое богословское образование, на котором может базироваться специализация. Кроме того, богословская специализация в академиях не подразумевает факультетского деления: большая часть предметов остается общеобязательной.

413

Если три группы специализации вполне естественны, то объединение под названием «положительного богословия» трех наук – сравнительного богословия, литургики и канонического права – кажется довольно натянутым.

414

Проект А.Х. существенно отличается от обоих проектов Конференции СПбДА: если предположение о личности автора верно, архимандрит Хрисанф подписал в марте проект радикального большинства, придерживаясь в душе иного мнения. Возможно, он не верил, что академиям удастся отказаться от своих широких педагогических задач, и смотрел на вещи более реально. В мае этого же 1867 г. архимандрит Хрисанф вошел в первый состав Учебного комитета при Святейшем Синоде – единственный представитель монашества. Возможно, «умеренный радикализм» о. Хрисанфа – созвучие с настроениями времени и умение согласиться с решениями большинства – делал его одной из самых подходящих фигур и для Учебного комитета.

415

ХЧ. 1867. Ч. I. № 3. С. 442–458.

416

Предложения не были новы, как и аргументы: литература – выразительница жизни общественной, без нее пастырю и богослову невозможно понять направление мыслей и чаяний общества; естествознание необходимо богослову и апологету для верного взгляда на мир Божий, выработки действенных средств опровержения заблуждений и возражений против религии; знание государственных законов и учреждений необходимо пастырю Церкви для руководства народа во всех жизненных обстоятельствах и правильных отношений с властями.

417

В этом отношении автору идеалом кажется Главный педагогический институт, в те времена, когда в нем было малолетнее отделение, где преподавали студенты института. Как показала реформа 1869 г., эта идея была близка многим.

418

Замечания о «тесной связи… между науками, как ветвями одного дерева», желание вернуть богословие на подобающее ему место в универсуме наук, призывы «нисходить. в самые души своих слушателей» и приобретать «их доверие, любовь, откровенность и детскую покорность». Если предположение о личности автора верно, то объясним подобный взгляд выпускника академии 1829 г., когда науки и богословские, и светские были развиты существенно слабее. Протоиерей Ф.Ф. Сидонский был приглашен в 1873 г. профессором – сначала философии, а затем богословия – в столичный университет; в его лекциях, изданных в 1877 г. – «Генетическое введение в богословие», – есть мысли, созвучные рассматриваемой статье: о взаимосвязи наук, важности рассмотрения исторического процесса их развития.

419

ХЧ. 1867. Ч. I. № 5. С. 838–848.

420

Интересно, что он стоит за упразднение кафедр древних языков: это дело семинарий, а не академий. В академиях необходимо уже читать на оригинальных языках Священное Писание, творения святых отцов и церковных писателей и проповедников, с филологическим разбором особенностей автора.

421

Статья подписана «А. В-нов», но здесь, мы думаем, ошибка исключена – А.Д. Воронов неоднократно именно так подписывал свои статьи в «Трудах Киевской духовной академии».

422

ТКДА. 1867. Т II. № 5. С. 253–291. На это неожиданное замечание следует обратить особое внимание, ибо профессор Певницкий в дальнейшем будет одним из авторов – и принципиальных – Устава духовных академий 1884 г.

423

С языками автор расправляется жестко. Древние языки изучать должно в средней школе, специальное же филологическое изучение языка не может интересовать богослова, для академий лучше приглашать ученые филологические силы со стороны. Еврейский язык чрезвычайно важен для богословия, но рекомендуется в качестве необязательного. Новые языки необходимы, но грамматика – не дело высшей школы, а упражнение в чтении следует возложить на самостоятельные занятия. Единственным нововведением является особая постановка истории церковной словесности, преподаваемой В.Ф. Певницким, которая включает в себя и патрологию, как историю словесности отеческой, и гомилетику, питаемую от живого, истинно церковного, слова. Ни светская словесность, ни церковная история не смогут охватить этой важнейшей области.

424

ТКДА. 1867. Т. II. № 5. С. 292–303.

425

При разделении наук по группам логика автора нарушается: к первой группе относится история литературы, ко второй – славянские наречия.

426

Например, на церковную историю – четыре (библейская история, русская, восточная и западная).

427

Возможно, пятидесятилетняя устойчивость системы казалась незыблемой и ограждала преподавателей от решения дел не учебных. К живому обсуждению учебных вопросов и творческому участию в формировании состава наук в духовных академиях и образовании каждого студента побуждало и то, что сами предметы были в 1840—1850-е гг. динамичны, они не имели ни определенной кафедры (соединяясь, разделяясь), ни, тем более, определенной учебной программы.

428

РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1. 1867–1869 гг. Л. 123–124, 125125 об.

429

Единый председатель обоих комитетов и особый акцент на этом единстве задавали реформе духовных академий тот же тон, в котором строилась реформа семинарий. Однако разработка реформы – творческий процесс, который мог пойти в неожиданном направлении, тем более при решении специфических проблем высшего духовного образования. Необходим был постоянный контакт обер-прокурора с председателем Комитета и уверенность, что председатель не предъявит каких-либо своеобразных концепций. Архиепископ Нектарий и в этом отношении весьма устраивал графа Толстого.

430

Профессор СПбДА А.Л. Катанский, анализируя доверие обер-прокурора к архиепископу Нектарию, пришел к выводу, что последний был «человек ничем не выдающийся, кроме полного сочувствия делу преобразования, и потому persona grata у графа Д.А. Толстого». Преподаватели МДА считали, что по настоянию графа Толстого архиепископ Нектарий поддержал идею введения принципа всесословности духовных школ, против которого выступали духовные члены Комитета. Однако с введением всесословности согласился и святитель Филарет (Дроздов), правда, при условии, что будет сохранено преимущество детей духовенства при поступлении в семинарии. См.: Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. Т. I. № 1. С. 57; Казанский. Переписка. Письма к архиепископу Платону от 4 апреля и 30 мая 1866 г. // БВ. 1912. № 4.

С. 740; Там же. № 5. С. 129.

431

Член Комитета Н.А. Сергиевский считал, что председатель был вынужден так поступать, не умея выбрать самостоятельную линию поведения: попав в руководители людей даровитых и ученых, «при его ограниченных способностях», он увидел выход в беспрекословном исполнении всех желаний обер-прокурора. Святитель Филарет (Дроздов) писал про преосвященного Нектария, что ему, «как и некоторым другим, не получившим руководства, не достает такта». См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 4. С. 297; Филарет (Дроздов), свт. Письма Филарета, митрополита Московского, к высочайшим особам и разным другим лицам. Тверь, 1888. Т. 2. С. 277.

432

В мае 1867 г., по составлении Устава духовных семинарий и училищ, преосвященный Нектарий стал архиепископом, а в январе 1869 г., когда был составлен проект Устава духовных академий, был перемещен на Харьковскую кафедру, одну из наиболее почетных и богатых. Во время пребывания в столице преосвященный Нектарий, по воспоминаниям современников, «не только присутствовал… в Синоде, но, по особой благосклонности графа обер-прокурора, и орудовал многими синодскими делами». См.: Никанор (Бровкович), архиеп. Моя хиротония // РА. 1908. № 2. С. 150.

433

Казанский. Переписка. Письмо от 18 сентября 1867 г. // БВ. 1912. № 9. С. 178.

434

Протокол Святейшего Синода от 24 января 1868 г.; Журналы Учебного комитета. № 12 от 18 января // РГИА. Ф. 796. Оп. 209. Д.1501. Л. 749–755 об.

435

Первые же шаги по проведению реформы показали, что она недостаточно продуманна даже в основных своих положениях, на местах – в епархиях – возникает много недоразумений, реальная ситуация оказалась тяжелее гипотетической, катастрофически не хватает средств. Н.А. Сергиевский – один из немногих, на понимание, деятельность и преданность которого граф Д.А. Толстой мог полностью положиться, – совершал «смотры» преобразуемых семинарий. Учебный комитет и сам обер-прокурор жили очень напряженно: заседания Учебного комитета проходили два раза в неделю, обер-прокурор «доформировывал» его состав. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1867 г. Д. 11, 20, 21, 22, 23, 24.

436

РГИА. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 561. Л. 65.

437

Указ Святейшего Синода от 17 января 1868 г. за № 77. РГИА. Ф. 796. Оп. 209. Д. 1501. Л. 493 б-493 в.

438

Сбор мнений Конференций предвещал широкое обсуждение накопленного опыта, проекты показали, что у каждой академии были свои специфические предложения, и ущербность Комитета была осознана духовным руководством. Архиепископ Нектарий в разговоре с А.Л. Катанским в ответ на замечание, что хорошо было бы иметь под руками «живых истолкователей представленных академиями проектов», объяснял отказ от вызова представителей всех академий в Петербург двумя причинами: «1) их негде поместить… 2) опыт показал, что иногда эти живые истолкователи только мешают делу, как в бывшем Комитете о преобразовании семинарий отцы архимандриты». См.: Письма профессора А.Л. Катанского В.Н. Потапову // ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 20. Л. 3 об. (Копии, подготовленные к печати Н.Н. Глубоковским, но не опубликованные). В фонде имеются и оригиналы писем А.Л. Катанского (Д. 29). Кроме того, об этом см.: Смирнов С.К. Письмо к К.И. Богоявленскому от 20 марта 1868 г. // БВ. 1914. № 10–12. С. 428.

439

Доктор богословия, «некогда безраздельно властвовавший в столичном Училище правоведения, в бытность свою его профессором и законоучителем». См.: Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. Т. I. № 1. С. 58.

440

В духовно-учебных кругах архимандрит (епископ) Павел пользовался уважением, при этом заслужил «общее расположение митрополита, обер-прокурора и столичного духовенства и даже петербургской, близкой к Церкви и к духовенству, публики». См.: Никанор (Бровкович), архиеп. Моя хиротония // РА. 1908. № 2. С. 177–178.

441

А.Д. Галахов состоял в эти годы (с 1865 по 1882 г.) профессором русской словесности в Петербургском историко-филологическом институте, а И.Е. Андреевский – профессором полицейского права в университете, одновременно занимая в Училище правоведения кафедру энциклопедии и истории русского права.

442

Горский. Неизданные места из «Дневника». Запись от 12 февраля 1869 г. // БВ. 1914. № 10–11. С. 418–419.

Читая проекты Конференций, обер-прокурор заметил на полях московского проекта: «…эта цель [академий – С.Н.] двоякая: 1) доставить высшее богословское образование и 2) приготовить учителей богословских предметов и, как исключение, на время учителей древних языков, пока в них будет недостаток». Схема была проста: академия должна быть одновременно богословским факультетом и педагогическим институтом по богословским наукам, «для сей последней цели, достигаемой только практикою, должна служить местная семинария». См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 54.

443

К специальным предметам физико-математического отделения СПбДА относились: 1) чистая математика: высшая алгебра, аналитическая геометрия, сферическая тригонометрия, дифференциальное исчисление, интегральное исчисление; 2) механика; 3) физика; 4) космография (§ 109).

444

РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1. С. 412, 422 об., 438 об.

445

Там же. Л. 423.

446

Там же. Л. 399–438 об.

447

Там же. Л. 411 об.; СП. 1868. № 149. С. 594.

448

Этот рукописный вариант проекта Устава сохранился в материалах Комитета 1868 г. Третье отделение в нем именуется «филологическим», а состав предметов незначительно отличается от окончательного опубликованного варианта проекта: к общеобязательным предметам в рукописи отнесена еще метафизика (в печатном варианте нет), а в печатном варианте «метафизика и нравственная философия» отнесены вместо этого к философскому отделению. См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1. Л. 369–398 об.

449

«Все перессорились из-за физики и математики». См.: Катанский. Письма к профессору МДА В.Н. Потапову // ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 20. Л. 4.

450

Это вызвало недовольство обер-прокурора: «Если в Петербургской Академии и удержали математический факультет, то по уважению к достоинствам наставников. Но это несправедливо. Надобно смотреть не на лица, а на дела». См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1. С. 418–419.

451

Там же. С. 421, 427.

452

Первые трое избранных – архиереи «академических» городов, последние трое определены были по предложению обер-прокурора. Все они – бывшие ректоры или инспекторы духовных академий и ревнители духовного образования, но при этом не было запрошено мнение других известных деятелей высшего духовного образования: архиепископа Херсонского и Одесского Димитрия (Муретова) – ректора КДА (1841–1850) и председателя Комитета 1860–1862 гг., епископа Саратовского Иоанникия (Руднева) – ректора двух академий, КДА (1859–1860) и СПбДА (1860–1864), епископа Курского Сергия (Ляпидевского) – ректора МДА (1857–1861). См.: Проект Комитета 1868 г. // СП. 1868. № 145–153; Отзывы архиереев // РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1. 1867–1869 гг. Л. 172–309; Систематизированный свод замечаний архиереев // Там же. Л. 443–452.

453

РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1. 1867–1869 гг. Л. 291–292 об.

454

Например: каноническое право, отнесенное к специально-богословскому отделению, имеет отношение и к церковной истории; учение о расколе, являясь предметом богословско-исторического отделения, богословско-полемическим аспектом тяготеет к специально-богословскому отделению. То есть основные богословские науки нельзя однозначно отнести к какому-то отделению. К тому же выведение из числа общеобязательных предметов истории Русской Церкви, метафизики, древних языков, теории словесности, общей истории литературы делает образование студентов ущербным. См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1. Л. 293–309 об. Черновые заметки замечаний на проект 1868 г. сохранились в личном архиве ректора МДА протоиерея А.В. Горского: ОР РГБ. Ф. 78. К. 18. Д. 20. Л. 6-11 (о физико-математических науках), Л. 12–15 об. (замечания на весь проект по параграфам). Они созвучны, а иногда и дословно совпадают, с замечаниями московского комитета, представленными святителем Иннокентием в Синод.

455

Общеобязательный курс по этому проекту: 1) основное богословие; 2) догматическое богословие; 3) Священное Писание Ветхого Завета; 4) Священное Писание Нового Завета; 5) нравственное и пастырское богословие; 6) библейская история; 7) общая церковная история; 8) русская церковная история; 9) метафизика и нравственная философия; 10) логика и психология; 11) теория словесности и общая история литературы; 12) педагогика.

456

РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1. Л. 307.

457

По мнению московского комитета, разумнее было бы разгрузить выпускной курс для написания магистерского сочинения, но сохранить некоторое число «классических уроков» – для «порядка». См.: ОР РГБ. Ф. 78. К. 18. Д. 20. Л. 14 об.

458

Объяснительная записка к проекту Устава 1868 г. предполагала называть магистров первых двух отделений – специально-богословского и богословско-исторического – магистрами богословия, а магистров третьего отделения – философского – магистрами философии. Но вставал вопрос: какую степень должен получать магистр философского отделения, если он специализируется, например, по греческому языку?

459

Архиепископ Антоний подал даже две записки с замечаниями на проект: 10 августа и 5 декабря 1868 г. См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 172–180 об., Л. 246–284 об.

460

Введение к Уставу духовных училищ (1814 г.) Гл. I. П. 3 // ПСЗ. Т. XXXII. № 25673. С. 911.

461

Архиепископа Антония волновало положение проекта, по которому один лишь ректор академии обязательно будет в духовном сане, а прочие служащие могут быть светскими: «весьма легко может быть вовсе парализовано духовное направление академий» и уничтожен институт «ученого монашества». В качестве положительного примера приводились католические духовные коллегии и семинарии, где вся преподавательская корпорация непременно облечена в священный сан. См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1. Л. 269.

462

Там же. Л. 182–214 об. Возможно, некоторая осторожность митрополита Арсения обусловлена испорченными отношениями с обер-прокурором. Его фактический отказ от руководства Комитетом 1866–1867 гг. и критические замечания на представленный ему проект Устава семинарий и духовных училищ сделали его в столице persona non grata. Говорили, что митрополит Арсений «у графа потерял всякую репутацию», граф называет его «интриган и узкий интриган», и при таком положении митрополит, если и будет вызван в Синод, «то единственно потому только, что он остался председателем Комитета по переводу Священного Писания». См.: Никанор (Бровкович), архиеп. Моя хиротония // РА. 1908. № 2. С. 190.

463

РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 365. 1861–1868 гг. «Замечания» митрополита Арсения и переписка его с Синодом по проектам преобразования духовно-учебных заведений.

464

Идея специального физико-математического отделения, на взгляд митрополита Арсения, не имела смысла: надо присоединить эти науки к философскому отделению.

465

РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1. Л. 216–233.

466

Там же. Л. 285–286 об.

467

Там же. 1867–1869 гг. Л. 236–244 об.

468

Архиепископ Макарий предлагал к богословским отнести академии Санкт-Петербургскую и Киевскую и, возможно, одну из двух – Московскую и Казанскую; соответственно, для педагогических целей предполагал выделить либо одну оставшуюся, либо две – Московскую и Казанскую.

469

Но факультетское разделение (административное) для академий он не считал удачным: при «необширности» академий это могло иметь самые невыгодные последствия, достаточно называть группы специальных предметов «отделениями».

470

Таким образом, общеобразовательные науки (словесность, гражданская история) все же присутствовали в богословских академиях по плану архиепископа Макария, но в качестве вспомогательных, имеющих подчиненное значение по отношению к богословским наукам и соответствующую постановку.

471

СП. 1868. № 149. С. 594.

472

РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. 1867–1869 гг. Л. 360–360 об. Протоиерей А.В. Горский не был сторонником радикальных изменений: он высказывался за сохранение двухэтапного обучения, с разделением на философский и богословский курсы, и духовно-учебной традиции развития научного мышления посредством сочинений, не веря в пользу дробления академии на факультеты, сокращения основного обучения до трех лет и особой постановки выпускного курса. Однако, имея собственное мнение по обсуждаемым вопросам, о своих действиях в Комитете он советовался с митрополитом Иннокентием, находившемся в ту пору в Петербурге. Святитель дал протоиерею Горскому указание «держаться мнения преосвященного Макария» по научной постановке преподавания богословия, но отстаивать свое мнение при обсуждении пастырской задачи академий, которые «должны приготовлять благочестивых священников и пастырей Церкви, а не одних только ученых». См.: Горский. Дневник. М., 1885. С. 185, 186, 188.

Н.П. Соколов – старейший член корпорации КазДА – так же ценил традиции и достижения старых академий, считая Устав 1814 г. жизнеспособным и требующим лишь незначительной корректировки. Но он «сумел расположить к себе графа Д.А. Толстого», предложив перевести на русский язык» его сочинение о католицизме. См.: Катанский. Указ. соч. // ХЧ. 1916. № 1. С. 59; Знаменский. История КазДА. Вып. 2. С. 22–26, 293–294.

473

Вызвало возражение и предложение о введении в педагогических академиях небогословских ученых степеней: даже имея специальные факультеты, эти науки не смогут достигнуть в педагогических академиях уровня развития, дающего права на ученую степень. Сам архиепископ Макарий, присутствовавший в это время в Синоде, также был приглашен в заседания Комитета, но отстоять свой проект ему не удалось. См.: Горский. Дневник. М., 1885. С. 188; ПТСО. 1885. Т. I. С. 260.

474

На особое отделение обер-прокурор не нашел денег, присоединить к какому-то из богословских отделений не получалось. Даже сторонникам сохранения физико-математических наук пришлось согласиться с тем, что «ближайшего… отношения к общей цели духовного образования» они не имеют. Граф Толстой для преподавания физики и математики в семинариях обещал найти выпускников университетов. Однако за епархиальными преосвященными «академических» городов было оставлено право «по усмотрению нужды» вводить, с разрешения Святейшего Синода, новые предметы в программы академий, естественно, на местные средства. См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1. Л. 363.

475

Комитет внес ряд изменений в параграфы, определяющие организацию жизни академий: были смягчены «университетские» тенденции, отделения лишены самостоятельности факультетов, должности деканов заменены на помощников ректора по отделениям, отделенские собрания лишены права принятия решений – лишь обсуждение и представление на общий Совет. Синод ввел в состав общеобязательных предметов, кроме истории философии и метафизики, логику и психологию, упразднив нравственную философию. Административная часть проекта Синодом была изменена сильнее: отменена выборность ректора (§ 20), введены параграфы о возможности ревизий академий (§ 11) и административном замещении преподавательских кафедр, вакантных более полугода (§ 54). Собрания Совета академии были разделены на обычные и общие. Обычные, решающие текущие дела, составлялись из ректора, инспектора, трех помощников ректора по отделениям и выборных представителей отделений (по два от каждого) (§ 85). Общие собрания, в составе всех профессоров академии, а при надобности – и всех остальных преподавателей, с правом совещательного голоса, устраивались для решения дел особо важных (§ 87). См.: Журналы заседаний от 17 и 21 февраля // РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд. 2 ст. Д. 1. Л. 364–368 об.

476

Архиепископ Макарий (Булгаков), предлагавший ранее ученые степени в духовных академиях по всем наукам, входящим в педагогические академии, теперь настаивал на исключительности богословских ученых степеней, даже для преподавателей небогословских наук. Этим, по его мнению, сохранялась специально-богословская направленность духовных академий. См.: Два мнения митрополита Макария (Булгакова) по поводу нового Устава духовных академий 1869 г. // ТКДА. 1906. Т. 1. № 1. С. 134–141.

477

2 ПСЗ, XLIV, № 47154 (чч.1 и 3, штаты 1869 г) или отдельное издание: Устав Духовных Академий. СПб., 1869.

478

Общеобязательными предметами являлись: 1) Священное Писание; 2) основное богословие; 3) метафизика, психология и логика; 4) история философии; 5) педагогика; 6) один из древних языков и его словесность и 7) один из новых языков (§ 111). К богословскому отделению были отнесены специальные предметы: 1) догматическое богословие с историческим изложением догматов; 2) нравственное богословие; 3) сравнительное богословие; 4) патристика; 5) еврейский язык и библейская археология. К церковно-историческому: 1) библейская история Ветхого и Нового Завета; 2) общая церковная история; 3) история Русской Церкви; 4) история и обличение русского раскола; 5) гражданская история общая; 6) гражданская история русская. К предметам церковно-практическим были отнесены: 1) пастырское богословие; 2) гомилетика и история проповедничества в Церкви Православной и на Западе; 3) церковная археология и литургика; 4) церковное право; 5) теория словесности и история русской литературы, с обзором важнейших иностранных литератур; 6) русский язык и славянские наречия (§ 112–114).

479

Влияние архиепископа Макария (Булгакова) на составление Устава 1869 г. признавали многие, это дало основание церковному историку профессору А.П. Лебедеву назвать Устав 1869 г. «Макарьевским». См.: Церковная историография в главных ее представителях с IV до XX в. // Собрание Церковно-исторических сочинений А.П. Лебедева. Т. 1. СПб., 1903. С. 539. Переизд.: СПб., 2000. С. 411.

480

Идея не была совершенно новой: направления теоретическое (систематическое) и историческое часто выделялись в богословской науке того времени, что нашло отражение и в проектах духовных академий, официальных и частных. Часто ставился и вопрос о развитии в духовных академиях двух направлений – теоретического и практического богословия, науки и церковного служения.

481

Т.С. Богословский факультет Королевского Берлинского университета // ХЧ. 1869. Т. II. № 8. С. 342–354. По предположению автора диссертации, статья составлена протоиереем Т.Ф. Серединским, настоятелем посольской церкви в Берлине. В статье кратко изложен Устав теологического факультета: Statuten der theologischen Facultät der Königlischen Friedrich-Wilhelms-Universität zu Berlin. 1838.

482

Это система была предложена еще Фридрихом Шлейермахером и введена в немецких и других европейских протестантских университетах. Шлейермахер (Shcleiermacher) Фридрих (1768–1834), немецкий протестантский теолог и философ; профессор теологии в университетах в Галле, затем в Берлине. Введенная им система преподавания высшего богословия относится к началу XIX в., то есть, к тому времени, когда была составлена система богословских наук архимандритом Филаретом (Дроздовым).

Экзегетическое богословие: библейская филология, библейская археология, библейская исагогика, библейская критика, библейская герменевтика, библейское богословие вообще и в частности библейская догматика, толкование Священного Писания Ветхого и Нового Завета, география Палестины, еврейский язык и прочие семитические наречия.

Историческое богословие: Библейская история, церковная история, история догматов, патристика, символика, церковная археология, церковная статистика, история мистики.

Систематическое богословие: апологетика, догматика с полемикой, нравственное богословие и общее философское богословие.

Практическое богословие: практическое богословие общее, катехетика, литургика, гомилетика, пастырское богословие и церковное право.

483

Из всех богословских наук выделялся круг главных: богословская энциклопедия и методология, введение в Ветхий и Новый Завет, библейская критика и герменевтика, ветхозаветная история и библейская археология, изъяснение Пятикнижия, книги Иова, Псалтири, книги Исайи, важнейших исторических и дидактических писаний Нового Завета, церковная история и история догматов, догматика, нравственное богословие, символика и практическое богословие или вообще, или в его отдельных областях. Руководство факультета должно было заботиться, чтобы каждый, изучающий богословие в университете, имел возможность слушать лекции по этим главным наукам, по крайней мере, два раза (у разных преподавателей, разные разделы).

484

Редакция «Христианского чтения», предвидя недоумение читателей, делала пояснение: студенты богословских факультетов в Германии не изучают предварительно полного курса богословских наук, подобно нашим семинаристам. Но Устав 1869 г. открыл двери в духовные академии выпускникам классических гимназий и равных им светских учебных заведений (§ 125), которые были лишены этой полноценной семинарской богословской подготовки. См.: ХЧ. 1869. Т. II. № 8. С. 343.

485

Сокращение обязательного курса обучения до трех лет, умаление степени кандидата богословия (в Германии кандидатом богословия назывался окончивший изучение богословских наук, но не державший экзамена по богословию, и название это не составляло ученой степени), введение магистерского экзамена (в немецких университетах – «лиценциата»), особой диссертации pro venia legendi, диспутов при защите сочинений на степень лиценциата и доктора богословия, учреждение института приват-доцентов и практических упражнений студентов в виде богословских обществ, – всеми этими нововведениями Устав духовных академий был обязан скорее немецкому богословскому факультету, чем русским университетам. См.: ХЧ. 1869. Т. II. № 8. С. 344–345.

Хотя и в российских университетах эти элементы вводились. Например: институт приват-доцентов и диссертации pro venia legendi, связанные с этой должностью, предлагались в проектах (1829 и 1832 гг.) при разработке университетского Устава 1835 г., вводились в университетах, при содействии С.С. Уварова, в конце 1830-начале 1840-х гг., официально введены Уставом 1863 г. Идея педагогического института при университете, в котором происходит и подготовка магистерских и даже докторских диссертаций, также рассматривалась при подготовке Устава 1835 г. и отчасти реализовалась в университетской действительности. См.: Петров Ф.А. Формирование системы университетского образования в России. М., 2003. Т. 3. С. 120–121, 141–142, 325–327, 392–393.

486

§ 1 Устава 1869 г. гласил: «Православная духовная академия имеет целью давать высшее богословское образование, в духе православия, для просвещенного служения Церкви, и приготовлять преподавателей для духовно-учебных заведений». Формулировка «просвещенное служение» не несла принципиальной новизны по сравнению с 1814 г., но основные положения и общий дух Устава 1869 г. позволяли понимать под «просвещенным служением» по преимуществу занятия богословской наукой.

487

СПбДА и КДА приступили к введению нового Устава с 15 августа 1869 г., МДА и КазДА – с 15 августа 1870 г. Оптимистичное утверждение было сделано на основании экзаменов, проведенных в СПбДА и КДА в конце 1869/70 уч. г. См.: РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 237. 1869 г. Л. 1-30; Там же. Ф. 797. Оп. 39. Отд. 1, ст. 2. Д. 92. Л. 1-33; Там же. Ф. 802. Оп. 9. 1869 г. Д. 53. Л. 1; ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. 2747. Л. 1–9; Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1870 год. СПб., 1871. С. 142; ПО. 1871. Т. I. № 3. С. 469–470; Там же. Т III. № 9. С. 446–447.

488

Уже выборы членов Советов и Правлений показали неопределенность положений Устава и неопытность корпораций. Устав 1869 г. предполагал широкую самостоятельность академий (§ 86, Б, п. 11, 12 и § 88, В, п. 6), но разработка «частностей», регламентирующих жизнь академий, вызвала много вопросов. Преобразование трех академий – СПбДА, МДА и КазДА – проводилось при ректорах из белого духовенства, что отражало дух эпохи, но было непривычно и создавало дополнительные проблемы восприятия Устава.

489

Вторую кафедру по Священному Писанию, по основному богословию, метафизике, русской церковной истории (отдельно от гражданской), библейской археологии, библейской истории, второй кафедры по гражданской истории (новой), русскому языку и славянским наречиям. Особые преподаватели были назначены для гомилетики с пастырским богословием и для церковной археологии с литургикой.

490

В СПбДА оказались праздными 6 кафедр, в КДА – 4, в МДА – 3 в КазДА – 9. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1869 г. Д. 53. Л. 1-18; Там же. 1870 г. Д. 54. Л. 1-14; ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 391. Л. 1-18 об.; ПЗС КДА за июль и август 1869 г. С. 1–27; Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 2. С. 195–212; Соколов В.А. Годы студенчества (далее: Соколов. Указ соч. // БВ. 1916. № 2. С. 260–269; Терновский С.А. Историческая записка о состоянии Казанской духовной академии после ее преобразования. 1870–1892. Казань, 1892 (далее: Терновский. Указ соч.) С. 82–90.

491

Не вызывала сомнений особая склонность и даже опытность в философии магистра МДА М.И. Каринского, избранного на кафедру метафизики в СПбДА; выпускник КазДА Н.П. Остроумов проявлял особую ревность к миссионерским наукам и был рекомендован Н.И. Ильминским, покинувшим академию, в качестве возможного преемника. Но попавший на кафедру церковной археологии и литургики в КазДА Н.Ф. Красносельцев писал магистерское сочинение по миссионерской теме, по окончании академии преподавал в Самарской ДС Священное Писание. Магистр СПбДА В.Г. Рождественский, преподававший в КазДА философские предметы, в 1869 г. попал в СПбДА на кафедру Священного Писания Нового Завета. См.: Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 2. С. 196; Терновский. Указ соч. С. 30, 439–440.

492

В СПбДА к моменту введения Устава еврейский язык преподавал известный университетский гебраист Д.А. Хвольсон, но превращение отдельных случаев в систему было бы еще одним шагом к введению академий в общую систему образования. Поэтому, кроме кафедр славянских наречий, было единственное приглашение университетского специалиста: МДА пригласила на кафедру русской гражданской истории выпускника Московского университета шестилетней давности В.О. Ключевского. В КазДА профессору русской церковной истории П.В. Знаменскому, с разрешения Святейшего Синода, поручили чтение лекций и по вакантной кафедре русской гражданской истории. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 58. Л. 1-14.

493

Затруднения не могли быть разрешены силами духовных академий. В столице удалось найти подходящую кандидатуру сперва в лице университетского кандидата А.С. Будиловича, затем профессора В.И. Ламанского. КазДА приглашала университетских преподавателей М.П. Петровского, затем И А. Снегирева и И.А. Будуэна-де-Куртенэ, но частая смена преподавателей славянских наречий в самом Казанском университете, их отлучки за границу с ученой целью, несовпадение учебных семестров в академиях с университетским учебным ритмом делали решение ненадежным. Ситуация осложнялась тем, что и в университетах в эти годы была проблема со специалистами по языкознанию, в частности славянскому. Новые кафедры сравнительного языкознания, учрежденные по университетскому Уставу 1863 г., пустовали довольно долго и начали замещаться только к самому концу 1860—х – началу 1870-х годов.

494

Царевский два года слушал лекции и работал в архивах и библиотеках под руководством лучших славистов – Ф.И. Буслаева, А.Ф. Бычкова, Н.С. Тихонравова, В.И. Ламанского, А.Е. Викторова. Диссертацию pro venia legendi «Палеографико-филологическое описание Хиландарского паремийника» он защищал в МДА, за неимением специалиста по этому предмету в родной академии, там же читал две пробные лекции. См.: Терновский. Указ соч. С. 85–86, 462–465.

495

Ситуация могла осложниться в ближайшие годы: Устав строго предписывал увольнять на пенсию преподавателей, прослуживших 35 лет. Кроме того, не все ординарные профессора видели перспективу в представлении докторской диссертации, удовлетворяющей новым требованиям.

496

В столичной академии общая сумма, положенная на содержание приват-доцентов, определялась 3 000 руб. в год, во всех прочих академиях – 2 000 руб. После ревизии преосвященного Макария (Булгакова) 1874–1875 гг., согласно его представлению, «приват-доцентские» суммы в трех академиях были возвышены до 2 400 руб.

497

В немецком варианте приват-доцентура предъявляла определенные требования к ученой степени (лиценциат или доктор богословия), и к опыту научных занятий (не менее трех лет по окончании университета). См.: Т.С. Богословский факультет Королевского Берлинского университета // ХЧ. 1869. Т II. № 8. С. 352–354.

498

В 1870–1871 гг. были учреждены две приват-доцентуры при кафедрах церковной истории: по византийской истории (приват-доцент магистр СПбДА 1869 г. сириец Герасим Яред) и по церковной географии и статистике (приват-доцент кандидат СПбДА 1871 г. А.А. Автономов). Последняя просуществовала всего год, но первая оказалась вполне жизнеспособной и существовала до 1876 г. В 1871 г. была введена приват-доцентура по педагогике: она была соединена новым Уставом с нравственным богословием, но для протоиерея Иоанна Янышева, при его ректорских обязанностях, два предмета были обременительны. Ее занял кандидат С.А. Соллетринский, и существовала она все годы действия Устава. В том же 1871 г. была попытка учреждения приват-доцентуры по антропологии, при кафедре логики и психологии, но просуществовала она очень недолго, около трех месяцев.

499

И в российских университетах, где институт приват-доцентов был уже введен, во всей полноте западный вариант не привился. Тем более трудно было ожидать этого в духовных академиях.

500

Для допуска к чтению лекций они защищали диссертацию pro venia legendi, по получении степени магистра становились доцентами, причем годы приват-доцентства зачислялись им в действительную службу. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 10; Там же. 1872 г. Д. 37. Л. 1–6. Была еще одна возможность замещения вакантных кафедр: поручение временного преподавания бывшим, уволенным, профессорам. Это было также отступлением от положений Устава, но Синод давал согласие при конкретных запросах академий. Однако при постановке Советом КДА общего вопроса – о допущении к продолжению службы преподавателей со стажем 35 и 40 лет, – Синод ответил отказом (§ 59). См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 60. Л. 1–3.

501

Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1874 год. СПб., 1875. С. 120.

502

Указ Святейшего Синода от 31 декабря 1870 г. дозволял литографирование лекций, но лишь преподавателям (в воспоминание инцидентов прошлого), и не вменяя им этого в обязанность. Однако последовал отказ большинства преподавателей готовить курсы для печатного варианта, по крайней мере, в первые годы их разработки. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 63. Л. 1-10.

503

Указ не принимал предложения архиепископа Антония и Совета КазДА о создании особого миссионерского отделения, наряду с тремя уставными, но допускал преподавание миссионерских предметов лишь сверх общего расписания; при этом преподаватели не причислялись ни к какому отделению, а для студентов изучение миссионерских наук было факультативным. Миссионерские кафедры имели опору только в кафедральных средствах и энтузиазме конкретных лиц, и ждать научного развития при таких условиях не приходилось. Преподавание противобуддистских предметов продолжалось лишь до конца 1870/71 уч.г., противомусульманская кафедра действовала, но и здесь были потери: академию покинул Н.И. Ильминский, в лице которого академия потеряла не только талантливого ученого, но и перспективного методолога. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 62. Л. 1-15; ПЗС КазДА. 1870. С. 6–7; Терновский. Указ соч. С. 29–31.

504

«Размыкание» духовно-учебной системы в отношении преподавательских кадров не было безболезненным: университетские кандидаты вызывали нарекание своими взглядами, непониманием задач духовной школы. Учрежденные в 1872 г. в российских университетах стипендии духовного ведомства для подготовки преподавателей физики и математики, по малочисленности и скудости (6 стипендий по 250 руб. в год) не решили проблему, надежда появилась лишь в 1880 г., при учреждении новых «духовных» стипендий в университетах, на счет процентов с капитала, завещанного действительным тайным советником Италинским (14 по 400 руб. в год). Это дало надежду на получение «своих» физико-математических кандидатов. См.: ПО. 1872. Т. III. № 5. С. 234; Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1881 год. СПб., 1882. С. 151; РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1879 г. Д. 35.

505

Содержаться кафедра должна была на средства Московской епархии, предмет вводился в программу в качестве необязательного, избираемого по личному желанию. См.: РГИА. Ф. 796. Оп. 151. Д. 912. 1870 г. Л. 1–3; Там же. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 56. Л. 1–7; ОР РГБ. Ф. 78. К. 31. Д. 9. Л. 1–8. См. также в дневнике Д.Ф. Голубинского: ОР РГБ. Ф. 76/ I. П. 14. Д. 13. Л. 13 об., 14, 38–38 об., 39; Там же. Д. 14. Л. 18, 19 об., 26, 34 об., 38 об.; Там же. Д. 15. Л. 28 об., 29, 33 об.

Практически все студенты 1-го курса ежегодно изъявляли желание слушать лекции по естественно-научной апологетике. Но это желание до 1875 г. определялось тем, что «Папаша» – протоиерей А.В. Горский – ревновал о популярности этой кафедры и страдал, если студенты от нее уклонялись. После смерти протоиерея Александра в 1875 г. студенты записывались на «апологетические» лекции по традиции. Апологией церковной науки служили не столько сообщаемые Д.Ф. Голубинским сведения, сколько его преданность Церкви, академии и духовной науке. См.: Соколов. Указ соч. // БВ. 1916. № 2. С. 269–272; Муретов М.Д. Из воспоминаний студента Императорской Московской Духовной Академии 32-го курса (1873–1877) (далее: Муретов. Указ соч.) // БВ. 1915. Т III. № 10–12. С. 702–712.

506

Бронзов. Указ соч. СПб., 1911. С. 42–43. Слабое знание богословами естественных наук пытались компенсировать усилением богословских кафедр в русских университетах, то есть перенесением богословия и самой проблемы богословского объяснения новых научных знаний в стены университета. Но хотя профессора богословия русских университетов пытались заниматься апологетикой, с кафедры и в своих сочинениях, в русской научной апологетике назрела серьезная проблема: наука ставила вопросы и отвечала на них, ответы иногда входили в противоречие с православным богословием, богословие же, не имея современного уровня научного познания, не могло вести компетентную дискуссию.

507

Бронзов. Указ соч. С. 80–81. С этим был согласен и академик Ф.И. Буслаев, в 1869 г. один из лучших профессоров Московского университета. Считая новый Устав духовных академий в целом неудачным – и жесткое деление на отделения-факультеты, и конкретное распределение наук по отделениям подверглись его строгой критике, – Ф.И. Буслаев надеялся, что «одно только может спасти академии от падения – это специальные классы последнего года». Однако профессор МДА П.С. Казанский, выражая мнение определенной части корпорации, писал в том же 1869 г.: «У нас думают, что специальные классы предназначены для пьянства окончивших курс». См.: Казанский. Переписка. Письмо от 28 марта 1866 г. // БВ. 1914. Т. II. № 9. С. 76.

508

Советам духовных академий предоставлялось составить конкретные правила: о переводе на 4-й курс, об устройстве практических занятий для студентов 4-го курса по преподаванию избранных ими наук в местных духовных семинариях, о сроке и порядке испытаний на ученые степени и звание действительного студента.

509

Совет МДА и Казанский архиепископ Антоний (Амфитеатров) особенно беспокоились о последствиях, к которым может привести внедрение неопытных наставников в семинарии: архиепископ Антоний даже выразил протест против проекта КазДА. Столичная академия ограничилась предписанием: студентам знакомиться с образцовыми педагогическими курсами (при Петербургской Андреевской школе) и с педагогическим музеем управления военно-учебных заведений, на некоторое время были организованы практические уроки студентов в одном из приютов столицы. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1874 г. Д. 13. Л. 10 об.-14, 25–26. См. также: Протоколы заседаний Совета КазДА (далее: ПЗС КазДА). 1873. С. 264–266; 1874. С. 60–66; Чистович. СПбДА за последние 30 лет. СПб., 1889. С. 186.

510

Согласно § 88 Устава 1869 г., «составление правил о сроке и порядке производства испытаний на ученые степени и звание действительного студента» подлежало обсуждению в общих собраниях Совета и утверждению в Святейшем Синоде (лит. В, п. 6). Обсуждение этого вопроса длилось пять лет (1870–1874) См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 11. А.Л. Катанский писал своим московским коллегам: «Особенно много встречалось затруднений…, когда нужно было составить правила для производства испытаний на ученые степени». См.: ЦГИА СПб. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 20. Л. 8 об.

511

Так были «забракованы» в качестве специально изучаемых наук предложенные Советом СПбДА: библейская археология, сравнительное богословие, учение о русском расколе, библейская история, славянские наречия. Восстал Учебный комитет и против разделения церковной и гражданской истории, преподаваемой в семинарии одним преподавателем. Логику предложил разделить с психологией, соединив ее со словесностью и историей литературы; а психологию, историю философии и основное богословие – с педагогикой, по семинарскому варианту. С общеобязательными предметами были связаны вопросы: могут ли студенты церковно-исторического или церковно-практического отделений специализироваться по Священному Писанию, а богословы – по древним языкам, принадлежащим к церковнопрактическому отделению. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 11. Л. 3 об., 89 об., 12–15 об.

512

Положение об испытаниях на ученые степени и звание действительного студента в духовных академиях. Казань, 1874.

513

Для сравнения: на историко-филологическом факультете Санкт-Петербургского университета было в эти годы 6 специализаций (с 3-го курса): философия, древние языки, русская словесность, славянская филология, всеобщая история, русская история. По групповым предметам читались специальные курсы и велись практические занятия, с особыми заданиями (переводы, составление рефератов, работа с источниками). Студенты знали, что если по предметам общим преподаватели относятся «довольно снисходительно», то для успешной сдачи специального предмета приходится «порядочно посидеть». Академии не смогли быстро перенять этот опыт. Из писем 1871–1872 гг. студента историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета В. Казанского своему другу по Рязанской ДС А.Д. Беляеву // ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 37. Л. 21–22 об.

514

Каждый экзаменуемый выбирал заранее один раздел по сдаваемому предмету, раздробив его на несколько частных вопросов, и «докладывал» на экзамене. Экзаменаторы не возражали: традиция была сильна, да и объяснительная записка к Уставу говорила об углубленных занятиях студента по одному из разделов науки. Выпускники первого курса МДА, набранного по новому Уставу (1870–1874), сдавали в конце 4-го курса 6 экзаменов, но лишь об одном – по истории Русской Церкви, проводимом Е.Е. Голубинским – смогли сказать: «…по серьезности вопросов он действительно походил на магистерский, чего не было заметно доселе». См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 11. Л. 30–30 об.; Письмо студента исторического отделения 29-го курса МДА [В.А. Соколова] к отцу от 29 мая 1874 г. // У Троицы в Академии. С. 169.

515

ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2809. Л. 1-10; Там же. Д. 2848. Л. 1-29; Там же. Д. 2882. Л. 1–4; Там же. Д. 2910. Л. 1-10 (1875–1881)

516

Написание кандидатского сочинения на 3-м курсе сокращает «спокойное освоение курса» до двух лет, ибо пишущие диссертации студенты «манкируют лекции». При настойчивом предложении Учебного комитета – представить результаты кандидатских сочинений – Совету пришлось даже пойти на некоторую «хитрость»: были представлены лучшие из всех семестровых сочинений каждого студента за все время обучения. См.: Каптерев Н.Ф. Ректор МДА протоиерей А.В. Горский (из моих личных воспоминаний) (1868–1872) // У Троицы в Академии. С. 506–507.

517

Учебный комитет в 1871 г. сделал мужественное заявление: хотя педагогические занятия имели бы «больше простора», если бы не соединялись с написанием магистерской диссертации, следует принести эту жертву и ввести в круг занятия выпускного курса занятия диссертациями. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 11. Л. 29–31 об.

518

1) Студентов следует побуждать писать на 4-м курсе магистерские диссертации, всячески содействуя этому процессу; 2) но нельзя принуждать писать магистерские работы, тем более применять меры наказания в виде лишения кандидатства или права преподавания в семинариях; 3) темы могут выбираться лишь по богословским предметам, своего отделения или общеобязательным, преимущественно по предметам специальных занятий выпускного курса; 4) тема должна формулироваться совместными усилиями студента и преподавателя-специалиста. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 11. Л. 63–91 об.

519

При введении Устава 1869 г. Святейший Синод рекомендовал придерживаться прежнего распределения семинарий по округам, но волонтеры «размыли» эти границы: РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 237. 1869 г. Л. 4. Одноклассники по семинарии, поступившие в разные академии, обсуждали в письмах специфические учебные, научные, воспитательные традиции и проблемы, диссертационные диспуты – «студенческая почта» сохранила уникальные материалы. См., например, переписка профессора МДА А.Д. Беляева с одноклассниками из СПбДА и КДА: ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 10, 20.

520

Но казенная стипендия подразумевала обязательную отработку на духовно-учебной службе: полтора года за каждый год казенного содержания (§ 166–168 Устава 1869 г.) Без экзаменов принимались выпускники российских университетов, если соглашались учиться на собственном содержании. Льготную категорию представляли и посланники Поместных Православных Церквей (греки, сербы, болгары, черногорцы, сирийцы, молдаване, валахи): указ Синода от 11 марта – 5 апреля 1869 г. требовал к ним «возможного снисхождения». Но для них выделялись специальные стипендии, и конкуренции русским абитуриентам они не составляли.

521

Всего в академиях было в 1870 г. 389 казеннокоштных и 17 своекоштных студентов: в Петербургской 127+8; в Московской 90+4; в Киевской 125+1; в Казанской 47+4. См.: Извлечении из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1870 год. СПб., 1871. Прил. С. XII.

522

Хотя эта ситуация может объясняться традицией: 1871 г. был бы по старому уставу «непоступным» для МДА и КазДА, и в эти годы все волонтеры устремлялись в СПбДА и КДА. Так в 1871 г. в МДА не поступило ни одного студента из Московской ДС. От ректора семинарии протоиерея Н.В. Благоразумова потребовали в Синод оправдательной записки, хотя этому инциденту было и дополнительное объяснение: после преобразования семинарии в 1868 г. вплоть до 1874 г. нечетными годами кончали «слабые» классы, сформированные из «второгодников».

523

По отчету ярославского Демидовского юридического лицея за 1876 г., из 483 слушателей, поступивших после его преобразования в 1868 г., более 4/5 составили выпускники семинарий. По данным переписи 1880 г., в специальных учебных заведениях разных ведомств семинаристы составляли до четверти слушателей (более всего в юридических – 26,2 % и в восточных языков – 21,2 %). В российских университетах процент учащихся из духовного сословия был еще более высок: на историко-филологических факультетах – 34,46 % (315 человек), на медицинских – 25,70 % (949 человек), на физико-математических – 20,83 % (340 человек), на юридических – 15,03 % (269 человек), на факультете восточных языков в столичном университете – 25 % (8 человек). Данные на 1880 г.: Статистика Российской империи. Т. VIII. СПб., 1890. С. XXXV, LIX.

По сведениям, приводимым выпускником Рязанской ДС и студентом Санкт-Петербургского университета: в 1872 г. в столицу явилось поступать в высшие учебные заведения 19 выпускников Рязанской ДС (окончивших полный 6-летний курс): лишь 2 – в СПбДА, 12 – в университет (5 – на историко-филологический, 4 – на юридический, 3 – на физико-математический факультеты), 2 – в Хирургическую академию, 2 – в Технологический институт студентами и 1 – вольнослушателем. См.: ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 37. Л. 36 об. См. также: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 305.

Способствовал этому и настрой, создаваемый некоторыми газетами: «Санкт-Петербургские ведомости», не вполне компетентно рассуждая о проблемах богословской науки и не всегда успешной издательской деятельности, обвиняли академии, в частности МДА, в «умственном застое». См.: ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 37. Л. 12–12 об.

524

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1870 г. Д. 59. Л. 1-12.

525

Определения Святейшего Синода от 7 мая/6 июня 1869 г. и 14/27 апреля 1871 г. Определения были вызваны конкретными запросами от Советов духовных академий: не следовало ли бы им сравняться с остальными высшими школами, согласившись принимать семинаристов после четырех классов, можно ли при недостатке абитуриентов принимать в состав студентов, окончивших курс семинарий по второму разряду.

526

Правления семинарий призывались избирать для поступления в академии имеющих к тому действительную склонность, обязывать их особыми подписками не отказываться от поступления, а по окончании академии – от вступления на духовно-учебную службу; Советам академий было предписано не выдавать документы посланцам-«отказникам» на руки. См.: Циркулярный указ Святейшего Синода от 19 марта 1871 г., 9/19 апреля, 6 мая 1871 г.

527

Проблема оставалась, но в скрытом пока виде: как могло высшее духовное образование, призванное Уставом 1869 г. не повторять элементарных, семинарских, знаний, базироваться на познаниях гимназистов, ограниченьях курсом Закона Божия.

528

Указ Святейшего Синода от 19 мая 1871 г.

529

Соколов. Указ. соч. // БВ. 1916. № 5. С. 24–25.

530

Все сведения об учительских вакансиях в семинариях и смотрительских в училищах, а также об окончивших курс воспитанниках академий поступали теперь в Учебный комитет, где проводилось назначение на учебные должности, утверждаемое обер-прокурором. См.: ПО. 1874. Т II. № 11. С. 579–580.

531

Официальные оппоненты назначались из профессоров и преподавателей отделения, случаев приглашения оппонентов из других академий или со стороны не было: акт присуждения степени был автономным. Назначение официальным оппонентом не требовало наличия у этого лица степени такого же ранга, на которую претендовал соискатель: экстраординарный профессор или доцент, не имеющий докторской степени, мог оппонировать на защите докторской диссертации, приват-доцент, не имеющий магистерской степени – на защите магистерской и даже докторской диссертации. Нередко случалось официальное оппонирование научными руководителями своих учеников.

532

Об этой проблеме писал в 1869 г. профессор русской истории КазДА П.В. Знаменский ученику и другу Д. Корсакову. См.: ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 1393. Л. 5–5 об.

533

Правда, участник первого докторского диспута А.Л. Катанский – один из официальных оппонентов И.В. Чельцова – вспоминал, что долгий затвор духовной науки привел к неумению преподавателей академии держаться в общественных собраниях и вести научный диалог. Речи диссертанта и оппонентов на первом диспуте были мало связаны, ибо каждый говорил свое, заранее заготовленное. Профессор И.В. Чельцов представил в качестве докторской диссертации сочинение «Древние формы Символа веры» (СПб., 1869), уже напечатанное в «Христианском чтении» (январь – июль 1869 г.) и отдельным изданием. Это была первая часть грандиозного задуманного им труда «Собрание символов и вероизложений Православной Церкви от времен апостольских до наших дней». Профессор И.Ф. Нильский представил в защите только что напечатанный им труд «Семейная жизнь в русском расколе» (СПб., 1869). См.: Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. Т I. № 3. С. 291. Это отмечали и некоторые газеты: Петербургская хроника // Голос. 1870. № 297. С. 2; Известия и заметки // ПО. 1870. Ноябрь. С. 388–389. См. также: Бриллиантов А. Иван Васильевич Чельцов. Биогр. очерк. СПб., 1911. С. 5–6.

534

«Ученые диспуты в академии привлекли к себе многочисленное собрание не только духовных, но и светских лиц разных классов общества. В этом нельзя не видеть утешительного доказательства, что наше общество начинает со вниманием и сочувствием относиться к делам духовной науки, при прежнем строе духовно-учебных заведений совершенно с ним разобщенной». См.: Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1870 год. СПб., 1871. С. 145.

535

Преподаватели и студенты МДА вспоминают, что завсегдатаями диспутов были: протоиереи В.П. Нечаев, И.Г. Виноградов, П.А. Преображенский; бывшие члены корпорации: Н.К. Соколов, Н.П. Гиляров-Платонов; отчасти связанные с богословием: Ю.Ф. Самарин, Н.П. Аксаков, М.П. Погодин, П.И. Мельников и др. Святитель Иннокентий, хотя и приезжал, но участия в диспутах не принимал. См.: Соколов. Указ соч. // БВ. 1916. № 5. С. 24–25; Из писем к родителям студента Московской Академии начала семидесятых годов // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 141171; Дроздов НМ. Письма к А.Д. Беляеву // ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 10.

536

Магистерские диспуты приват-доцентов КДА Ф.Ф. Гусева и П. Троепольского, состоявшиеся в апреле 1878 г. и проходившие в довольно резкой форме. См.: ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 10. Л. 24–24 об.

537

«О Евангелии и евангельской истории», по поводу книги Ренана «Жизнь Иисуса» (ПТСО. 1864; отдельно: М., 1865 и 1870). Само сочинение Ж.Э. Ренана, изданное в Париже в 1863 г. («Vie de Jesus» (Paris, 1863); представляет собой первую часть знаменитого труда «Histoire des origines du chris-tianisme»). В том же году оно было переведено на русский язык, издано за границей и чрезвычайно быстро распространилось в России, вызвав бурные дискуссии.

538

«Происхождение ныне существующей у старообрядцев так называемой Австрийской или Белокриницкой иерархии. Историческое исследование» (М., 1874). Диспут состоялся 18 апреля 1874 г. См.: ОР РГБ, Ф. 78. К. 26. Д. 8. Л. 16–16 об.; Там же. К. 27. Д. 15. Л. 28–28 об. Его описание глазами студента выпускного курса см.: Соколов. Указ соч. // БВ. 1916. № 5. С. 33–34; Из писем к родителям студента Московской Академии начала семидесятых годов // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 169.

539

Профессор МДА А.Ф. Лавров-Платонов сообщал Е.Е. Голубинскому о «жалчайшем» докторском диспуте Е.И. Ловягина в СПбДА (5 ноября 1872 г.; диссертация «Об отношении писателей классических к библейским по воззрению христианских апологетов: Историко-критическое исследование. СПб., 1872» давала отрицательный ответ на вопрос о заимствовании классических писателей у библейских). «Докторант избит был решительно Чельцовым и Хвольсоном… Доктором признан». См.: ОР РГБ. Ф. 541. К. 9. Д. 13. Л. 5 об.

В МДА был сорван диспут профессора П.С. Казанского, назначенный на 28 марта 1873 г. и предполагавший защиту сочинения «История православного монашества в Египте». Это «падение академии» принесло много переживаний ректору протоиерею А.В. Горскому. Диспут состоялся 3 октября того же года, но в дискуссии докторанта и оппонента А.П. Лебедева проявилось резкое противостояние двух подходов к церковной истории, переходящее границы научного спора. «Не делают чести Московской академии, столь славной многими именами и трудами, те ненаучные интересы, которые так явственно сказались в деле г. Казанского». См.: Современные известия. 1873. 6 октября; РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1873 г. Д. 5. Л. 1–7; Лавров-Платонов А.Ф. Письма к Е.Е. Голубинскому от 27 февраля, 28 марта 1873 г. // ОР. РГБ. Ф. 541. К. 9. Д. 13. Л. 14–14 об., 18–18 об. Впечатление студента тех лет

B. А. Соколова об этих событиях в письмах к отцу: У Троицы в Академии.

C. 161–162; Соколов. Указ соч. // БВ. 1916. № 5. С. 27–33; Беляев А.А., прот. Профессор Московской Духовной Академии Петр Симонович Казанский // Памяти почивших наставников. Сергиев Посад, 1914. С. 280–286.

540

ЦОВ. 1884. № 64. С. 4.

541

Сочинение было опубликовано: ТКДА. 1872. № 3, 5, 8, 9 и отдельно. Святейший Синод указом от 12 января 1874 г. поручил архимандриту Филарету переработать диссертацию, согласно замечаниям митрополита Арсения. Архимандрит Филарет, а с 28 июля 1874 г. епископ Уманский, пытался написать новое сочинение на докторскую степень «Происхождение Книги Екклезиаста», но не закончил.

542

Архиепископ Антоний не приветствовал новый способ церковноисторического исследования: заявленное автором сочинения полное беспристрастие в изложении фактов, почерпнутых из источников, без соответствующих пояснений, создает впечатление преобладания в истории Русской Церкви темных сторон над светлыми. См.: ПЗС КазДА за 1873 г. Казань, 1874. С. 16–17, 73–85, 135–146, 196. В письме А.Ф. Лаврова-Платонова к Е.Е. Голубинскому от 28 марта 1873 г.: «Сочинение казанского профессора Знаменского (духовенство после Петра) тоже будто бы не допускается к соисканию докторской степени, потому, будто бы, что в нем унижается монашество…» См.: ОР РГБ. Ф. 541. К. 9. Д. 13. Л. 18 об. См. также: Харлампович К. Историк-художник Предисловие к изданию: Знаменский П.В. Приходское духовенство на Руси. СПб., 2003. С. 13–14.

543

Особое внимание на критическую сторону сочинения обратил помощник ректора по богословскому отделению профессор И.А. Чистович, отметив «несовпадение» основных мыслей диссертации с существующими воззрениями Церкви относительно символических книг. Член богословского отделения СПбДА и участник описываемых событий профессор А.Л. Катанский считал, что одной из причин такого отношения к работе было непростое отношение старших членов преподавательской корпорации к ректорству протоиерея И.Л. Янышева. См.: Рассмотрение Советом СПбДА докторской диссертации протоиерея И.Л. Янышева // ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2777. Л. 1-21; Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 3. С. 297–299; Лавров-ПлатоновА.Ф. Письмо к Е.Е. Голубинскому от 27 ноября 1872 г. // ОР РГБ. Ф. 541. К. 9. Д. 13. Л. 5 об.; Записка протоиерея А.В. Горского // ОР РГБ. Ф. 78. К. 12. Д. 32. Л. 1–7. Протоиерей И.Л. Янышев был удостоен докторской степени лишь в 1899 г., по правилам Устава 1884 г., без публичной защиты, по представлению Совета КазДА. В 1888 г. учеником протоиерея И.Л. Янышева профессором КазДА А.Ф. Гусевым были изданы сохранившиеся лекции о. Иоанна по нравственному богословию «Православное христианское учение о нравственности», куда вошла значительная часть диссертации. К 1899 г. диссертация представляла капитальный труд, существенно переработанный.

544

Преподаватель основного богословия доцент Н.П. Рождественский, не отрицая достоинств сочинения и блестящего изложения, находил в работе мало самостоятельности и сильную зависимость от некоторых западных сочинений, в особенности одного из них. Объявление о защите архимандрита Хрисанфа 18 марта 1873 г. было помещено в столичных газетах («Петербургских ведомостях» и др.), затем было напечатано «антиобъявление» об отмене диспута. Это вызвало не только досужие разговоры, но и повышенный интерес к диссертации, особенно в университетских кругах. См.: ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 37. Л. 43 об.; Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 3. С. 299300. А.Ф. Лавров-Платонов писал: «Хрисанфа диспут докторский… назначен был на 18 марта, но потом отменен, как пишут, по настоянию Макария [(Булгакова) – С.Н.], который, будто бы, выразился, что хотя бы все Советы признали сочинение достойным, он не признал бы». См.: ОР РГБ. Ф. 541. К. 9. Д. 13. Л. 18 об.

Архимандрит Хрисанф получил докторскую степень лишь через пять лет, в 1878 г., уже будучи епископом Нижегородским, по представлению КазДА и без публичной защиты, за все три тома «Истории древних религий».

545

«Скорбная хроника» этих лет «по части докторства» вызывала у членов преподавательских корпораций опасение за судьбу академий: «…террор теперь ужасный». См.: Лавров-ПлатоновА.Ф. Письма профессору Е.Е. Голубинскому // ОР РГБ. Ф. 541. К. 9. Д. 13. Л. 19; ЦОВ. 1874. № 16. С. 1–3.

546

В СПбДА подтвердить свои ординатуры докторской степенью удалось лишь троим: И.В. Чельцову, И.А. Чистовичу, Е.И. Ловягину.

В МДА из 7 ординарных профессоров на момент введения нового Устава (ректор протоиерей А.В. Горский имел докторскую степень) защитили докторскую диссертацию четверо: инспектор академии архимандрит Михаил (Лузин), П.С. Казанский, С.К. Смирнов, В.Д. Кудрявцев-Платонов. Ординарный профессор МДА протоиерей Ф.А. Сергиевский, оставив службу в академии, был назначен ректором Вифанской семинарии (для семинарского ректорства было достаточно степени магистра), хотя вплоть до 1875 г. преподавал в академии «по приглашению» пастырское богословие и гомилетику: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1874 г. Д. 23; Там же. 1875 г. Д. 37. На тех же условиях читал лекции до конца 1875 г. уволенный на пенсию по возрасту профессор словесности Е.В. Амфитеатров: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1875 г. Д. 41. Профессор Д.Ф. Голубинский, с упразднением ординарной кафедры физико-математических наук, стал экстраординарным профессором естественно-научной апологетики.

В КДА докторскими степенями подтвердили свои ординатуры Д.В. Поспехов, И.И. Малышевский, В.Ф. Певницкий, К.И. Скворцов. Ректору архимандриту Филарету и прочим профессорам этого сделать не удалось.

В КазДА из 5 ординарных профессоров (ректор академии архимандрит Никанор (Бровкович) имел докторскую степень) защитили докторские диссертации трое: П.В. Знаменский, И.Я. Порфирьев, М.Я. Красин. Ординарные профессора КазДА И.П. Гвоздев и Н.П. Соколов не представили требуемого сочинения: И.П. Гвоздев скончался в 1873 г., Н.П. Соколов оставил в том же году службу.

В некоторых ситуациях корпорации пытались искать компромисс. Ординарный профессор КДА Н.И. Щеголев представил в указанный срок сочинение «Призвание Авраама и церковно-историческое значение этого события», признанное церковно-историческим отделением и Советом академии недостаточным для докторской степени. Профессор В.Ф. Певницкий, пытаясь изменить решение Совета, приводил следующие аргументы: 1) хотя сочинение не содержит «громоздкой учености» и подробного раскрытия исторических фактов, оно самостоятельно и показывает логику автора и владение материалом; 2) в оценке сочинения, необходимого для должности, которую профессор успешно и самоотверженно исполнял в течение 25 лет, следует учитывать и прежнюю полезную деятельность, не предавая его позору разжалования. Совет КДА, не признав сочинение Н.И. Щеголева отвечающим требованиям докторской степени, не принимал окончательного решения. Однако ревизующий КДА в июне 1874 г. архиепископ Макарий (Булгаков) указал Совету на это неисполнение Устава 1869 г., и профессор Щеголев был уволен. См.: ПЗС КДА за 1873–1874 уч. г. Киев, 1874. С. 409–415; РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1874 г. Д. 18. Л. 2 об.-3; Там же. 1875 г. Д. 43. Л. 1–4.

547

Вакантность профессорских ординарных ставок побудила к приобретению докторских степеней экстраординарных профессоров и доцентов.

548

Полезное для автора указание на недостатки дисгармонировало с заключительным выводом об удовлетворительности сочинения для присуждения ученой степени. Отмена этого порядка последовала в 1872 г., после отказа Святейшего Синода утвердить постановление Совета КазДА о присуждении степени. Большая часть выпускников 1869–1870 гг. сумели завершить сочинения и получить кандидатскую или магистерскую степень, хотя подача сочинений растянулась до 1875 г., а отдельные представители «прежней академической эпохи» подавали сочинения и спустя десятилетие. См.: ПЗС КазДА за 1872. С. 168–169; ПСЗ КазДА за 1875. С. 219–221; Терновский. Указ соч. С. 33.

549

В 1873 г. защитили диссертации: в СПбДА Н.А. Скабаланович «Об Апокризисе Христофора Филалета» (СПб., 1873) и в КДА С.А. Терновский «Исследование о подчинении Киевской митрополии Московскому патриархату» (Киев, 1872). В 1874 г.: в МДА приват-доцент Н.Ф. Каптерев «Светские архиерейские чиновники в Древней Руси» (Сергиев Посад, 1874), в КазДА приват-доцент П.А. Милославский «Древнее языческое учение о странствованиях и переселениях душ и следы его в первые века христианства» (Казань, 1874), в КДА приват-доцент Олесницкий М.А. «Книга Екклезиаста» (Киев, 1873).

550

Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 2. С. 206.

551

Было отрадно, что выпускники академий активно участвуют в разработке источников, практических археологических и археографических трудах, но в диссертации было мало анализа, собственных выводов автора и других привычных элементов научной работы.

552

В МДА первый магистерский диспут – 15 октября 1874 г. – выпал на долю недавнего выпускника, приват-доцента Н.Ф. Каптерева. Сочинение «Светские архиерейские Чиновники в Древней Руси» получило положительный отзыв Е.Е. Голубинского, было напечатано, составлены тезисы, речь. Но протоиерей А.В. Горский, чрезвычайно волнуясь перед первым «выходом в свет», по которому будут судить и о духовной науке, и «как это новое дело поставлено в нашей Академии», заставлял диспутанта перепроверять все источники, речь и тезисы, исправляя все, что может вызвать недоумение, непонимание, ненужные вопросы. См.: Каптерев Н.Ф. Ректор МДА протоиерей Александр Васильевич Горский (из моих личных воспоминаний) // У Троицы в Академии. Юбилейный сборник исторических материалов. М., 1914. С. 507–508; К истории первого магистерского диспута в МДА // БВ. 1915. № 10–12. С. 396–412.

553

Диссертация: Древнее языческое учение о странствованиях и переселениях душ и следы его в первые века христианства. Казань, 1874. Эти слова оппонента профессора В.А. Снегирева оказались очень близки присутствующим и цитировались несколькими журналами и газетами. См.: ЦОВ. 1874. № 22. С. 4. См. также: ПЗС КазДА. 1874. С. 12–19.

554

Основание было найдено в § 11 положения об Учебном комитете: обсуждение дел, касающихся духовного просвещения, по особому поручению Святейшего Синода. См.: Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1869 год. С. 139.

555

Вопросы, настойчиво адресуемые Советами академий в Синод, неукоснительно переправлялись для обсуждения в Учебный комитет, и в большинстве случаев Синодом принималось мотивированное заключение Комитета. Советы академий высказывали недоумение создавшимся положением. Ректор СПбДА протоиерей И.Л. Янышев лично писал товарищу обер-прокурора Ю.В. Толстому, прося вызывать хотя бы в заседания Комитета, при обсуждении проблем духовных академий, компетентного советника в лице самого протоиерея Иоанна. Но и этого не происходило. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1869 г. Д. 53. Л. 8 об.

556

В проекте Устава 1868 г. ничего не было сказано о возможности ревизий, при редакции проекта в Святейшем Синоде был введен параграф, допускающий ревизии «по назначению Святейшего Синода» (§ 11). Но это можно было понимать как назначение ревизий лишь чрезвычайных, связанных с нарушением нормального хода жизни академий. Сходство Устава 1869 г. с университетским Уставом 1863 г. и общие тенденции времени – сближение науки, развиваемой в духовных академиях и университетах, – давали основание полагать, что и высшие духовные школы выведены из-под регулярных осмотров начальства. В церковной прессе развернулась дискуссия о пользе и вреде синодских ревизий академий и о личности самого ревизора: ЦОВ. 1874. № 33. С. 3; Там же. № 41. С. 2–3; Там же. № 42. Л. 2–4; Там же. № 148. С. 2; Современность. 1874. № 101. С. 3.

557

Некоторых пугала личность архиепископа Макария в качестве ревизора, например, ректора МДА протоиерея А.В. Горского, имевшего противоречия с архиепископом Макарием по поводу трудов последнего по догматике и истории Русской Церкви. См.: Муретов. Указ соч. // БВ. 1915. Т. III. №. 10–12. С. 740.

Столичные и московские церковные круги считали, что архиепископу Макарию дается возможность реабилитации авторитета, пошатнувшегося от неудачи духовно-судебной реформы и связанных с ней дискуссий. См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Указ. соч. Т. 5. С. 44; Лавров-Платонов А.Ф. Письмо протоиерея А.В. Горскому от 27 января 1871 // БВ. 1895. Т. III. № 9. С. 373.

558

Преподавателей архиепископ Макарий приглашал откровенно высказать свое мнение о значении и задачах преподаваемой каждым науки и о предполагаемых улучшениях, благодарил за замечания и советы. Даже редакция «Церковно-общественного вестника», менее чем через год после критики идеи ревизии, поместила восторженную статью с похвалами ее серьезности и полезности, мудрости, тактичности и преданности делу преосвященного ревизора. См.: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2784. Л. 1-43; ЦОВ. 1875. № 12. С. 3–4; Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 2. С. 195–212; Бердников. Указ соч. С. 12.

559

РГИА. Ф.802. Оп. 9. 1874. Д. 18. Л. 23 об. Сам архиепископ Макарий при составлении проекта Устава предлагал ограничиться более скромным общеобязательным набором, не считая нужным вводить в его состав Священное Писание, метафизику, логику и даже один из древних языков с его словесностью.

560

Муретов. Указ соч. // БВ. 1915. Т. III. №. 10–12. С. 741.

561

Характеристики, данные всем частям жизни академий, точили похвалы, рисуя полное благополучие: «Профессоры… большею частью весьма даровитые и достойные., обладающие обширными познаниями в области своих наук. Молодые наставники разрабатывают свои предметы с отличным усердием. Студенты обнаруживают столько же зрелости мысли, сколько твердости убеждений», о чем свидетельствовали как устные испытания, так и сочинения, написанные ими по назначению ревизора. См.: Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1875 год. СПб., 1876. С. 157. См. также: РГИА. Ф. 796. Оп. 156. Д. 710.

562

Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1875 год. СПб., 1876. С. 157. Были напрасны и волнения протоиерея А.В. Горского: сухость преосвященного Макария в общении с о. ректором и обращение его за необходимыми разъяснениями к инспектору академии, С.К. Смирнову можно объяснить болезненным состоянием протоиерея Александра. Сам о. ректор писал: «Преосвященный митрополит Петербургский, митрополит Московский, обер-прокурор просили его поберечь меня». См.: Горский. Дневник. М., 1885. С. 193. Ср.: Муретов. Указ соч. // БВ. 1915. Т. III. №. 10–12. С. 740.

563

Из этих рекомендаций была исполнена вскоре лишь вторая, относительно древних языков, близкая взглядам графа Д.А. Толстого. Первая и третья, желанные для ревизора, не нашли сочувствия в членах Святейшего Синода. См.: Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1875 год. СПб., 1876. С. 158.

564

РГИА. Ф.802. Оп. 9. 1874. Д. 18. Л. 4 об.-5 об., 8 об.-9.

565

Сетования корпорации на то, что в библиотеке отсутствуют первоисточники по русской истории и церковные древности, привели к передаче в КДА рукописей из нескольких южнорусских монастырей и храмов Киевской епархии. РГИА. Ф.802. Оп. 9. 1874. Д. 18. Л. 5 об., 8–8 об.

566

Но в том же указе было замечание: «…ученые исследования не имеют пределов, и каждая частность может занимать внимание ученого на продолжительное время… допуская похвальное стремление преподавателей духовных академий разрабатывать науку, представляется целесообразным обратить их внимание и на подготовку их слушателей к удовлетворительному преподаванию в семинариях». И пожелание: излагать все же читаемые предметы по возможности «полно», как это принято во всех высших учебных заведениях, «основанных с педагогическою целью». См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1874. Д. 18. Л. 14 об.-15, 23 об. См. также: ПЗС КазДА. 1875. С. 70–71.

567

Но этот вопрос не мог рассматриваться вне контекста общей постановки занятий выпускного курса, который возвращал к старым вопросам: о совмещении педагогической подготовки выпускников с научными исследованиями по магистерским темам, о соответствии педагогической специализации выпускников с их распределением по учебным местам. См.: РГИА. Ф.802. Оп. 9. 1874. Д. 18. Л. 3 об.

568

Недовольство архиепископа Макария вызвали темы по светским наукам, не имеющие прямой связи с богословием: «Ближний боярин Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин», «Ближний боярин Артамон Сергеевич Матвеев», «Теория Дарвина и ее отношение к началам христианской нравственности». Святейший Синод высказал недовольство темами, близкими к современности, которая является предметом для публицистики, а не для научного исследования, и студенты не могут иметь «надлежащей опытности» для изучения таких тем. Например: «Обозрение проекта основных положений, выработанных комитетом по преобразованию церковного суда, с точки зрения церковных правил и практических соображений». См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1874. Д. 18. Л. 14, 20 об.; ПЗС КазДА за 1875 год. С. 23, 69; Терновский. Указ соч. С. 218–219.

569

Рецензия на кандидатскую диссертацию является для студента 4-го курса единственной коррекцией недочетов, полезны и рецензии на диссертации соучеников. Но архиепископ Макарий отмечал и положительные примеры руководства: протоиерей А.В. Горский является руководителем и наставником не только студентов, но и преподавателей. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1874. Д. 18. Л. 21, 33–33 об.; Беляев А. Александр Васильевич Горский, протоиерей, ректор Московской духовной академии. Сергиев Посад, 1876. С. 5.

570

Когда архиепископ Макарий поставил вопрос о возможном увольнении из КДА архимандрита Сильвестра (Малеванского), слепота и нездоровье которого мешали преподаванию, преосвященного ревизора заподозрили в научной ревности к стороннику исторического изложения догматики. Но архимандрит Сильвестр получил поддержку не только корпорации, но и членов Синода.

571

Экстраординарный профессор СПбДА Н.И. Глориантов, болезненно воспринявший критику его преподавания латыни архиепископом Макарием, покинул академию. Защита профессора Глориантова Советом академии и ректором, протоиереем И.Л. Янышевым, была расценена как непослушание и «невнимательное отношение к указаниям Святейшего Синода», и им было сделано «строгое замечание». Был ускорен уход из ординарных профессоров академии профессора КДА Н.И. Щеголева, не имеющего докторской степени. Был сделан ряд других замечаний: экстраординарному профессору СПбДА М.И. Каринскому (усугубить старание о приготовлении лекций), его коллегам экстраординарному профессору Н.И. Барсову (преподавать в курсе пастырского богословия и гомилетики не только исторические обзоры сих наук, но и «саму систематизацию») и приват-доценту С.А. Соллертинскому (избегать излишнего употребления иностранных слов и фраз) и пр. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1874 г. Д. 18. Л. 2 об.-3; Там же. 1875 г. Д. 43. Л. 1–4; Там же. 1876 г. Д. 53; Журналы заседаний Совета (далее: ЖЗС) СПбДА за 1875 г. // ХЧ. 1976. № 7–8. С. 38–41.

572

Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1875 год. СПб., 1876. С. 158.

573

В заседания отделения приглашались даже лекторы и приват-доценты, в Совет академии предложения вносились через представителей отделений. Многие преподаватели одним из главных преимуществ Устава 1869 г. считали активное включение корпораций в учебный процесс: «Хорошо то, что при новых порядках ничто более не чуждо из того, что делается в Академии. Что считаешь нужным сделать, можно сейчас же заявить в Совете… Прошло то время, когда никому не было дела до того, что делается и как делается». См.: ЦГИА СПБ. Ф. 2162. Оп. 1. Д. 20. Л. 10 об.

574

В объяснительной записке к проекту Устава 1868 г. указывалось, что преподавание должно вестись «специально». См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 37. 1 отд., 2 ст. Д. 1. Л. 421, 423 об.

575

А.Л. Катанский писал о своих лекционных занятиях: «От немецкого рабства я освободился только после 1869 г., когда приступил к более или менее самостоятельной разработке предмета и составлению новых лекций, прежние же сдал в архив. Такова судьба первых лекций. огромного большинства академических преподавателей.» См.: Катанский. Указ. соч. // ХЧ. 1916. Ч. I. № 1. С. 49.

576

Наиболее яркими примерами служат новые курсы лекций 1870-х гг. по церковной археологии и литургике Н.В. Покровского в СПбДА, Н.Ф. Красносельцева в КазДА, И.Д. Мансветова в МДА; по славянским языкам Г.А. Воскресенского в МДА и В.Н. Малинина в КДА, по миссионерским наукам в КазДА.

577

Указания Синода, последовавшие после ревизии архиепископа Макария, были слишком неопределенными и проблемы не разрешали. В это же время в университетах была хорошо разработана система курсов общих и специальных, по отдельным разделам и вопросам, в среде преподавателей и студентов духовных академий этой системе сочувствовали, но перенесение ее на духовно-учебную почву шло трудно. См.: Письма студента университета В. Казанского А.Д. Беляеву // ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 37. Л. 48–48 об. Были открыты приват-доцентуры по истории славянских Церквей (при кафедре новой истории), по истории Русской Церкви в синодальный период (при кафедре истории Русской Церкви), по византийской истории, церковной статистике и географии (при кафедре общей гражданской истории), по антропологии (при кафедре философских наук). Эти приват-доцентуры были по большей части недолговечны, для расширения и стабилизации этого процесса были слишком скудные возможности, посещение лекций таких приват-доцентов не было обязательным для студентов, и аудитории часто бывали пустыми.

578

Это вызывало обвинения авторов библейско-богословских направлений в протестантизме и следовании немецким критическим школам: толкование Писания через само Писание и историко-филологического исследования вне авторитета Предания. В 1876 г. священник А.С. Лебедев просил Совет СПбДА о разрешении читать особый курс изложения догматики по Священному Писанию («Вероучение ветхозаветной Церкви во времена патриархов. Опыт историко-догматического изложения» (СПб., 1886)). См.: Катанский. Указ. соч. // ХЧ. 1916. № 3. С. 294.

579

Студент МДА 1873–1877 гг. М.Д. Муретов приводил семинарскую присказку: «…каждый семинарист желает петь басом и быть философом». Вызывали интерес лекции по психологии, приобретающие все более практическое направление, но в этом преподаватели духовных академий только начинали набирать силу. См.: Муретов. Указ соч. // БВ. 1915. Т. III. № 10–12. С. 771.

580

Ректоры: в СПбДА протоиерей И.Л. Янышев, преподававший нравственное богословие; в МДА протоиерей А.В. Горский, преподававший догматическое богословие; в КДА архимандрит Филарет (Филаретов), затем архимандрит (епископ) Михаил (Лузин), читавшие Священное Писание; в КазДА протоиерей А.П. Владимирский, читавший основное богословие. В СПбДА удерживалось равновесие сил на богословском и историческом отделениях. В МДА, хотя и считалось, что «богословы – мыслители и философы, историки – труженики, а практики – бездельники», вторых оказывалось больше всего (в последний год действия Устава 1869 г. (1883/84 уч.г.) здесь было: на богословском отделении 25 студентов на 1-м курсе, 40 на 2-м, 33 на 3-м; на историческом – 45, 51, 43 соотв.) В КДА историческое отделение стало настолько популярным, что ректор архимандрит Филарет даже предпринимал попытки уговоров к переходу «историков» на богословское отделение. В КазДА церковно-историческое отделение держало все годы первенство по числу студентов и кандидатских сочинений. При разработке Устава 1884 г. было признано, что церковно-историческое отделение – единственное, специальная постановка которого удалась. См.: Катанский. Указ. соч. // ХЧ. 1916. № 2 С. 191; № 3. С. 294; Муретов. Указ соч. // БВ. 1915. Т. III. № 10–12. С. 770; Письмо студента КДА 1878 г. // ГАРФ. Ф. 109. Оп. 3. Д. 1472. Л. 1–2 об.; Титов Ф.И., прот. Две справки по вопросу о преобразовании духовных академий в России в XIX веке // ХЧ. 1907. № 1. С. 41.

581

Принципиальным сторонником исторического метода был профессор КДА архимандрит Сильвестр (Малеванский). Профессор СПбДА А.Л. Катанский и доцент КазДА Е.А. Будрин приняли такое изложение курса, желая уйти от традиционно-формальных схем и обратиться к критическому исследованию источников. Протоиерей А.В. Горский придерживался традиционно-систематического изложения догматического курса, рекомендованного святителем Филаретом (Дроздовым), но сменивший его на кафедре А.Д. Беляев пошел современным путем, пытаясь совместить оба варианта изложения. Были возражения против полного отхода от систематического изложения: 1) семинарское преподавание догматики строится по систематическому принципу, и будущие преподаватели должны быть к этому готовы; 2) при историческом изложении студенты не получают целостной системы. См.: Катанский. Указ. соч // ХЧ. 1916. № 3. С. 293–294.

582

Рекомендуемые учебники выпускника СПбДА протоиерея П. Солярского «Записки по нравственному богословию. В 3-х т.» (1860, 1862 и 1864) и послереформенный труд магистра МДА священника И. Халколиванова «Православное нравственное богословие» (Самара, 1872; 2-е изд.: Там же, 1875) не удовлетворяли отвлеченным характером изложения, дробными рубрикамии со случайными приложениями правил, не имеющих реальной связи с жизнью, поверхностностью психологического анализа. На вопрос – возможно ли полноценное развитие христианского нравоучения как науки, построенное на критическом анализе источников, – радикалы отвечали отрицательно. См.: Р-ов Н. Должно ли нравственное богословие существовать как отдельная наука? // Церковно-общественный вестник (далее: ЦОВ). 1876. № 32. С. 5–6; Гренков А.И. Библиографическая заметка о книге протоиерея И. Халколиванова «Нравственное богословие» // Православный собеседник (далее: ПС). 1872. Т III. С. 76; Его же. Вынужденное слово (по поводу библиографической заметки о «Нравственном богословии») // ПС. 1873. Т. I. С. 133; ЦОВ. 1876. № 32. С. 5–6; Халколиванов И., свящ. Ответ на статью «Должно ли нравственное богословие существовать как отдельная наука?» // ЦОВ. 1876. № 54. С. 3. Протоиерей И.Л. Янышев своим курсом лекций пытался осуществить иной подход, рассматривая весь процесс спасения каждого конкретного человека во Христе, как удовлетворение всем этическим запросам человеческого духа. Курс был издан в печатном варианте позднее: «Православно-христианское учение о нравственности» (М., 1887; 2-е изд.: СПб., 1906).

583

Этому способствовали диалоги с Англиканской Церковью и со старокатоликами, поставившие конкретные вопросы перед наукой и придавшие актуальность учебному предмету.

584

В процессе этого становления патристика постепенно становится патрологией: хотя принадлежность к богословскому отделению усиливала догматическую тенденцию патристики, общий церковно-исторический интерес и разработка новых источников предполагают самостоятельные методы исследования.

585

В МДА кафедру занимал П.И. Горский-Платонов, в преподавании еврейского языка придерживающийся своей старой методы «погружения в священные тексты», но не занимавшийся научными исследованиями в области библейской археологии и читавший ее в дореформенной традиции «древностей». В КазДА протоиерей Е.А. Малов попал на кафедру ввиду сокращения миссионерских кафедр, а не по научной склонности. В СПбДА кафедру занимал доктор еврейской словесности, университетский специалист Д.А. Хвольсон, проводивший исследования в разных областях гебраистики. Профессор КДА А.А. Олесницкий, сам активно занимавшийся научными исследованиями по библейской археологии, пытался вводить полученные научные результаты и разработанные методы в свои лекции.

586

Введение Уставом 1863 г. церковной истории в университетах содействовало развитию этих контактов: преподаватели этих кафедр из выпускников или преподавателей духовных академий вошли в состав университетских факультетов на равных правах, участвовали в обсуждении научных и учебных проблем, в совместных научно-исследовательских проектах.

587

СПбДА учредила приват-доцентуру по истории Русской Церкви синодального периода – современного и требующего особой разработки. Облегчению ситуации и разработке источников содействовали церковно-исторические изыскания в рамках других предметов: истории русской литургики, истории русского канонического права и т. д.

588

Архиереи жаловались на неготовность пастырей противостоять расколу: в семинариях раздел «о расколе» входил в курс истории Русской Церкви, но степень внимания определялась компетентностью преподавателя. В историческом курсе не была предусмотрена практическая подготовка к полемике со старообрядцами, а практическое руководство для пастырей было возложено на преподавателей гомилетики и литургики, которые в академиях не слушали истории и обличения русского раскола. Практические занятия выпускного курса в академиях не предусматривали изучения раскола.

589

Не совсем естественное положение библейской истории, как специальной науки церковно-исторического отделения, настроенного на работу с конкретными источниками, отмечали даже студенты, называя ее «несчастно залетевшей» в отделение исключительно по созвучию названия «история». См.: ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 20. Л. 10 об.-11 об. Но в СПбДА научными исследованиями по библейской истории занимался Ф.Г. Елеонский, в КазДА – Я.А. Богородский; оба представили докторские диссертации и ставили вопрос об особенностях библейской истории как науки. См.: Речь Ф.Г. Елеонского перед защитой диссертации; Важнейшие задачи при научном рассмотрении библейских событий, относящихся ко времени пребывания израильтян в Египте. СПб., 1884 (отт. из ХЧ).

590

Из «академиков», пребывающих на кафедрах гражданской истории, лишь профессор КДА Ф.А. Терновский защитил в 1877 г. в Киевском университете диссертацию на ученую степень доктора русской истории «Изучение византийской истории и ее тенденциозное приложение в Древней Руси» (Киев, 1877). Но работа с источниками и попытки разработать новые – специальные – церковно-исторические методы не были бесплодны: это показывают лекционные курсы М.А. Кояловича (СПбДА), Ф.А. Терновского (КДА).

591

Профессор МДА А.П. Лебедев, считая день появления Устава 1869 г. «днем действительного нарождения церковно-исторической науки у нас в России», тем не менее отмечал, что церковно-исторические учебные курсы и пособия, отличаясь смелостью и новизной, имели мало самостоятельности и профессионализма. См.: Лебедев А.П. Русская церковно-историческая наука // Церковная историография в главных ее представителях с IV до XX в. СПб., 2000. С. 411–413, 417–419.

592

Отчасти пытался преодолеть разрыв между наукой и практикой в этих предметах профессор КДА В.Ф. Певницкий: давая исторические темы для исследований, он требовал от студентов и актуально-практических выводов. Хотя все Советы приняли решение о составлении проповедей (КазДА – с 1872 г.), в большинстве случаев студенты относились к этому формально, переписывая проповеди из епархиальных ведомостей. См.: Терновский. Указ соч. С. 216–217; А.Т., Попов К.М., И.И. Профессор Александр Павлович Шостьин // БВ. 1916. № 3–4. С. 7; Лебедев А.П. К моей учено-литературной биографии и материалы для характеристики беспринципной критики // БВ. 1907. № 6. С. 404; Из писем к родителям студента Московской Академии начала семидесятых годов //У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 152–153; Соколов. Указ соч. // БВ. 1916. № 3–4. С. 388389; Муретов. Указ соч. // БВ. 1915. Т III. №. 10–12. С. 739–740.

593

Научное развитие церковного права стимулировалось и контактами канонистов из духовных академий с университетскими коллегами, особенно в тесное сотрудничество вступали преподаватели, попадавшие на университетские кафедры церковного права, введенные Уставом 1863 г.

594

Об особой надежде на развитие этих наук в духовных школах говорилось на I Археологическом съезде: профессор Ф.И. Буслаев ходатайствовал о выделении для церковной археологии особых преподавателей в академиях. Профессор МДА П.С. Казанский на это заметил, что «археология – наука для людей богатых или, по крайней мере, достаточных». Цит. по: Покровский Н.В. Желательная постановка церковной археологии в духовных академиях // ХЧ. 1906. Т. I. № 3. С. 340–341. Даже Н.В. Покровскому, сумевшему на личном уровне синтезировать археологический профессионализм и богословский анализ, разработавшему собственный метод церковно-археологических исследований – литургический, – не удалось в годы действия Устава 1869 г., да и в дальнейшем, воспитать в академиях значительную плеяду учеников. Специализации на выпускном курсе эти предметы не имели, курсовых работ при Уставе 1869 г. по ним не писалось.

595

По численности это отделение было обычно меньше двух первых, но многие предпочитали его именно из-за словесности: в СПбДА и МДА на лекции профессоров словесности и истории русской литературы В.В. Никольского и Е.В. Амфитеатрова ходили студенты других отделений. См.: Зеленецкий А. Воспоминания о Санкт-Петербургской духовной академии // Русская школа. 1902. № 12. (далее: Зеленецкий. Указ. соч.) С. 25.

596

В МДА Г.А. Воскресенский, способствуя становлению научной славянской библеистики, не смог приготовить ни магистранта, ни преемника, В.Н. Малинин (КДА) и А.А. Царевский (КазДА), также состоявшиеся как ученые, не имели учеников. См.: Терновский. Указ соч. С. 27–28, 222–223.

597

Эпоха классицизма не могла не повлиять и на духовные академии. В 1877 г. Синод согласился с доводами обер-прокурора и Учебного комитета о необходимости усилить в академиях преподавание классических языков (указ Святейшего Синода от 21 апреля 1878 г. за № 1153). Для усиления преподавания необходимо было назначение по древним языкам приват-доцентов, в помощь основным преподавателям. См.: ОР РГБ. Ф. 767. К. 2. Д. 29. Л. 1–2; РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1878 г. Д. 31. Л. 1-15; Там же. 1878 г. Д. 38. Л. 1–3; Там же. 1879 г. Д. 6. Л. 1–2; ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2811. Л. 1-10; Там же. Д. 2868. Л. 1–4; Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Св. Синода за 1881 год. СПб., 1882. С. 150.

598

Кроме необходимой специальной подготовки к преподаванию славянских наречий – в МДА Г.А. Воскресенского, в КДА В.Н. Малинина, в КазДА А.А. Царевского, такую подготовку получали лишь отдельные кандидаты на кафедры: Н.В. Покровский, И.С. Пальмов и некоторые др. Так, без какой-либо дополнительной подготовки, в 1876 г. оказался на кафедре догматического богословия МДА А.Д. Беляев. Для В.В. Болотова в СПбДА целый год «держали» кафедру церковной истории, праздную после смерти профессора И.В. Чельцова (f 1878), дожидаясь, пока намеченный студент окончит курс в академии. Болотов, представивший магистерскую диссертацию к окончанию курса и уже 28 октября 1879 г. ее защитивший, в приват-доцентском звании побыл совсем немного, стал 2 ноября полноценным доцентом, без права на ученичество.

599

Так в 1877 г. на вакантную после кончины К.И. Скворцова кафедру патристики в КДА был избран выпускник академии К.Д. Попов, окончивший историческое отделение и не слушавший патристики, но талантливый и усердный.

600

К началу разработки нового Устава – в 1881 г. – из 25 приват-доцентов во всех четырех академиях штатные кафедры занимали 8, остальные читали отделы по таким наукам, которые имели штатных преподавателей. Срок доработки магистерской диссертации часто затягивался, иногда до 10 лет. Однако случались и противоположные ситуации: в приват-доцентском звании пребывали магистры, ибо не имелось штатных доцентур. Так случилось в КазДА: на вакантную кафедру общей древней церковной истории в сентябре 1873 г. был избран по конкурсу магистр КДА С.А. Терновский, но Синод не утвердил избрание Совета, «за отсутствием штатных доцентур в КазДА». Доцентом Терновский стал лишь в 1879 г. См.: ПЗС КазДА за 1873 г. С. 95–98, 232–234, 251, 282, 297; ПЗС КазДА за 1879 г. С. 86–88.

601

В 1873 г. во всех академиях были вакантны 17 кафедр (при 116 штатных преподавательских единицах), в 1875 г., при завершении процесса введения Устава, – 14 вакантных кафедр, в 1882 г. до полного штата не доставало восьми ординарных и одного экстраординарного профессоров, десяти доцентов, двух лекторов (свободные штатные кафедры были замещены внештатными преподавателями и приват-доцентами). В 1876 г., на годовом акте СПбДА, корпорация выражала сожаление, что «духовные академии доселе не имеют возможности, подобно светским высшим учебным заведениям, оставлять при себе кандидатов на наставнические должности, не обязывая их в течение известного времени к лекциям, а предоставляя им все это время для собственного специального изучения избранной науки, под руководством русских и иностранных ученых». См.: Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1873 год. С. 98; То же за 1875 год. С. 160; То же за 1881 год. С. 146; ЦОВ. 1876. № 20. С. 6.

602

«Мы пользовались тогда большой свободой, и нам, как взрослым людям, в весьма значительной степени предоставлялось самим, по собственному такту и разумению, располагать собою и своими поступками», – вспоминал студент МДА первого набора по Уставу 1869 г. См.: Соколов. Указ соч. // БВ. 1916. № 3–4. С. 398. Ср.: Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 3. С. 285: «…все располагало к неаккуратному посещению лекций» общеобязательных, читаемых всему курсу в больших аудиториях.

603

Были и студенты, усматривающие пользу всего лекционного материала и посещавшие аудитории неукоснительно. В.В. Болотов еще на студенческой скамье определил один из недостатков обучения в академии: плохая координация усилий преподавателей и занятий студентов. Свое обучение в академии Болотов характеризовал так: «Это – votum человека, который сам за четыре года студенчества опустил лишь четыре лекции». См.: ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 36. Л. 1 об.

604

Преподаватели одного и того же предмета – догматического богословия – А.Л. Катанский в СПбДА и А.Д. Беляев МДА замечали: АЛ. Катанский никогда не имел таких внимательных и усердных слушателей, как в период действия Устава 1869 г., А.Д. Беляев же до Рождества видел в аудиториях больше половины студентов богословского отделения, после Рождества – меньше половины, при этом записывали лекции не более 2–3 человек. См.: Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 1. С. 61; Беляев А.Д. Дневник за 1876–1878 гг. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 1. Д. 8. Л. 38 об., 51.

В МДА ходили послушать В.О. Ключевского «богословы» и «практики», в СПбДА – В.И. Ламанского – «богословы» и «историки». Ректор МДА протоиерей А.В. Горский, скорбевший о навязанной «узости» высшего духовного образования, не препятствовал студентам ходить на лекции других отделений, а при их «наложении» даже выбирать самостоятельно, какую аудиторию выбрать. См.: Беляев А.Д. Дневник за 1876–1878 гг. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 1. Д. 8. Л. 38 об.; Муретов. Указ соч. // БВ. 1914. Т. III. № 10–11. С. 669–670.

605

Указ Святейшего Синода о литографировании лекций практически не использовался, литографированных лекций в период действия Устава 1869 г. практически не было, и составление студенческих конспектов было необходимо. Выделялись группы «записывающих», затем записи совмещались, обрабатывались, составлялся максимально полноценный вариант, по которому готовились к экзамену. Благодаря этой системе в последующие годы ученики смогли издать уникальные лекционные курсы своих профессоров: «Лекции по истории Древней Церкви» В.В. Болотова, изданные его учеником и преемником А.И. Бриллиантовым. Принципиальным противником издания литографированных лекций был В.В. Болотов. Он считал, что это расслабляет студентов, упраздняет необходимость посещать лекции, внимательно и осмысленно слушать и работать в течение учебного года над предметом, и – главное – оставляет неиспользованной одну из форм регулярной самостоятельной работы студентов. См.: ЖЗС СПбДА за 1888–1889 уч. г. СПб., 1894. С. 99; Соколов. Указ соч. // БВ. 1916. № 3–4. С. 390–391; Муретов. Указ соч. // БВ. 1915. Т. III. № 10–12. С. 770; Дроздов Н., прот. К годовщине смерти В.В. Болотова // Санкт-Петербургский духовный вестник. 1901. № 15. С. 171–172; Зеленецкий. Указ соч. С. 26.

606

В СПбДА в конце 1870-х гг. число сочинений на 1–2 курсах, по решению Совета, сократили даже до двух. Но некоторые преподаватели, занятые составлением лекций, не успевая проверять сочинения, просили написать «что-нибудь с листик». Студент церковно-практического отделения СПбДА 1878–1882 гг. вспоминал, что из всех преподавателей отделения лишь профессор словесности и русской литературы В.В. Никольский и профессор истории философии М.И. Каринский руководили студентами при написании сочинений: давали советы, объясняли цели работ, проблемы темы, указывали и даже давали литературу. Остальные преподаватели, отдавая науке «день и ночь», работая над лекциями, студентами занимались мало. Одни преподаватели считали главной задачей адекватное изложение лекционного материала, другие – максимально широкое использование литературы, третьи – самостоятельную работу с источниками, четвертые – умение проводить собственное рассуждение. Но баллы за сочинения ценились выше, чем за устные ответы, Совет МДА даже установил «точную математическую расценку»: балл, полученный за семестровое сочинение, считался в четыре раза выше балла за устный ответ на экзамене, а за кандидатское сочинение – даже в двенадцать раз. См.: Зеленецкий. Указ соч. С. 25–26; Соколов. Указ соч. // БВ. 1916. № 3–4. С. 399; ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 20. Л. 1 об.-2, 5.

607

Указанная цель обществ: изучение и издание источников христианского вероучения, памятников и материалов, относящихся к историю и современному состоянию Церкви, обзор произведений отечественной и иностранной литературы, изыскание способов к «возвышению уровня всех богословских наук» и наук, соприкосновенных с богословием и т. д. См.: Устав 1869 г. Гл. XIV: О средствах к совершенствованию и распространению богословских знаний. § 170–171. Западное богословское образование практиковало такую форму обучения: в Уставе теологического факультета Берлинского университета оговаривалась деятельность «богословских обществ» из профессора и студентов, для катехетических, гомилетических, археологических упражнений, богословских сочинений и богословских состязаний. «Общество» протоиерея Иоанна студенты вспоминали с большой благодарностью, как нечто «новое и небывалое» в духовно-учебной системе. Но распространения это начинание при Уставе 1869 г. не получило. См.: ХЧ. 1869. Ч. II. № 8. С. 345; Бронзов. Указ соч. С. 69–70.

608

Проверяя его, можно было заметить способных и трудолюбивых, рекомендовать им продолжить работу для магистерской диссертации. Появлялась возможность более тесного и целенаправленного научного руководства. См.: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2775. Л. 1–5; Там же. Д. 2792. Л. 1–9; Там же. Д. 2803. Л. 1–6; Там же. Д. 2812. Л. 30–41; Там же. Д. 2813. Л. 1–6; Там же. Д. 2824. Л. 1– 15; Там же. Д. 2889. Л. 1–6.

609

Студентам протоиерей Иоанн советовал раньше определяться и выбирать тему, приступая к написанию работы на 3-м курсе, перерабатывая на 4-м курсе в магистерскую диссертацию. См.: Бронзов. Указ соч. С. 81, 85–88; Зеленецкий. Указ соч. С. 27.

610

Ревизией архиепископа Макария «дело с небогословскими темами» не закончилось. Еще в 1881 г. студент 3-го курса СПбДА А. Зеленецкий писал кандидатскую диссертацию по русской литературе (В.В. Никольскому) об И.С. Тургеневе. Но, как он вспоминал, это было «последнее сочинение на светскую тему». См.: Муретов. Указ соч. // БВ. 1915. Т. III. № 10–12. С. 743744; Бронзов. Указ соч. С. 85; Зеленецкий. Указ соч. С. 27.

611

Устраивать подобные опросы во время лекций было трудно – читаемые курсы и так «не умещались» в отведенные часы, занимать свободное время студентов опасались – была сильна надежда на самостоятельные занятия. В СПбДА: ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 20. Л. 3–3 об.; в КДА: Там же. Д. 10. Л. 1–1 об.; в МДА: Из писем к родителям студента Московской Академии начала семидесятых годов // У Троицы в Академии. 1814–1914. М., 1914. С. 145146; в КазДА: Терновский. Указ соч. С. 214.

612

Профессор СПбДА А.Л. Катанский писал в воспоминаниях о специальных занятиях с единственным студентом, выбравшим на 4-м курсе 2-ю группу предметов (богословие основное, догматическое и нравственное) – священником Георгием Титовым: занятия доставляли удовлетворение как профессору, так и студенту. Но это было скорее индивидуальное общение студента с научным руководителем. При более широком составе специальных групп такие занятия чаще всего терпели fiasco. См.: Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 3. С. 285; № 4. С. 404–408.

613

Главными задачами были: изучение источников по русской истории и обучение студентов элементам научной работы (критическому подходу к источнику, оценке его достоверности, особенностей, формулировке выводов). Студентам, специализирующимся по исторической группе предметов, было роздано по одному историческому памятнику, для составления реферата. На заседании предполагалось обсуждение реферата, прения, коррекция со стороны руководителя семинара и заключающее резюме. По свидетельству участников, интерес «очень скоро ослабел, а вместе с тем заглохли и собрания». Обнаружилось, что с источником знакомы были только докладчик и В.О. Ключевский. См.: Соколов. Указ соч. // БВ. 1916. № 3–4. С. 392–393.

614

Верный своему девизу – «Пересаживайте, пересаживайте западную науку – католическую и протестантскую – на почву русского Православия» – архимандрит Михаил организовал коллективный перевод «Введения в Новый Завет» Г.Э. Герике, изданный затем под его редакцией. См.: Муретов. Указ соч. // БВ. 1915. Т III. № 10–12. С. 756.

615

Рефераты читались в аудитории, с подробным разбором и оценкой со стороны профессора и студентов. По отзывам участников семинара, польза была велика: «каждый становился хозяином своего предмета», не только получая дополнительные сведения, но и учась критическому подходу, сравнительному анализу. См.: Бронзов. Указ соч. С. 78–79.

616

Отчет студента 4-го курса по специальным занятиям по церковной археологии под руководством Н.В. Покровского: ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 1046. Л. 1–2 об.

617

Обычно указывалось на слишком длинный или «философический» текст, плохую дикцию. Профессионально-научный уровень повышался мало: источники и пособия для семинарий были рекомендованы Учебным комитетом, и только особенно ревностные пытались его восполнить или разнообразить.

618

Муретов. Указ соч. // БВ. 1915. Т III. № 10–12. С. 764–765.

619

Изначально на магистерских экзаменах ставились обычные оценки, но при достаточном ответе большинство экзаменаторов предлагало ставить высший балл. В результате все свелось к двухбалльной оценке. Случались и неожиданности: так ректор МДА архимандрит Михаил (Лузин), считавший, что «не следует давать магистерства тому, кто не делает быть магистром», в свое недолгое ректорство «провалил на магистерстве» 13 человек. См.: Терновский. Указ соч. С. 104–105; Муретов. Указ соч. // БВ. 1915. Т. III. № 10–12. С. 766; Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 3. С. 286.

620

Бронзов. Указ соч. С. 79–80.

621

В 1876 г. в КДА удачные защиты магистерских диссертаций двух выпускников этого же года – Н.М. Дроздова и А.П. Красовского вызвали триумфаторские настроения. Пресса, сочувствующая Уставу 1869 г., констатировала: «…новый Устав… успел достаточно привиться и уже принести свои плоды… По словам людей компетентных, уровень развития и знакомство с науками в среде студентов заметно повысился.» См.: ЦОВ. 1876. № 70. С. 3–5.

622

Даже самые усердные студенты, прилагавшие к написанию магистерского сочинения все силы, не справлялись с этой работой за год, но заканчивали работу через два-три года, а иногда и более. Из выпуска 1874 г. в МДА первая магистерская диссертация была защищена через 7 лет после выпуска, в 1881 г., В.А. Соколовым. Из выпуска 1876 г. первым защитил магистерскую работу Н.И. Троицкий – в сентябре 1878 г., проработав над ней усидчиво 3 года. М.Д. Муретов – один из лучших студентов МДА 1877 г. выпуска, будущий профессор Священного Писания Нового Завета – защитил магистерскую диссертацию лишь через 8 лет после выпуска, в 1885 г. См.: Соколов. Указ соч. // БВ. 1916. № 5. С. 35–36; Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 3. С. 287–288; Муратов. Указ соч. // БВ. 1916. Т III. № 10–12. С. 588–589; Каптерев Н.Ф. Ректор МДА протоиерей А.В. Горский (из моих личных воспоминаний) (1868–1872) // У Троицы в Академии. С. 506–507; Беляев А.Д. Дневник за 1878 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 1. Д. 8. Л. 100–100 об.

623

В СПбДА, с наибольшим «энтузиазмом» относившейся к защитам, за десятилетие действия нового Устава – до 1879 г. – было защищено всего 5 магистерских диссертаций: в 1873 г. – Н.А. Скабалановичем, в 1874 г. – И.С. Якимовым и А.Ф. Гусевым, в 1875 г. – М.В. Симашкевичем и С.В. Кохомским. См.: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 4. Д. 11.

624

Диссертации в СПбДА в 1879 г. представили выпускники этого года: Н.М. Богородский, Ф.П. Елеонский, А.П. Мальцев, М.В. Чельцов, В.В. Болотов.

625

В МДА в 1880 г. при окончании 4-го курса представили диссертации четверо студентов церковно-исторического отделения: И.П. Знаменский, А.П. Доброклонский, И.В. Преображенский, Н.П. Розанов.

18 сентября 1883 г. профессор МДА И.Д. Мансветов отмечал в письме к члену Учебного комитета И.В. Помяловскому: «…пред нами стоит несколько диспутов… стремление к магистерской степени заметно усиливается». См.: ОР РНБ. Ф. 608. Оп. 1. Д. 987. Л. 26–26 об.

626

Так в МДА было твердое мнение, что «у Е.Е. Голубинского получить степень магистра можно только силком, против желания профессора». См.: Муратов. Указ. соч. // БВ. 1916. Т. III. № 10–12. С. 588. Тем не менее студенту 4-го курса МДА Н.Ф. Каптереву Голубинский сказал, что «охотно даст. степень магистра», если тот напишет «как следует», разработает тему «Светские архиерейские Чиновники в Древней Руси». См.: Каптерев Н.Ф. Ректор МДА протоиерей А.В. Горский (из моих личных воспоминаний) (1868–1872) // У Троицы в Академии. С. 505. При этом постоянными советами поддерживал Каптерева не Голубинский, а ректор протоиерей А.В. Горский.

627

Муретов. Указ соч. // БВ. 1916. Т. III. № 10–12. С. 582, 587–589.

628

В 1880 г. Совет КазДА, удрученный малым числом магистерских диссертаций, обязал студентов представлять к 1 октября темы магистерских работ. Но дальнейшей регламентации процесса написания работы ввести не решились, и ситуация мало изменилась. См.: Терновский. Указ соч. С. 231232. К 1880 г. в КазДА было защищено лишь 7 магистерских диссертаций по правилам Устава 1869 г., с публичной защитой. Всего же с 1870 по 1884 г. в КазДА было защищено 13 магистерских диссертаций.

629

Выпускник МДА 1874 г. В.А. Соколов, уехав для написания магистерской работы в Москву, смог использовать в Москве доступ к современным богословским изданиям. Выпускник СПбДА 1879 г. В.В. Болотов от написания магистерской работы отвлекался только для походов в библиотеку и чтения богословской литературы и журналов. Выпускник СПбДА 1883 г. А.А. Бронзов, упорно работая над магистерской диссертацией, использовал, по советам протоиерея И.Л. Янышева, все возможности для освоения библиотечных богатств столицы и бурного потока современной богословской литературы. См.: Соколов. Указ соч. // БВ. 1916. № 5. С. 35–36; Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 3. С. 287–288; Рубцов М. Василий Васильевич Болотов. Тверь, 1900. С. 49; Бронзов. Указ соч. С. 79–80.

630

Выпускник СПбДА 1882 г. А. Зеленецкий вспоминал об издании им и его сокурсниками рукописного литературного журнала «Грезы юности» – единственного увлечения для той части выпускного курса, который не писал магистерских работ. См.: Зеленецкий. Указ соч. С. 29–30; Бронзов. Указ соч. С. 80–81.

631

В 1873 г. в академиях было уже 532 студента, в том числе 53 своекоштных, в 1875 г. – 584, в том числе 70 своекоштных, в 1877 г. – 591. По данным всероссийской переписи 1880 г., учащиеся недуховных сословий составляли лишь около 10 % в духовных училищах, в семинариях и академиях их число не превышало в среднем 5 %. В КДА за все десятилетие (1869–1880 гг.) получил образование всего один студент недуховного сословия. См.: Статистика Российской империи. Т. VIII. СПб., 1888. С. 59.

632

Духовное ведомство было озабочено утечкой кадров, Министерство народного просвещения выражало недовольство слабой подготовкой многих семинаристов по предметам общего образования. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1876 г. Д. 79; Сборник постановлений по Министерству народного просвещения. Т. VII. СПб., 1883. № 379.

633

В 1879 г. академии затребовали 134 выпускника семинарий, 150 прибыли волонтерами, было принято, после вступительных экзаменов, 225 человек. См.: Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода по ведомству православного исповедания за 1879 г. С. 148. В Отчете СПбДА, столкнувшейся с абитуриентским наплывом в наибольшей степени, за 1879 г. отмечается «небывалое» увеличение студентов. См.: Отчет о состоянии СПбДА за 1879–1880 уч. г. С. 26. Об этом же: ЖЗС СПбДА за 1879–1880 уч. г. С. 13.

634

К 1883 г. в трех старших академиях должно было стать по 180 казенных стипендий, в Казанской – 160, но в КДА увеличение вакансий было отложено до 1881 г. из-за недостатка помещений. См.: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2903. Л. 1; Из письма профессора КДА А.Д. Воронова преосвященному Савве (Тихомирову), тогда епископу Тверскому: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 110.

635

В 1881 г. наплыв абитуриентов в академии был небывалым: в состав нового курса было затребовано 123 выпускника семинарий, волонтерами явились 237, в академии было принято 315. В 1882 г. были затребованы 130 семинаристов, 265 прибыли волонтерами, было принято 352. К концу 1882 г. в академиях было 1 130 студентов, из них 633 казеннокоштных и 57 стипендиатов. Такой наплыв абитуриентов не был случайностью: в 1883 г. в состав нового курса было затребовано 125 семинаристов, явились волонтерами 247, было принято 254. См.: Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1881 год. СПб., 1882. С. 131; То же за 1882 год. СПб., 1884. С. 155; То же за 1883 год. СПб., 1885. С. 211. КДА, отчасти решив проблему помещений, поставила в 1881 г. рекорд за всю свою историю, приняв в состав нового курса 71 студента.

636

Мысль об учреждении Братства для помощи нуждающимся воспитанникам академии появилась в среде профессоров, была высказана ректором архимандритом Михаилом (Лузиным) в 1877 г., было открыто 26 сентября 1880 г. Первым председателем Общества был избран преосвященный Алексий (Лавров-Платонов), епископ Можайский, бывший профессор МДА. См., например: ЦВ. 1880. № 48. С. 15; Цветков П.И. Братство Преподобного Сергия для вспомоществования нуждающимся студентам и воспитанникам МДА в первое 25-летие (1880–1905). Очерки. Троице-Сергиева Лавра. 1905.

Решение о необходимости учреждения Богоявленского братства было принято корпорацией КДА в 1879 г., в 1882 г. было открыто. См.: Из письма профессора КДА А.Д. Воронова преосвященному Савве (Тихомирову), тогда епископу Тверскому // Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 110.

В КазДА в 1883 г., по ходатайству архиепископа Палладия (Раева), было открыто Общество вспомоществования недостаточным студентам. Первым председателем Общества был ректор академии протоиерей А.П. Владимирский. См.: ПЗС КазДА: за 1881 г. С. 89–91; То же за 1882 г. С. 257–258, 339; То же за 1883 г. С. 52; То же за 1884 г. С. 228, 274; Терновский. Указ соч. С. 311–317.

637

В первые годы действия Устава абитуриентов было мало, и преподавателям давали настоятельную рекомендацию «меньше 3-х… не ставить». См.: ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 20. Л. 7.

638

Даже при плохих ответах на устных экзаменах абитуриент мог быть принят при удачных письменных «рассуждениях». См.: ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 10. Л. 9 об.-10. Из дневника абитуриента МДА 1882 г. С.А. Белокурова: «…о приемных экзаменах: оказывается, что готовиться к ним… не нужно, особенно к устным экзаменам. Устные ответы имеют весьма и весьма небольшое значение, так как все зависит от письменных испытаний – сочинений, балл по которым и имеет решающее значение и для поступления в академию». См.: ОР РГБ. Ф. 23. К. 1. Д. 4. Л. 3.

639

Надзор за этим поручался преподавателям соответствующих наук. См.: Указ Святейшего Синода от 19 сентября 1880 г. за № 3453. Переписка по разработке и введению указа: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1880 г. Д. 25; Учительская служба академистов в духовных училищах // ЦОВ. 1881. № 6. С. 3.

640

Единственные предметы, совпадающие в училищах и академиях – греческий и латинский языки, остальные предметы училищного курса студенты изучали 10 лет назад. Специализация и весь высший богословский курс оказались лишними, к новым специальностям – арифметике, географии, русскому и церковно-славянскому языкам, грамматике – выпускники оказались совершенно неготовыми. Система высшего духовного образования старалась приучить студентов к отвлеченному философско-богословскому мышлению, и некоторые столь отвыкли от конкретного мышления, что перестроиться было очень трудно. Оценить имеющиеся учебники и пособия по училищным предметам или разработать практические методы преподавания было еще сложнее: критериев не было. См.: Учительская служба академистов в духовных училищах // ЦОВ. 1881. № 6. С. 3–5; № 7. С. 3–4; № 8. С. 2–3. См. также: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3068, 3335.

641

Из письма профессора КДА А.Д. Воронова к преосвященному Савве (Тихомирову) от 27 сентября 1881 г.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т 6. С. 512.

Поступали предложения по нормализации сложившейся ситуации: разбивать студентов по окончании 3-го курса на две группы – одних готовить к преподаванию в семинариях, других – к преподаванию в училищах, устроить при академиях семинарии и училища – для практики. Но предвидеть, сколько мест откроется в той или иной сфере, было непросто, и никаких работ по прогнозированию ситуации не предпринималось. Устраивать же экспериментальные «учебные комплексы» академии не соглашались – возлагать на корпорацию еще и ответственность за эти школы, когда столько проблем в самих академиях, да и делать учащихся жертвами эксперимента, казалось неразумным. Обычная нехватка денег сняла вопросы о принципиальных изменениях духовно-учебной структуры и возложила ответственность на совесть студентов и преподавателей академий. См.: Церковный вестник (далее: ЦВ). 1881. № 33. Неофиц. часть. С. 4.

642

Направления докторских исследований чаще всего соответствовали научной и учебной специализации автора, но характер исследований был преимущественно исторический.

643

Уже в самом конце периода действия Устава 1869 г., в апреле 1884 г., защищал докторскую диссертацию доцент СПбДА Н.А. Скабаланович («Византийское государство и Церковь в XI в. от смерти Василия II Болгаробойцы до воцарения Алексия I Комнина» (СПб., 1884)). Хотя была заявлена тема «государство и Церковь», на заседании Совета академии был поднят вопрос о возможности допустить работу, по сути историческую, на соискание степени доктора богословия. И.Е. Троицкий, давая отзыв на эту диссертацию, счел долгом особо отметить «соответствие выбранной диссертантом темы указу Святейшего Синода». См.: ЖЗС СПбДА за 1883–1884 уч. г. С. 213–217.

644

За все время действия Устава 1869 г. лишь один преподаватель воспользовался § 47 Устава о получении степени доктора в одном из русских университетов: профессор КДА Ф.А. Терновский, но он преподавал церковную историю в университете, и историческая степень давала ему профессиональный авторитет.

645

В КДА к 1880 г. все девять наличных ординарных профессоров имели докторскую степень, имели ее даже двое из экстраординарных профессоров, представляя собой «резерв» для ординатур. Но даже после того, как все ординарные профессора были «остепенены» или покинули академии, «служебное» побуждение написания докторских работ оставалось. Экстраординарные профессорские места, не требующие докторской степени, были всегда заняты, и у доцентов была единственная возможность продвижения – получение докторской степени. Разница в окладах – 1 200 руб. у доцента и 3 000 руб. у ординарного профессора – при небогатой жизни преподавателей духовных академий и запрещении Устава 1869 г. исполнять членам корпорации какие-либо еще оплачиваемые должности, были дополнительным стимулом.

646

Научную дискуссию в церковной археологии вызвала магистерская диссертация Н.В. Покровского «Происхождение древнехристианской базилики» (СПб., 1880); в церковной истории – И.С. Пальмова «Гуситское движение. Вопрос о Чаше в Гуситском движении» (СПб., 1881) и др.

647

Магистерские степени без защиты присуждались по особому ходатайству Совета и архиерея, по причине невозможности для диссертанта прибыть на диспут (удаленность от академии, особое служение). Так в 1880 г. была присуждена магистерская степень ректору Зарской семинарии архимандриту Никодиму Милашу (КДА), в 1881 г. – преподавателям Томской ДС И. Яхонтову и Тобольской ДС И. Сырцеву (КазДА). См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1880 г. Д. 58. Л. 1–3; Терновский. Указ соч. С. 107–108.

648

По первому направлению отправлялись обычно те преподаватели, чья наука требовала изучения святынь христианской древности – библейской археологии, библейской истории, церковной археологии и литургики, патрологии. В Европу, для работы в лучших библиотеках и слушания лекций в университетах, полезно было отправиться всем преподавателям духовных академий, но особенно тем, чьи науки имели преимущественное развитие на Западе – церковной истории, археологии, патрологии, философии.

Совет СПбДА за время действия Устава 1869 г. семь раз командировал в заграничные университеты доцентов и приват-доцентов, «для ознакомления с методами преподавания богословских предметов лучшими профессорами». МДА уже в 1872–1873 гг. отправила в длительное путешествие по славянским странам, христианскому Востоку и Италии Е.Е. Голубинского, в 1878–1879 гг. – П.И. Цветкова, для изучения филологических наук в Германии и памятников древности в Италии. КДА регулярно просила об отправлении своих преподавателей за границу, причем киевляне нередко ездили и за свой счет. В 1874–1875 гг. посетил лучшие германские университеты доцент КазДА по кафедре метафизики П.А. Милославский, в 1881–1882 гг. изучил лучшие европейские музеи доцент КазДА по кафедре церковной археологии и литургики Н.Ф. Красносельцев.

649

Е.Е. Голубинский, оценивая главные достижения своей заграничной командировки для развития науки, выделял два главных момента: 1) возможность собственными глазами исследователя увидеть древние памятники зодчества; 2) практически исследовать «церковную жизнь и церковные нравы и обычаи» народов, церковной историей которых он занимается. См.: Голубинский. Воспоминания. С. 209.

Профессор И.С. Бердников в отзыве на отчет Красносельцева отметил: «Было бы желательно, чтобы подобные путешествия с ученой целью людей, преданных науке и умеющих взяться за дело, повторялись почаще и чтобы дело собирания и разработки рукописного церковно-исторического и археологического материала, хранящегося в западных и восточных заграничных библиотеках, доселе почти нетронутое русскими учеными, было поставлено одною из прямых задач высшей православной богословской науки и велось систематически». См.: ПЗС КазДА: за 1884 г. С. 206.

Научная командировка в европейские университеты Н.В. Покровского в 1876–1877 гг. дала новое направление преподаванию церковной археологии в СПбДА: в учебный курс были введены изученные в лучших европейских музеях древнехристианские памятники, элементы наук, отсутствующих в высшем духовном образовании, но необходимых для полноценных занятий археологией. Практические выводы о пользе музеев христианских древностей при учебных заведениях послужили начальным моментом организации Церковно-археологического музея в СПбДА. Аналогичное значение имела командировка Н.Ф. Красносельского для развития церковной археологии и литургики в КазДА.

Командировки 1879–1880 гг. в Берлинский университет приват-доцентов СПбДА по кафедрам греческого и латинского языков Я. Смирнова и А. Садова позволили не только повысить уровень преподавания классических языков, но и ввести в учебный процесс современные достижения в области языкознания и источниковедческой работы с древними текстами. См.: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2867; Там же. Д. 2877; Там же. Д. 2898; Там же. Д. 2909; Там же. Д. 3007; ЖЗС СПбДА за 1880–1881 уч. г. С. 13–18, 143–155, 149–155.

В 1882–1884 гг. был командирован за границу приват-доцент СПбДА И.С. Пальмов, для ознакомления с письменными и материальными памятниками славянских народов. Результатом было открытие при кафедре новой общей церковной истории приват-доцентуры по истории славянских Церквей. Тем самым было положено начало развитию славистики в духовных академиях. См.: ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 735. Л. 1–6; Там же. Д. 738. Л. 1-37. См. также письма Пальмова И.Е. Троицкому: ОР РНБ. Ф. 790 (не до конца разобран).

650

ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 260 и др.

651

В состав Отдела вошли члены корпорации СПбДА: протоиерей И.Л. Янышев, И.Т. Осинин, И.А. Чистович, И.В. Чельцов, М.О. Коялович, А.Л. Катанский, И.Е. Троицкий, позднее – И.Ф. Нильский, Т.В. Барсов, Н.П. Рождественский. См.: Катанский. Указ. соч. // ХЧ. 1916. № 3. С. 301307.

652

Профессор Ф.И. Буслаев на этом съезде ходатайствовал о более широкой постановке церковной археологии в духовных школах, в частности о выделении для этого особых преподавателей в академиях. Профессор МДА П.С. Казанский на это заметил, что «археология – наука для людей богатых или, по крайней мере, достаточных». Цит. по: Покровский Н.В. Желательная постановка церковной археологии в духовных академиях // ХЧ. 1906. Т. I. № 3. С. 340–341.

Показательно, что первые четыре археологических съезда состоялись в городах, имеющих духовные академии: Москве, Петербурге, Киеве, Казани. Это, несомненно, способствовало и вовлечению ученых духовных академий в общенаучные археологические исследования, и более четкой и осознанной формулировке проблем и задач собственно церковной археологии.

653

Общество находилось под главным ведением и покровительством киевского митрополита и председательством ректора академии, состояло из почетных, действительных членов и членов-корреспондентов. К 1873 г. всех членов было 70, к 1881 г. – 154. Общество занималось разработкой материала, поступившего из библиотеки академии в музей, назначало комиссии для осмотра старинных церквей и монастырей, членами Общества составлялись рефераты, иногда предпринимались самостоятельные раскопки.

654

Протоиерей И.Л. Янышев, осматривая предназначенный к закрытию Новгородский земский музей, обнаружил много древних церковных принадлежностей, которые могли бы заложить основание хранилищу древностей в академии. С другой стороны, мысль о необходимости музея пришла приват-доценту СПбДА Н.В. Покровскому при его научных занятиях в заграничных музеях. См.: XXXV Профессор Николай Васильевич Покровский, директор Императорского Археологического института. 1874–1909. Краткий очерк ученой деятельности. СПб., 1909. Автобиография. С. 9. Указом 30 апреля 1879 г. Святейший Синод разрешил учреждение коллекции. Об истории организации музея СПбДА см.: РГИА. Ф. 796. Оп. 160. Д. 282; ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2881. Л. 1-13; Там же. Д. 2935; Там же. Д. 2936; Там же. Д. 3012; Там же. Д. 3034; ЖЗС СПбДА за 1877–1878 уч. г. С. 324–325; То же за 1878–1879 уч. г. С. 89, 172–173; Покровский Н.В. 1809–1909. Церковно-археологический музей Санкт-Петербургской духовной академии. 18791909. СПб., 1909; Вздорнов Г.И. История открытия и изучения русской средневековой живописи: XIX век. М., 1986. С. 187–188.

В отличие от многих образуемых в это время музеев древностей, составляемых из случайных предметов старины, Покровский составлял коллекцию по строгим принципам – тематическому и хронологическому, отражающим полноту состава и историю развития христианского искусства на Руси, ибо преследовал две цели: научную и учебную.

655

Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1881 год. СПб., 1882. С. 136–137. Идея об основании при МДА церковно-археологического музея была впервые высказана в 1870 г Е.Е. Голубинским, в то время экстраординарным профессором Академии. Но официально церковно-археологический музей при МДА был открыт лишь при содействии митрополита Московского Макария (Булгакова) (1879–1882), ревнителя русской старины.

См.: Голубинский. Воспоминания. С. 206; Лавров-Платонов А.Ф. Письма к ректору МДА протоиерею А.В. Горскому // БВ. 1895. Т III. № 9. С. 366, 371; ЖЗС МДА за 1871 г. Сергиев Посад, 1872. С. 150–151, 210. См. также: Голубцов А.П. Церковно-археологический музей при МДА // БВ. 1895. № 4. С. 124–128, 367–368.

656

«Синтетический» перевод, базирующийся как на еврейском, так и на греческом текстах, требовал четко разработанных принципов выбора того или иного текста в конкретных случаях, основанных на текстологическом, филологическом, богословском анализе. Но эти принципы не были выработаны, что вызвало серьезные дискуссии в 1860—1870-х гг. и ряд статей, посвященных сравнительному анализу двух текстов: святителя Феофана (Говорова), профессоров Д.А. Хвольсона, Н.А. Елеонского, И.С. Якимова (все – из СПбДА), П.И. Горского-Платонова, В.Н. Мышцына, И.Н. Корсунского (все – из МДА). Кроме того, последовал ряд монографий и статей по библейской текстологии, исагогике, экзегетике, истории, археологии, апологетике.

657

Перевод осуществляется силами профессоров Е.И. Ловягина, Н.И. Глориантова, И.Е. Троицкого; издание взяла на себя редакция «Христианского чтения». В течение 1873–1878 гг. удалось осуществить 5 выпусков. См.: Собрание древних литургий, восточных и западных, в переводе на русский язык: Вып. 1–5 / Перевод профессоров Е.И. Ловягина, Н.И. Глориантова, И.Е. Троицкого // СПб., 1874–1878 (в прил. в ХЧ, а также отдельными выпусками)

658

Фрагментарные разработки соловецких рукописей в отдельных исследованиях преподавателей и студентов академии не давали возможности ввести эти рукописи в научный оборот и начать их систематическое изучение. Корпорация КазДА составляла проекты изучения и издания, но не имела средств. Средства были выделены Святейшим Синодом, по ходатайству архиепископа Макария (Булгакова), после ревизии 1874 г. С 1875 г. комиссия из восьми преподавателей академии, под председательством профессора П.В. Знаменского, занималась подготовкой полноценного научного издания, в 1882 г. был выпущен первый том, рукописи богословского содержания, к концу 1884 г. – второй, рукописи исторического и канонического содержания. В эти годы многие студенческие диссертации КазДА базировалось на изучении соловецких рукописей: более 30 работ за период 1870–1884 гг. См.: ПЗС КазДА за 1875 г. С. 123; См.: Терновский. Указ соч. С. 42–49.

659

Сборники содержали не только исторические, критические, апологетические, но и методологические сочинения студентов и преподавателей КазДА, а также переводы лучших сочинений по истории мусульманства с немецкого, английского, французского, латинского. К концу 1882 г. было издано 16 сборников и несколько работ отдельно. См.: ПЗС КазДА за 1872 г. С. 58–59; Терновский. Указ соч. С. 53–55.

660

ЦГИА СПБ. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2786. Л. 1–6; Там же. Д. 2808. Л. 1-19; Там же. Д. 2897. Л. 1-14; Там же. Д. 3011. Л. 1-24.

661

Оно стало официальным органом Синода и академии, в неофициальной части печатались статьи членов преподавательской корпорации по актуальным вопросам: Турецкая война, старокатоличество и диалог с ним Русской Православной Церкви, культурная борьба в Германии, проблемы богословской жизни в странах Европы, из внутренней церковной жизни – проблемы отечественного просвещения, борьба классицизма и реализма, распространение нигилизма; переводы из богословской западной литературы. Первый номер «Церковного вестника» вышел 4 января 1875 г., успех превзошел все ожидания. Реализация журнала дала возможность повысить гонорары авторам, среди которых были в основном члены корпорации. С 1 января 1876 г в своей официальной части это был орган Святейшего Синода и СПбДА, в неофициальной – СПбДА. «Христианское чтение» стало ежемесячным приложением к этому новому органу. См.: Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 4. С. 404–408; Чистович. СПбДА за последние 30 лет. С. 169–172. См. также: Лопухин А.П. К 25-летию «Церковного вестника» // ЦБ. 1899. № 52. С. 2–3.

662

Комарова И.И. Церковно-археологические учреждения и охрана памятников культуры в России конца XIX – начала XX в. // Археографический ежегодник за 1990 г. М., 1992. С. 83–102.

663

Б 1878 г. была создана особая комиссия для выработки мер, предупреждающих закрытие журнала. Но продолжали печататься статьи по расколу (наиболее активным автором в этой области был Н.И. Ивановский), мухаммеданству и буддизму (профессоров академии Е.А. Малова, Н.П. Остроумова, М.А. Машанова, В.В. Миротворцева, Н.И. Ильминского и членов миссионерского общества). Редакция продолжала издание церковно-исторических документов: была завершена публикация «Деяний Вселенских Соборов», изданы «Деяния девяти Поместных Соборов». С 1869 г. возобновили печатание толкований блаженного Феофилакта Болгарского на новозаветные книги Священного Писания, публиковались и памятники древне-русской письменности. Редакция была сокращена до одного человека, этими трудами с крайне скудным вознаграждением (450 руб. в год) занимался с 1879 по 1883 г. А.В. Вадковский, а после 1883 г. – Н.Ф. Красносельцев. См.: ПЗС КазДА за 1873 г. С. 288–291.

664

См.: Исторический очерк полувековой жизни и деятельности Московского общества любителей духовного просвещения (1863–1913 гг.) (Юбил. изд.) / Сост. председатель Общества протоиерей Н.Д. Извеков. М., 1913.

665

Инициатором был выпускник СПбДА протоиерей М.И. Соколов. Общество организовывало церковные беседы, собеседования и чтения в учреждениях, печатало и распространяло соответствующую литературу. К деятельности уже на первом этапе старались привлекать преподавателей и студентов СПбДА, но усилия увенчались успехом уже в конце 1880-х гг.

666

По инициативе первого в декабре 1872 г. в Москве открылось противораскольническое Братство святителя Петра, издававшее в 1875–1876 гг. журнал «Братское слово». Второй с 1871 г. вел активные собеседования со старообрядцами в Казани, совершал поездки в другие места, зараженные расколом. Но вовлечь в этот процесс студентов академий было непросто. Практическая деятельность студентов не всегда расценивалась положительно – она отвлекала от учебного процесса, к научной же обработке собранного материала и опыта привлечь студентов было трудно: специализации по истории и полемике с расколом не было.

667

См.: ЦОВ. 1880. № 91. С. 5.

668

Одно из первых свидетельств об уровне ученых-византинистов из духовных академий принадлежало профессору Санкт-Петербургского университета В.Г. Васильевскому. Анализируя сочинение профессора СПбДА И.Е. Троицкого о патриархе Арсении («Арсений, патриарх Никейский и Константинопольский, и арсениты (из истории Восточной Церкви в XIII веке)». СПб, 1873), он отметил не только полное соответствие исследования самым высоким критериям, но и определенную закономерность: И.Е. Троицкий являлся представителем «новых самостоятельных ученых деятелей, явившихся в последнее время в русских духовных академиях» и констатировал их: 1) обширную начитанность в византийской литературе духовной и светской, полную преданность интересам науки и уважение к ее требованиям; 2) просвещенный, человечный и широкий взгляд на историю, на задачи Церкви и государства; 3) литературный талант изложения. Цит. по: Мир русской византинистики. СПб., 2004. С. 11.

669

В 1871 г. был поставлен вопрос о возможности замещения этих кафедр университетскими выпускниками, были разработаны правила приобретения ученых степеней доктора и магистра церковного права в университетах, но в большинстве случаев все же приглашались представители академий. См.: Сборник распоряжений по Министерству народного просвещения. Т. V 1871–1873 гг. СПб., 1881. № 268.

670

Митрополит Исидор, как свидетельствует его дневник, не симпатизировал главным представителям этой традиции – протоиереям И.В. Васильеву и И.Л. Янышеву – и надеялся избежать их членства в Синоде. См.: Исидор (Никольский), митр. Дневник // РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 450. Л. 33, 58 об.; Там же. Д. 451. Л. 185. Но некоторые члены корпорации СПбДА и в последующие годы считали митрополита Исидора сторонником реформы, хотя и «в душе». См.: Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 1. С. 64–67.

671

Письма святителя Иннокентия графу Д.А. Толстому 1869 г. с просьбой отменить вредные нововведения 1867 г., унизившие епископат «подчинением» чиновникам Учебного комитета: РГИА. Ф. 314. Оп. 1. Д. 12. Л. 2 об.-5 об.

672

Вся преобразовательная деятельность графа Д.А. Толстого казалась архиепископу Антонию вредной и даже губительной для Церкви. Владыка ходатайствовал пред Святейшим Синодам о сохранении миссионерских отделений в КазДА, об отделении части уроков по греческому языку в КазДС на преподавание татарского языка. Ходатайства архиепископа Антония удались лишь отчасти – все миссионерские дополнения разрешались во внеклассное время, но в лице обер-прокурора он нажил себе серьезного оппонента. См.: Никанор (Бровкович), архиеп. Моя хиротония // РА. 1871. 1908. № 2. С.180, 182, 194.

673

Речь, сказанная после молебна в храме КазДА 15 августа 1870 г. См.: ПС. 1871. Кн. II. С. 184–186. Архимандрит Никанор сам ревностно занимался наукой: в 1869 г., он был удостоен степени доктора богословия за сочинение «Разбор римского учения о видимом главенстве в Церкви, сделанный на основании Священного Писания и Предания первых веков христианства» (СПб., 1856–1858), видел недостаточность русской богословской науки в специальных научных занятиях.

674

Преосвященного Никанора пугали два момента: 1) отказ от ректоров-монахов, который приведет и к отказу от ректоров-протоиереев, в пользу светских начальников; 2) преобразования духовно-учебной системы в логическом завершении приведут к слиянию академий и семинарий с университетами и гимназиями, что нарушит «принцип нашей Церкви и Царства, которое создано Православием». См.: Никанор (Бровкович), архиеп. Моя хиротония // РА. 1871. 1908. № 2. С. 197–198, 206–207, 244–245, 248; Никанор (Бровкович), архиеп. Из истории ученого монашества 1860-х годов // Русское обозрение (далее: РО). 1896 г. Кн. 1, 2.

675

Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 1. С. 60–61.

676

Особенно содействовали проведению реформы молодые ученые духовных академий, которым привязанность к старым традициям не мешала оценить новое: расширение прав корпорации в решении учебных вопросов, специализация и возможность заниматься наукой, заинтересованность студентов в специальных знаниях, «бурная, живая струя» в учебных занятиях. См.: Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 1. С. 61. Такими же симпатиями пользовался Устав у молодых представителей и других академий.

677

По свидетельству профессора СПбДА А.Л. Катанского, «наиболее общим желанием было изменение в группировке предметов преподавания, образование двух только отделений вместо трех и некоторые другие, менее крупные частности. Но мы были далеки от пожелания относительно перемены общего строя и основных принципов того Устава, который вдохнул новую жизнь в Академию, спаял в одно целое все ее части и направлял ее к многоплодной научной и в то же время широкой церковно-общественной деятельности». См.: Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 5–6. С. 508. Его же статья с конкретными предложениями об изменениях, в сторону усиления богословской составляющей общеобязательного курса и отделений: ЦОВ. 1874. № 45. С. 1–3; № 46. С. 1–3; № 47. С. 1–3 (статья не подписана, но в своих воспоминаниях А.Л. Катанский признает ее своей: Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 1. С. 61).

678

Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 1. С. 61–64. Недовольство занятиями выпускного курса, практическим отделением, постановкой педагогики и патристики выражала большая часть профессоров МДА: заметки С.К. Смирнова, с 1878 г. – протоиерея и ректора: ОР РГБ. Ф.767. К. 2. Д. 31. Л. 1–3.

679

Проводимая в том же 1869 г. реформа по сокращению приходов и причта, семинарская реформа 1867 г., сократившая прием детей в семинарии, вызывали серьезные опасения у многих представителей духовного сословия и давали основание говорить о том, что «граф Толстой подпал под влияние какого-либо врага Отечества и Церкви и невольно служит ему». В такой обстановке реформа духовных академий подтверждала не очень оптимистичные ожидания. См.: Казанский. Переписка // БВ. 1914. Т. II. № 9. С. 69, 73.

680

Наиболее «прогрессивные» издания – например «Церковно-общественный вестник» А.И. Поповицкого, – охотно предоставляли свои страницы сторонникам «реформаторских стремлений», упорно ведущих борьбу с «отживающим порядком вещей». Волна активного обсуждения поднялась в 1876 г., когда официальная духовная печать оповестила о полном успехе проведенной реформы, подтвержденной ревизией архиепископа Макария. См.: К вопросу о секуляризации духовной школы // ЦОВ. 1876. № 136. С. 2–3; № 137. С. 3–5; № 138. С. 5–6; О соединении духовных академий с университетами // ПО. 1872. Т. 1. С. 82–109; Еще о соединении духовных академий с университетами // ПО. 1872. Т. 2. С. 323–338; Б-ской. О секуляризации духовной школы // ПО. 1876. № 10. С. 372–388.

681

Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 150. Газеты с иронией желали графу Толстому «успокоения от понесенных им трудов», вряд ли возможного для того, кто сходит с поприща сопровождаемый «далеко не благословениями общества»; ему и его сподвижникам ставили в вину «бледные лица…. слезы…. бездну отчаяния и скорбь матерей», вызванные, видимо, усилением классицизма в гимназиях. См.: Голос. 1880. № 115. С. 2. Несмотря на критику действия графа Толстого в научно-образовательной области, через два года, в апреле 1882 г., он был избран президентом Академии наук.

682

Восток. 1880. № 43. С. 2.

683

Еще по поводу отставки графа Д.А. Толстого // ЦОВ. 1880. № 57. С. 1–3; № 58. С. 1–3.

684

Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 156. Символично, что решение о назначении К.П. Победоносцева на должность обер-прокурора произошло в то время, когда он паломничал по монастырям. См.: ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 2. Л. 1–1 об.

685

Там же. С. 189, 238, 239–240. Однако, по свидетельству самого К.П. Победоносцева, граф Толстой, будучи спрошенным императором о преемнике, назвал именно Победоносцева. См.: ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 2. Л. 1 об. Интересно, что в июне 1882 г. граф Д.А. Толстой был назначен министром внутренних дел и, как говорили, выбор сделан по совету К.П. Победоносцева. Митрополит Исидор (Никольский) приводит эти сведения в своем дневнике. См.: РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 450. Л. 140.

686

ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 2. Л. 4.

687

Так активный противник реформ 1860-х гг архиепископ Казанский Антоний (Амфитеатров) получил, по ходатайству обер-прокурора, орден святого Александра Невского. Из разговора А.Ф. Гусева, преподавателя Казанской ДС, а впоследствии ординарного профессора КазДА, с епископом Саввой (Тихомировым). См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 240–241.

688

Мнение епископа Олонецкого Палладия (Пьянкова): РГИА. Ф. 797. Оп. 50. Отд. 3. Ст. 5. Д. 182. Ч. II. Л. 11 об.

689

«Многих бед нам наделали ученые легкомысленные священники, в академиях отвыкшие от красоты церковной и от богослужения». См.: Переписка К.П. Победоносцева с преосвященным Никанором, епископом Уфимским // РА. 1915. № 7. С. 147.

690

ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 2. Л. 4.

691

Из письма протоиерея С.К. Смирнова преосвященному Савве (Тихомирову), тогда епископу Тверскому, от 18 июля 1880 г. См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т 6. С. 238–239. См. также: ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 2. Л. 4.

692

В сентябре 1880 г. К.П. Победоносцев запросил у Учебного комитета сведения о числе студентов-монахов и заявивших о желании принять монашество. См.: Ответ председателя Учебного комитета протоиерея И.В. Васильева директору Канцелярии обер-прокурора И.А. Ненарокомову // РГИА. Ф. 797. Оп. 50. Отд. 1, ст. 2. Д. 90. Л. 1–1 об.; Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 236, 239; Письмо к епископу Амвросию (Ключареву) // ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 2. Л. 7.

693

Когда пресса, на основании слухов, попыталась ввести общественность в курс дела, редакциям был дан совет: «…подождать официальных сведений о деле». См.: О пересмотре академического Устава в Киевской духовной академии // ЦОВ. 1881. № 1. С. 3–5; Еще по поводу пересмотра академического Устава в Киевской духовной академии // Там же. № 11. С. 4–5; РГИА. Ф. 797. Оп. 50. Отд. 1, ст. 2. Д. 90. Л. 2–2 об.

694

Официальных сведений о предполагаемых изменениях так и не поступало, но церковная пресса обсуждала доходящие из стен духовных академий сведения о составляемых проектах. МДА предлагала в интересах церковно-исторической науки ввести новые кафедры церковной истории: истории Византийской Церкви и истории славянских Церквей. См.: По поводу предполагаемых изменений в Уставе духовных академий // ПО. 1881. Т. I. № 3. С. 514–550; Письмо секретаря митрополита Московского Макария (Булгакова) Ф.П. Богоявленского ректору МДА протоиерею С.К. Смирнову от 8 декабря 1880 г. // БВ. 1914. № 10–11. С. 463–464; ЦОВ. 1881. № 1. С. 3.

695

Как оказалось, с ректором была согласна лишь небольшая часть преподавательской корпорации КДА. См.: Письмо Н.М. Дроздова А.Д. Беляеву от 18 января 1881 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 10. Л. 27–27 об.

«Прогрессивные» духовно-учебные круги обвинили ректора КДА в «архаической фантазии» и «ультраконсерватизме», а его корпорацию призвали к нравственной ответственности за предлагаемые изменения. Противостояние КДА остальным академиям объяснялось тем, что это единственная академия, сохранившая монашествующего ректора. См.: Из Киева // ЦОВ. 1881. № 1. С. 4.

696

На протяжении всего 1880/81 уч. г. не стихали «брожения» в столичных учебных заведениях, в Москве, в Киеве; участвовали сотни студентов, дело доходило до увольнений. См.: ЦОВ. 1880. № 147. С. 5.

697

Студенты предъявили список требований: необязательное посещение студентами общих молитв, свободный выход из стен академии в город, свободное отлучение из академии. Начальство КДА пошло на некоторые уступки, боясь консолидации с университетскими студентами. Студенты, удовлетворенные достигнутым, держали себя «пока благоприлично», но преподавательская корпорация опасалась, что могут последовать и другие требования, «не столь удобоисполнимые». См.: Письмо И.П. Исаева к А.Д. Беляеву // ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 34. Л. 13–14 об.; Руткевич П., прот. Мои воспоминания о Киевской духовной академии за время с 1879 до 1883 гг. // Киевские ЕВ. 1915. № 12–13 (далее: Руткевич. Указ. соч.) С.293–294; Письмо профессора КДА А.Д. Воронова к преосвященному Савве (Тихомирову) от 22 апреля 1881 г. //: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 423–424; Бронзов. Указ соч. С. 53.

698

Устав 1869 г. обвиняли: во внутренней дезориентации академий, расшатавшей их устои и закрывшей истинные задачи. В деятельности корпораций это проявлялось в демагогии, отвлекающей преподавателей от их непосредственных обязанностей, демократизме и децентрализации, упразднении понятия авторитета начальства. В студенческой жизни «вольная» постановка выпускного курса развратила, сбила с традиционного аскетично-трудового ритма богословских занятий. Попытка во всем соответствовать высшим светским школам, жить в ритме и умонастроениях окружающего общества затмили особую цель духовных академий. «Необходимо произвести изменение в уставах академий и семинарий в том смысле, что не новую делать реформу, а возвратиться, по возможности, к старому», – писал в это время К.П. Победоносцев Е.Ф. Тютчевой. См.: ОР РГБ. Ф. 230. П. 4409. Д. 2. Л. 70 об.-71.

699

Предлагались следующие шаги: в академиях ввести выборность ректоров, ослабив при этом их власть; повысить статус академий в обществе, упразднив в них начала «строгого аскетизма», мешающие развитию необходимых для общественной деятельности качеств, и интегрировать богословскую науку в общую систему науки. См.: Некоторые стороны в положении духовных академий // ЦОВ. 1880. № 144. С. 1–2; № 145. С. 1–2.

700

В июне появилась брошюра обер-прокурора «Доброе слово всем воспитанникам духовных семинарий и академий, по поводу нынешних страшных событий», содержащая, как показалось многим, «слишком серьезную и прямую истину и правду». См.: Письма К.П. Победоносцева к епископу Амвросию (Ключареву) // ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 3. Л. 19 об., 27 об.; Письмо ректора МДА протоиерея С.К. Смирнова преосвященному Савве (Тихомирову) от 10 апреля 1881 г. // Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 415, 468; Исидор (Никольский), митр. Дневник. Запись от 8 июня // РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 450. Л. 13 об.

701

Обзор деятельности Ведомства православного исповедания за время царствования Александра III. СПб., 1901 (далее: Обзор). С. 73–74; РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 450. Л. 13 об.

702

Предложение обер-прокурора от 21 октября 1881 г. за № 5226: РГИА. Ф. 796. Оп. 162. 1 отд. 3 ст. Д. 734. Л. 1-1об. Наместник Александро-Невской лавры архимандрит Симеон сообщал епископу Савве (Тихомирову), что к этому подвигло митрополита Исидора недовольство Советом КазДА, присудившим докторскую степень экстраординарному профессору И.С. Бердникову. См.: Письмо от 30 октября 1881 г. // Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 528. Решение Совета о присуждении ученой степени было утверждено, но синодальное постановление рекомендовало Совету КазДА «обращать внимание не только на научное достоинство сочинения, но и на соответствие его общего направления с духом учения и с достоинством Православной Церкви». Недовольство Святейшего Синода мог вызвать вывод И.С. Бердникова об отношениях власти церковной и власти государственной и различии их интересов: когда церковная власть принимает интересы власти государственной, она изменяет своей сущности. См. указ Святейшего Синода от 21 октября 1881 г.: РГИА. Ф. 796. Оп. 209. Д. 1728. Л. 295–295 об.

703

Наиболее интересны материалы, связанные с подготовкой мнения СПбДА: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2959, 2971. 1880 г. На основании мнений духовных академий был составлен: Свод мнений о недостатках ныне действующего Устава духовных академий и соображений о способах устранения этих недостатков. СПб., 1881 (далее: Свод). Отдельные замечания (СПбДА) см.: РГИА. Ф. 797. Оп. 50. Отд. 1., ст. 2. Д. 90. Л. 37–53.

704

Свод. С. 21–22.

705

Свод. С. 2–7.

706

Священное Писание обоих Заветов, догматическое богословие с историческим изложением догматов, древнюю общую церковную историю, все философские науки, педагогику, еврейский язык с библейской археологией и один из новых языков.

707

Две трети студентов не изучают догматического и нравственного богословия, две трети – общей и русской церковной истории; две трети – пастырского богословия и науки о проповеди. См.: Свод. С. 3.

708

1) Увеличить общеобязательный набор наук за счет включения в него догматического и нравственного богословия, общей и русской церковной истории; 2) сделать при этом общеобязательными также пастырское богословие, науку о проповедничестве и теорию и историю литературы.

709

Свод. С. 84–85.

710

Свод. С. 85–90.

711

Общеобязательными епископ Михаил предлагал сделать: Священное Писание обоих Заветов, основное, догматическое и нравственное богословие, гомилетику, церковную историю общую (древнюю и новую) и русскую, каноническое право, а из небогословских: все философские науки, эстетику и историю литературы, один из древних и один из новых языков. Сформировать две богословские группы – еврейский язык с библейской историей и церковной археологией (гр. 1); сравнительное богословие, патристика и история русского раскола (гр. 2) и две небогословских – физико-математическую и историческую. Каждый студент должен выбрать одну богословскую и одну небогословскую группу для «специального изучения» См.: Свод. С. 59–84.

712

В личном фонде ректора МДА (с 1878 г.) протоиерея С.К. Смирнова сохранился проект составляемого «мнения», с указанием причин желательного выведения педагогики и патристики, практически повторяющих замечания 1867 г.: педагогику трудно признать наукой, по ее малосерьезности и бессодержательности, патристика дублирует разделы догматики, церковной истории и гомилетики и не преподается в семинариях. См.: ОР РГБ. Ф. 767. К. 2. Д. 31. Л. 1–2.

713

Свод. С. 14–15.

714

Аргументация приводилась традиционная: для чтения богословских текстов вполне достаточно семинарских знаний, для подготовки специалистов-филологов необходима особая богословско-филологическая специализация.

715

Свод. С. 7–15.

716

Свод. С. 38–59.

717

Магистерские экзамены бесполезны для тех, кто не пишет диссертацию, у тех, кто пишет, отнимают ценное время. Специальные педагогические занятия парализуются способом назначения на преподавательские должности: студент может быть назначен не на те предметы, по которым он специализировался, а теперь – и в училища, где преподаются предметы, которых нет в академии.

718

Свод. С. 16–21.

719

Свод. С. 30–38.

720

Но недостатки Устава 1869 г. в административном отношении указывались: неполнота власти над академией епархиального архиерея; недостаточно четко определенная власть ректора; излишняя сложность администрации (помощники ректора); второстепенная роль инспектора академии (зависимость от Совета академии). См.: Свод. С. 23–30.

721

Остальные замечания относятся к вопросам формирования преподавательских корпораций и студенческого состава: инспектор академии должен не избираться Советом, а назначаться начальством, инспектор и профессор догматического богословия должны быть лица в священном сане, обязательно проживание студентов в общежитии, своекоштных студентов, не обязанных служить, быть не должно: цель академии – приготовлять просвещенных служителей Церкви и преподавателей духовно-учебных заведений, необходимо обязательное посещение студентами лекций, необходимо указать в Уставе, какие увеселения дозволены студентам: «приличие требует, чтобы жизнь студенческая не была противоположна устройству жизни иноческой».

722

Когда в заседании Синода ему предложено было председательство, он предупредил о своем «устарелом и отсталом взгляде на академическое образование». Но митрополит Исидор объявил, что это «не есть препятствие для делаемого мне поручения», и поручение было принято. Тем не менее, архиепископ Сергий постарался узнать через знакомых лиц, как встречено его назначение в духовно-учебной среде: «не должен…ли принять, и какие меры предосторожности». См.: Письма митрополита Сергия к профессору Н.И. Субботину // БВ. 1914. № 10–11 (юбилейный сборник). С. 482.

723

Например: письма К.П. Победоносцева преосвященному Амвросию (Ключареву), в те годы епископу Дмитровскому, викарию Московской епархии, от 25 декабря 1881 г., 13 января 1882 г. // ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 4. Л. 32–32 об.; Д. 5. Л. 1 об.

724

В документах того времени новое учреждение именуется то «комиссией», то «комитетом»: в дневнике митрополита Исидора, например, в подготовительный период употребляется слово «Комиссия», на заключительном этапе – «Комитет»; в печатных же итоговых документах работы этого учреждения орган везде именуется «Комитетом».

725

Председатель Комитета архиепископ Сергий в одном из заседаний Комитета передал своим сотрудникам недавний разговор с «одним высокопоставленным и преданным Церкви лицом»: лицо удивлялось, узнав, что в составе Комитета по преобразованию духовных академий преобладают светские лица, находя это дурным признаком для духа и характера реформы. Председатель защищал личный характер членов Комитета и их преданность Церкви, но не убедил своего собеседника в несправедливости его недоверия к светскому элементу в церковных делах в целом (22-е заседание от 8 марта 1882 г.) См.: Титов. Указ соч. // ХЧ. 1907. № 4. С. 492–493.

726

Возможно, это было обусловлено тем, что протоиерей Иоанн Янышев как раз в октябре 1881 г. объявил императрице, что по окончании текущего учебного года намерен отказаться от службы в академии, «потому что устал». Говорили о скором назначении о. Иоанна настоятелем малой церкви при Зимнем дворце, вместо тяжело болевшего протоиерея И.В. Рождественского. Это делало вероятным и членство протоиерея Иоанна Янышева в Святейшем Синоде, хотя обер-прокурор надеялся этого избежать. См.: Исидор (Никольский), митр. Дневник. Записи от 28 октября 1881 г. и 7 января 1882 г. // РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 450. Л. 33, 58 об.; ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 5. Л. 1.

727

Но одной из главных причин, побуждавших к скорейшему изменению Устава, было недовольство поведением студентов, поэтому участие в Комитете инспектора столичной академии было вполне логичным.

728

Об этом доверии говорит переписка между К.П. Победоносцевым и профессором И.Е. Троицким, сохранившаяся в личном архиве Троицкого; богословские и церковно-исторические вопросы К.П. старался разрешать у наиболее компетентных знатоков, в трезвые взгляды которых он верил. См.: ЦГИА СПб. Ф. 2182. Оп. 1. Д. 131–165.

729

Архиепископ Сергий даже просил в письме профессора Н.И. Субботина передать В.Д. Кудрявцеву просьбу, чтобы тот, несмотря на нездоровье, «не отказывался» от участия в Комитете. См.: Письма митрополита Сергия к профессору Н.И. Субботину // БВ. 1914. № 10–11 (юбилейный сборник). С. 481.

730

В определенной степени опасения профессора Певницкого подтвердились практикой, и было вполне естественно призвать его к исправлению ошибок Устава 1869 г. См.: ТКДА. 1867. Т II. № 5. С. 253–291.

731

Докторское сочинение профессора И.С. Бердникова «Государственное положение религии в Римско-Византийской империи. Т 1. Государственное положение религии в Римско-Византийской империи до Константина Великого» (Казань, 1881). Профессор Бердников рассматривал отношение христианской Церкви и Римского государства в доконстантиновский период, то есть в период враждебного отношения государственной власти к Церкви. Однако выводы были более радикальны: между гражданской и церковной властью не может быть полного единства; и та, и другая существуют вполне самостоятельно, независимо друг от друга; точки соприкосновения есть и возможны, но это не должно вести к подчинению или вмешательству одной власти в дела другой. То есть: вмешательство гражданской власти в дела Церкви – аномалия. См. Отчет о диспуте И.С. Бердникова (7 июня 1881 г.): ЦВ. 1881. № 30. Неофиц. часть. С. 11–12.

732

Он был в числе профессоров, заявивших об этих ошибках реформы архиепископу Макарию еще во время ревизии 1874 г. Возможно, архиепископ Сергий и К.П. Победоносцев пользовались и этими материалами для подбора состава Комитета. См.: Бердников. Указ соч. С. 12.

733

Выступал он вполне самостоятельно, хотя вряд ли мог сравниться по значимости с «могущественным» Н.А. Сергиевским в Комитете 1868–1869 гг.

734

23 декабря у него был второй удар паралича, 27 декабря он скончался.

735

ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 4. Л. 32

736

Митрополит Исидор предлагал оба места заместить одним лицом, епископом Михаилом (Лузиным): Учебный комитет получил бы председателя в архиерейском достоинстве, которого можно было бы ввести в Синод в качестве присутствующего, не начиная традиции третьего протоиерея в составе Синода. См.: Исидор (Никольский), митр. Дневник. 7 января 1882 г., 10 октября 1882 г. // РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 450. Л. 58 об.; Д. 451. Л. 190 об.

Должность председателя была слишком важна и для обер-прокурора, и у К.П. Победоносцева были свои планы. Первое предложение, на следующий же день после кончины протоиерея Иосифа Васильева, Победоносцев сделал лично ему знакомому епископу Дмитровскому Амвросию (Ключареву), но получил отказ. См.: ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 4. Л. 32–32 об., 33–33 об., 38–39; Д. 5. Л. 1.

737

Приказ Святейшего Синода № 7 от 8 января 1882 г.: РГИА. Ф. 796. Оп. 162. 1 отд. 3 ст. Д. 734. Л. 8. Магистр и бывший преподаватель СПбДА, имеющий семнадцатилетний опыт законоучительства в светском высшем учебном заведении, – протоиерей Алексий Парвов был полезным членом Учебного комитета. Сторонник умеренных взглядов на высшее духовное образование, он вполне подходил к составу проектирующего Комитета, однако не казался ни столичному митрополиту, ни обер-прокурору идеальным лицом для председателя Учебного комитета.

738

Введение новых наук, причем небогословского характера, вызвало возражения некоторых членов Комитета – протоиерея А. Парвова и профессора Троицкого. Профессор философии МДА Кудрявцев – инициатор введения этих наук – предложил согласительную формулу: предоставить Советам духовных академий право вводить эту науку по мере удобства и без увеличения учебных часов. Формула принята большинством (4 против 3 – Нильского, Ненарокомова, Певницкого). Кудрявцев разъяснил, что:

1) нравственная философия необходима для полноты философского курса,

2) философия права есть наука самостоятельная и не может быть заменена историей новейшей философии, хотя бы и дополненной полемикой с существующими в ней мнениями по общим и частным вопросам права.

739

Споры разгорелись вокруг словесности: современная духовная наука стала «пишущей» – студент академии должен не только уметь провести научное исследование, но и дать своему исследованию словесное оформление. Но угроза многопредметности заставила членов Комитета оставить словесность в отделении.

740

В церковно-историческом отделении остались: 1) библейская история; 2) история Западных Церквей; 3) история и обличение русского раскола; 4) гражданская история всеобщая, древняя и новая; 5) русская гражданская история; 6) один из древних и один из новых языков. В церковно-практическом: 1) сравнительное богословие; 2) патристика; 3) церковная археология и литургика; 4) теория словесности и история иностранных литератур; 5) русский и церковно-славянский языки с палеографией и история русской литературы; 6) педагогика; 7) один из древних и один из новых языков.

741

Практическая группа называлась при обсуждениях Комитета церковно-практической или церковно-словесной, в самом Уставе 1884 г. – просто словесной, ибо действительно в ней остались лишь словесные науки.

742

В.Д. Кудрявцев и И.Е. Троицкий настаивали на возвращении физико-математических наук, наряду с естественно-научной апологетикой, в стены духовных академий, это вызвало категорическое возражение архиепископа Сергия и В.Ф. Певницкого: академии должны быть богословскими, на серьезную постановку апологетики как науки сил в академиях не хватит, проблема с преподавателями физико-математических наук уже решается силами университетов. См.: ХЧ. 1907. № 1. С. 33, 38, 39–40.

743

Сначала в состав этого отделения хотели ввести и химию, но затем было решено, что это может повести к введению и других естественных наук, что чрезвычайно расширит круг духовно-академических наук; остановились на варианте Устава 1814 г.

744

ХЧ. 1907. № 1. С. 38.

745

ХЧ. 1907. № 1. С. 36–38.

746

При учреждении КазДА ей была указана миссионерская задача, до 1869 г. миссионерские отделения провели ряд серьезных научных исследований, семинарии, нуждающиеся в преподавателях противомусульманского и противобуддистского направления, были обеспечены кадрами, были разработаны определенные методики, как преподавательские, так и миссионерско-полемические. При Уставе 1869 г. противобуддистское направление фактически прекратило существование, противомусульманское действовало не в прежней силе, серьезные исследования были приостановлены.

747

Так как все были согласны, что серьезное исследование требует времени, пытались сократить число лекций на 4-м курсе, но подсчет показал, что при 22 лекциях на каждом из первых трех курсов, для 4-го курса остается 18 лекций в неделю. И.Е. Троицкий, И.Ф. Нильский, И.С. Бердников, И.А. Ненарокомов отстаивали сохранение специалъного изучения студентами определенных наук: серьезные магистерские исследования, появившиеся после введения Устава 1869 г., фактически подтвердили его полезность. Но В.Д. Кудрявцев оспаривал саму мысль о полезности специализации: она оправдала себя лишь на историческом отделении, на богословском и практическом не привилась. Предложение И.С. Бердникова – давать темы для курсовых диссертаций на 3-м курсе – большинством голосов было отклонено: 3-й курс должен быть посвящен полноценным занятиям. См.: ХЧ. 1907. № 1. С. 41.

748

Решено было ввести по одной проповеди в год для 1-го и 2-го курсов и по две – для 3-го и 4-го. См.: ХЧ. 1907. № 1. С. 42.

749

Все пять профессоров, входящих в состав Комитета, получили докторские степени при действии и по правилам Устава 1869 г.

750

Преосвященный председатель, И.А. Ненарокомов и В.Ф. Певницкий стояли за ограничение степеней богословскими науками, ввиду специальнобогословского характера академий; И.Е. Троицкий, И.Ф. Нильский, В.Д. Кудрявцев желали распространения этого права и на философские науки, ввиду их «широкой постановки» в академиях.

751

Проблема с магистерскими и докторскими степенями была связана и с введением предметов церковной истории и церковного права в российских университетах. Именно в эти годы шла дискуссия о том, какими учеными степенями должны обладать профессора, преподающие эти науки в университетских факультетах: богословскими или специально-гуманитарными. Духовное ведомство настаивало на замещении кафедр учеными, имеющие богословские степени, университеты ставили вопрос о введении особых разрядов степеней – церковной истории и церковного права. В таком случае кандидаты духовных академий, для занятия этих кафедр, должны были бы получать ученые степени в университетах. Введение соответствующих ученых степеней в академиях разрешало эту проблему. В Комитете против специализации степеней, присуждаемых духовными академиями, выступал лишь профессор В.Ф. Певницкий, считая, что не следует вступать на «университетскую» дорогу: богословие едино, дробить его не следует даже на научном уровне.

752

И.Ф. Нильский решительно стоял за сохранение диспутов, мотивируя свое мнение указанием на пользу диспутов 1) для диспутанта как побуждение серьезно относиться к делу; 2) для духовных академий как средство к рассеянию несправедливо сложившихся на их счет предубеждений в обществе; 3) для науки вообще как средство к поддержанию интереса к ней; 4) для богословской науки, в частности, как средство для раскрытия истинных сведений о ней в образованном обществе.

И.Е. Троицкий привел историческую справку: диспуты представляют средневековые, но не только западные, но и восточные учреждения. Они были популярны в Византии, в них принимали участие не только высшие сановники Церкви и государства, но нередко и сами цари. И на средневековых диспутах встречались неудобства, еще в более резких формах, чем в духовных академиях, но к ним так привыкли тогда, что на них не обращали никакого внимания. Ни для кого не унизительно выходить на кафедру и защищать ученую диссертацию, ибо она свидетельствует об уме и знаниях, которые возвышают всякого. Неудобства объясняются новизною дела, и должны пройти после того, как диспуты сделаются обычным явлением жизни духовных академий.

753

Они должны готовиться по программе, составленной Советом, в конце года представлять отчет о своих занятиях. В случае отсутствия вакантной кафедры их должны отправлять на соответствующие кафедры в семинарии, но оттуда могли вызывать в случае открытия подходящей кафедры в одной из академий.

754

В МДА их было немного, в КазДА «вопрос о своекоштных» вовсе не существовал. Но СПбДА и КДА успели осознать неудобства от присутствия своекоштных студентов: не обладая особыми талантами и рвением к учебе (ибо в своекоштные попадали худшие из студентов), они не приносят пользы науке, но вносят дисгармонию в жизнь духовных академий и истощают библиотечные фонды, в ущерб казеннокоштным. Был проектирован жесткий вариант: «в духовных академиях совсем не должно быть своекоштных студентов, живущих на вольных квартирах». См.: Титов. Указ соч. С. 499; Объяснительная записка. С. 40.

755

В Объяснительной записке к проекту Устава выражалось даже сомнение в полезности «братств» и «обществ» для помощи неимущим студентам: создаваясь с человеколюбивой целью, они «покровительствуют ученому нищенству (пролетариату)», молодым людям «без достаточного запаса познаний и без всяких средств к жизни», не имеющих никаких обязательств поступать на духовно-учебную службу или принимать священный сан. Сам факт усиленного притока в академии выпускников семинарий после указа 20 марта 1879 г. был расценен Комитетом как подтверждение того, что большая часть поступающих идут в академии не по призванию и не для пользы Православной Церкви, но для выгод, даваемых высшим образованием. См.: Объяснительная записка. С. 40–41.

756

Проект Устава. § 170.

757

В письме профессора КДА А.Д. Воронова преосвященному Савве (Тихомирову) содержится большая часть основных изменений, вносимых проектом в Устав 1869 г. См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 603604, 768.

758

Исидор (Никольский), митр. Дневник. Запись от 28 апреля 1882 г // РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 450. Л. 115

759

Архиепископ Сергий (Ляпидевский), переведенный летом того же года, «по собственному желанию», на Кишиневскую кафедру, с окончанием дела не спешил, что вызвало даже подозрения митрополита Исидора: не хочет ли архиепископ Сергий «пожить в Петербурге, под предлогом неоконченного дела»? Но сам преосвященный председатель страдал от формулировок и «перестановки параграфов». См.: Исидор (Никольский), митр. Дневник. Запись от 27 сентября 1882 г. // РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 451. Л. 185; Письмо архиепископа Сергия к профессору Н.И. Субботину от 3 июня 1882 г. // БВ. 1914. № 10–11. С. 490.

760

Предлагая лиц, имеющих духовно-учебный опыт: епископа Михаила (Лузина), инспектора КДА архимандрита Сильвестра (Малеванского), Уфимского епископа Никанора (Бровковича). См.: РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 451. Л. 193.

761

Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 768. Назначение протоиерея А.И. Парвова не удовлетворяло многих преподавателей духовных академий: он не имел ни опыта преподавания в духовно-учебных заведениях, ни каких-либо значительных ученых богословских трудов, не занимался даже какой-либо заметной церковной деятельностью. См., например, критическую записку анонимного члена корпорации МДА об Учебном комитете: РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 655. Л. 5 об.-7.

762

Профессора академий – Московской, Киевской, Казанской – пытались узнать о судьбе проекта у члена Учебного комитета И.В. Помяловского. Осенью 1882 г. было недоумение о задержке, весной 1883 г. появились надежды, что «проект не застрянет, и мы не замедлим из Ветхого Завета перейти в Новый», осенью того же года все мечтали, чтобы «дело поскорее окончилось» любым способом. См.: ОР РНБ. Ф. 608. Оп. 1. Д. 987. Л. 1 об., 19, 26–26 об., 34; Там же. Д. 1117. Л. 13, 17–17 об., 23.

763

РГИА. Ф. 796. Оп. 162. 1 отд. 3 ст. Д. 734. Л. 12-156; Там же. Ф. 797. Оп. 50. Отд. 1, ст. 2. Д. 90. Л. 15–15 об., 18–19.

764

Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 825.

765

Некоторые архиереи, по собственной инициативе, привлекли к рассмотрению знакомых профессоров и ректоров академий. См.: ОР РГБ. Ф. 262. К. 38. Д. 73. Л. 17–18; Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 826.

766

См.: список замечаний, составленный преосвященным Саввой (Тихомировым), а также мнения архиепископа Владимирского Феогноста (Лебедева), в письме его викария, епископа Муромского Иакова (Кроткова), к преосвященному Савве, мнение ректора МДА протоиерея С.К. Смирнова. См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 826–831, 839–840 и 838–839 соотв.

Несколько позже – осенью 1883 г. – К.П. Победоносцев просил высказать мнение о проекте нового Устава духовных академий еще нескольких архиереев, в частности архиепископа Харьковского Амвросия (Ключарева). В ответе предлагалось сделать Устав «строгим», при этом Устав 1814 г. назывался «умным». Акцент также был сделан на усилении прав правящего архиерея по отношению к академии, в частности предлагалось даровать архиерею право первоначального выбора членов Правления и Конференции академии: «…только путем частных опросов и совещаний с ректорами и можно отобрать лучших людей». См.: ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 8. Л. 11, 25 об.

767

Епископ Иаков (Кротков), в приватном разговоре с архиепископом Владимирским Феогностом (Лебедевым), заметил: «Устав должен быть рассмотрен и пересмотрен многими. Не спешите соглашаться на введение Устава. Я бы подал голос напечатать Устав в каком-либо журнале и потребовал много сведущих людей…» См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 6. С. 839. Епископ Иаков – один их инициаторов-учредителей и первый председатель Московского общества любителей духовного просвещения, один из основателей Братства святителя Николая в Москве – был сторонником широкого привлечения духовенства к решению церковных дел, в том числе духовно-учебных. Его мнение разделяли не все архиереи: некоторые были согласны с тем, что принимать во внимание следует лишь мнение лиц, того достойных. См. ниже мнение архиепископа Харьковского Амвросия (Ключарева).

768

6 июля 1883 г. обер-прокурор в письме архиепископу Казанскому Палладию (Раеву) высказывал серьезную озабоченность состоянием дела с уже готовым проектом Устава: «…медлить далее невозможно; но, к сожалению, Отцы Члены Святейшего Синода расположены медлить, и в Москве, к сожалению, это выразил тамошний Митрополит всех явственнее». См.: РГИА. Ф. 684. Оп. 1. Д. 34. Л. 1 об.-2. Прим.: митрополит Московский Иоанникий (Руднев), на Московской кафедре с 27.06.1882, 17.11.1891 перемещен на Киевскую кафедру, «в ссылку».

769

Исидор (Никольский), митр. Дневник. Запись от 23 июня 1883 г. // РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 451. Л. 305.

770

Указ Святейшего Синода от 6/15 июля 1883 г. запрещал своекоштным студентам жить вне корпуса академии, за исключением родительского дома. Решение было логичным: этим летом закончился процесс увеличения казенных стипендий, духовное ведомство не испытывало более нужды в кадрах для замещения духовно-учебных мест. Многие преподаватели академий, не соглашаясь с мнением об опасности, исходящей от своекоштных студентов, живших вне стен академий, главную причину сокращения приема видели именно в переполнении духовно-учебной системы кадрами с высшим духовным образованием. См.: РГИА. Ф. 684. Оп. 1. Д. 34. Л. 2; ОР РНБ. Ф. 608. Оп. 1. Д. 1117. Л. 23–23 об.

771

Опыт руководства по церковной истории. Греко-Восточная Церковь в период Вселенских Соборов. Ф.А. Терновский читал церковную историю в Киевском университете, и учебник свой, издаваемый с разрешения Совета университета, предназначал для студентов университетов. Событие имело широкий отклик в печати, вызвало неоднозначную реакцию среди епископата и преподавателей духовных академий, но чрезвычайно расстроило К.П. Победоносцева. На рассмотрение Святейшего Синода была представлена сводка «сомнительных» цитат из «Руководства», среди которых наиболее вызывающей была фраза о том, что «иконоборчество Византийских Императоров» было «политической мудростью», не достигшей цели только по невежеству некоторых фанатиков (цит. по: Исидор (Никольский), митр. Дневник // РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 451. Л. 338 об.-339.

Так как обер-прокурору было доложено, что в этом труде принимал участие и младший брат киевского профессора – доцент КазДА по кафедре церковной истории Сергей Терновский, архиепископу Казанскому Палладию (Раеву) последовал конфиденциальный запрос о происхождении, репутации и благонамеренности младшего Терновского. Однако преосвященный Палладий дал самый положительный отзыв о С.А. Терновском, его преподавательском усердии, чтении лекций в строго православных традициях, скромности; к тому же казанский доцент не имел отношения к одиозному сочинению брата, хотя и находился «под большим влиянием» последнего. См.: РГИА. Ф. 684. Оп. 1. Д. 34. Л. 5–5 об., 8; Там же. Ф. 802. 1884 г. Д. 26. Л. 1–7.

772

ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 5. Л. 20; РГИА. Ф. 1574. Оп. 1. Д. 146. Л. 1–2, 4, 6–8, 7.

773

Но попытки преподавателей духовных академий влиять на общество через популярные журналы, газеты, публичные чтения, и, тем более, привлекать к этому студентов К.П. Победоносцев не одобрял, следуя в этом святителю Филарету (Дроздову). К специальным богословским журналам отношение Победоносцева было более сложным: в 1883 г. он поддержал, хотя не без сомнения, издание журнала «Вера и разум», при Харьковской семинарии, под покровительством архиепископа Амвросия, но в последующие годы критиковал направление журнала МДА «Богословский вестник» и другие специально-богословские журналы. См.: ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 5. Л. 1, 31 об.; Там же. Д. 6. Л. 32; Там же. Д. 8. Л. 19–19 об., 25–25 об.

774

ОР РНБ. Ф. 631. Оп. 1. Д. 26. Л. 25–25 об.

775

О. Иоанн уходил по необходимости, назначенный духовником императора и управляющим придворным духовенством, но не раз говорил в эти дни о наступлении новой эпохи в духовных академиях, которой он уже был не нужен, и болезненно переживал разговоры о необходимости изменить все кардинально. См.: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3005. Л. 1; Бронзов. Указ соч. С. 98.

776

Кандидатов на ректорскую должность было несколько: епископ Михаил (Лузин), Московский викарий епископ Алексий (Лавров-Платонов), ректор Воронежской ДС Димитрий (Самбикин), профессор КазДА иеромонах Антоний (Вадковский), ректор Киевской ДС священник Харисим Орда. См.: РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 451. Л. 305; Там же. Ф. 684. Оп. 1. Д. 34. Л. 1 об., 4.

777

Об этих событиях вспоминал в 1906 г. профессор академии И.С. Пальмов. См.: Журналы и протоколы заседаний Высочайше учрежденного Предсоборного присутствия. Т. IV СПб., 1907. С. 105.

778

ОР РГБ. Ф. 262. К. 26. Д. 5. Л. 22 об., 26 об. См. также: Письмо К.П. Победоносцева к С.А. Рачинскому от 12 октября: ОР РНБ. Ф. 631. Оп. 1. Д. 26. Л. 88 об.

779

О рассмотрении в январе – феврале 1884 г. проектов нового Устава и штатов тремя архиереями – митрополитом Московским Иоанникием (Рудневым), архиепископами Холмско-Варшавским Леонтием (Лебединским) и Тверским Саввой (Тихомировым) – сохранились воспоминания последнего. К архиереям был присоединен обер-прокурором директор его Канцелярии. Заседания комиссии происходили на Троицком подворье, в покоях митрополита Московского. При рассмотрении проекта Устава был внесен ряд изменений и дополнений, причем выявились разногласия участников. По окончании заседаний в конце Масленой недели было решено еще раз собраться на второй неделе Великого поста, для окончания суждения о сделанных замечаниях, но эта встреча так и не состоялась. См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 7. С. 153.

780

К.П. Победоносцев писал архиепископу Сергию (Ляпидевскому), что эти изменения соответствуют замыслам если не всего Комитета, то самого преосвященного Сергия: существенно усилена власть ректора и епархиального архиерея. См.: Письмо от 27 марта 1884 г. // РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 627. Л. 17–17 об.

781

РГИА. Ф. 796. Оп. 162. 1 отд., 3 ст. Д. 734. Л. 158–161 об. В письме к ректору МДА протоиерею С.К. Смирнову преосвященный Савва пишет о принятии Устава кратко и с недовольством: «В последнее пред праздником общее заседание Синода Устав этот был подписан членами Синода и передан обер-прокурору для представления на Высочайшее утверждение. См.: ОР РГБ. Ф. 262. К. 26. Д. 5. Л. 27. В воспоминаниях он приводит причины своего недовольства: «Между тем в конце поста составленный нами проект Устава академий внесен был митрополитом Иоанникием в Святейший Синод для подписания. Митрополиты Исидор и Платон подписали, не заглянувши даже в переписанную набело тетрадь; преосвященный Ярославский Ионафан, не участвовавший в нашей комиссии, хотел было прочитать этот проект, но ему это не удалось. Таким образом подписанный членами Синода проект представлен был чрез обер-прокурора на Высочайшее воззрение и 20 апреля 1884 г. был утвержден. Так-то совершаются у нас столь важные церковно-государственные реформы». См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника. Т. 7. С. 154.

782

Интересно мнение Победоносцева о роли Устава в жизни любого учреждения, в том числе и духовной академии, высказанное им в письме Н.И. Ильминскому вскоре после подписания императором Устава духовных академий: «Разделяю Ваше недоверие к действию уставов и к деятельности комиссий и съездов, тем не менее, уставы требуются как идея всего учреждения, научный план». См.: РГИА. Ф. 1574. Оп. 1. Д. 146. Л. 21.

783

Хронику последних «шагов» проекта можно проследить по Дневнику митрополита Исидора (Никольского): Исидор (Никольский), митр. Дневник // РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 452. Л. 405, 412, 419.

784

ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 191. Л. 4–7.

785

Совет «стеснял распоряжения ректора», при этом «заправляли профессора Малышевский, Терновский и Гуляев». См.: РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 452. Л. 420–421. Студенты КДА тех лет в воспоминаниях выдвигали свою версию падения дисциплины в академии. Замена инспектора – архимандрита Сильвестра (Малеванского) на А.А. Олесницкого, «человека мягкого и доброго», – привела в падению строгой дисциплины. См.: Руткевич. Указ соч. С. 294.

786

Например, на докторском диспуте Н.А. Скабалановича: РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 452. Л. 426 об.

787

Устав православных духовных академий, Высочайше утвержденный 20 апреля 1884 г. Полное собрание законов. Третье собрание (далее: 3 ПСЗ). IV № 2160.

788

Объяснительная записка С. 23, 24.

789

Это неоднократно подчеркивалось в комментариях к Уставу 1884 г. См., например: Объяснительная записка. С. 18–19. Об этом же: Представление проекта обер-прокурором К.П. Победоносцевым императору Александру III: РГИА. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 159. Л. 4–4 об.; Обзор. С. 489–490.

790

В итоге общеобязательными были: 1) введение в круг богословских наук; 2) Священное Писание и библейская история; 3) догматическое богословие; 4) нравственное богословие; 5) гомилетика и история проповедничества; 6) пастырское богословие и педагогика; 7) церковное право; 8) история Вселенской Церкви до разделения Церквей, история Православной Церкви и история Русской Церкви; 9) патристика; 10) церковная археология и литургика; 11) логика и психология; 12) метафизика и история философии (§ 100). Из предметов по выбору к первой – словесной – группе относились: 1) теория словесности и история иностранных литератур; 2) русский и церковно-славянский языки с палеографией и история русской литературы; 3) древнееврейский язык и библейская археология; 4) один древний и один новый языки. Ко второй – исторической – группе относились: 1) история и разбор западных исповеданий; 2) история и обличение русского раскола; 3) гражданская история всеобщая; 4) русская гражданская история; 5) один древний и один новый языки (§ 101).

791

Обзор. С. 503–504.

792

Это мероприятие именовалось «коллоквиумом» и должно было стать более научным, нежели зрелищным и популярным, ограждая высокую богословскую науку от «печальных явлений» в виде «выражений остроумных и шутливых», «рукоплесканий, смеха и шиканья», веселья студентов и досужих зевак. Разделялись понятия популяризации и свидетельства о высоте науки в духовных академиях. См.: Объяснительная записка. С. 33–37; Обзор. С. 506–507.

794

Присуждение докторской степени происходило теперь в Святейшем Синоде, на основании отзывов рецензентов, из академии и из Синода, и обсуждения Совета академии. Но требования к диссертации – сочинение должно быть напечатано, представлять собой особое научное исследование – сохранялись, хотя и с оговоркой: в докторскую степень может быть возведено лицо, «приобретшее известность отличными по своим достоинствам учеными трудами» (§ 142, 143).

795

В комментариях именно такое троякое подразделение высшей степени объяснялось слишком обще: все темы исследований, удостаиваемых докторской богословской степени, могут быть легко отнесены к какому-либо из этих «отделов богословского образования». См.: Обзор. С. 508. Но следует иметь в виду дискуссию о введении ученых степеней церковной истории и церковного права в российских университетах. Введение высших степеней по таким специальностям в духовных академиях давало их обладателям, а, следовательно, духовному ведомству, несомненное преимущественное право на замещение указанных университетских кафедр.

796

Ср.: Устав духовных академий 1869 г. (далее: Устав 1869 г.). § 142.

797

РГИА. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 159. Л. 5 об. Об этом же: Обзор. С. 507.

798

Разумеется, это не лишало возможности любого человека заниматься богословием, писать и печатать научные работы, но при желании получить какую-то научную аттестацию своего научно-богословского уровня он должен был пройти всю образовательно-научную лестницу духовной академии.

799

Было определено им и содержание – из особо назначенных для этого сумм – по 700 руб. на каждого. По окончании стипендиатского года они должны были представить Совету отчет о своих занятиях и могли быть определены на соответствующую их специальным занятиям кафедру, со званием «и.д. доцента», до утверждения в степени магистра. Особой диссертации pro venia legendi для этого не требовалось, но две пробные лекции кандидат должен был прочитать (§ 54–56). Срок получения магистерской степени ограничивался двумя годами. Устав не указывал числа оставляемых, а также не оговаривал, что делать в случае, если соответствующей вакансии в академии не оказалось.

800

Если мнение членов Комитета по этому вопросу было неоднозначным, но при окончательной редакции проекта Устава вопрос уже не стоял: не только К.П. Победоносцеву, но и архиереям, принимавшим участие в пересмотре, закрытость академий виделась спасительной. Богословская наука не может иметь пользы в слабых выпускниках, попадающих в число своекоштных, побуждаемых к поступлению в академии не ревностью к духовному просвещению и пользе Православной Церкви, но выгодами и преимуществами, предоставляемыми окончившим курс в духовных академиях.

801

Ср.: § 86, лит. А, п. 2 Устава 1869 г. относил вопрос о допущении посторонних слушателей в академию к делам, предоставляемых окончательному решению Совета.

802

Из всех академий слышны были жалобы на их скудость и катастрофическую недостаточность для серьезных научных исследований. Новый Устав увеличивал библиотечную сумму с 1 600 до 2 500 руб. на каждую академию в год.

803

Ректор следил за ее содержанием и пополнением, инспектор – за процессом ее использования студентами. Строго оговаривалось: книги, журналы и газеты сомнительного содержания не могут входить в состав студенческой библиотеки, даже при условии пожертвования и бесплатной высылки их авторами и издателями.

804

Власть епархиального архиерея из попечительской стала начальственной, архиерею полагалось наблюдать не только за исполнением в академии Устава, но и за направлением в ней преподавания и воспитания (§ 2, 11–19). Некоторые дела, относящиеся непосредственно к учебному процессу, новый Устав предоставлял утверждению епархиального преосвященного: зачисление в студенты академии, увольнение их из академии по прошениям, допущение посторонних лиц к слушанию лекций, присвоение звания действительного студента (§ 81, п. 1).

Устав усиливал централизацию внутри академии (§ 3, 20–31). Ректору предоставлялось главное наблюдение не только за религиозным и нравственным воспитание студентов и их учебными занятиями, но и за всеми должностными лицами в академии, включая всех профессоров и преподавателей. На ректора же возлагалась теперь цензура периодических изданий академии (§ 31). Ректор даже освобождался от занятия какой-либо кафедры, ввиду увеличившейся его административной нагрузки, лишь должен был читать не более двух лекций в неделю по какой-либо из богословских наук. На усмотрение самого ректора это мог быть или полноценный курс по одной из богословских наук, либо какой-либо ее раздел. (§ 21). Кроме того, не оговаривалась ученая степень ректора.

805

В ведение Правления передавались: дела о проступках студентов, ведомости об их поведении, рассмотрение инструкций для действий помощников инспектора, составление инструкций для врача, избрание должностных лиц, не имеющих отношения к учебному процессу – эконома, врача и почетного блюстителя по хозяйственной части, увольнение в отпуск ректора и инспектора, составление смет по содержанию академии.

806

См., например, записку К.П. Победоносцева при представлении Устава 1884 г.: РГИА. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 159. Л. 4. Об этом же: Обзор. С. 484–485.

807

§ 46 Устава 1869 г.: «Ординарные профессора как богословских, так и прочих наук в академии должны иметь непременно степень доктора: первые – той богословской науки, какую они желают преподавать, а последние – тех богословских наук, которые сродны с избранною ими наукою, преподающеюся в академии…»

§ 47 Устава 1869 г.: «Получивший степень доктора в одном из русских университетов может быть избираем на кафедру в духовной академии, соответствующую его специальности».

808

Уменьшение числа ординарных профессоров было связано с тем, что ректор по новому Уставу не должен был занимать штатной профессорской кафедры.

809

1) По наукам богословским (введение в курс богословских наук, догматическому и нравственному богословию); 2) по Священному Писанию и библейской истории; 3) по пастырскому богословию, педагогике, гомилетике и истории словесности; 4) по церковному праву, литургике и патрологии; 5) по церковной истории – общей и русской, истории западных исповеданий и истории русского раскола; 6) по философии; 7) по гражданской истории – общей и русской; 8) по языкам – русскому и церковно-славянскому, еврейскому с библейской археологией, греческому и латинскому. В каждой группе мог быть только один ординарный профессор; даже если в какой-либо из групп было два доктора богословских наук, а в другой не было ни одного доктора, тем не менее ординатура не могла «передаваться» из группы в группу Причина этого установления приводилась следующая: при Уставе 1869 г. бывало, что целый отдел или класс богословских наук мог не иметь у себя ни одного представителя с высшим профессорским званием. Теперь предполагалось, что распределение ординатур даст каждому научному направлению авторитетного лидера, задающего тон ученому и научному делу.

810

Обзор. С. 515.

811

Устав 1869 г. Прил. к § 117.

812

Подразумевалось, что академии возьмут на себя наблюдение за направлением и ходом учебно-воспитательной части в духовных семинариях, хотя все предложения, связанные с семинариями, должны были представляться на рассмотрение Синода. Следовало понимать, что члены-ревизоры Учебного комитета должны ограничиваться ревизией всех остальных сторон жизни семинарий: воспитательной, хозяйственной, экономической. За Советами духовных академий сохранялось право составлять «предположения» о распределении выпускников духовных академий, хотя и здесь окончательное решение должен был выносить Синод (§ 81, лит. В, п. 2).

813

РГИА. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 159. Л. 1–7 об.

814

Под этим Победоносцев разумел: введение открытого голосования при избрании на преподавательские должности вместо закрытого, как то полагал Устав 1869 г., отмену ограничения преподавательской службы при академиях 25 годами, упразднение института приват-доцентов и введение профессорского стипендиатства.

815

РГИА. Ф. 1604. Оп. 1. Д. 159. Л. 5–5 об.

816

Вместо прежних 420 100 руб. на все четыре академии теперь полагалось 512 900 руб. Сумма, отпускаемая на содержание зданий духовных академий, увеличивалась с 35 200 руб. до 53 800 руб., на содержание казеннокоштных студентов – с 89 600 руб. до 148 300 руб., на библиотеки – с 6 400 руб. до 10 000 руб.

817

Таким образом, студенты, обучавшиеся по Уставу 1869 г. на богословском отделении, должны были прослушать: 1) библейскую историю; 2) гомилетику и историю проповедничества; 3) церковное право; 4) пастырское богословие; 5) церковную археологию и литургику; 6) церковную историю – общую и русскую. Соответственно, студенты, доселе обучавшиеся на церковно-историческом отделении, должны были за этот год прослушать: 1) догматическое богословие; 2) нравственное богословие; 3) гомилетику и историю проповедничества; 4) пастырское богословие; 5) церковное право; 6) патристику; 7) церковную археологию и литургику. Обучавшиеся на церковно-практическом отделении: 1) догматическое богословие; 2) нравственное богословие; 3) патристику; 4) библейскую историю; 5) церковную историю – общую и русскую.

818

Однако сдача экзаменов по этим предметам была оговорена как необходимая. См.: Указ Святейшего Синода от 29 апреля 1884 г. за № 4: РГИА. Ф. 796. Оп. 162. 1 отд. 3 ст. Д. 734. Л. 165–168 об.

819

Профессор МДА И.Д. Мансветов писал в октябре 1884 г. члену Учебного комитета И.В. Помяловскому: «В нашей Академии новый Устав дает себя чувствовать очень сильно. У нас новое распределение учебных часов и предметов. Студенты 4 курса слушают множество разных наук и обременены лекциями, так что для работы над сочинениями имеют не очень-то много времени». См.: ОР РНБ. Ф. 608. Оп. 1. Д. 987. Л. 35 об.; Беляев А.Д.Дневник за 1884 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 1. Д. 12. Л. 294–295, 329, 385; Стадницкий А. Дневник за 1884 г. // ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 510. Л. 14 об.-17 об.

820

В 1886 г. – Н.П. Добронравов; в 1887 г. – священник С.И. Остроумов; в 1890 г. – А.П. Шостьин; в 1891 г. – А.Я. Дородницын; в 1898 г. – С.Д. Маргаритов; в 1904 г. – протоиерей Н.П. Малиновский.

821

В 1894 г. – А.Н. Потехин. При этом следует иметь в виду, что А.Н. Потехин был оставлен профессорским стипендиатом при академии на 1885/86 уч. г., а с 1889 г. состоял и.д. доцента кафедры логики и психологии КазДА. Тема его магистерской диссертации отвечала его специализации в стипендиатский год: при кафедре истории и разбора западных исповеданий, под руководством профессора Н.Я. Беляева.

822

Магистры курса: в 1887 г. – иеромонах Антоний (Храповицкий); в 1888 г. – И А. Орлов. О кандидатских работах 1885 г. см.: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3086. Л. 1–4 об.

823

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1884 г. Д. 41. Л. 1–4.

824

Указ Синода от 8 ноября 1884 г. оставлял апологетику на тех же основаниях, как было разрешено в 1870 г. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1884 г. Д. 41. Л. 2 об.-3; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 167. Л. 14–14 об.

825

Н.Н. Глубоковский, поступивший в МДА в 1884 г., называл введение нового Устава «начавшимся академическим разорением», хотя и признавал, что старая школа выдержала испытание «с достойной честью», продолжая «питаться из источника прежних идеалов». И этими идеалами были «благоговейное почитание науки и серьезный труд ради истины». См.: Глубоковский Н.Н. За тридцать лет (1884–1914 гг.) // Церковно-исторический вестник. № 2–3. 1999. С. 206.

826

В составе этого курса (1884–1888) были талантливые богословы и церковные деятели: И.Т. Никифоровский (f 1895), архиепископ Никон (Софийский), экзарх Грузии (f 1908), епископ Филипп (Бекаревич) (f 1902). См.: Мемуарная записка «Патриарший курс» за подписью «Тихоновец» // РГАЛИ. Ф. 2474. Оп. 1. Д. 26. Л. 1-26. Текст записки был предоставлен автору настоящей работы научным сотрудником ПСТГУ Н.А. Кривошеевой.

827

Так, например, в КазДА из шести приват-доцентов четверо, занимающих штатные кафедры, были оставлены на своих кафедрах в звании и.д. доцентов, а из двух «нештатных», при кафедрах древних языков, – одного, А.В. Говорова, оставили в качестве помощника инспектора, а второй, П.П. Гвоздев, являвшийся инспектором казанской гимназии, просто оставил преподавание в академии. См.: Терновский. Указ соч. С. 276–277.

828

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1884 г. Д. 41. Л. 6-10.

829

Отчет о состоянии КазДА за 1884–1885 уч. г. С. 6–8, 17–18; Терновский. Указ соч. С. 260, 262–263, 276–277.

830

§ 106 Устава духовных академий 1884 г. распределял все кафедры на 8 групп, внутренне сродных, и каждой группе давал вакансию ординарного профессора: 1) богословские науки (введение в курс богословских наук, догматическое и нравственное богословие); 2) Священное Писание с библейской историей; 3) пастырское богословие, педагогика, гомилетика и история словесности; 4) церковное право, литургика и патрология; 5) церковная история – общая и русская, история и разбор западных исповеданий, история и обличение русского раскола; 6) философские науки; 7) гражданская история – общая и русская; 8) языки – русский и церковно-славянский, греческий, латинский, еврейский язык с библейской археологией.

831

Преподавателям-специалистам, начиная с 1884 г., поручалось: 1) руководство подготовкой к печатанию выпускных сочинений, признанных достойными магистерской степени; 2) руководство профессорскими стипендиатами, оставленными при его кафедре; 3) составление инструкций для заграничных научных командировок профессорских стипендиатов и молодых преподавателей, занимающих кафедры «сродных» наук.

832

ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 46. Л. 1–6 об.; Там же. Д. 54. Л. 1–4 об.; ЦГИА СПБ. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3406. Л. 1-12; Там же. Д. 3455. Л. 1–3 об.

833

Защищалось докторское сочинение «История израильского народа в Египте, от поселения в земле Гесем до египетских казней» (СПб., 1884).

834

ЦОВ. 1884. № 64. С. 4. 22 апреля и 7 июня в столичной же академии состоялись последние магистерские диспуты – Г.Г. Труссмана (диссертация «Введение христианства в Лифляндии» (СПб., 1884)) и Ф.А. Тихомирова (диссертация «Трактаты Феофана Прокоповича о Боге едином по существу и Троичном в Лицах» (СПб., 1884)).

835

Однако следует иметь в виду: на последнем магистерском диспуте в МДА 25 января 1884 г. Н.Д. Молчанова (диссертация «Подлинность четвертого Евангелия и отношения его к трем первым Евангелиям» (Тамбов 1883)) прений было мало, оппоненты читали по тетради, что вызвало замечание профессора МДА А.Д. Беляева: «Диспуты, значит, потеряли интерес». См.: Беляев А.Д. Дневник за 1884 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 1. Д. 12. Л. 57–57 об.

836

Беляев А.Д. Дневник за 1884 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 1. Д. 12. Л. 169, 311–311 об.; Арсений (Стадницкий), митр. Дневник за 1884–1885 гг. // ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 510. Л. 17–17 об.; Объяснительная записка. С. 32–38.

837

Были повторены прежние требования к учебному курсу: полнота прочтения всех разделов, традиционно-лекционная форма, надежность сведений, теорий и идей, сообщаемых преподавателями. Рекомендовано было не вводить в учебные курсы специфические научные идеи, непроверенные гипотезы и методы, не критиковать общепринятые в православной традиции положения. Академия, как и любая школа, должна закладывать фундамент, полноценный, надежный, защищенный от случайных, нетвердых «камней».

838

Эти проблемы, встававшие еще в период действия Устава 1869 г., в условиях нового Устава обострились и настоятельно требовали решения. В университетах – и западно-европейских, и российских – система чтения общих и специальных курсов по основным факультетским предметам была уже хорошо отработана. Каждый профессор, читающий общий курс, имел возможность изложить в виде специального курса результаты своих научных изысканий. В академиях выделения из общих курсов специальных разделов – «избранных глав» – не произошло ни при Уставе 1869 г., ни при Уставе 1884 г. При этом сами преподаватели, желая излагать специальные разделы, отстаивали обычно увеличение объема общих курсов.

839

И теперь не всегда научная специализация преподавателя в точности совпадала с занимаемой им кафедрой, но Советы академий старались устанавливать такое соответствие, и в большинстве случаев это удавалось. Профессор СПбДА И.Е. Троицкий – «корифей русских византинистов» (ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 267. Л. 2) – с 1863 г. занимал кафедру новой общей церковной истории, а по введении Устава 1884 г. занял кафедру истории и разбора западных исповеданий. В.Н. Мышцын, с 1894 г. занимавший в МДА кафедру Священного Писания Ветхого Завета, научные изыскания проводил в иных областях богословия: сперва в новозаветной экзегетике (маг. дисс. «Учение святого Апостола Павла о законе дел и законе веры» (Сергиев Посад, 1894)), затем – в области канонического права (доктор церковного права, дисс. «Устройство христианской Церкви в первые два века» (Сергиев Посад, 1909)). Иногда преподавателю удавалось поменять кафедру с целью приближения ее к своей научной специализации: например, в МДА П.В. Тихомиров, в 1895 г. оставленный и.д. доцента по кафедре еврейского языка и библейской археологии, в 1898 г. был переведен по прошению на кафедру истории философии.

Бывали по-прежнему случайные попадания на кафедры, но это обуславливалось особыми обстоятельствами: так был определен на преподавание библейской истории инспектор МДА архимандрит Арсений (Стадницкий), написавший магистерскую, а затем и докторскую, работы по истории Молдавской Церкви.

Иногда, напротив, предмет преподавания становился и новой научной специализацией. Так Н.Н. Глубоковский, в год профессорского стипендиатства специализировавшийся по истории Древней Церкви и написавший под руководством А.П. Лебедева магистерскую диссертацию («Блаженный Феодорит, епископ Кирский. Его жизнь и литературная деятельность» (М., 1890)), попав в СПбДА на кафедру Священного Писания Нового Завета, сменил сферу научных изысканий и написал докторскую диссертацию «Благовестие святого Апостола Павла по его происхождению и существу» (СПб., 1897).

840

Об этом свидетельствуют лекционные курсы и программы экзаменов второй половины 1890-х гг. по предметам разных направлений: Священному Писанию, библейской истории, церковному праву, церковной истории, патристике, истории проповедничества и гомилетики: ЦГИА СПБ. Ф. 277. Оп. 3. Д. 92; ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 1013, 1019, 1092, 1093, 1094, 1095 и др. Так строилось большинство специальных курсов в зарубежных и отечественных университетах. Но университетские курсы сопровождались семинарскими занятиями, где студенты, при исполнении заданий (доклады, рефераты, небольшие исследования), работали с источниками и литературой, предложенной профессором. В академиях такие занятия отсутствовали. См.: Письма студента В. Троицкого // ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 37. Л. 48–48 об.

841

Одним из наиболее ярких примеров являлся профессор СПбДА Н.В. Покровский: научные командировки в зарубежные университеты и музеи, контакты с русскими и иностранными археологами позволили ему не только стать специалистом и сделать вклад в развитие церковной науки, но и поставить преподавание церковной археологии и литургики в академии на новый уровень. Профессорский стипендиат КазДА И.И. Соколов, получивший возможность дополнительного образования в столичных духовной академии и университете, стал не только ученым-византинистом, но и создал определенное учебно-научное направление в СПбДА.

842

Изменения структуры учебного плана в условиях духовно-учебной системы могли проводиться только централизованно, и преподавательская среда ограничивалась лишь разработкой проектов по этому вопросу. Первое предъявление этих проектов произошло при задуманной корректировке Устава в 1895–1896 гг., вторая – в 1906 г.

843

См., например, «План изучения научных приемов, практикуемых церковными историками при изложении церковной истории», сравнительные схемы преподавания отдельных предметов в СПбДА, МДА, КДА, В.В. Болотова: ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 7. Л. 1–2; Там же. Д. 9. Л. 1-14.

844

См.: МуретовМ.Д. Новый Завет как предмет православно-богословского изучения. Сергиев Посад, 1915 (переизд.: Муретов М.Д. Избранные труды. М., 2003. С. 33–149); Мышцын В.Н. Библейское богословие с православной точки зрения // БВ. 1894. Т. 3. № 7. С. 55–60 и др. См. также: рассуждение В.В. Болотова 1891 г. в письмах Н.Н. Глубоковскому о том, какими особыми качествами должен обладить преподаватель кафедры Священного Писания: ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 181. Л. 14–15 об., 28–28 об. и др. В целом состав кафедр библеистики в 1890-1900-х гг. оценивался высоко в кругах преподавателей духовных академий, мало склонных в эти годы к завышенной самооценке. Профессор КазДА по Священному Писанию Нового Завета М.И. Богословский, ставя перед своим коллегой по кафедре из СПбДА, Н.Н. Глубоковским, в марте 1906 г. вопрос о русском переводе Библии с LXX, отмечал небывало сильный состав кафедр библеистики в духовных академиях в это время – Н.Н. Глубоковский, М.Д. Муретов, В.П. Рыбинский, П.А. Юнгеров и их глубокие знания в языковедении. См.: ОР РНБ. Ф. 194. Оп. 1. Д. 339. Л. 22.

Но разбор критических гипотез западных библеистов часто превалирует в учебных курсах: анализу в меньшей мере последует синтез, курсы оказываются зависимыми от западной проблематики.

845

Некоторыми членами корпораций (И.Г Троицкий, СПбДА) настойчиво предлагается расширить историко-библейскую составляющую, введением особого предмета «Земная жизнь Спасителя», другие отрицают возможность православной постановки этого предмета (Н.Н. Глубоковский, СПбДА). Некоторые преподаватели видели в этом предмете недостающую апологетику, стараясь по возможности учесть новые научные данные в области геологии и археологии. Появилось несколько новых курсов: наиболее фундаментальные – профессора А.П. Лопухина, со множеством снимков археологических памятников – библейских святынь и библейских мест: Лопухин А.П. Руководство к Библейской истории Ветхого и Нового Завета: В 2 т. СПб., 1888–1889; Его же. Библейская история при свете новейших исследований и открытий. Ветхий Завет: В 2 т. СПб., 1889–1890.

846

Стали появляться монографические научные исследования преподавателей и выпускников по отдельным периодам библейской истории, отдельным сторонам религиозной жизни и вероучения избранного народа. Постепенно создаются и новые учебные курсы: в СПбДА Ф.Г. Елеонский, в КДА Ф.Я. Покровский, в МДА на исходе периода – А.И. Покровский. Среди преподавателей духовных академий, занимающих кафедры библейской истории и Священного Писания Ветхого Завета, в 1890-х гг. развернулась дискуссия на тему: что такое библейская история? Я.А. Богородский и А.П. Смирнов (КазДА) отстаивали традиционный описательно-апологетический способ изложения, им оппонировали сторонники западной традиции – А.П. Лопухин и И.Г. Троицкий (СПбДА). См.: Богородский Я.А. Что такое библейская история? // ПС. 1890. Т. II. С. 158–168; ЛопухинА.П. К вопросу о том, что такое библейская история // ЦВ. 1890. № 39, 40; Библейская история при свете новейших исследований и открытий. Т. 3. СПб., 1895. Прил.

847

Способствовала этому накоплению материалов деятельность ученых из духовных академий в Православном Палестинском обществе и Российском Археологическом институте в Константинополе, проводивших научные раскопки в Святой Земле в 1880—1900-х гг., привлекаются внебиблейские свидетельства (ассиро-вавилонские раскопки, данные египтологии). В лекции вводятся новые факты и идеи, преподаватели-специалисты – А.А. Олесницкий (КДА), И.Г. Троицкий (СПбДА) занимаются их систематизацией. Появляется значительное число магистерских и кандидатских работ на библейско-археологические темы. См.: Дмитриевский А.А. ИППО и его деятельность за истекшую четверть века (1882–1907). СПб., 1907 и др.

В 1890—1900-е гг. внимание молодых исследователей, недавних выпускников духовных академий, привлекают темы «синтетические», из области библейской догматики и патрологической библеистики, связи иудейского вероучения с современными верованиями других народов.

848

Темы, предлагаемые студентам для семестровых сочинений, носили, по преимуществу, старый «рассудительный» характер, для курсовых – историко-догматический характер. Предлагалась коррекция исторического метода – генетический метод (А.И. Введенский, МДА). Догматисты А.Л. Катанский (СПбДА) и А.Д. Беляев (МДА) обращали внимание на общее падение интереса к теоретическому богословию: «…протестантство сдвинуло христианское учение на практическую почву», призыв к жизненному постижению Божественных догматов ставит под сомнение догматику как науку. См.: Введенский А.И. Сравнительная оценка догматических систем высокопреосвященного митрополита Макария и архимандрита (епископа) Сильвестра // ЧОЛДП. 1886. Кн. 2–4; Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 3. С. 289290; Беляев А.Д. Дневник за 1895 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 2. Д. 3. Л. 38 об., 57; Дневник за 1896 г. // Там же. К. 2. Д. 4. Л. 22.

849

Специфический курс протоиерея И.Л. Янышева, подвергнутый критике, не привился в других академиях. Избранный на кафедру в 1894 г. ученик протоиерея Иоанна А.А. Бронзов постарался исполнить заветы учителя и использовать в своем курсе лучшие достижения западного нравственного богословия. Однако этот подход – некритическое использование немецких и французских сочинений, показывающее схоластичность мышления, – критиковался многими членами корпорации, в частности В.В. Болотовым: «…не внес ни малейшего участия… как мыслитель, старался всячески обойти кругом да около все пункты, где помыслить приходилось бы». ПФА РАН. Ф. 105. Оп. 2. Д. 21. Л. 6–6 об. Наиболее последователен был профессор нравственного богословия КДА М.А. Олесницкий: он на основе читаемых лекций издал несколько учебников, представив в 1897 г. систематический учебный курс в качестве докторской диссертации.

850

Встала задача: не стать «историей древне-христианской литературы», то есть, давая православно-богословскую оценку памятников христианской письменности, отмечать преемство, непрерывное развитие и внутреннее согласие в ходе исторического раскрытия церковного предания, то есть соединения патрологии с патристикой. К концу периода патрологи всех четырех духовных академий, отчасти разрешив методологические проблемы, стабилизировали учебные курсы. См.: Налимов Т.А. Записки по патристике. СПб., 1898 (литогр.); Попов И.В. Конспект лекций по патрологии. М., 1900; под конец периода появляются курсы Сагарды Н.И. (СПбДА) и Епифановича С.Л. (КДА).

851

Это вызывало неудовлетворенность у студентов, интересующихся современным состоянием братских Церквей. Кроме того, частые запросы от имени высшей церковной и государственной власти к профессорам-специалистам – И.Е. Троицкому, В.В. Болотову, И.С. Пальмову, затем А.И. Бриллиантову – показывали актуальность исследований в этой области и необходимость готовить специалистов по истории отдельных Поместных Церквей. См., например, частые вопросы обер-прокурора К.П. Победоносцева о проблемах в отношениях с Константинопольским Патриархатом, со славянскими Церквами к И.Е. Троицкому и И.С. Пальмову: ЦГИА СПб. Ф. 2182. Оп. 1. Д. 138, 151–164; ОР РНБ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 219–241.

852

Негласная дискуссия велась между церковно-историческими школами СПбДА и МДА: первую половину периода – между В.В. Болотовым и A. П. Лебедевым, вторую – между А.А. Спасским и А.И. Бриллиантовым.

B. В. Болотов выдвигал методологические критерии церковной истории: 1) научно-объективное историческое знание («искусство наводить справки»), основанное на непосредственной работе с первоисточниками и умении восходить от частного к общему; с учетом при этом: 2) «голоса Церкви» как «предмета веры для всех» и 3) церковно-конфессиональной точки зрения. См.: Письмо Д.А. Лебедеву от 15 февраля 1894 г. // ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 2. Д. 28. Л. 23 об.; Болотов В.В. Собрание церковно-исторических трудов. Т. 2. М., 2000. С. 34, 38.

Авторами лекционных курсов в этот период активно используются исторические методы (византологии, славяноведения), филологические методы (в работе с источниками), в том числе палеографии и сравнительного языкознания, вспомогательные исторические дисциплины (хронология, метрология, география).

853

Закрытие Уставом 1884 г. кафедры славянских наречий лишало богословскую науку возможности развития славистики; СПбДА, использовав § 104 Устава, ходатайствовала об учреждении церковно-исторической, а не филологической кафедры славянского направления. Идею учреждения кафедры поддержал и К.П. Победоносцев. Академии опередили университеты: лишь в 1899 г. В.И. Ламанским был составлен проект о разделении славяноведения на «сравнительную грамматику славянских языков» и «историю славянских земель и народов», ибо филологический и исторический подходы должны иметь самостоятельность. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1884 г. Д. 38; ЦГИА СПб. Ф. 14. Оп. 2. Д. 1384. Л. 4-16 об.

854

РГИА. Ф. 802. Оп. 10. 1902 г. Д. 77. Л. 1-13. См. также: Мнение профессоров СПбДА по истории Церкви А.И. Бриллиантова и церковной археологии и литургики Н.В. Покровского по вопросу о включении истории Грузинской Церкви и истории восточных христианских общин в число дисциплин, изучаемых в духовных академиях // ЖЗС СПбДА за 1901–1902 уч. г. СПб., 1902. С. 296–299, 300–304 соотв.

855

Предмет к концу 1880-х– началу 1890-х гг. был хорошо обеспечен учебными пособиями, но среди канонистов неоднократно возникают дискуссии о соотношении, с одной стороны, церковного права с юриспруденцией, с другой стороны, – места церковного права в богословских науках (дискуссия профессоров КДА П.А. Лашкарева и КазДА И.С. Бердникова). См.: Лошкарев П.А. Право церковное в его основах, видах и источниках. Киев, 1889 (изучение права Православной Церкви должно быть поставлено на почву античной юриспруденции и вестись с точки зрения юридических принципов римско-византийских императоров и древних отцов Церкви); его оппонент: Бердников И.С. Архаическое направление в церковном праве. Казань, 1896. См. также: Богословский М. Курс общего церковного права. М., 1885; Бердников И.С. Курс церковного права. Казань, 1888; Заозерский И.А. Историческое обозрение источников права Православной Церкви. Вып. 1. М., 1891; Остроумов М. Введение в православное церковное право. Т. 1. Харьков, 1893 и др.

856

Большинство преподавателей, начиная усердно работать по обоим направлениям, вынуждены были остановиться на последовательном совершенствовании одного. Выбиралась чаще литургика: новооткрытые памятники, открывшийся доступ к греческим и итальянским библиотекам и архивам, рукописям афонских монастырей определял направление исследований и расширение учебного курса. Единственной академией, подробно развивавшей церковную археологию, была СПбДА, в лице Н.В. Покровского.

857

В 1881–1887 гг. особые «противораскольнические-противосектантские» кафедры были учреждены в духовных семинариях. Определением Святейшего Синода от 28.07.1886 во всех духовных семинариях учреждались самостоятельные штатные кафедры истории и обличения раскола и сектантства. Это делало необходимым и особую подготовку преподавателей по этим кафедрам в академиях. К новоучрежденным кафедрам присоединялось преподавание сравнительного богословия. См.: ЦГИА СПБ. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3191. Л. 1–5 об.; Извлечение из Всеподданнейшего отчета обер-прокурора Святейшего Синода за 1881 год. СПб., 1882. С. 152; То же за 1886 год. СПб., 1888. С. 143–147. См. также: ОР РГБ. Ф. 23. К. 1. Д. 10. Л. 1–1 об.

858

Свидетельством этого является переписка К.П. Победоносцева с профессором-расколоведом МДА Н.И. Субботиным. См.: Субботин Н.И. Переписка профессора Н.И. Субботина, преимущественно неизданная, как материал для истории раскола и отношения к нему Православия (1865–1904 гг.) Изд., введ. и комм. В.С. Маркова // ЧОИДР. 1915. Кн. 1 (252) (далее: Субботин. Переписка).

859

Аргумент был приведен «пастырский»: эти знания необходимы каждому священнику, окончившему высший богословский курс. Общеобязательность разбора западных исповеданий была обоснована двумя положениями: 1) распространение иноконфессионального влияния и новый этап межконфессиональных диалогов; 2) соединение в семинариях преподавания истории и обличения раскола в одну кафедру со сравнительным богословием. См.: Всеподданнейший отчет обер-прокурора Св. Синода за 1896 и 1897 годы. СПб., 1899. С. 188–189; Отчет о состоянии Московской духовной академии за 1896–1897 уч. год. С. 12; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 249. Л. 2–4.

860

Ивановский Н.И. пытался сочетать в своих учебных пособиях исторический материал, теоретические выводы и практические наблюдения. См. его учебники: Руководство по истории и обличению старообрядческого раскола. Ч. I. История раскола. Казань, 1886; 2 изд. 1887; Ч. II и III: Обличение раскола с присовокуплением сведений о сектах рационалистических и мистических. Казань, 1887; 2-е изд.: Там же, 1888.

861

Примером может служить выпускник и профессорский стипендиат СПбДА И.Т. Никифоровский – основательный знаток раскола, успевший, несмотря на раннюю кончину (| 1895), досконально исследовать новый толк в расколе, появившийся в Самарской епархии. См.: Никифоровский И.Т. «К истории Славяно-Беловодской иерархии» (Самара, 1891); Его же. «Разбор ответов, данных беспоповцами пригорода Белого Яра на предложенные им вопросы, и ответ на двенадцать их вопросов» (Самара, 1893). Такие же надежды возлагал профессор МДА Н.И. Субботин на одного из лучших студентов 1889 г. выпуска – И.В. Арсеньева, писавшего кандидатское сочинение «по расколу»: «О равночестном почитании Святого Креста четвероконечно-го и осьмиконечного» (М., 1889). См. письма Н.И. Субботина К.П. Победоносцеву об Арсеньеве: Субботин. Переписка. С. 514–516.

862

20 сентября 1889 г. состоялось определение Святейшего Синода: обличение еретиков ввести в круг предметов, преподаваемых в духовных академиях. Среди наиболее опасных и активных сект назывались: субботники, хлысты, скопцы, духоборцы, молокане, баптисты и штундисты. См.: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3172. Л. 1–7 об.; ЖЗС СПбДА за 1889–1890 уч. г. С. 9193. Но отдельной кафедры по изучению сект при действии Устава 1884 г. так и не было введено.

863

На некоторых курсах доходило до 12 студентов, пишущих выпускное сочинение по миссионерским предметам. Темы кандидатских диссертаций, написанных на миссионерские темы в 1884–1892 гг., см.: Терновский. Указ соч. С. 326–327. См. также Приложение настоящей работы: магистерские диссертации на миссионерские темы.

864

Примером может служить И.И. Ястребов (будущий епископ Иннокентий, ректор КДА), не только переведший за год своего профессорского стипендиатства на разговорный калмыцкий язык 11 книг Священного Писания, но и сделавший серьезные успехи в изучении языка, быта и народного творчества калмыков. Его труды, по отзыву специалистов, обещали стать «ценным вкладом в калмыковедение». См.: ПЗС КазДА за 1893 г. С. 265.

865

Отчет о состоянии КазДА за 1888–1889 уч.г. С. 31–39. На курсы принимались не только постоянные слушатели, но и проезжающие через Казань миссионеры-практики (которым разрешалось для этого задерживаться в Казани на более или менее продолжительный срок), а также священники инородческих приходов.

866

На 50-летнем юбилее прозвучало предложение о «распределении» миссионерских задач между академиями: «Санкт-Петербургская духовная академия, стоящая ближе других академий к протестантскому западу Европы, должна ограждать родную Церковь от наплыва протестантских и рациональных идей и доктрин; Московская, находящаяся в центре России, где свили себе гнездо все роды обрядовых расколов и духоборческих сект, защищает родное Православие от их ядоносных учений; Киевская, окруженная папизмом и штундизмом, стоит на страже против этих религиозных мудрований; и Казанская, обитающая среди поклонников арабского лжепророка, ведет борьбу с догматическими последователями исламизма». См.: 50-летие Казанской духовной академии // ПС. 1892. Т. III. № 12. С. 464.

867

ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3065. Л. 1–5; Там же. Д. 3102. Л. 1–6; Там же. Д. 3136. Л. 1–5; Там же. Д. 3173. Л. 1–5; Там же. Д. 3189. Л. 1–6.

868

В СПбДА это движение активизировалось в 1885 г., с приходом инспектора, с 1887 г. ректора, архимандрита (епископа) Антония (Вадковского), в МДА – в 1890 г., с приходом ректора архимандрита Антония (Храповицкого), в КазДА – с его же приходом, в 1895 г.

869

В кругах преподавателей духовных академий в эти годы обсуждалось пожелание митрополитов Филарета (Дроздова) и Григория (Постникова), высказанное в 1857 г.: устраивать общества проповедников, но вне духовно-учебных заведений, включать туда выпускников, но не учащихся духовных школ. См.: ГАРФ. Ф. 1099. Оп. 1. Д. 676. Л. 13–14.

870

Был даже разработан проект «реформы естественно-научной апологетики», но не получил утверждения. См.: Письмо профессора МДА И.В. Попова бывшему ректору МДА епископу Арсению (Стадницкому) от 13 декабря 1904 г. // ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 400. Л. 37–41; Письмо профессора МДА В.А. Соколова бывшему ректору МДА епископу Арсению (Стадницкому) от 6 ноября 1904 г. // ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 445. Л. 37–41. Об этом же: Заседание Совета МДА от 23.09.1904 // ЖЗС МДА за 1904 г. С. 278–282.

Вскоре сама кафедра была упразднена, с заменой ее на кафедру истории и обличения русского сектанства, как более актуальной для нужд Московской епархии. Однако реально кафедра действовала лишь с 1912 г. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 10. 1905 г. Д. 30. Л. 1–5; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 315.

871

Наиболее радикален был проект Н.Н. Глубоковского о превращении духовных академий в апологетические институты Православной Церкви, при передаче собственно научных богословских исследований проектируемым богословским университетским факультетам. См.: Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе. М., 2004. Ч. 2. С. 312–313.

872

Акцент, таким образом, смещается с педагогической задачи на научную.

873

1) Решение Устава 1814 г. – учебная равноценность небогословских наук по отношению к богословским, при запрещении заниматься ими специально, – было неустойчивым и вызывало критику (святителя Филарета (Дроздова), архиепископа Иннокентия (Борисова)). 2) Предложение проекта 1868 г. и архиепископа Макария (Булгакова) – давать в духовных академиях ученые степени по небогословским наукам – противоречило с исключительной целью прямого богословского служения академий, да и вряд ли было возможно в академиях полноценное научное развитие небогословских наук наравне с университетами. 3) Положение, созданное Уставами 1869 и 1884 гг., также было неудовлетворительно, ибо: а) требование к преподавателям-специалистам небогословских наук представлять диссертации на богословские темы приводило к профанации научной работы, разрешение представлять диссертации на небогословские темы – к критике со стороны высшего церковного начальства (ревизия 1874–1875 гг., «Правила» 1889 г.), б) равноценность учебной постановки небогословских и богословских наук лишала академии целевой определенности. 4) Призывы к «вспомогательной» постановке небогословских наук критиковались, ибо унижали достоинство этих наук и неизбежно приводили бы к понижению уровня их преподавания.

874

В.О. Ключевский, имеющий за плечами университетскую школу, давал иногда коллегам ценные методические советы. См.: Заозерский Н. Двадцатипятилетие профессорской службы В.О. Ключевского в МДА. Сергиев Посад, 1897. С. 2, 8, 10; Богословский М. Памяти В.О. Ключевского. М., 1912. С. 5–7, 12–13 и др.

875

В учебные планы университетов и филологических институтов в 1880-х – 1890-х гг. вводилось сравнительное языкознание, и нововведение имело успех. Предлагалось подобное нововведение и для академий. См.: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3055. Л. 1-11.

876

Обзор. С. 520. См. также: Извлечение из ПЗС КДА за 1889–1890 уч. г. С. 64–66.

877

Оппоненты приводили известные факты, свидетельствующие о том, что даже в «золотой век» академий – при действии Устава 1814 г. – при обязательности еврейского языка реально знали его единицы из студентов духовных академий, что трудоемкий предмет сделает непосильным перегруженный учебный план. Святейший Синод принял гибкое решение, освободив от введения нового общеобязательного предмета КазДА. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1886 г Д. 31. Л. 1-15; ЦГИА СПБ. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3154. Л. 1–5 об.

878

Обзор. С. 514–515.

879

Профессор СПбДА А.И. Пономарев, давая отзыв об отчете профессорского стипендиата 1887/88 уч. г. Н.К. Никольского, отметил: «Отчет – образец для постановки программы занятий оставляемых при Академии профессорских стипендиатов. Он делает честь не только научному руководителю, но и целой корпорации профессоров академии, сумевших так широко поставить изучение наук». См.: ЖЗС СПбДА за 1896 г. // ХЧ. 1897. Ч. II. № 11. С. 108–109. Отчеты печатались в журналах Советов духовных академий, но чаще всего в сокращенном виде, полные варианты отчетов сохранились в архивах духовных академий. См, например: отчеты стипендиата СПбДА 1886/87 уч. г. Т.А. Налимова, магистра богословия 1891 г. и будущего профессора СПбДА по кафедре патристики (ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 227. Л. 1-20 об.); стипендиатов МДА 1889/90 уч. г. Н.Н. Глубоковского, магистра богословия 1891 г. и будущего профессора СПбДА по кафедре Священного Писания Нового Завета (ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 210. Л. 1-20 об.), и С.С. Глаголева, магистра богословия 1896 г. и будущего профессора МДА по кафедре основного богословия (Там же. Д. 211. Л. 1-20 об.); стипендиата МДА 1890/91 уч. г. В.Н. Мышцына, магистра богословия 1894 г. и будущего профессора МДА по кафедре Священного Писания Ветхого Завета (там же. Л. 21–39 об.); стипендиата СПбДА 1897/98 уч. г. по кафедре церковного права А. Зезюлинского (ЦГИА СПБ. Ф. 277. Оп. 3. Д. 88. Л. 1-24) и др.

880

Уберский И.А. Памяти профессора Василия Васильевича Болотова. СПб., 1903 (далее: Уберский. Указ. соч.) С. 20–22.

881

Наиболее активным и добросовестным членом комиссии стал В.В. Болотов, который, со свойственной ему пунктуальностью, составил записку с рассуждением о самой проблеме, возможных мерах борьбы с ней. Главный принцип, проведенный В.В. Болотовым: «divide et impera», то есть создание наиболее благоприятных условий для «умственной аристократии» – добросовестных, серьезно работающих студентов, – подчинив жестким правилам «охлократию», неверно пользующуюся свободой. См.: ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 18. Л. 1–8; Приложение к «Памятной книжке» СПбДА за 1900 г. СПб., 1900. С. 6–7.

882

Вывод сделан на основании работы с кандидатскими сочинениями студентов МДА за 1885–1895 гг. и отдельными кандидатскими сочинениями студентов СПбДА за те же годы. См.: ОР РГБ. Ф. 172. Оп. Т. 2–4 и ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 2. Д, 2-420 (занесены в алфавитном порядке по фамилии автора, выборка для исследования делалась по хронологическому принципу).

883

Правила были составлены в Учебном комитете и утверждены Синодом. См. в журналах и протоколах заседаний Советов, например: заседание Совета СПбДА от 8 марта 1889 г. // ЖЗС СПбДА за 1888–1889 уч. гг. СПб., 1894. С. 123–130. См. также: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3237. Л. 1–8.

884

Приводились и конкретные примеры «Дурш – представитель богословской педагогики в католическом мире», «Евангельская педагогика Шутце», «Герард Грооте и братство общинной жизни в их педагогической деятельности», «Дидактическое значение и место библейской истории по взгляду Гербартианцев крайней правой», «Поль Жане как философ и моралист» и др.

885

Профессор СПбДА и обер-секретарь Святейшего Синода Т.В. Барсов писал 12 апреля 1886 г. архиепископу Савве (Тихомирову) о безуспешном ходатайстве перед Святейшим Синодом митрополита Московского [высокопреосвященного Иоанникия (Руднева) – С.Н.] «о назначении ревизоров от Академии». См.: Савва (Тихомиров), архиеп. Хроника // БВ. 1907. № 6. С. 33.

886

См., например: Тлубоковский Н.Н. По вопросам духовной школы (средней и высшей) и об Учебном комитете при Святейшем Синоде. СПб., 1907; Его же. Своеобразная защита Учебного комитета. СПб., 1908. Н.Н. Глубоковский выделяет в работе Учебного комитета в целом и его членов-ревизоров, в частности, два периода: до 1884 г. – период энергичной, внимательной и творческой деятельности, после 1884 г. – период канцеляризма, равнодушия, некомпетентности, невнимательности. Аналогично оценивал эти этапы член и историограф Учебного комитета А. Кузнецов. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 16. Д. 234. 1917 г. Л. 1-16.

887

Устав духовных академий 1884 г закрепил систему распределения на духовно-учебные места, определенную в 1881 г.: о назначениях канцелярия обер-прокурора сообщала Совету академии, и Совет отправлял выпускника к месту назначения. В 1889 г. было отмечено, что назначенные выпускники не являются на службу к началу учебного года, и система была скорректирована: канцелярия обер-прокурора сама сообщала о назначении выпускникам. См.: Отношение Канцелярии обер-прокурора Святейшего Синода от 25.04.1889 за № 2202. Цит. по: ЖЗС СПбДА за 1888–1889 уч. год. С. 38–40. См.: Сухова НЮ. Управление духовно-учебными заведениями в России в 1867–1918 гг. // Ежегодная Богословская конференция ПСТБИ 2002 г Материалы. М., 2002. С. 182.

888

Из 289 кандидатов, окончивших все четыре академии в июне 1886 г., к концу ноября назначены были на духовно-учебные места только 30–40. См.: Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода за 1886 год. СПб., 1888. С. 142.

889

Распоряжением Святейшего Синода 1886 г. кандидаты духовных академий, не получившие духовно-учительских мест, отправлялись в епархиальное ведомство, в распоряжение правящих архиереев. См.: Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода за 1886 год. СПб., 1888. С. 139–140.

890

Записка либо составлена, либо переписана С.А. Белокуровым. Автор видит следующие перспективы: 1) открытые с начала 1886/87 уч. г. в 20 семинариях кафедры истории и обличения русского раскола: лишь в 5 из них были назначены преподаватели; 2) изгнание с преподавательских и законоучительских мест приходского духовенства, «отбивающего» кусок хлеба у молодых кандидатов богословия. Автор записки настаивает на праве кандидатов богословия, не имеющих священного сана, преподавать Закон Божий. См.: ОР РГБ. Ф. 23. К. 1. Д. 10. Л. 1–2 об.

891

ОР РНБ. Ф. 608. Оп. 1. Д. 1117. Л. 23 об., 46.

892

Там же. Л. 48.

893

Академии возвращались к состоянию до 1879 г.: в трех старших академиях по 120 казенных вакансий, в Казанской – 100. Сокращение проводилось постепенно, на протяжении четырех лет. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1887 г. Д. 13. Л. 1-24. К середине 1890-х гг. процесс стабилизировался: в 1894 г. было выпущено 165 кандидатов и 21 действительный студент (и 9 кандидатов, окончивших курс ранее); в 1895 г. – 197 кандидатов и 24 действительных студента (и 12 кандидатов из выпускников предыдущих лет). См.: Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода за 1894 и 1895 годы СПб., 1898. С. 308.

894

РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1884 г. Д. 41. Л. 11–23; Там же. 1887 г. Д. 25. Л. 1140; об этом же: ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 191. С. 1–3 об.; ЖЗС СПбДА за 18871888 уч. год. С. 27.

895

Так летом 1893 г. во все четыре академии поступило лишь три выпускника светской школы (в СПбДА два выпускника историко-филологических факультетов университетов – Петербургского и Харьковского, в КДА один выпускник классической гимназии; и еще один – лекарь – вольнослушателем в МДА); летом 1894 г. – восемь (два – в СПбДА, четыре – в МДА, два – в КДА). См.: Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода за 1894 и 1895 годы СПб., 1898. С. 302–303.

За 100 лет деятельности МДА (1814–1914) ее окончили 3 695 студентов, среди них лишь 46 – выпускники светских – средних и высших – школ. См.: Списки студентов, окончивших курс Императорской Московской Духовной Академии за первое столетие ее существования (1814–1914). Сергиев Посад, 1914.

896

В 1884 г. Святейший Синод неоднократно указывал на необходимость улучшения религиозно-нравственного воспитания студентов духовно-учебных заведений, в том числе и академий. Определение Святейшего Синода от 25 ноября – 10 декабря 1886 г. запрещало любые отлучки студентов из духовно-учебных заведений, в том числе и из академий, вне вакаций, без особого разрешения инспекции. Ввиду нестроений 1886–1887 гг. 22 июня 1888 г. Святейший Синод издал новый указ: нарушителей предлагалось лишать отпусков, самовольно уходящих из академий на ночь – исключать. Указом Святейшего Синода, Высочайше утвержденным 31 августа 1888 г., дела об исключении студентов за дисциплинарные нарушения передавались в ведение Правлений. Приводился аргумент: в состав Советов входят профессора, не имеющие непосредственного отношения к вопросам воспитательного характера, но своим большинством могут стеснять действия непосредственных начальников – ректора и инспектора. См.: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3031. Л. 1-11; Там же. Д. 3032. Л. 1–3 об.; РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1888 г. Д. 9. Л. 1–4; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 191. Л. 1–3 об.; Обзор. С. 563–564.

897

В августе 1892 г. К.П. Победоносцев сетовал в письме к архиепископу Амвросию (Ключареву): «Беда нам от академистов. Увы! Ныне профессора ставят себя так, что читают лишь свои лекции, и то не все внимательно, с мыслью о слушателях, а большею частью с мыслью о своей науке, коей якобы служат. До общего направления, до духа нравственного – нет им дела. Отсюда и нравственные нестроения в академиях, и непомерное развитие глупой гордости в ее питомцах…» См.: ОР РГБ. Ф. 230. П. 9804. Д. 10. Л. 6–6 об.

898

Сочинение П.А. Лашкарева «Церковное право в его основах, видах и источниках» (Киев, 1889). Главная мысль, которую поводил автор в сочинении: «право нашей Церкви, образовавшееся на почве греко-римской и отчасти, пожалуй, византийской, есть продукт так называемой античной цивилизации, резко отличающейся от современной нам цивилизации народов европейских, есть продукт древней жизни и науки». Таким образом, все «церковное право» есть очередная модификация, выражение старых религиозно-юридических норм, лишенных особой христианской глубинной независимости. И хотя сам профессор Лашкарев, объясняя свою неудачу сложными отношениями с корпорацией КДА, апеллировал к Синоду, решение Совета было подтверждено и высшей инстанцией. См.: ОР РНБ. Ф. 253. Оп. 1. Д. 779. Л. 1–3 об., 5 об.-7.

899

ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 34. Л. 31 об.-32. Архимандрит Христофор был магистром КДА и занимал в свое время кафедру церковной археологии и литургики. Четыре представленные брошюры: «Древнехристианская иконография как выражение древнецерковного веросознания» (М., 1887); «Жизнь Иисуса Христа в памятниках древнехристианской иконографии» (М., 1887); «Иконография у дохристианских народов» (М., 1887); «Образы Иисуса Христа» (М., 1887).

900

Муретов М.Д. Ветхозаветный храм. Часть 1. Внешний вид храма. М., 1890. Рецензирующий диссертацию доцент кафедры Ветхого Завета МДА А.А. Жданов, не согласный с мнением Муретова на внешний вид Моисеевой скинии и Соломонова храма, дал отрицательный отзыв, Синод послал диссертацию на отзыв в Совет КазДА. Профессором библейской археологии КазДА С.А. Терновским был дан положительный отзыв, и степень была присуждена в апреле 1893 г. См.: Терновский С.А. Отзыв о сочинении доцента МДА М. Муретова «Ветхозаветный храм. Часть 1. Внешний вид храма» (М., 1890). Казань, 1893.

901

См. речи соискателей ученой степени магистра богословия на коллоквиумах в СПбДА 1890–1903 гг.: ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 231, 239, 257.

902

Докторское сочинение: Церковный устав (Типик), его образование и судьба в Греческой и Русской Церквах. М., 1885.

903

Будрин Е А. Антитринитарии XVI века. Вып. I. Михаил Сервет и его время. Вып. II. Фауст Социн. Казань, 1878–1886. Защита состоялась 25 февраля 1887 г., утверждение – лишь 13 января 1888 г. Причина: в диссертации встречаются противоречащие православному богословию и духу православной Церкви взгляды. См.: ПЗС КазДА за 1888 г С. 14; П.П. [Пономарев П.П.] Профессор Е.А. Будрин: (К 50-летию его профессорской и учено-литературной деятельности, 5 января 1867 – 5 января 1917) // ПС. 1916. Т 2. С. 448–451.

904

Профессор Т.В. Барсов еще в 1878 г. представил в качестве докторской диссертации работу «Константинопольский патриарх и его власть над Русской Церковью» (СПб., 1878), но неудачно: Совет СПбДА счел эту работу недостаточной для докторской степени, кроме того, сомнение рецензента профессора И.Е. Троицкого вызвали взгляды диссертанта на личность патриарха Фотия и недостаточном знакомстве с источниками. В 1884 г. им была представлена новая работа – «О каноническом элементе в церковном управлении» (М., 1882), но Совет СПбДА признал и эту работу недостаточной для докторской степени. См.: Письмо А.С. Павлова И.Е. Троицкому от 12 ноября 1878 г. // ОР РНБ. Ф. 790 (не разобр.); Письмо архиепископа Саввы (Тихомирова) С.К. Смирнову от 21 сентября 1885 г. // ОР РГБ. Ф. 262. К. 26. Д. 5. Л. 34.

905

А.И. Алмазов, в те годы преподаватель Симбирской ДС, писал 20 марта 1886 г.: «Через два месяца будет год, как я защитил сочинение… синодского решения о моем труде все нет, как нет… Прихожу к тому несомненному заключению, что тут проволочка недаром. По всей вероятности, направление моего исследования не подходит к духу настоящего времени. Я писал так, как говорит мне историческая правда, а не как требовали житейские выгоды». Диссертант и его руководитель просили о ходатайстве члена Учебного комитета И.В. Помяловского, что, возможно, отчасти способствовало успеху. См.: ОР РНБ. Ф. 608. Оп. 1. Д. 513. Л. 20–22; Там же. Д. 892. Л. 5–6 об.

906

Троицкий И.Г. Религиозное, общественное и государственное состояние евреев во время судей. СПб., 1885; исправленный вариант: СПб., 1886.

907

Характер отношений России к православному Востоку в XVI–XVII столетиях. М., 1885; Патриарх Никон и его противники в деле исправления церковных обрядов. М., 1887. См. положительные рецензии на последнюю работу: РМ. 1888. Кн. 2. Отд. 3. С. 71–74; ИВ. 1888. № 6. С. 701–704. За последнее сочинение Каптереву была присуждена малая Уваровская премия, по отзыву П.В. Знаменского: ЖМНП. С. 260. 1888. Ноябрь. Отд. 4. С. 2–10.

908

Ситуация была усугублена полемикой между Н.Ф. Каптеревым и Н.И. Субботиным. Профессор Н.И. Субботин в своем журнале «Братское слово» и в личных письмах к К.П. Победоносцеву и архиепископу Сергию (Ляпидевскому) заявлял о научной несостоятельности и практической опасности сочинений Н.Ф. Каптерева (приводя конкретные примеры недоумений, которые порождают они в православном народе, и удовлетворения старообрядцев). Это решало дело, сочинения признавались непригодными для получения степени, 18/30 декабря 1887 г. последовало определение Святейшего Синода, указывающее Учебному комитету на необходимость составления «руководственных правил» для рассмотрения сочинений, представляемых на соискание ученых богословских степеней. См.: Братское слово. 1887. Т. 1. С. 468–475, 710; Субботин. Переписка. С. 479–483 и др.

909

Сношения Иерусалимского патриарха Досифея с русским правительством 1669–1707 гг. М., 1891.

910

Основанием для указа послужило заявление съезда противораскольнических миссионеров 1887 г. в Москве о том, что идеи, высказываемые в ученых сочинениях последних лет, используются раскольниками для своих целей, против православной истины и ее защитников. Имелись в виду, в числе прочих, сочинения Н.Ф. Каптерева.

911

См.: ЖЗС СПбДА за 1888–1889 уч. г. СПб., 1894. С. 123–130, или отд. изд.

912

То есть сочинения должны быть «согласны с духом и учением Православной Церкви», не иметь неправильных взглядов на «происхождение, характер и значение тех или других церковных учреждений и памятников, преданий, обычаев»; не отрицать, «хотя бы и с видимостью научных оснований», тех событий, к которым «церковное предание и народное верование» привыкли относиться как к достоверным; рассматривать события Священной истории и действия священных лиц с должным благоговением и т. д. См.: ЖЗС СПбДА за 1888–1889 уч. г. СПб., 1894. С. 126, 127, 128.

913

ЖЗС СПбДА за 1888–1889 уч. г. СПб., 1894. С. 125.

914

Высказывались опасения, что такие ограничения приведут к тому, что всякий, кто хочет получить ученую степень, будет стараться взять для исследования «безопасную» тему, избежать сомнительных частных мнений, смелых гипотез, неосторожных выражений. Отечественная богословская наука будет загромождена «периферийными» работами – биографиями церковных деятелей, изданиями актов, документов и историко-археологическими исследованиями. Основные богословские темы, важнейшие и более тонкие, в которых, по их новизне и неразработанности, естественны перечисленные промахи, будут вечной terra incognita. В дальнейшем эта точка зрения высказывалась в заседаниях V отдела Предсоборного присутствия. См.: Журналы Предсоборного присутствия. Т. IV С. 45–47; Лебедев А.П. Слепые вожди. М., 1907. С. 43–46.

915

Глубоковский Н.Н. [Вафинский Н] К вопросу о нуждах духовно-академического образования // Странник. 1897. № 8. (далее: Вафинский Н. Указ соч.) С. 532. Через 10 лет Н.Н. Глубоковский оценивал «Правила» 1889 г. более резко, называя их «пагубным ярмом» для развития богословской науки. См.: Глубоковский Н.Н. По вопросам духовной школы (средней и высшей) и об Учебном комитете при Святейшем Синоде. СПб., 1907. С. 139. Но в дальнейшем профессор относился к ограничительным мерам церковной власти с большим пониманием (см. ниже).

916

§ 143 Устава 1884 г. дозволял присуждать степень доктора «без испытаний» «лицам, приобретшим известность отличительными своими достоинствами учеными трудами».

917

Тем не менее в последующие годы все академии присуждали докторские степени «по совокупности», но в основном своим профессорам, имеющим труды, которые могли бы быть представленными на докторскую степень.

918

В среде преподавателей духовных академий высказывались опасения, что такой способ присуждения ученых степеней даже известным своими научными заслугами профессорам может «повести к интригам» и ослабить конкретную научную деятельность. См.: Беляев Л.Д.Дневник за 1896 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 2. Д. 4. Л. 66 об.-67.

919

Наиболее плодотворна в этом отношении была КазДА, особенно в первые годы действия Устава: за первые 8 лет действия Устава 1884 г. были рекомендованы к «подготовке к печатанию» 9 курсовых сочинений. См.: Терновский. Указ соч. С. 257. Были такие случаи и в других академиях, но обычно даже признанная достойной магистерской степени работа рекомендовалась «к доработке». Членами преподавательских корпораций составлялись проекты усовершенствования процесса подготовки и защиты магистерских диссертаций, но на практике серьезных изменений не было. См.: ЦГТА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3045. Л. 1-22.

920

Оценка «магистерской» плодотворности Устава 1884 г. современниками неоднозначна. С одной стороны, профессора СПбДА, отмечая уменьшение числа диссертантов профессора А.Л. Катанского при новом Уставе, делали вывод о его негативном влиянии на научную плодотворность. С другой стороны, Совет КазДА с удовлетворением констатировал в 1892 г. благоприятность новых условий для науки: 7 лет действия Устава 1884 г. принесли академии 8 магистерских работ, в то время как первые 7 лет действия Устава 1869 г. принесли всего 2 магистерские степени. См.: Терновский. Указ соч. С. 287–289; Приложение настоящей работы.

921

В.В. Болотов, сам никогда не выезжавший за границу и самостоятельно изучивший 20 языков, считал свое знание «утилитарным», будущим же экзегетам считал необходимым учиться семитским языкам у лучших знатоков (прежде всего у профессора де Лагард в Геттингене). См.: ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 267. Л. 2–4.

922

Хотя Устав 1869 г. и декретировал штатную кафедру «церковной археологии и литургики», преподаватели и выпускники духовных академий посильно участвовали в разработке памятников, обе науки оставались еще весьма молодыми и недостаточно определенными в принципах и методах, как научного исследования, так и преподавания. За период Устава 1884 г. преподавателями этих наук были принципиально перестроены учебные курсы. Особенно заметно это на материале лекций профессора СПбДА Н.В. Покровского (основные материалы – литографированные лекции за 1884–1897 гг. – хранятся в библиотеке СПбДА. См.: Мусин А.Е. Прил. III к статье «Н.В. Покровский» // Мир русской византинистики. С. 83–86.

923

А.А. Дмитриевский, едва вернувшись из путешествия, стал хлопотать перед Советом об отправлении его в командировку на год. Семь раз после этого – только за время действия Устава 1884 г. – предпринимал он серьезные исследовательские экспедиции на Афон, в Грецию, Турцию, Италию, Европу. См.: ОР РГБ. Ф. 26. К. 17. Д. 34. Л. 31 об.-32; Арранц М., свящ. А.А. Дмитриевский: Из рукописного наследия // Архивы русских византинистов в Санкт-Петербурге. СПб., 1995. С. 120–133.

924

Первой в условиях Устава 1884 г. воспользовалась правом научных командировок КазДА: ей пришлось восстанавливать миссионерские кафедры, а для их замещения срочно готовить молодых преподавателей. В 1885 г. доц. М.А. Машанов был командирован на два года с ученой целью «на мухаммеданский Восток»: в Сирию, Палестину, Египет и в Джадду в Аравии. Профессорский стипендиат М. Нефедьев для приготовления к занятию кафедры калмыцкого языка осенью 1884 г. был отправлен в столичный университет, на факультет восточных языков. Для обучения в столице посланникам других академий выделялись особые стипендии Синода. См.: РГИА. Ф. 1574. Оп. 1. Д. 146. Л. 23, 50, 70.

925

В столичной академии в 1890-1900-х гг. среди лекторов новых языков – магистры сравнительного языкознания, специалисты-филологи: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3430. Л. 1–2 об. и др.

926

Только в 1886 г. пять преподавателей духовных академий посетили православный Восток. Профессор СПбДА И.Е. Троицкий был командирован депутатом на 25-летний юбилей Филологического общества в Константинополь. Профессор КДА А.А. Олесницкий, по поручению Императорского Археологического общества, отправился на средства Археологического общества в Иерусалим, для исследования новой территории, приобретенной Россией вблизи храма Воскресения. Трое его коллег по академии предприняли путешествия на Восток на собственные средства: экстраординарный профессор К.Д. Попов – в Константинополь, Афины и на Афон, для исследования рукописей древнеотеческой письменности, доцент Ф.Я. Покровский – в Египет и Палестину, для ознакомления с местами библейских событий, А.А. Дмитриевский – на Афон, для изучения богослужебных рукописей в монастырских библиотеках В начале XX в. участие профессоров духовных академий в международных съездах – археологических, психологических – стало уже нормой профессионального признания. См., например: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3515. Л. 1–3 об.

927

Русский Археологический институт в Константинополе (РАИК) был учрежден в 1894 г. (проект разрабатывался и обсуждался в течение 18871894 гг.) инициативой русских византинистов, в основном университетских, но при активном участии И.Е. Троицкого. Указ Святейшего Синода от 24 сентября 1902 г. предписывал ежегодно отправлять одного профессорского стипендиата одной из духовных академий на год для учебных занятий в Археологический институт. С конца 1903 г. этим правом последовательно пользовались СПбДА, МДА, КДА, КазДА. Когда в академиях не находилось достойного стипендиата, отправлялись и.д. доцента. Так был отправлен в 1906 г. и.д. доц. КазДА А.Ф. Преображенский, только что защитивший магистерскую диссертацию. См.: ПЗС КазДА за 1906 г. С. 184–185; Отчет о состоянии КазДА за 1906–1907 уч. год. С. 22. Всего за 20 лет существования РАИК (1894–1914) принял девять стипендиатов из духовных академий

928

Новый этап межконфессиональных диалогов начался в 1890-е гг., после того, как старокатолический конгресс в Люцерне в 1892 г. подтвердил стремление к объединению с православными. 15 декабря 1892 г. Святейший Синод принял решение об образовании в Петербурге специальной Комиссии для предварительного выяснения условий и требований, которые могли бы быть положены в основу переговоров о соединении старокатоликов с РПЦ. Из письма обер-прокурора К.П. Победоносцева императору Александру III от 10 января 1893 г.: «Синод определил: возложить этот труд на Комиссию под председательством архиепископа Финляндского Антония; члены: протопресвитер Янышев, ректор СПбДА архимандрит Борис, протоиереи – настоятель Исаакиевского собора Петр Смирнов и Казанского Александр Лебедев, из Пажеского корпуса; тайный советник Саблер, профессоры СПбДА Троицкий и Катанский; делопроизводитель профессор Лебедев» (Письма К.П. Победоносцева к Александру III: В 2 т. М., 1926. Т. 2. С. 269270). Прим.: Ректор СПбДА архимандрит Борис (Плотников), с 09.05.1899 епископ Ямбургский.

929

ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 25–33, 268; Там же. Ф. 574. Оп. 1. Д. 448–450, 475, 476, 483, 486, 487, 740.

930

В.В. Болотов анонимно опубликовал статью на немецком языке в старокатолическом журнале «Международное богословское обозрение», издававшемся в Женеве, в России статья была опубликована после кончины В.В. Болотова, с предисловием А.И. Бриллиантова: ХЧ. 1913. № 5–9, 12; или: Болотов В.В. К вопросу о «Filioque». СПб., 1914. Архивный вариант: ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 79.

Вывод статьи – filioque может быть терпимо в качестве частного богословского мнения (theologumenon), но не догмата, однако различные ответы на этот вопрос не могут служить решающей причиной для разделения («разъединяющим препятствием») Церквей. После этой статьи возникла дискуссия, выделившая два основных направления: считавших объединение со старокатоликами возможным и желательным – А.А. Киреев, выпускник МДА, и профессор Киевского университета протоиерей П.Я. Светлов, и отказывающих в возможности всякого компромисса и настаивающих на полном отречении старокатоликов от догматических заблуждений – профессора КазДА А.Ф. Гусев и В.А. Керенский, берлинский протоиерей А.П. Мальцев, епископ Ямбургский Сергий (Страгородский). См.: магистерская диссертация и.д. доцента КазДА В.А. Керенского «Старокатолицизм, его история и внутреннее развитие преимущественно в вероисповедном отношении» (Казань, 1894); кроме того, ряд статей в периодических изданиях: В.В. Болотова, А.П. Лопухина (СПбДА), В.А. Соколова (МДА), А.И. Булгакова (КДА), Н.Я. Беляева, А.Ф. Гусева, В.А. Керенского (все КазДА).

931

В 1880-х гг. несториане сиро-халдейского происхождения – «айсор-несториане», – проживающие в Северной Персии, близ озера Урмия (совр. Резайе), обратились в Святейший Синод с просьбой о присоединении их к РПЦ. Попытки ведения переговоров о соединении их с Православием велись с 1859 г., но в те годы миссия не была организована. В 1897 г. 9 000 сиро-халдеев подали прошение о присоединении к Русской Церкви, и в марте 1898 г. это присоединение совершилось.

932

Был переведен на русский язык и послан в Синод сиро-халдейский Символ веры, разработан чин присоединения (по 3-му чину, через отречение от заблуждений, священство принималось в сущем сане, согласно практике Древней Церкви VII в. и 95 прав. Трулльского соб.), составлен ряд записок церковно-исторических, канонических, догматических. См.: РГИА. Ф. 796. Оп. 165. Д. 1663. Л. 697–762; Там же. Оп. 205. Д. 245; ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 35–42, 86, 87, 88, 95, 112. Статьи В.В. Болотова по этому вопросу: ХЧ. 1900. № 1, 3; 1901. № 3, 6.

933

Спасский А.А. Сиро-халдейские несториане и присоединение их к Православной Церкви // БВ. 1898. № 5. С. 202–243; Лопухин А.П. Несториане или сиро-халдейцы, их происхождение, история, теперешнее состояние и стремление к Православию. СПб., 1898; Его же. Обращение сиро-халдейских несториан в лоно Православной Церкви. СПб., 1898)

934

Переписка, состоящая из вопросов и ответов столичного митрополита Антония (Вадковского) с профессором В.В. Болотовым и обер-прокурора Святейшего Синода К.П. Победоносцева с профессором И.Е. Троицким. См.: ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 177, 224; ЦГИА СПб. Ф. 2182. Оп. 1. Д. 138, 151–164.

935

В 1899 г. при Русском Астрономическом обществе была создана комиссия, под председательством профессора С.П. Глазенапа, по реформе календаря в России. Представителем от Духовного ведомства в Комиссию был назначен В.В. Болотов. См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 69. Д. 41; ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 43–57, 84, 240. После его кончины в 1900 г. представителем стал профессор МДА Д.Ф. Голубинский (| 1904); после кончины Д.Ф. Голубинского членом Комиссии по реформе календаря стал его коллега по МДА священник Д.А. Лебедев.

936

«Святейший Правительствующий Синод имеет достаточно много оснований не желать, чтобы Юлианский календарь в России был заменен каким-либо «исправленным». См. записку В.В. Болотова «О введении в России нового стиля»: РГИА. Ф. 796. Оп. 181. Д. 379. Л. 2-12. К этому же вопросу относятся неопубликованные работы В.В. Болотова «О пасхальном цикле у грузин и армян» и «О несовершенстве астрономических инструментов в Александрии в связи с вопросом о пасхалии» (ОР РНБ Ф. 88. Оп. 1. Д. 128 и 84 соотв.) Опубликован доклад Болотова, читанный им на заседании Комиссии 31 мая 1899 г.: Журналы заседаний Комиссии по вопросу о реформе календаря при Русском астрономическом обществе в 1899 г. СПб., 1899. Прил. V С. 31–49. В 1900 г., незадолго до своей кончины, В.В. Болотов был назначен в комиссию по тому же вопросу при Академии наук, где выступил также против перехода Русской Церкви на григорианский стиль. Святейший Синод определением № 1062 от 23 марта подтвердил мнение Болотова, признав «введение нового стиля неблаговременным». См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 70. Отд. 2, ст. 3. Д. 78 б. Л. 11.

937

См.: Лихачева Л.Д. Из истории Отдела древнерусского искусства Русского музея // Памятники культуры. Новые открытия: Ежегодник. 1988. М., 1989. С. 298–299; Белова Н.А. Н.В. Покровский и Императорская Археологическая комиссия (по документам Рукописного архива ИИМК РАН) // Церковная археология. Вып. 4: Материалы Второй Всероссийской церковно-археологической конференции, посвященной 150-летию со дна рождения Н.В. Покровского (1848–1917). Санкт-Петербург, 1–3 ноября 1998 г. СПб., 1998. С. 46–49; Бутова Р.Б. Н.В. Покровский и его роль в возникновении церковно-археологических музеев // Там же. С. 63–65.

938

В 1884–1885 гг. были проведены три епископских собора – в Киеве (сентябрь 1884 г.), Казани (июль 1885 г.) и Иркутске (июль-август 1885 г.) Соборы были посвящены проблемам церковной миссии в определенных регионах России – Юго-Западе, Поволжье, Сибири. Основная инициатива в проведении соборов принадлежала обер-прокурору К.П. Победоносцеву, но надежды, возлагаемые им на соборы, не во всем оправдались. Представители духовных академий принимали участие лишь в Казанском соборе, и он был успешен и в своем проведении, и в результатах. В дальнейшем традиция епископских соборов прервалась, но была продолжена съездами миссионеров, как общероссийских, так и областных. См.: Simon G. Konstantin Petrovic Pobedonoscev und die Kirchenpolitik bes Heiligen Sinjd. Göttingen, 1969. S. 181185; Пашков Д., диак. Соборы епископов при К.П. Победоносцеве // Богословский сборник. Вып. IV 1999. С. 269–293.

939

Памяти протоиерея Михаила Ильича Соколова. СПб., 1895.

940

Организаторы возлагали надежды на преподавателей и выпускников МДА, отчасти эти надежды оправдались: большинство докладчиков имели дипломы духовных академий, в основном МДА.

941

В Петербурге богословские публичные лекции организовывало Общество распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной Церкви, в своем зале и в зале Императорского Общества спасения на водах. В Киеве, по примеру столицы, было учреждено свое Общество распространения религиозно-нравственного просвещения в духе Православной Церкви. Силами преподавателей и выпускников КДА и университета святого Владимира проводились чтения во Владимирском соборе и в Историческом обществе Нестора летописца. В Казани силами преподавателей и выпускников КазДА было учрежден особый Комитет по устройству публичных лекций при городской библиотеке святого князя Владимира, предоставившей для чтений свой читальный зал.

942

Интерес образованного русского общества к религиозно-философским вопросам особенно оживился в середине 1890-х гг. Проблемы и нестроения, разочарования и ощущение надвигавшегося кризиса пробудили религиозные искания в кругах, в значительной степени расцерковленных и пытающихся найти ответы на свои вопросы «вне стен» храма. Отсутствие духовной трезвости, доходившее часто до экзальтации, чувственное понимание религиозного опыта, с одной стороны, идеи позитивизма, материализма, даже атеизма, с другой, приводили к самым неожиданным решениям духовных вопросов. Этот процесс вызывал неоднозначную реакцию и церковной власти, и членов корпораций духовных академий; по-разному смотрели церковные ученые и на свою обязанность вступать в диалог. Религиозно-философские собрания 1901–1903 гг. были вызваны инициативой раннесимволистского круга (Д.С. Мережковский, Д.В. Философов, В.В. Розанов, В.С. Миролюбов), поддержаны митрополитом Антонием (Вадковским) и разрешены Синодом. Но хотя диалог состоялся и имел несомненную пользу, преподаватели духовных академий довольно вяло ответили на этот призыв: кроме ректора СПбДА епископа Сергия (Страгородского), назначенного председателем собраний, в них участвовали лишь отдельные представители столичной академии. Основная причина – дилетантизм вопрошающих – была указана профессором КДА Д.И. Богдашевским (в будущем епископ Василий): «…понятие о Церкви совершенно спутанное и метят не туда, куда следует; ясно, чего желают, да никак не могут договориться. И какими богословами могут быть эти Мережковские и Розановы?». См.: Письмо Н.Н. Глубоковскому от 9 апреля 1903 г. ОР РНБ. Ф. 194. Оп. 1. Д. 336. Л. 4–4 об.

943

В.В. Болотов (СПбДА), Е.Е. Голубинский (МДА), Н.Н. Глубоковский (СПбДА) и др.

944

В деятельности археологических обществ – профессора И.Д. Мансветов (МДА), Н.В. Покровский (СПбДА), в деятельности ИППО, РАИК – И.Е. Троицкий, А.А. Дмитриевский (КДА), И.С. Пальмов (СПбДА).

945

См. например: ОР РНБ. Ф. 194. Оп. 1. Д. 1109. С начала 1893 г. «академики» были привлечены к проекту по расширению «Сообщений ИППО», в котором необходимы были материалы по библейской и церковной истории, археологии и географии, истории Палестины, Афона, Синая, Египта, по современному положению Православной Церкви на Востоке.

946

Профессор СПбДА И.Е. Троицкий был одним из организаторов РАИК в 1888–1890 гг., в дальнейшем, по его ходатайству, была организована регулярная работа в РАИК профессорских стипендиатов и кандидатов духовных академий. См.: дневники И.Е. Троицкого за 1890–1899 гг. // ЦГИА СПб. Ф. 2182. Оп. 1. Д. 1-13; Там же. Д. 161, 172, 176; ОР РНБ. Ф. 790 (не разобран): Записка о проектах Устава и Штата Императорского Русского Археологического института в Константинополе. 5 июня 1891 г. Л. 1–4; ЖЗС СПбДА за 1901–1902 уч. г. СПб., 1902. С. 281–284.

947

Однако это полезное общение имело и сдерживающий фактор: бедность духовных академий не позволяла им свободно посылать своих представителей на съезды в другие города. Даже Церковно-археологическое общество при КДА не имело возможности командировать своих делегатов на археологические съезды. Бессменный заведующий церковно-археологическим музеем при КДА профессор Н.И. Петров пытался даже добыть средства на научные командировки, предоставив фонды музея в общегородское пользование (т. е. открыв музей для посещения). Иногда просили средств у Синода – из духовно-учебных капиталов, иногда воздерживались от участия, хотя и с большим сожалением. См.: ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 131 Л. 13, 27; Там же. Д. 141. Л. 4–5 об.; ЦГИА СПБ. Ф. 277. Оп. 1. Д. 2753. Л. 1–7; Там же. Д. 2880. Л. 1–4; Там же. Д. 3103. Л. 1–2; Там же. Д. 3190. Л. 1–2; Там же. Д. 3309. Л. 1-12; ОР РНБ. Ф. 608. Оп. 1. Д. 1117. Л. 15.

948

ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 380. Л. 1–9; Там же. Д. 968. Л. 1-17. Тексты были литографированы. Инициатором и автором проектов был Н.В. Покровский. Проекты не были реализованы, но основные идеи по консолидации сил почитателей и знатоков церковных древностей были использованы автором в его деятельности в СПбДА и Археологическом институте.

949

Используя личные контакты, ученые духовных академий просили рассказать на научных форумах об их интересных находках, о насущных проблемах церковной науки. Одним из надежных «связующих звеньев» специалистов из духовных академий с научным миром был университетский ученый, декан Историко-филологического факультета столичного Университета, и одновременно – член Учебного комитета при Святейшем Синоде (с 1874 г.), – И.В. Помяловский. На его сочувствие к духовно-академической науке можно было рассчитывать: Помяловский сам происходил из духовного звания, его отец – Василий Григорьевич Помяловский – окончил в 1841 г. СПбДА. См. переписку И.В. Помяловского с преподавателями духовных академий в его фонде: ОР РНБ. Ф. 608. Оп. 1. Д. 508, 513, 596, 674, 748, 879, 892, 987, 1117, 1137, 1340. Активно вовлекали в общенаучную деятельность «академиков» В.Г. Васильевский и Ф.И. Успенский.

950

В 1897 г. представители академий приняли участие в подготовке 1 съезда художников и любителей художеств (вопрос об иконописании). В конце 1902 г. Отделение русского языка и словесности Императорской Академии наук начало подготовку съезда славянских филологов и историков. Духовным академиям было предложено прислать представителей на съезд, планируемый на сентябрь 1904 г. и, при желании, принять участие в изданиях и исследованиях по славянскому языкознанию, истории, литературе, этнографии. См.: ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 131. Л. 12, 20–25. Представителями от академий были избраны преподаватели славянского языка, церковной археологии, одним из активнейших деятелей при подготовке Съезда был профессор СПбДА и член Славянского общества И.С. Пальмов.

951

Однако дело осложнялось традиционной бедностью церковной науки: капиталов, необходимых для изданий, часто не находилось. Выход был один: обращаться за помощью к более богатой науке «светской». Искали ходатаев среди знакомых ученых, дабы небогатая русская литература не потеряла ценных изданий. В 1899 г. профессор КДА протоиерей И.Н. Корольков нашел рукопись (на греческом языке) творений святого Иоанна Лествичника IX в., существенно отличную от версии, изданной Минем. Но денег на издание не было, и профессор обратился за помощью к И.В. Помяловскому: посодействовать изданию «Лествицы» в «Православном Палестинском сборнике». См.: ОР РНБ. Ф. 608. Оп. 1. Д. 879. Л. 33 об.

952

Замечания В.В. Болотова к комментированным публикациям церковно-исторических памятников: ОР РНБ. Ф. 608. Оп. 1. Д. 596. Л. 15, 19–25, Там же. Ф. 88. Оп. 1. Д. 185. Л. 109; Там же. Д. 186. Л. 1-51 и др.; рецензия И.Е. Троицкого на сочинение Ф.И. Успенского «Очерки по истории византийской образованности» (СПб., 1891) – об «уменьшении значения богословских элементов» автором: ЦГИА СПб. Ф. 2182. Оп. 1. Д. 150; замечания Н.В. Покровского о необходимости рассмотрения храмовых росписей в связи с их литургическим значением: ОР РНБ. Ф. 593. Оп.1. Д. 41 и др. Преподаватель СПбДА Д.И. Абрамович активно сотрудничал с академиком А.А. Шахматовым в издании Киево-Печерского Патерика, предпринятого Императорским Обществом любителей древней письменности. Магистерская диссертация, написанная на основе проведенных им исследований («Исследование о Киево-Печерском Патерике, как историко-литературном памятнике» (СПб., 1902)), удостоилась высокой оценки историков и филологов.

953

Преподавание И.Е. Троицким церковной истории в столичном университете не только ввело его в круг университетских ученых, но и способствовало многим совместным работам духовно-академических и университетских историков-византинистов. Возникали и проблемы, связанные с различием учебных и научных традиций академий и университетов. См.: Беляев А.Д. Дневник за 1895 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 2. Д. 3. Л. 114–114 об.

954

Это признание выражалось в просьбах о научно-богословских консультациях со стороны византинистов В.Г. Васильевского, И.В. Помяловского, Ф.И. Успенского, приглашении на должность профессора, а затем и директора Археологического института Н.В. Покровского и т. д.

955

В 1898 г. Н.К. Никольский, как общепризнанный авторитет в области древнерусской словесности, был приглашен принять участие в издании полного собрания русских писателей (предпринятого Академией наук к 100-летию со дня рождения А.С. Пушкина). Составленная профессором Никольским записка о неосуществимости издания без предварительного разыскания древнейших списков русских писателей XI–XIV вв. убедила инициаторов издания, возглавляемых А.А. Шахматовым, в дополнительных исследованиях. По ходатайству Академии наук Н.К. Никольский был освобожден от чтения лекций в СПбДА и командирован на 1899/1900 уч. г., вместе с кандидатом СПбДА Ф.И. Покровским, в разные губернии Российской империи для изучения хранилищ 35 провинциальных городов. В 1901 г. для рассмотрения собранных экспедицией памятников при Отделении русского языка и его словесности (ОРЯС) Императорской Академии наук была учреждена специальная Комиссия по изданию памятников древне-русской письменности. На протяжении 1904–1907 гг. Н.К. Никольский, по просьбе ОРЯС, состоял редактором издания Академии наук «Памятники древнерусской литературы». Изданный ученым «Повременный список» лег в основу изучения этих памятников. См.: Никольский Н.К. Материалы для Повременного списка русских писателей и их сочинений (X–XII вв.) СПб., 1906.

956

Через несколько лет богословские научные силы удалось объединить еще в одном крупном проекте – издании славянского перевода Библии. Работа с 1913 г. велась в Библейской комиссии, созданной по инициативе профессора-слависта СПбДА И.Е. Евсеева при столичной академии. Эта деятельность, несмотря на свою кратковременность, внесла значительный вклад в отечественное славяноведение и способствовала общему развитию богословской науки.

957

Все параграфы Устава 1869 г., предоставляющие духовным академиям права и средства для совершенствования и распространения богословских знаний (§ 169–171, 177–180 Устава 1869 г.), были сохранены в Уставе 1884 г.: право предлагать к решению научные задачи и выдавать за их решение премии (§ 162), открывать публичные лекции, издавать памятники, учреждать ученые общества (§ 163), уставы которых утверждает Синод (§ 164), издавать периодические труды и иметь собственные типографии (§ 170), выписывать без цензуры из-за границы книги, рукописи, издания (§ 171–172), иметь собственную цензуру для научных тезисов, рассуждений, сочинений и сборников, издаваемых академиями (§ 173).

958

ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3069. Л. 1-16; Там же. Д. 3451. Л. 1–5.

959

[Россейкин Ф.М.] Из хозяйственной истории Богословского Вестника за 25 лет // БВ. 1916. № 10–12. С. 616–621; Голубцов С., протодиак. Из истории «Богословского Вестника» // БВ. Вып. II. Сергиев Посад, 1998. С. 20–38; о деятельности «Православного собеседника»: Терновский. Указ соч. С. 6069; материалы, связанные с деятельностью печатных органов СПбДА в 1880-1900-х гг.: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3069, 3451.

960

С 1883 г. было возобновлено издание журнала «Братское слово» (редактор-издатель профессор МДА Н.И. Субботин), с 1891 г. издавался журнал «Миссионерский сборник» (редактор-издатель выпускник СПбДА П.С. Смирнов), с 1896 г. – журнал «Миссионерское обозрение» (редактор-издатель выпускник КДА В.М. Скворцов), продолжалось издание «Миссионерского противомусульманского сборника» при КазДА.

961

Вызвали недовольство некоторых членов Синода и К.П. Победоносцева статьи, опубликованные в новом журнале МДА «Богословский вестник» в 1892–1894 гг. В 1893 г. Синодом было отклонено ходатайство о присуждении магистерской степени выпускника МДА М.М. Тареева за диссертацию об искушениях Богочеловека Христа. Известный педагог С.А. Рачинский выражал недовольство выпускниками академий как педагогами и воспитателями народа. См.: Победоносцев К.П. Переписка с архиепископом Амвросием (Ключаревым) // ОР РГБ. Ф. 230. П. 10801. Д. 5. Л. 31–31 об.; Беляев А.Д. Дневник за 1895 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 2. Д. 3. Л. 103; Тареев М.М. Искушения Богочеловека, как единый искупительный подвиг всей земной жизни Христа, в связи с историей дохристианских религий и христианской Церкви. М., 1892; ЖЗС МДА за 1893 г. Сергиев Посад, 1894. С. 1–2.

962

Указ Святейшего Синода от 16 мая 1894 г. за № 2125. Н.Н. Глубоковский предлагал изменить порядок чтения семинарского курса Нового Завета (Евангельскую историю излагать в последовательно-хронологическом порядке, «чтобы получался более или менее целостный образ жизни и деятельности Христа Спасителя»; изучать апостольские послания параллельно Деяниям Святых Апостолов и т. д.), а также увеличить время на изучение Нового Завета. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1895 г. Д. 8. Л. 6–7, 8–9 соотв.

963

Катехизическое определение, по мнению Е.П. Аквилонова, отражало лишь одну, хотя зримую и существенную, из сторон жизни Церкви, из этого определения невозможно вывести учения о Христовом главенстве в Церкви, о Божественности ее учреждения, о ее существенных свойствах, о вхождении в нее бесплотных ангельских сил и почивших о Господе людей. Оба оппонента – профессор догматического богословия А.Л. Катанский и профессор нравственного богословия Ф.А. Тихомиров – дали положительные отзывы о работе. Некоторые члены Синода – меньшинство – столичный митрополит Палладий (Раев), архиепископ Финляндский Антоний (Вадковский), епископ Виссарион (Нечаев) – стояли на стороне нового определения Церкви, намеченного в диссертации Е.П. Аквилонова, епископ Виссарион даже предлагал новое определение ввести в Катехизис, но это не имело последствий. Е.П. Аквилонов к 1896 г. значительно переделал работу, с более точным названием и жанром – «Новозаветное учение о Церкви. Опыт догматико-экзегетического исследования» – и стал магистром в 1899 г. Но вопрос о постановке тем для богословских исследований и определении границ самих исследований оставался актуальным. См.: Аквилонов Е.П. Церковь, научные определения Церкви и апостольское учение о ней как Теле Христовом. СПб., 1894; Магистерский коллоквиум в Санкт-Петербургской Духовной Академии и доклад доцента Евгения Аквилонова. СПб., 1894. С. 10–12, 15–16; Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 5–6. С. 513–515; Беляев А.Д. Дневник за 1895 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 2. Д. 3. Л. 22–22 об.; Флоровский. Указ соч. С. 419–421; Воронов Л., прот. Догматическое богословие. С. 109–118; Владимир (Сабодан), митр. Экклезиология в отечественном богословии. Киев, 1997. С. 203–228.

964

Первое определение Святейшего Синода от 16 января – 3 февраля 1895 г. (№ 112) – о сочинениях на ученые богословские степени – содержало три основных положения: 1) следует проводить исследования, основываясь на Священном Писании и святоотеческом учении, а не подвергать рациональному рассмотрению предметы веры, основываясь на ученых взглядах протестантов; 2) писать чистым литературным русским языком, не злоупотребляя иностранной терминологией; 3) цитаты из святоотеческих творений приводить по подлинникам или русским переводам, а не «из немецких книг». Члены корпораций духовных академий, соглашаясь с правильностью последних двух требований, считали первое проблемным: насколько возможно научное исследование без рациональных рассуждений и каким образом без этого раскрывать предметы веры, если не сводить раскрытие к схоластическому обычаю ограничивать работу подбором библейских и святоотеческих цитат. См.: Циркуляр Учебного комитета. 1895. № 15. С. 3–4; РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1895 г. Д. 8. Л. 2–3; Беляев А.Д. Дневник за 1895 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 2. Д. 3. Л. 21 об.

Второе определение Святейшего Синода от 21 марта – 1 апреля 1895 г. (№ 813) требовало представления программ по преподаваемым в академиях наукам к 1 января 1896 г., ежегодных отчетов о реальном их выполнении и строгого ректорского наблюдения за направлением преподавания. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1895 г. Д. 16. Л. 1–2.

965

Дополнительное недовольство МДА вызвал случай со священником Н.А. Толстым – бывшим вольнослушателем и кандидатом МДА (1894), принявшим униатство, причем с особым выражением симпатий к Римской Церкви, и лишенным кандидатской степени указом Святейшего Синода 5 июня 1895 г. См.: РГИА. Ф. 796. Оп. 209. 1896 г. Д. 2023. Л. 249–256 об.; Беляев А.Д. Дневник за 1895 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 2. Д. 3. Л. 2, 11, 26–26 об., 30 об., 46, 47 об.

966

РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 629. Л. 29; Указ Святейшего Синод от 14 февраля 1897 г. // РГИА. Ф. 796. Оп. 176. Д. 600; Там же. Оп. 177. Д. 397; Там же. Оп. 205. Д. 657; Доклад членов Совета академии по поводу ревизии // ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 252. Л. 1-10 об.; ЖСС МДА за 1897 г. // Там же. Д. 255. Л. 27–37; ЖСП МДА за 1898 г. // Там же. Д. 781. Л. 46–50 об.

967

В 1886/87 уч. г. сильные беспорядки произошли в КазДА, в конце 1890 г. нестроения охватили МДА, в начале 1895 г. – КДА. В сентябре 1895 г. попытки нового ректора МДА архимандрита Лаврентия (Некрасова) навести порядок строгими мерами вызвали возмущение студентов. Это было последней каплей, после которой был прислан ревизор П.И. Нечаев. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1887 г. Д. 25; Там же. 1890 г. Д. 33; Там же. 1895 г. Д. 30. Л. 1-12; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 191.

968

В Комиссию вошли: митрополит Московский Сергий (Ляпидевский), архиепископ Новгородский Феогност (Лебедев); архиепископ Финляндский Антоний (Вадковский); товарищ обер-прокурора Святейшего Синода В.К. Саблер; председатель Учебного комитета протоиерей А.И. Парвов (по смерти его заменил преемник по должности протоиерей П.А. Смирнов). В 1902 г. появилось сообщение, что Учебный комитет подготовил реформу духовных академий, главным принципом которой была «более тесная» специализация в изучении предметов, приват-доцентура, открытие физико-математического отделения при СПбДА, права представителей белого духовенства и даже мирян, имеющих ученые богословские степени, на занятие административных должностей в духовно-учебных заведениях. Но проекты не получили никакой реализации. См.: РГИА. Ф. 796. Оп. 209. 1896 г. Д. 2023. Л. 208–217 об.; Там же. Оп. 180. 1 отд. 2 ст. Д. 766 (в 3 т.) 1899 г.; Там же. Оп. 205. Д. 617; ОР РНБ. Ф. 558. Оп. 1. Д. 104; ХЧ. 1902. № 11. Отд. 2. С. 95–96; ЦВед. 1905. № 46, 47.

969

Обсуждения программ проходило в комиссиях, составленных из преподавателей-специалистов духовной академии по сродству предметов, затем утверждались Советами. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 9. 1895 г. Д. 16. Л. 3–9; БеляевА.Д. Дневник за 1895 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 2. Д. 3. Л. 85 об., 95 об.-96, 103 об. и др.

970

Пример добросовестного и неформального подхода показал профессор СПбДА В.В. Болотов. Проведя тщательный расчет времени, отпущенного на курс церковной истории, и указав на необходимость излагать студентам академии не только факты, но и содержание первоисточников, он заявил о неизбежности изложения лишь capita selecta из программы. См.: Уберский. Указ соч. С. 23–24.

971

Материалы комиссий духовных академий см.: ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3360; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 255. Частные проекты и замечания по отдельным вопросам: Глубоковский Н.Н. [Вафинский Н] К вопросу о нуждах духовно-академического образования // Странник. 1897. № 8. С. 519540 (далее: Вафинский Н. Указ. соч.) Имеется отдельное издание: СПб., 1897; О подготовке студентов академий к учительству в семинариях и училищах. Мнение о специализации духовного образования // ХЧ. 1896. Т II. С. 600 и далее; Голос за усиление специализации в духовных академиях // ХЧ. 1897. Т. I. С. 153–209; Еще по поводу специализации предметов в духовных академиях // ХЧ. 1897. Т. I. С. 481 и далее; Записка неустановленного лица из корпорации МДА // РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 656.

972

В степени магистра богословия в 1895/96 и 1896/97 уч. гг. Святейшим Синодом было утверждено: по представлению Совета СПбДА – 4 кандидата; КДА – 1; МДА – 11; КазДА – 8; в 1897–1898 уч. г.: по представлению Совета СПбДА 2 кандидата, КДА – 1, МДА – 4, КазДА – 5. За 1895/96 и 1896/97 уч. гг. в степени доктора (богословия, церковной истории, церковного права) Святейшим Синодом было утверждено 5 выпускников академий, и лишь один из них не являлся действительным членом преподавательской корпорации духовной академии – экстраординарный профессор Новороссийского университета А. И. Алмазов, да и тот недавно покинул КазДА. В 1897/98 уч. г. было утверждено 4 доктора (все – богословия), все 4 – по представлению Совета МДА, из них 3 – экстраординарных профессора МДА и 1 – Н.Н. Глубоковский – экстраординарный профессор СПбДА.

973

Баллы, полученные за сочинение, ценились выше, чем баллы, полученные за устные экзаменационные ответы (в МДА в 1890-х гг. оценка за сочинение при подсчете среднего балла успеваемости умножалась на 4). Результатом было «неестественное перенапряжение сил» в 2–3 предэкзаменационных дня и – весьма слабые «остаточные» знания. Неоднократные попытки введения репетиций (промежуточных проверок знаний, дозволяемых § 122 Устава 1884 г.) практического результата не имели. По общему мнению комиссии СПбДА, сочинения – лишь традиция академий, мало одобряемая действительностью: серьезные сочинения писать можно лишь на основании источников, предоставить такую возможность всем студентам курса библиотека Академии не в состоянии, преподаватели вынуждены либо «придумывать темы более или менее априорные», не требующие прочтения источников, либо соглашаться на студенческие компиляции «второисточников». «Польза для умственного развития от сочинений такого рода далеко не бесспорна». Цит. по: Уберский. Указ соч. С. 37–38. См. также: ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 382. Л. 1–8.

974

Профессор-руководитель должен задаться целью «вести» студента к высотам научного знания и мастерству научной работы, а для этого следует ставить промежуточные задачи, вопросы, на которые ведомый должен отвечать, корректировать опыты студента, давать образцы в виде своих научных орудий.

975

С одной стороны, видимо, он был не вполне удовлетворен ограниченностью мер, предлагаемых официальным проектом Совета, с другой – чувствовал особую ответственность, как непосредственно участвующий в событиях 1895–1896 гг. Н.Н. Глубоковский предваряет статью замечанием, что не следует ее расценивать как утверждение несовершенства действующего Устава духовных академий: он служит «основанием для… соображений». Цель проекта практическая: «…применять Устав к наличным потребностям, чтобы он проявил всю свою силу и влияние». Однако предложения сильно корректируют учебную и научную части Устава 1884 г. В дальнейшем Глубоковский оценивал Устав 1884 г. более резко, называя его «академическим разорением», при котором если и не погибло все «великое судно» богословской науки, то пострадали «самые деликатные и тонкие части». См.: Вафинский Н. Указ. соч. С. 519–540; Глубоковский Н.Н. За тридцать лет (1884–1914) // Церковно-исторический вестник (далее: ЦИВ). № 2–3. 1999. С. 206.

976

Вафинский Н. Указ. соч. С. 519.

977

Для каждого курса выбирается новый предмет для специального изучения. Предлагалась схема занятий на специальных курсах: 1) преподаватель назначает тему для специального изучения на год и читает перед своей группой вступительную лекцию, указывая план занятий, источники и пособия; 2) студенты занимаются самостоятельно, проверкой являются доклады и рефераты; 3) в конце учебного года результаты деятельности студентов объединяются в специальном конспекте, определяющем экзаменационную программу; 4) каждый студент подвергается экзамену по этой программе, оценка по нему имеет значение балла «семестрового» сочинения. Ответственность падает на преподавателей-специалистов: особенно важен правильный выбор вопросов для этих занятий. В результате последующей систематизации этих идей, в 1906 г., на Предсоборном присутствии предложил Н.Н Глубоковский следующий план воспитания ученого-богослова: 1) общеобязательные для всех студентов основные (богословские и частично-вспомогательные) предметы, самые важные и фундаментальные (1-2-е курсы); 2) богословское самоопределение путем избрания того или иного отделенского разряда (на 1-2-х курсах) самими слушателями; 3) богословское «сосредоточение» их на нескольких отделенских предметах, существенно сродных между собой (с 3-го курса); 4) богословская специализация в кандидатской работе (на 4-м курсе); возможна еще одна форма специализации – «госэкзамен»; 5) проверка учебной зрелости и готовности в самостоятельной научной деятельности на магистерском экзамене; 6) оправдание в магистерской диссертации; 7) завершение в докторском сочинении. См.: Журналы Предсоборного присутствия. Т. 4. С. 114.

978

Положение Устава о представлении выпускного сочинения в качестве магистерской диссертации на практике не осуществимо: даже доработанное в течение «стипендиатского» года лучшими студентами выпуска, оно удостаивается магистерской степени лишь «по вниманию к бедности русского богословского образования». В результате архивы духовных академий переполнены кандидатскими фолиантами, из которых «в науку не попадает почти ни одной буквы». Стремление к самобытности по большей части ограничивается «пустым оригинальничанием, не имеющим научной ценности». Но использование западной науки неизбежно, а за короткие сроки стать хозяином положения и подняться выше своих авторитетных предшественников практически невозможно. См.: Правила для рассмотрения сочинений, представленных на соискание ученых богословских степеней. СПб., 1889. С. 8.

979

Если бы профессор разбивал глобальные темы на отдельные вопросы, а Святейший Синод разрешал избирать для богословских диссертаций вопросы частного научного характера, темы были бы постепенно изучены, «в последовательном ряду частичных работ, предуготовляющих установку целостного воззрения». См.: Вафинский Н. Указ. соч. С. 530, 531.

980

Причем в этом вопросе он видит соответствие своих мыслей и «Правилам» 1889 г.: «…не стеснять ученую изыскательность духовных академий и не поставлять каких-либо преград благонамеренным исследованиям в области богословской науки или в предметах общего образования». См.: Правила 1889 г. С. 8.

981

Объяснительная записка. С. 22.

982

Желательно, таким образом, осуществление на практике пожелания § 170 Устава 1869 г. и § 163 Устава 1884 г., разрешающих академиям искать способы «к возвышению уровня» не только всех областей богословия, но «равно и прочих наук с тех сторон, которыми они соприкасаются с христианством и богословской ученостию».

983

Н.Н. Глубоковский приводил удручающую статистику. 99 % стипендиатов занимается обработкой своих магистерских сочинений, причем большинство уделяет этому почти все время, но лишь 1/4 стипендиатов добивается магистерской степени в течение этого года. 80 % стипендиатов получает распределение на места, не имеющие ничего общего с их «стипендиатскими» занятиями. В СПбДА за «последнее время» из четырех свободных вакансий три замещены лицами, никогда не бывшими стипендиатами, а четвертая – выпускником шестилетней давности; в других же академиях и при нынешнем порядке испытываются весьма часто тяжелые затруднения при замещении профессорских вакансий. В МДА за 20 лет действия института профессорских стипендиатов (1884–1903) из 46 лиц, прошедших через эту ступень, 18 вошли в корпорацию МДА, 1 (Глубоковский) – в корпорацию СПбДА, 1 стал профессором богословия в университете (протоиерей П.Я. Светлов). Но ни один стипендиат в МДА не защитил магистерскую диссертацию в конце стипендиатского года, а в большинстве случаев первым в выпуске защищался не стипендиат (в пяти выпусках защищал диссертацию первым стипендиат, в 15 – не стипендиат). Стипендиатство не давало гарантии и теоретической готовности: профессорский стипендиат Н.К. Никольский, усердно готовясь в течение года при кафедре истории Русской Церкви, усиленно изучая источники синодального периода, был избран доцентом по кафедре гомилетики и истории проповедничества и срочно был вынужден изучать источники византийской, западноевропейской и русской учительной литературы. См.: Вафинский Н. Указ. соч. С. 532–533; ЖЗС МДА за 1884–1903 гг.; Крапошина Н.В. Н.К. Никольский: биография ученого в архивных документах // Мир русской византинистики. Материалы архивов Санкт-Петербурга. СПб., 2004. С. 178.

984

Н.Н. Глубоковский рассматривал два варианта: а) коренного изменения системы; б) преобразования, возможного и при существующем Уставе. Радикальный вариант: переведение профессора, после известного срока службы (25–30 лет) на положение «заслуженного», с предоставлением штатного места молодому преподавателю. Для стипендиатов открылась бы возможность набраться реального опыта и сохранить лучшие из преподавательских традиций. При существующей системе можно наиболее перспективных профессорских стипендиатов оставлять «временно исполняющими должность доцента» по какой-либо из кафедр, посылать для дальнейшего совершенствования в другие академии, российские или заграничные университеты.

985

Проект изложен в двух записках: В защиту наших академий // ПС. 1896. № 10, 11. Переизд.: Антоний (Храповицкий), митр. Новый опыт учения о Богопознании и другие статьи. СПб., 2002. С. 139–178. дополняет его статья архимандрита Антония: О специализации духовных академий // Вера и разум (далее: ВиР). 1897. Ч. I. С. 24–45.

986

Из 200 ежегодных выпускников на педагогическое поприще попадает менее половины, из них лишь около 40 – в семинарии, причем на любые вакантные предметы, остальные – в училища. Из 50 выпускников одной академии научной деятельности себя посвящают 2–3.

987

В январе 1897 г. обер-прокурор Святейшего Синода К.П. Победоносцев, сообщая инспектору МДА архимандриту Арсению (Стадницкому) о волнениях студентов духовных академий, обвинял их начальство в скрытности и формализме, а преподавателей – в нежелании обращать внимание на дело воспитания, ограничиваясь учебным процессом, и играх в демократию. См.: ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 511. Л. 13.

988

В 1896–1898 гг. в университетских кругах в очередной раз развернулась дискуссия по вопросу о целесообразности публичных защит диссертаций. В академиях эта дискуссия имела отзыв, ибо корпоративная система подбора рецензентов, при отсутствии публичных защит докторских диссертаций, порождала проблемы: в 1897 г. инспектор и профессор МДА архимандрит Арсений (Стадницкий) отмечал, что «рецензенты… подбираются самими же ищущими степеней», случаи необъективного подхода к оценке диссертаций были в корпорации КазДА. См.: Арсений (Стадницкий), митр. Дневник за 1897–1903 гг. // ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 511. Л. 29 об.-30; Письма

А.Ф. Гусева А.Д. Беляеву // ОР РГБ. Ф. 26. К. 16. Д. 79. Л. 6 об.-7 об., 8–9 об.; Буткевич Т.И. Как иногда присуждаются ученые степени в наших духовных академиях. Харьков, 1909; Ферлюдин П. Исторический обзор мер по высшему образованию в России. Саратов, 1893. Вып. 1: Академия наук и университеты; Шершеневич Г.Ф. О порядке приобретения ученых степеней. Казань, 1897.

989

На этом этапе сформировался новый проект решения проблемы: 1) учебная постановка небогословских наук в духовных академиях должна быть особой, с учетом структурообразующей и определяющей роли богословия, неразрывной связи с ним всех остальных наук; 2) с учетом этого должны проводиться научно-богословские исследования в гуманитарных науках. За такие исследования должны присуждаться богословские степени, но критерием должно быть не соответствие темы богословской рубрике, а полезность исследования для развития богословской науки. Высказываемые в 1890-х гг. идеи были систематизированы и изложены Н.Н. Глубоковским в заседаниях Предсоборного присутствия. См.: Журналы Предсоборного присутствия. Т 4. С. 184, 189–195.

990

ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3455. Л. 1–3 об.; ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 116. Л. 1–3 об.

991

В состав каждого кружка входило от 40 до 150 человек (с членами-соревнователями), хотя действенных участников, делающих доклады, существенно меньше – от 15 до 40. При разработке уставов кружков использовались правила подобных студенческих учреждений при германских и французских университетах, а также уникальный опыт МДА – организация кружка «Ученые беседы» первым курсом академии в 1816 г. Во главе обществ стояли ректоры (в СПбДА епископ Сергий (Страгородский), в МДА епископ Арсений (Стадницкий)), кружками руководили преподаватели-инициаторы. Наиболее активными участниками студенческой общественно-кружковой деятельности были преподаватели: в СПбДА протоиерей С.А. Соллертинский, В.В. Успенский, А.В. Карташев, В.С. Серебренников, Д.И. Абрамович; в МДА П.П. Соколов, П.В. Тихомиров, И.В. Попов, Н.Л. Туницкий; в КДА священник Н.С. Гроссу, В.З. Завитневич, В.И. Экземплярский, Д.И. Богдашевский, иеромонах Анатолий (Грисюк); в КазДА В.И. Несмелов, А.Н. Потехин. См.: РГИА. Ф. 796. Оп. 205. Д. 367; Там же. Ф. 802. Оп. 16. Д. 190. Л. 2–6, 7–8, 61–64; О деятельности студенческого Психологического общества в СПбДА // ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3460. Л. 1–3; Материалы, относящиеся к деятельности этого же общества // ОР РНБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 970. Л. 1-31; Арсений (Стадницкий), митр. Дневник за 1897 г. // ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 511. Л. 6667, 69 об., 70, 72; Голубинский Ф.А., прот. История общества, составившагося под названием «Ученых бесед» в Московской Духовной Академии 1816 года марта дня» // У Троицы в Академии.1814–1914. Юбилейный сборник исторических материалов. М., 1914. С. 1–9; Из академической жизни // БВ. 1900. Т I. № 2. С. 338–345; Отчет о деятельности студенческого философско-психологического кружка за 1899–1900 и 1900–1901 учебные годы // БВ. 1902. Т. I. № 2. С. 411–430; Отчет о деятельности студенческого философско-психологического кружка за 1901–1902 учебный год // БВ. 1903. Т II. № 6. С. 322–327; Отчет о состоянии КДА за 1909–1910 уч. год. Киев, 1910. С. 37–38, 74–75.

992

Наиболее активны в культурном отдыхе были студенты СПбДА и МДА. См. программы литературных и музыкальных вечеров в СПбДА в 1896–1905 гг.: ОР РГБ. Ф. 574. Оп. 1. Д. 966. Л. 1-11; Там же. Д. 967. Л. 1–7; записки ректора МДА епископа Арсения (Стадницкого) о музыкально-литературных вечерах в Академии: ГАРФ. Ф. 550. Д. 511. Л. 51–52 об., 71 об.

993

В 1890-х гг. студенты-проповедники СПбДА охватывали своим вниманием главные фабрики столицы (Тортона, братьев Варгуновых, Штиглица, Чугунный завод), ночлежки и тюрьмы, рабочие столовые и больницы. В 1894 г., в связи с усилением деятельности секты пашковцев в столице, были проведены тематические собеседования, с разбором заблуждений сектантов. В 1895–1896 гг. студенты СПбДА начали особое издание «Народная Академия», для издания проповедей и отрывков из сочинений современных и древних церковных писателей. Но уровень проповедей студентов у некоторых преподавателей вызывал неудовлетворенность. С 1897 г. студенты всех академий проповедовали не только в храмах духовных академий, но и в городских, вели регулярные внебогослужебные собеседования в школах и столовых при заводах, фабриках, в ночлежных домах; преподавали в воскресных школах. При МДА активно действовала с 1899 г. детская церковно-приходская школа, в которой преподавали выпускники МДА и студенты старших курсов, а законоучителями были студенты в священном сане. С 1900 г. по инициативе ректора епископа Арсения (Стадницкого) была открыта и воскресная школа для взрослых, через два года соответствующая по программам одноклассной и двуклассной церковно-приходским школам. См.: РГИА. Ф. 802. Оп. 16. Д. 190. Л. 9-60 об.; ЦГИА СПб. Ф. 277. Оп. 1. Д. 3457. Л. 1–2 об.; Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода за 1899 год. СПб., 1902. С.181; То же за 1903 и 1904 годы. СПб., 1909. С. 208–211; Рункевич С.Г. Студенты-проповедники. СПб., 1892; Орнатский Ф.Н., прот. Ответ на Пашковские вопросы. СПб., 1893; Евдоким, еп. Доброе прошлое Московской Духовной Академии. Сергиев Посад, 1915. С. 31–44.

994

В 1886 г. в СПбДА была проведена серия публичных собеседований с раскольниками, в присутствии профессоров и студентов, в Москве – в храме Московской ДС, куда были приглашены преподаватели и студенты МДА, профессор КазДА Н.И. Ивановский приглашал на свои собеседования с раскольниками желающих студентов. Прозвучавшее в 1891 г. на московском противораскольническом съезде и подтвержденное указом Святейшего Синода 1892 г. пожелание – шире привлекать к практической миссионерской деятельности студентов духовных академий – было возложено на епархиальных архиереев. Вопрос подвергся длительному обсуждению в Синоде и в Учебном комитете. См.: Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода за 1886 год. СПб., 1888. С. 83–84, 86–87.

995

См.: Циркулярные указы Святейшего Правительствующего Синода 1867–1900 гг. Собр. А. Завьялов. СПб., 1901. С. 102–104.

996

В МДА в 1906 г. было предложено создать студенческое Пастырско-просветительское братство, деятельность его выходит за границы рассматриваемого периода. Отметим, что все начинания студентов, выработанные в 1890-1900-х гг., нашли место в братстве: Проповеднический, Попечительный, Издательский отделы, Отдел по организации народных чтений, бесплатная библиотека для жителей Посада, приют-школа для бедных детей.: Евдоким, еп. Доброе прошлое Московской Духовной Академии. Сергиев Посад, 1915. С. 294–298; Голубцов С.А., протодиак. Московская Духовная Академия в эпоху революций. М., 1999. С. 133–138. Кроме того: Христианин. 1907. № 1. С. 215–219; РГИА. Ф. 802. Оп. 16. Д. 190. Л. 9-60 об., 65–66; ЦИАМ. Ф. 229. Оп. 3. Д. 611, 834, 890, 965 и др.

997

А.Л. Катанский вспоминал, что некоторые члены корпорации СПбДА были разочарованы, что митрополит Исидор «помирился и с победоносцевским направлением», давая лишь иногда «пассивный отпор», что ему «во многих случаях не доставало стойкости в отстаивании своих прав и в защите Академии». Но для митрополита Исидора официальный Устав был непререкаемым авторитетом. См.: Катанский. Указ соч. // ХЧ. 1916. № 1. С. 66–67.

998

Митрополит Иоанникий пытался выразить свои пожелания в процессе неудавшейся коррекции Устава 1896–1899 гг. Митрополит Сергий был более преданным приверженцем Устава 1884 г. Митрополиты Иоанникий и Сергий были сторонниками более строгого подхода к оценке богословских исследований: Устав 1884 г., по их мнению, для этого и усилил архиерейскую власть, контролирующую недостаточно ответственных в церковном отношении ученых-богословов (случай с диссертацией Е.П. Аквилонова и др.) Митрополит Леонтий старался подходить к научно-богословским проблемам объективно: так в 1892 г., при возникшей дискуссии Е.Е. Голубинского и Н.Ф. Каптерева с Н.И. Субботиным (связанной со статьями двух первых о древних формах перстосложения), рекомендовал каждому аргументировать свою точку зрения. Это вызвало недовольство Н.И. Субботина, который жаловался К.П. Победоносцеву. Но указания Устава по нормализации учебного процесса он старался исполнять пунктуально, несмотря на некоторое недовольство профессоров ограничением их самостоятельности. См.: Субботин. Переписка. С. 554 и др.; БеляевА.Д. Дневник за 1884 г. // ОР РГБ. Ф. 26. К. 1. Д. 12. Л. 143, 295; То же за 1892 г. // Там же. К. 1. Д. 20. Л. 56, 87; То же за 1895 г. // Там же. К. 2. Д. 3. Л. 46 об., 50, 69 об., 86–86 об. и др.

999

Письма профессора КДА протоиерея И.Н. Королькова И.В. Помяловскому // ОР РНБ. Ф. 608. Оп. 1. Д. 879. Л. 19 об., 23, 26.

1000

Архиепископ Владимир пытался компенсировать эти недостатки вовлечением студентов в практическую деятельность, но так как проблемы учебных перегрузок и рассеянности внимания студентов при этом обострялись, он ходатайствовал о специальных миссионерских курсах для практиков миссионерского дела.

1001

Устав 1884 г. высказал пастырскую идею более конкретно, чем Устав 1869 г. – «просвещенное служение Церкви… на пастырском поприще», но альтернативой служению в священном сане предполагал «духовно-учебное и другие поприща деятельности» (§ 1). Эти идеи преосвященные высказывали неоднократно, наиболее систематично – при составлении проекта нового Устава в 1909 г. См.: Журналы учрежденной при Святейшем Синоде Комиссии для выработки проекта нового Устава духовных академий. СПб., 1909 (далее: Журналы 1909 г.) С. 7–9, 142–143.

1002

Журналы Предсоборного присутствия. Т. IV С. 42–43; Арсений (Стадницкий), еп. Дневник за 1902 г. // ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 512. Л. 2 об. и др.

1003

Профессор МДА Н.А. Заозерский писал в 1892 г.: «Устав 1884 г. сузил цели академии до минимума. Академия была низведена до учебно-воспитательного учреждения, до духовного училища, хотя и типа высшей школы». «С 1884 г. академии обратились в какие-то повторительные семинарские курсы. Студенты были обременены массою предметов и лекций, основательно разобраться в которых не было никакой физической возможности». См.: Заозерский Н. Формы устройства Православной Церкви // БВ. 1892. № 4. С. 757; П.Н.С. Духовная школа // Русская старина (далее: РС). 1911. Т. 147. С. 471.

1004

Очевидным образом это выразилось в проектах нового Устава, составленных Советами духовных академий в конце 1905 – начале 1906 г. Все корпорации были едины в желании синтезировать лучшие идеи Уставов 1869 и 1884 гг., но трудности учебного процесса, связанные с действующим Уставом 1884 г., приближали итоговые решения к идеям Устава 1869 г. Все проекты предлагали ввести богословские группы (отделения) специализации, хотя в разной степени сокращали набор общеобязательных предметов; все желали специально-практических занятий, многие склонялись к возвращению системы приват-доцентов и т. д. На Предсоборном присутствии Устав 1884 г. подвергался критике за то, что, желая выработать всесторонних богословов, он не дает сосредоточиться на одном предмете, а это пагубно сказывается на научной деятельности студентов: сочинения пишутся по узким вопросам, неглубокие (мнения протоиерея А.П. Мальцева, профессоров: В.З. Завитневича, А.И. Алмазова, И.С. Пальмова, Н.Н. Глубоковского, И.В. Попова и др.) См.: Проект Устава духовных академий, составленный Комиссией профессоров МДА. Сергиев Посад. 1906; Проект Устава православной духовной академии, составленный Комиссией профессоров Санкт-Петербургской духовной академии, рассмотренный и измененный Советом академии и объяснительные записки к нему. СПб., 1907; Проект временных изменений и дополнений Устава 1905–1906 гг. (сост. профессорско-преподавательской корпорацией Киевской духовной академии) // ТКДА. 1906. Кн.1. Прил.; Муретов М.Д. Проект Устава Православных Духовных Академий. Сергиев Посад: Свято-Троицкая Сергиева Лавра., 1906. Кроме того, был составлен Свод всех четырех проектов с параллельным изложением по отдельным параграфам: Свод проектов Устава Православной Духовной Академии, составленных комиссиями профессоров Санкт-Петербургской, Киевской, Московской и Казанской Духовных Академий. СПб., 1906 (проект КазДА не был напечатан особо, но вошел в общий Свод); Журналы Предсоборного присутствия. Т. IV С. 53 и далее.

1005

«Охранительные меры», которые вынуждена была принимать высшая церковная власть в отношении богословских исследований в духовных академиях, иногда сдерживала реализацию научных планов: так и не была доведена до завершения предполагаемая докторская диссертация В.В. Болотова «Рустик, диакон Римской Церкви, и его литературные труды». См.: Болотов В.В. Письмо 1896 г. к И. Е. Троицкому // ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 194. Л. 62 об.; Письмо и две записки проф. В.В. Болотова о неоконченной работе его о Рустике // ХЧ. 1907. Ч. 1. № 3. С. 383; материалы по диссертации: ОР РНБ. Ф. 88. Оп. 1. Д. 85. Но при этом многие учебные порядки, введенные Уставом 1884 г. В.В. Болотов считал положительными, прежде всего, внимание к систематическим занятиям студентов в течение учебного года.

1006

Профессора КазДА И.С. Бердников, КДА В.Ф. Певницкий (оба – составители проекта Устава 1884 г.), профессор КДА К.Д. Попов и др. См.: Журналы Предсоборного присутствия. Т. IV С. 62 и далее.

1007

Так, например, профессор Н.Н. Глубоковский, предлагая в 1896 г. корректировку Устава 1884 г., считал возможным сделать это при сохранении основных его положений; в 1906 г., на Предсоборном присутствии, оценивал Устав более жестко; в 1914 г. говорил об Уставе 1884 г. как об «академическом разорении», которое, тем не менее, не смогло разрушить в академиях «всеобщей научной сосредоточенности». См.: Вафинский Н. Указ соч. С. 519; Журналы Предсоборного присутствия. Т. IV С. 114; Глубоковский Н.Н. За тридцать лет (1884–1914 гг.) // ЦИВ. 1999. № 2–3. С. 206, 207.

1008

1884 г. до введения нового Устава (15 августа) относится к периоду действия Устава 1869 г. Второй период выбран из соображений корректности сравнения: в первые годы действия Устава 1884 г. защищались диссертации, подготовленные при Уставе 1869 г., а с начала 1906 г. действовали Временные правила, согласно которым Советы академий имели право окончательного присуждения всех ученых степеней.

1009

Это иногда впоследствии понимали и сами богословы-исследователи: духовные академии являлись «учреждениями конфессиональными, а – значит – должны были возвещать и оправдывать свое исповедание… было моральной необходимостью для всех сообразоваться с принципиальным положением в своей научной работе, быть мудрым в выборе самих тем, иметь и хранить достаточное самоограничение». См.: Глубоковский Н.Н. Санкт-Петербургская Духовная Академия во времена студенчества там патриарха Варнавы // ЦИВ. 1999. № 2–3. С. 232–236.

1010

В 1905–1906 гг. по предложению Святейшего Синода все духовные академии составили проекты нового Устава. Свод всех четырех проектов с параллельным изложением по отдельным параграфам: Свод проектов Устава православной духовной академии, составленных комиссиями профессоров Санкт-Петербургской, Киевской, Московской и Казанской Духовных Академий. СПб., 1906. Вопросы высшего духовного образования были затронуты и в некоторых отзывах епархиальных архиереев в 1906 г. См.: Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе. М., 2004. Ч. 1, 2. Обсуждение отзывов архиереев и проектов духовных академий происходило в Пятом отделе Предсоборного присутствия. Материалы Предсоборного присутствия сохранились и в архивном варианте (РГИА. Ф. 797. Оп. 445), и в печатном: Журналы и протоколы заседаний Высочайше учрежденного Предсоборного присутствия. Т. 1–4 и алфавитный указатель. СПб., 1906–1909. Журналы заседаний Пятого отдела содержатся в Т. 2 (1–7 заседания) и Т. 4 (8-30 заседания). Кроме того, некоторые материалы, относящиеся к работе Предсоборного присутствия, хранятся в архиве бывшего председателя Пятого отдела митрополита Арсения (Стадницкого): ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 156.

В 1909–1910 гг. особой Комиссией при Святейшем Синоде был разработан проект нового Устава духовных академий, введенный в действие с начала 1910/11 уч. г. по частям административной, воспитательной и хозяйственной. См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 96. Д. 205. Л. 1-78. Или: Там же. Ф. 802. Оп. 16. Д. 206. Л. 7-26. Учебная часть Устава была доработана новой Комиссией в июле-августе 1911 г., и введена в действие с начала 1911/12 уч. г.

С 9 мая по 5 июня 1917 г. над составлением проекта нового устава духовных академий работала комиссия из 12 выбранных представителей академий. Было выработано два проекта: Временного устава и Нормального устава, рассчитанного на стабильную обстановку. См.: РГИА. Ф. 797. Оп. 86. Д. 91. Или: ОР РГБ. Ф. 173. II. Д. 223.

Последнее обсуждение проблем высшего духовного образования состоялось на Поместном Соборе Православной Российской Церкви, начавшемся 15 августа 1917 г. и имевшем три сессии. Обсуждение проблем духовного образования происходило в заседаниях двух отделов – о духовных академиях и о духовно-учебных заведениях (средних и низших). Материалы, относящиеся к проблемам духовных академий: ГАРФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 379–383.

1011

ГАРФ. Ф. 3431. Оп. 1. Д. 381. Л. 46–47.

1012

Там же. Л. 46.

1013

До 21.06.1865 с титулом «митрополита Новгородского, Санкт-Петербургского, Эстляндского и Финляндского», с 21.06.1865 – «митрополита Новгородского, Санкт-Петербургского и Финляндского», с 24.10.1892 – «митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского», с 1914 г. – «митрополит (архиепископ) Петроградский и Ладожский».

1014

Для епископов указываются даты хиротоний, а не даты назначений на епископские кафедры. Этим объясняются некоторые расхождения с датами, указанными, например, в сочинении: Родосский А.С. Санкт-Петербургская Духовная Академия с 1809 по 1869 год // Списки первых XXVII курсов Санкт-Петербургской духовной академии. СПб., 1907. С. XII–XIX.

1015

По документам СПбДА архимандрит Моисей именуется Богдановым-Платоновым.

1016

В период действия Устава 1869 г. докторские и магистерские диссертации защищались на открытом диспуте; докторские степени присуждались Советами академий и утверждались Святейшим Синодом; магистерские степени присуждались Советами и утверждались епархиальными преосвященными (Устав православных духовных академий 1869 г. § 88 лит. Б.П. 3; лит. В.П. 3). Тем не менее кандидаты духовных академий, окончившие курс при действии Устава 1814 г. с правом на получение магистерской степени при тех или иных условиях, и после 1869 г. получали магистерские степени по правилам этого Устава, то есть без сдачи особого магистерского экзамена и публичной защиты диссертации, а лишь на основе положительного отзыва рецензентов.

1017

В список не включены докторские и магистерские диссертации, удостоенные ученых степеней (см. Приложение 4).

Content

Наталья Сухова
Высшая духовная школа: проблемы и реформы (вторая половина XIX в.)

Введение

Глава I Духовные академии накануне реформы 1869 г

1.1. Духовное образование в России до 1814 г. включительно

1.2. Духовные академии в условиях действия Устава 1809–1814 гг

1.3. Предреформенный период 1855–1867 гг

Глава II Реформа духовных академий 1869 г

2.1. Духовно-учебные реформы 1866–1867 гг

2.2. Подготовка реформы духовных академий в 1867–1868 гг

2.3. Устав духовных академий 1869 г. и его введение в 1869–1874 гг

2.4. Результаты проведения реформы духовных академий 1869 г

Глава III Реформа духовных академий 1884 г

3.1. Подготовка и проведение реформы духовных академий 1884 г

3.2. Первые результаты проведения реформы духовных академий 1884 г. (1884–1895)

3.3. Несостоявшаяся реформа духовных академий 1890-х гг. и ее последствия

Заключение

Приложения

Приложение 1

Приложение 2

Приложение 3

Приложение 4

Список источников и литературы

1. Источники

1.1. Архивные документы

1.1.1. Российский государственный исторический архив (РГИА)

1.1.2. Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ)

1.1.3. Центральный исторический архив г. Москвы (ЦИАМ)

1.1.4. Центральный государственный исторический архив г. Санкт-Петербурга (ЦГИА СПб)

1.1.5. Отдел рукописей Российской государственной библиотеки (ОР РГБ)

1.1.6. Отдел рукописей Российской национальной библиотеки (ОР РНБ)

1.2. Опубликованные источники

1.2.1. Законодательные акты

1.2.2. Делопроизводственная документация

1.2.3. Публицистика

1.2.4. Периодическая печать

1.2.5. Источники личного происхождения (дневники, мемуары, переписка, памятные статьи, некрологи)

1.2.6. Научные труды преподавателей духовных академий

2. Литература

2.1. Монографии, брошюры, статьи

2.2. Диссертационные и дипломные исследования

3. Справочно-информационные пособия

Список сокращений

Примечания