ЛЕВ КАЧЕР, ЛИЛИЯ БЕЛЯЕВА

СПЕЦПОХОРОНЫ В ПОЛНОЧЬ

ЗАПИСКИ "ПЕЧАЛЬНЫХ ДЕЛ МАСТЕРА"

О КНИГЕ И ЕЕ АВТОРАХ

Перед вами довольно неожиданная книга, читатель. Даже в наши дни, когда пишут, говорят, снимают, показывают все и вся и обо всех, о ком угодно, — даже в этих условиях данная книга звучит весьма оригинально. Один ее автор — Лилия Беляева — известная писательница, публицист, общественный деятель спрашивает и комментирует, а другой, — прямо скажем, основной автор и собственно сам изначальная причина идеи такой книги — Лев Наумович Качер — рассказывает, вспоминает, объясняет, как приходилось ему в своей жизни, по долгу, как говорится, службы, заниматься “спецпохоронами“ — и в полночь, и утром, и средь бела дня…

Эти истории касаются главным образом писателей, артистов, деятелей искусства, представителей нашей художественной интеллигенции, естественно тех, кого уже нет с нами. Авторы подходят к своим героям с весьма неожиданной, можно даже сказать, с обратной стороны. Но как ни обычен и одинаков, казалось бы, обряд венчания со смертью, он оказывается столь же индивидуален, оригинален, а часто и парадоксален, и смешон, и грустен, как и сам “виновник“ и его окружение. То есть, все равно каждый раз это происходит все же в соответствии с натурой усопшего, нравами и порядками времени. Здесь и случаи, и случайности, и парадоксы, но все же главное здесь — все та же наша жизнь, наше время, наши нравы.

Эти записки, несомненно, любопытно прочесть, — тем более тем, кто живо интересуется писателями, их жизнью, работой, “случаями из жизни“, так что картина — вот пожалуйста — пополнится еще и случаями из смерти, если позволено будет так сказать. И все же одно замечание (или предостережение), читатель: здесь вы увидите неожиданно много критики и даже язвительности в адрес несчастных усопших и не столь уж счастливых живых. И поэтому мне хочется предуведомить и предостеречь вас в начале этой книги: не будьте слишком строги, не забывайте ни на миг, о каких временах идет речь, о том, как всем нам было трудно, а уж тем более тем, кто больше понимал, больше видел, более страдал от увиденного, да еще обязан был величать и возвеличивать ярмо на своем же хребте. Сегодня мы и смеемся и плачем, но давайте будем еще и милостивы к падшим. В этой странной, может быть, в каком-то смысле книге, в лучших ее страницах есть и подлинное уважение к несчастным нашим писателям, и подлинная боль — я надеюсь, читатель, вы это услышите.

Мы все вместе, пусть и самыми разными путями, должны вернуть уважение к званию писателя, к его делу, к его жизни; просто к пониманию того, что такое есть писатель, чем он занимается и чем положено, должно ему заниматься, и как именно, весь его век, от первого шага до последнего, когда он уже движется не своими ногами, а ногами вперед.

Кто-то говорил: хочешь узнать, какою будет жизнь после твоей смерти?.. Посмотри, какова она после смерти твоего товарища.

Будем учиться милосердию и милости.

На этом я остановлюсь и передам слово авторам.

Мих. Рощин

И ВДРУГ…

Согласитесь, для того чтобы понять, как мы живем, от чего шли и к чему пришли, маловато одних событий, связанных с нашими повседневными, привычными радостями и печалями, надеждами и разочарованиями. Простите, но ведь и умираем мы, "согласно предрассудкам своего времени", если включить в понятие "смерть" и обряд похорон.

Но над этим как-то мало задумываешься в молодости, когда при тебе в целости и сохранности это прелестное, неиссякаемое ощущение бесконечности собственной жизни. И если вдруг узнаешь, что где-то кто-то умер, погиб… тень этого события почти не задевает струн твоей души: "Ах, как жаль, но ведь это не со мной…"

Откуда мы с вами? Да оттуда, с того "райского" острова, где не было принято сосредоточиваться мыслью и чувством на печалях рода человеческого, тем более всерьез, а не театрально-условно размышлять о смерти. Нас все больше вовлекали в бег "от победы к победе", в коллективный ажиотаж с бурными аплодисментами то по поводу "исторического доклада нашего дорогого…" очередного вождя, то в связи с очередным "бумажным" достижением. Мы просто обязаны были быть "лучшими в мире", на которых "равняется все прогрессивное человечество".

Ну а раз так, то что особо переживать и стесняться! Зачем задумываться над концом, если не это самое главное! И тем более внимать крикам-рыданиям всяких малосознательных старух! О чем, о чем они там?

— Родненькие, не троньте наше кладбище! Мы здесь век своих хороним! Здесь косточки наших дедов-прадедов лежат!

— Бабули! Ну как же вы не понимаете? Это место по проекту уже под новым кварталом числится. Подумаешь, могилки! Мертвым все равно, а живым людям жить надо с удобствами.

Мертвым все равно? Как хорошо, как восхитительно, стало быть, числиться атеистом и праведником от инструкции! Душа не мается, не трепещет отзывчиво даже вблизи святого слова — "кладбище"… "Передовики производства" страху не имут, ибо приучены числить в истинных добродетелях лишь свои "производственные достижения". Всечеловеческая заповедь "Помни о смерти!" неугомонных, вечных "строителей коммунизма" как-то не касалась. Помни о смерти, чтобы ценить данную тебе жизнь и быть более терпимым в отношениях с другими и более требовательным к себе…

… Сколько же раз я встречала в фойе нашего московского Дома литераторов эту фигуру, этот взгляд. И всегда, и непременно — мимо, мимо… Уверена, как и большинство. Откуда-то, как-то знала — "это Он!" Есть знания, которые висят в воздухе, почти не оформляясь словесно. Это — из их числа. Если же расшифровать, то выйдет слишком прямо, резко и ударит по тебе, точнее — и по тебе тоже: "Это Лев Наумович Качер, который по должности хоронит всех нас."

И однажды, в тишайший теплый крымский вечер, когда из-за моря, мурлыкающего у ног, поднималась огромная розовая луна, мы, несколько писателей, созерцавшие со сладкой дрожью сердца это величавое восхождение, внезапно и разом ахнули обреченно и потупили взоры. Казалось, пошатнулось мироздание, луна канула с макушкой в лиловый мрак… А это всего-навсего промельк знакомого орлиного носа, особенно черный на ярко-розовом, лунном… А это наш "похоронщик", мерным шагом гуляющий мимо и вдаль, всего-то навсего! Но как хрупка и трепетна и одновременно деспотична человеческая душа!

Радость бытия исчезла, рассеялась… Пошли прочь, спать, читать, писать, если будет писаться… после такой ненужной, пугающей встречи…

А что если взять у него интервью? Эта мысль возникла у меня недавно, в самые, что называется, "смутные дни", когда Москва, едва вдохнув воздух свободы от всеуказующего перста бюрократии — тотчас провалилась в яму оголтелой вседозволенности и "продажи товаров по паспортам".

Ох уж это застенчиво анекдотичное, бесконечно унизительное перечисление "чего и сколько в одни руки": "бюстгальтер — 1, колготки — 2" и т. п. Смеяться? Плакать? А что потом, потом, потом, потом?

То есть опять, да простится мне, с некоей корыстной мыслью подошла я ко Льву Наумовичу… Что ж особого — в наше время массовой растерянности, психозов, полного неверия в лучезарность завтрашнего дня трудно человеку с его вековечным, отроду данным одиночеством, каждому хочется все-таки сыскать в мире некий утешительный знак, некий повод для бега от себя. Вон ведь нынче в какой чести и НЛО, и астролога, и экстрасенсы, и всякий намек на иррациональность, непознанную чертовщину!

Конечно, это несколько странно — к "похоронщику" за утешением, не правда ли? Но ведь сама жажда познания, готовность рисковать неустойчивым внутренним равновесием — это ведь тоже в противоречивой природе человека. Это нечто близкое к желанию ребенка все-таки, несмотря на подступающий ужас, — открыть темную комнату, проникнуть в тайну звуков…

Хотя, — вообразить только! — скольких писателей, известных и вовсе безызвестных, довелось нашему Льву Наумовичу проводить до последней черты… Сколько страстей, мучений, надежд, упований, вот только что буйствовавших в живом, теплом, страдающем теле, видел он застылыми навек… И вчера, и позавчера, и сегодня, даже сегодня, когда скандалы в нашем литературном мире гремят и грохочут особенно громоподобно, "на разрыв аорты" — когда сам воздух, кажется, раздирается в клочья и все качается, топорщится, несется, скрежещет на крутых поворотах… его дело — провожать…

Эпоха рушится! Уклад, взлелеянный теорией "построения коммунистического завтра в ближайшем будущем", рассыпается в прах! А его дело — провожать… Об этом сказала Анна Ахматова?

Когда погребают эпоху,

Надгробный псалом не звучит.

Крапиве, чертополоху

Украсить ее предстоит.

И только могильщики лихо

Работают. Дело не ждет!

И тихо так, Господи, тихо,

Что слышно, как время идет.

Мы присели с Львом Наумовичем в верхнем кафе Дома литераторов. Признаюсь, рассчитывала поговорить, повыспрашивать часок-полтора и на том закончить… Такой, знаете ли, полуобязательный, мимолетный разговор… В итоге — получились вот эти заметки.

“РЕГАЛИИ НЕ ПОДХОДЯТ…“

Это было первое мое дело на избранном пути. Звонок, голос:

— Зайдите в секретариат Союза писателей.

Захожу. Большой кабинет. Торжественная тишина, на лицах сумрак и строгость — свидетельства незаурядности события, о котором предстоит узнать и мне. За просторным столом К. Воронков, тогдашний оргсекретарь.

— Задание очень ответственное, — говорит мне он. — Очень… Умер большой советский писатель Ш-ов.

Пауза. Я уже и дышать боюсь, вроде как лишние вдохи неуместны и даже оскорбительны для невидимого, но столь выдающегося покойника. И все, кто тут же сидит, а это все маститые писатели, кроме того, — представители районного комитета партии, — тоже не балуют себя ни лишним движением, ни случайным покашливанием.

— Очень, очень крупный писатель ушел от нас, — повторяет К. Воронков.

А следом, уже как решенное, объявляет В. Н. Ильин, в прошлом генерал КГБ, теперь же оргсекретарь правления Московской писательской организации:

— Будем выставлять в Большом зале.

Ну, то есть расчет на значительное стечение народа, желающего выразить свою признательность выдающемуся писателю.

Я же вспомнил, что ко мне накануне приходили всего два родственника умершего, и наивно попытался возразить решительному В. Н. Ильину, тяготеющему к порядку и дисциплине:

— Зачем же в Большом зале? Мне кажется, будет достаточно Малого.

Он сухо оборвал меня:

— Регалии не подходят. Ш-ов, вы должны это знать, был не единожды лауреатом премий, его знаменитое произведение, где он разоблачает происки империализма, издавалось и переиздавалось. И мы вдруг… Нас не поймут.

Но подумал-подумал, а человек он здравый, без дешевого самолюбия, — и вдруг:

— Ладно. Не по-вашему и не по-моему — Дубовый зал.

А что значит "Дубовый зал"? Это же писательский ресторан. Значит, белые скатерти долой, столы в сторону, посредине помост, словом, — "где стол был яств — там гроб стоит…" Всем этим, естественно, я и занимался, организовывал, руководил, примерял, поправлял…

Наконец — сделано. Гроб, утопающий в цветах и зелени, возвышается посреди Дубового зала… Но, увы, — десяток людей, включая тех самых двух родственников, нельзя же считать "народом" или писательской общественностью… Некого поставить даже в траурный караул, вернее, первых уже сложно сменить на вторых. Более того, почему-то не явились представители горкома и райкома партии. Может быть, вспомнили, что Ш-ов получал сталинские премии, не очень котирующиеся в хрущевскую "оттепель"? Во всяком случае, пунктуальный В. Н. Ильин, высокий, седой, интеллигентно-подтянутый, был очень смущен и раздосадован. Он придерживался принципа — с человеком, даже если он мертв, тем более если мертв — следует обращаться по-человечески, как должно, не унижая прежде всего себя самого подлаживанием под конъюнктуру. Между прочим, я знаю, что про В. Н. Ильина ходило в писательской среде много недобрых слухов, досужих вымыслов. Но он-то как раз был из тех, кто долг служения Родине отнюдь не путал с необходимостью служить подлецам и низким целям. Позже в печати появились воспоминания очевидцев, в которых Виктор Николаевич предстает перед нами как человек незаурядного личного мужества и благородства.

Так вот, мой генерал был удручен, но деятелен.

— Надо искать писателей, — решил он.

— Да, конечно, если найдем, — промямлил я.

Мы с ним уже отлично поняли, что многожды лауреат никакой "всенародной" любовью и признанием не пользовался, а в писательской среде, как говорится, не котировался. Его верноподданнические, конъюнктурные творения, за которые он получал и то, и сё, писатели откровенно презирали и не желали этого больше скрывать. И к кому бы из них мы не подходили — в ответ одно:

— Простите, но я с Ш-ым незнаком.

И прочь, прочь…

— Ну хотя бы для порядка наденьте траурную повязку, постойте возле гроба…

— Простите, тем более не могу — нужна искренность в этом положении, чувство близости… признательности…

Были варианты и пожестче:

— Ни за что!

И никаких объяснений… "Оттепель", "оттепель"… Уже посвободнее дышать стало и всяк знал — с наказаниями полегчало, можно позволить себе "вольный" разговор, пренебречь просьбой "начальства"…

И вот что произошло далее.

Высокодисциплинированный, пунктуальный военный интеллигент В. Н. Ильин повел меня в нижний буфет, где обычно скапливается писательский народец в связи с тем, что там уже с восьми утра торгуют водкой. Народец, прямо скажем, не элитарный, а тот, что писанию предпочитает разговорный жанр за рюмочкой-стаканишком…

Увы, нам не повезло. Именно в этот день буфет не работал. В полумраке за одним из пустых столов сидел некий восточный человек с огненным взором, чего-то ждал.

Виктор Николаевич на миг приостановился, подумал, шагнул к восточному гостю и поднял руку, сверкнувшую ослепительно белой манжетой из-под рукава темного костюма. Поднял руку просительно-неуверенно или дружески предлагающе нечто, пока невидимое.

Восточный человек с интересом посмотрел на него.

— Вы Ш-ва знали? — решительно спросил Ильин.

Незнакомец несколько переменился в лице и даже привстал со стула:

— Знал! А что случилось?

— Он умер, — сказал Ильин.

— Как… как умер? — поразился восточный человек и вскочил и горячими глазами, полными искренней скорби, уставился на вестника столь горькой новости. — Как он мог умереть? Это мой друг! Я дружу с ним с детства! Я его очень хорошо знаю!

Деловой Ильин прервал излишние причитания и по-мужски решительно предложил:

— Вы скажете несколько слов у гроба. Не правда ли? Ваш друг лежит в Дубовом зале. Пойдемте.

Смятенный восточный человек ударил себя в грудь кулаком:

— Как же! У гроба! Все скажу! Ай-яй-яй, мой друг умер!

Втроем мы, суровые и горестно-смиренные, вошли в Дубовый зал, пахнущий так, как пахнет помещение, где очень много свежих цветов… Грузинский друг нашего большого писателя несколько оторопел при виде величавого постамента с гробом… пробежал глазами по атласным подушечкам, на которых посверкивали ордена покойного… И тяжко, искренне вздохнул.

В. Н. Ильин, которому удалось так хорошо все организовать, уже, кажется, держал в руках черно-красную повязку, предназначенную столь искреннему сердечному грузинскому гостю, как вдруг со скрипом, отнюдь не обязательным в чинной тишине ритуальной обстановки, отворилась дверь парткома и оттуда, сияя золотом нашивок на черном сукне формы, вышел бодрый, молодцеватый моряк. Грузин вздрогнул при виде его и, спустя секунду, они уже оба тискали и мяли друг друга в объятиях. Наш недавний "спаситель" причитал радостно:

— Ты жив, жив, мой дорогой друг! А мне сказали, что умер!

Но пунктуальный, настойчивый отставной генерал все-таки не хотел сдаваться так сразу. Он взял грузина за руку, подвел к гробу, спросил шепотом:

— Вам совсем незнаком этот человек? Или знаком? Кто это?

Грузин пожал плечами:

— Дорогой мой, я тебя спрошу — кто это? А мой друг Панов жив, вот он, мы благополучно встретились… Мы пойдем сейчас с ним отметить свою встречу. Простите.

Нам с генералом оставалось только догадаться, что столь удачно обретенный нами для минут показательной скорби грузинский товарищ просто-напросто перепутал фамилии — Ш-ва и Панова, очень, кстати, похожие…

Что нам оставалось с Виктором Николаевичем? Скорбеть у гроба вместо тех многих-многих поклонников и почитателей, в которых так верили в секретариатах двух Союзов и которые оказались не более, чем мифом…

С тех пор я, признаюсь, уже попривык к подобным разночтениям, когда в глазах аппаратчиков умерший писатель предстает во всем великолепии "исторически значительных" свершений, достойных нашего великого народа, а на поверку — нет этого самого народного пиитета, даже симпатии…

И наоборот — аппаратчику усопший видится столь уж микроскопически незначительным и все его произведения настолько необязательными в этом мире, а народ отшвыривает эти "бухгалтерские", казенные счеты-расчеты, ломится к гробу, скорбит и рыдает…

Никогда не забуду пеструю, бесконечную очередь к гробу Василия Шукшина, эти алые гроздья калины в руках…

Бог мой! Но чиновник-то как бдил и тогда, когда уже ясно — Василий Шукшин — народный писатель, подвижник и страстотерпец… Где лежать его телу? Казалось бы, ясно — на Новодевичьем…

Ан нет, канцелярист сказал мне:

— Не выйдет. Не положено.

И я понял — не переломить, "регалии" у Шукшина — не те.

Но друзья писателя не могли смириться с таким унизительным решением… Мы думали, думали… И надумали. Я посоветовал вдове Василия Макаровича, актрисе Лидии Федосеевой, заявить, что если чиновники будут настаивать на своем, — она увезет тело мужа на Алтай…

Так она и сделала. Пошла и сказала. И что-то там, в механизме, где то "дают", то "не дают", заело, умолкло, а потом все-таки сработало в ответ: "Разрешаем Новодевичье…"

Кто победил? Я? Или Федосеева-Шукшина? В самый разгул застоя? Да нет, люди, массы… гроздья народного гнева уж слишком явственно заколыхались у самых окон чиновничьих кабинетов…

РОЗОВЫЕ РОЗЫ ОТ СИМОНОВА

О Константине Симонове уже написано множество воспоминаний. И претензий к нему предъявлено порядком. Тогда-то и там-то проявил себя не так, как следовало, там-то и тогда-то не рискнул, не… Имя, обросшее и слухами, и легендами, и правдой, и полуправдой, и чистой ложью.

Но для меня, который ребенком дышал запахом пожарищ, который сполна узнал, что такое эвакуация под бомбами и как кстати оказываются крепкие, истинно мужские руки партизан, помогающие тебе поскорее забраться в лодку, истово работающие веслами с единственной целью — спасти тебя, незнакомого мальчишку, — вечно будут дороги картины военного быта, точно нарисованные его горячим пером:

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины,

Как шли бесконечные, злые дожди,

Как кринки несли нам усталые женщины,

Прижав, как детей, от дождя их к груди…

Это мог написать только остро видящий, остро чувствующий человек, как говорится, — свой в доску.

То, что он многое-многое понимал давно и четко — в этом тоже не сомневаюсь. Высказаться не мог, не смел. Не дано, значит, сверхсмелости. Но многим ли это дано? Судить — легче, проще… Я предпочитаю благодарить человека за то хорошее, что он сделал, оставил, дал… Мое сердце и сегодня согревают строки:

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Желтые дожди…

Не обессудьте, о Константине Симонове у меня свои воспоминания. Я, например, с удовольствием наблюдал за ним, когда он, тамада, вел застолья. Сколько веселья, какое легкое, никому не обидное остроумие!

Я хорошо знал его первую жену и всех его четверых детей в разных возрастах помню. Я знаю, что К. Симонов сумел и после своей смерти не разобщить семью, как это подчас бывает, а сдружить. Как? Очень просто. Он составил продуманное завещание, и никого из родных не унизил, не обидел. Правда и то, что ему было чем наделять — богатый человек… Так или иначе дружба между детьми сохранилась.

Всем, кто знал его за несколько лет до смерти, и мне в том числе, казалась нечеловечески исступленной его работа. Он писал, писал, выступал, работал с теледокументалистами, мотался, как обычно, по миру… И вдруг звонок:

— Симонов умер…

Впрочем, не совсем вдруг. И не совсем "умер". Его, как говорится, "запороли" врачи. До лечения в нашей больнице он побывал в Париже. Там его осмотрели медицинские светила. Он жаловался на почки. Им же не понравились его легкие. Он успел потом побывать на симпозиуме в Ташкенте. Прилетел в Москву — очень плохое самочувствие. Куда? В Кремлевку… Там и умер. Сочли — от рака легких. Но приехал профессор-легочник из Исландии и… Да, бывают такие печальные курьезы… Этот профессор выяснил, что пациент много лет курил трубку. Исландец обнаружил слой смолы на легких писателя. И там, за рубежом, оказывается, есть, создана специальная машинка для очищения этого налета… Но — поздно…

Все это мне рассказали в больнице, когда я приехал забирать тело писателя.

Боже мой, какое ужасное у него было лицо! Что же за боль, за муку он перенес! А ведь вроде совсем недавно я видел его энергичным, красивым, с этими живыми, въедливыми глазами, белыми волосами и темными бровями! И надо свыкнуться с этим новым, пугающим обликом… Тяжко. Лучше не смотреть…

Где хоронить? Заранее было решено, что "согласно регалиям" — на Новодевичьем. Шуршат бумажки в руках чиновника, заполняются анкетные данные. Вопросов нет — Симонов есть Симонов. И даже здесь, в спецотделе, ведающем куда какого покойника отправить на последнее "место жительства", витает дух симоновского поэтического обаяния… Секретарша задумчиво произносит: "Жди меня, и я вернусь…" И в глазах у нее тоска о недополученном, о тех верных рыцарях, которые где-то, значит, есть, бывают, встречаются…

И вдруг звонок…

— Вас, Лев Наумович.

Голос оргсекретаря правления Союза писателей СССР Юрия Верченко:

— Отбой. Не оформляйте ничего. Срочно ко мне.

Приехал, ничего не понимаю.

— Вскрыли завещание. Воля покойного такая — кремировать и прах развеять. Будем выполнять.

Почему развеять? Почему именно под Гомелем? Его личный юрист рассказал мне — там он воевал, попал в окружение, из которого выйти практически было невозможно. Там, в окопе, Константин Симонов поклялся одному полковнику:

— Если мы все-таки прорвемся и останемся живы — я свой прах развею здесь.

Позже тот полковник стал начальником Белорусского военного округа.

Мне надо было все сделать быстро. Отвез тело в Донской крематорий. Получил обещание — через три дня отдадут урну с пеплом. Но у нас уже билет на завтра, на утро… Пробую убедить, растолковать. В ответ будничное:

— Ничего не получится.

Значит, пора предлагать деньги…

Ранним утром нам с юристом Келлерманом служитель крематория протянул горшочек… Мы в обмен отдали мятенькую бумажку — квитанцию. Это, признаюсь, страшненько и неловко — нести Симонова в горшочке… Конечно, прах, пепел, да и еще к тому же, кто может точно сказать, чей… Нас же в "преисподнюю", где сжигают, — ни на полшага… Идем, молчим… Думаем об одном: "Как же так, вся огромная, разнообразная, набитая событиями, страстями жизнь поэта и писателя уместилась в итоге вот в этом горшочке! Вот и все? Точка?"

Наши шаги отчетливы в тишине непроснувшейся толком улицы. И о себе, конечно, печаль… О себе тоже, хочешь не хочешь… Раз такой человек — в пепел, то что же ты… Сколько я таких урн перенес!

… Через три месяца умерла его жена, от рака… Она знала, что больна, давно знала. Ее просьба — распылить пепел там же, где "был" Симонов, — была выполнена. Надо ли добавлять, как она любила его?

Причем тут розовые розы? Есть тайны человеческой души, тонкая, едва заметная в суете буден, давняя, но не исчезающая боль. Вероятно, трудно объяснить все это многим нынешним девицам, которые решили, что "спать" с мужчиной можно и по капризу, и от плохого настроения, и в пику подруге, и потому, что "любви нет, ее ветераны придумали…" Жаль мне этих растерянных, потерянных, торопящих события… Жаль, что секс у нас слишком часто подменяет любовь. Мини-юбки, мини-аборты лет с тринадцати. А в итоге — ранняя разбитость, нездоровье, сигарета в зубах, недобрый, отчаявшийся взгляд…

Причем здесь Константин Симонов? И розовые розы?

… Он был в Париже, когда умерла актриса Валентина Серова… "Жди меня, и я вернусь…" Кажется, между ними давным-давно все было кончено… У каждого шла своя жизнь… Но как-то же, значит, поэт узнал, что ее больше нет, а далее — звонок междугородней.

— Лев Наумович, вас Константин Михайлович Симонов.

Он хотел меня попросить… Я выполнил его просьбу в точности. Купил огромный букет розовых роз — пятьдесят восемь — столько лет было Валентине Серовой, и принес в Дом кино, где стоял гроб с телом актрисы, и положил у ее ног эти прекрасные цветы… И произнес негромко:

— От Константина Симонова…

ТРИУМФЫ РЕПРЕССАНТОВ

Они возвращались… Они, то есть, по сути, для нас, простых смертных, — инопланетяне. Я смотрел на них с ужасом и известной долей робости. Внутри копошились вопросы: "Неужели можно выжить после всего того, что с ними было? И еще чего-то хотеть? Смог бы ли я вытерпеть то, что они?" Одних я видел издали, с другими, общительными, сошелся, разговаривал.

Никогда не забуду друга Сергея Есенина Ивана Инякина, его серого, отечного лица и какой-то небрежно-ликующей манеры объясняться.

— Да, вот видишь, сохранился! Но не в том качестве! Старость, дружок, старость.

— В чем же вас обвинили, прежде чем посадить?

— Формулировочка? "Молчаливый протест великому вождю всего прогрессивного человечества".

— В чем же выражался этот протест?

— Ничего ни разу о великом вожде не писал, не восхищался его умом, мудростью, гениальностью, ну и так далее.

Исключительно искренний, прямой человек, Инякин и там, в лагере, вел себя "неразумно", "безответственно по отношению к своему будущему", не понимал, где находится и почему. Имел неосторожность недоумевать открыто и спрашивал начальство:

— Объясните мне, за что я здесь нахожусь? В чем моя вина?

Ответственные за его воспитание чины, большие и очень, очень маленькие, считали, что он над ними насмехается, не принимает всерьез их огромный, тяжкий труд по перековке инакомыслящих в продукт вполне сносный, не вносящий "беспорядок в хозяйственную деятельность пролетариата…"

Бог мой! Недавно в журнале "Родина" я прочел перепечатку из 1924 года "Двенадцать половых заповедей революционного пролетариата", сочинение А. Залкинда. Так это же просто кодекс чести для тюремщиков эпохи всяческого социализма! Там же, по сути, прямо сказано, за что Инякину вырвали щипцами все зубы, едва он имел наглость заявить, что не понимает причин своего пребывания в лагере!

«“Не убий!“ — собственно говоря, для буржуазии — было ханжеской заповедью, так как она великолепнейшим образом убивала, когда это ей было нужно, и всегда получала потребное для этого божье благословение. Пролетариат — первый в истории класс, который не прибегает к ханжеству, — подойдет к этому правилу вполне откровенно, строго по-деловому, с точки зрения классовой пользы — диалектически. Если человек крайне вреден, опасен для революционной борьбы, и если нет других способов, предупреждающих и воспитывающих на него воздействий, — ты имеешь право его убить, конечно, не по собственному решению, а по постановлению законного твоего классового органа (в минуты острой опасности ждать, конечно, такого постановления было бы бессмысленно, но ты всегда обязан потом немедленно отчитаться перед классовым органом в своем действии)».

И далее до того тонко и "грамотно"! Стало быть так:

«Убийство во имя сведения личных, собственнических счетов, убийство по произволу — безнравственно с точки зрения пролетарской этики, преступно — должно жестоко караться пролетарской властью. Убийство злейшего, неисправимого врага революции, убийство, совершенное организованно классовым коллективом — по распоряжению классовой власти, во имя спасения пролетарской революции — законное, этическое убийство, законная смертная казнь. Пролетариат не жесток и при первой возможности заменит казнь более легкой степенью наказания, если острота опасности притупится, но в этой замене нет никакого псевдофилософского ханжества, так как метафизической самодовлеющей ценности человеческой жизни для пролетариата не существует».

Что? Съели? Кто? Да мы же все с вами, сумевшие притерпеться и к репрессиям всякого рода, и к убийствам, и к тому, что нет у нас благоговейного отношения к покойникам, если судить по той легкости, с какой разрываются, уничтожаются кладбища, калечатся надгробья, оскверняются могилы и памятники святых защитников Отечества!

«Девятого Мая ветераны боев за Москву, жители подмосковного города, пионеры и члены семей воинов, погибших на этом клочке русской земли, традиционно направились к памятнику воинам на братской могиле и увидели уничтоженный памятник. Следы вандализма не были скрыты, обломки валялись на могиле… Если бы люди, бросившиеся в Москву, несли с собой лозунги, на лозунгах было бы написано: “Генералы строят дачи на могилах“» — писал “Огонек“ в 1990 году.

Но это — в наши "окаянные" дни. А вернемся, так сказать, к первоисточнику морали и этики пролетариата. "Чти отца!" — не отрицает данную заповедь и А. Залкинд, но трактует ее во имя пользы для всех нас таким вот образом:

«Пролетариат рекомендует почитать лишь такого отца, который стоит на революционно-пролетарской точке зрения, который сознательно и энергично защищает классовые интересы пролетариата… Других же отцов, враждебно настроенных против революции, надо перевоспитывать: сами дети должны их перевоспитывать (что и делают сейчас комсомольцы, пионеры). Если же отцы ни за что не поддаются революционному воспитанию, если они всячески препятствуют и своим детям воспитываться в революционном духе, если они настойчиво пытаются сделать из своих детей узких хозяйчиков, мистиков, — революционным детям не место у таких родителей…»

Смеяться? Плакать? Но дальше-дальше! Ибо даже вообразить невозможно человеку нормальному, до каких "высот целесообразности" способно вознести наше созидающе усердное перо философствующего "пролетарского" теоретика! Вдумайтесь.

«Половой подбор должен строиться по линии классовой, революционно-пролетарской целесообразности. В любовные отношения не должны вноситься элементы флирта, ухаживания, кокетства и прочие методы специально полового завоевания.

Половая жизнь рассматривается классом — как социальная, а не как — узколичностная функция, и поэтому привлекать, побеждать в любовной жизни должны социальные, классовые достоинства, а не специфические физиологические половые приманки, являющиеся в подавляющем своем большинстве либо пережитком нашего докультурного состояния, либо развившиеся в результате гнилостных воздействий эксплуататорских условий жизни… Каково в классовом отношении будет потомство, созданное родителями, главными достоинствами которых, явившимися основными половыми возбудителями, были: бессильная и кокетливо-лживая женственность матери и “широкоплечая мускулистость“ отца? Революция, конечно, не против широких плеч, но не ими же, в конечном счете, она побеждает, и не на них должен строиться, в основе, революционный половой подбор. Бессильная же хрупкость женщины ему вообще ни к чему экономически и политически, то есть и физиологически, женщина современного пролетариата должна приближаться и все больше приближается к мужчине».

Бред? Бред! Но ведь выданный на-гора! Шизофрения? Паранойя? Да не все ли равно! А мы еще удивлялись и поражались годы и годы, отчего это там, "на разлагающемся Западе", именно наши замечательные лозунги и призывы пугают, как кошмар. У нас же "под руководством" очередного "мудрого вождя" все идет как надо и исключительно на благо человека.

— Все до одного мои здоровые зубы щипцами повыдергали. Ну еще б не больно, — Инякин усмехается, он как-то же притерпелся к тому, что "они" — это они и действуют соответственно своим понятиям, а он — все-таки он и все-таки сам по себе, несмотря ни на что. — Вот, выжил. Случай помог. Слепил как-то по просьбе тех же начальников бюст Сталина. Очень им понравился. Заказали еще. Потом еще. Это же такой тогда полезный товар был, нарасхват. Оттрубил все сроки и, как видите, — жив.

Триумф репрессанта-фигуранта…

Но разве с реабилитацией этих несчастных, измордованных вконец, кончилась абсурдность нашей "системы"? По всем направлениям победили умные, а дураки, в том числе патологические, — попрятались под лавками? Отказались от возможности направлять и руководить? И всем страшненьким курьезам пришел конец?

… Одна из "освобожденных", известная писательница С., получившая в какой-то мере воздаяние за свои муки и преданность идеалам марксизма-ленинизма, умерла в Переделкине, на даче. Моя забота — отвезти тело в ЦДЛ, чтобы родные, друзья и представители широкой общественности могли проститься… И я уже знал — к Дому литераторов прибывают с этой целью писатели, журналисты… Мимо нашего катафалка, набравшего хорошую скорость, мелькают придорожные березки, ели, голоногие осинки…

И вдруг… Да уж, с Минским шоссе шутки плохи и расслабляться ни к чему, если твой путь проходит по этому гладкому, ровному заповедному асфальту. Итак, нашу машину останавливает представитель ГАИ. Требование в одном слове:

— Нельзя.

И жезлом в сторону, мол, гони по Окружной.

Беда! По Окружной долго, не успеть к началу церемонии. Хотя, конечно, какая же без нас церемония… Пробую объяснить молодому, голубоглазому:

— Это же катафалк! Везем гроб с телом известной писательницы. В Доме литераторов уже ждут! Нельзя подвести людей! Вот мое удостоверение.

Он, не тратя слов, жезлом в сторону Окружной. Я не отстаю:

— Это очень большая, великая писательница! Ее книги издаются за рубежом! Она много лет сидела в лагерях, реабилитирована, с ней сам Суслов беседовал…

Капитан проявил интерес к моему удостоверению, вгляделся, вчитался и… спрятал удостоверение себе в карман.

— Зачем? Как? — я совсем растерялся.

— Раз не слушаете, что вам говорят, — получите удостоверение в канцелярии Леонида Ильича.

Я оглянулся на прискорбную свою процессию, словно ища защиты… Но автобус-катафалк сам, вроде, ждал от меня помощи… Абсолютно пустынное Минское шоссе тоже молчало, но так, знаете ли, снисходя, свысока, мол, получил? Ну то-то же! А не претендуй на то, на что не положено!

И я понял — нельзя мне, простому смертному, проявлять хоть какой-то намек на собственное мнение перед лицом великого события — шоссе используется в этот час для проезда "самого" Леонида Ильича. А дальше что со мной? Как с ослушником, возможно, затаившим некие далеко идущие, коварные замыслы? И как с телом писательницы быть? Я… я — кидайте в меня камни! — встал перед капитаном на колени…

Он этого не ожидал, он даже несколько оторопел… Я же по сравнению с ним уже пожилой человек… Сунул руку в карман — протянул мне "корочки":

— Ладно. Только больше не вступайте в пререкания с властями.

Понеслись по Окружной и запоздали на целых два часа. Потому что в тот час Окружная была плотно забита транспортом… В ЦДЛ на меня с кулаками набросился весь секретариат… "Какое безобразие! Сорвал похороны!"

Однако, как выяснилось, неожиданное фиаско потерпели именно они, работники писательского аппарата, отнюдь не по моей вине. Они были уверены, что проститься с писательницей, можно сказать, всю себя отдавшей изучению жизни и трудов Карла Маркса и Фридриха Энгельса, уж непременно прибудут представители ЦК партии. Оргсекретарь долго стоял на улице, чтоб не пропустить важных гостей…

И все зря. Обидно? Конечно, обидно. Тем более все видели, что столь терпеливое ожидание пошло впустую. Как говорится, победила непредсказуемость "точки зрения" партаппаратчиков, оставивших нас, простых смертных, гадать: «За что же они так-то с писательницей, автором многотомья, нацеленного на утверждение их могучего, несокрушимого права "вести" массы, "направлять", "нацеливать" и т. п.?»

Впрочем, самый эффектный сюрприз преподнесла сама усопшая… И именно тогда, когда от нее это менее всего ожидали. Уже после того даже, как состоялись похороны.

Как сейчас помню, длинный стол, уставленный, как положено, едой и питьем, звон ножей, вилок, бокалов… Любезные родственники писательницы с удовольствием угощают и выслушивают слова соболезнования, сочувствия. Одним словом, поминки идут своим чередом и никто не сомневается, что на славу потрудившаяся писательница оставила родным немалый капитал. Хотя, ходили слухи, — отношения между ней и близкими были довольно натянутые.

И вот, когда несколько осоловелые от еды и выпивки гости уже собирались прощаться, — вдруг встал с места молодой красивый брюнет, личный шофер усопшей писательницы, и произнес, обращаясь к ее ближайшей родне:

— Я знаю, что мое сообщение огорчит вас и очень. Но что же делать? Лучше вам все узнать сразу, сейчас. Простите, но согласно завещанию покойной, единственный ее наследник — я.

То, что затем произошло в доме, в молодежной среде именуется словечком "отпад". Растерянные, внезапно окаменевшие лица… Тишина воистину гробовая…

Юноша продолжал свою речь:

— И дача, и все вещи, вклады — все по завещанию принадлежит мне. Я не хочу получать то, что по праву ваше. Но воля покойной есть воля покойной… У меня есть ключи от машины, которую она тоже завещала мне. Я сейчас сажусь в эту машину и уезжаю… Всего вам хорошего.

И ушел. И не скоро еще хозяева и поддавшиеся их настроению гости пришли в себя…

Ничего себе? Как вам нравится этот триумф своеволия бывшей репрессантки-фигурантки? Но кто знает, что она должна была пережить, в чем, до какой степени разочароваться, какие иллюзии развеять без следа, прежде чем изо всего "прогрессивного человечества" выделить и приблизить к себе этого молодого парня? Ведь он выполнял при ней и секретарские обязанности, и хозяйственные… Ему приходилось нелегко. Помимо всего прочего в последние месяцы жизни своей хозяйки был при ней и в качестве няни, санитара. Однажды пожаловался мне: "Тяжело переворачивать… очень уж грузная женщина". А за рулем ее шикарной "Волги", со стороны, гляделся эдаким баловнем судьбы, которому все нипочем.

И ВСЕ УПАЛИ В ОБМОРОК…

"Сдадим досрочно!" "Пятилетку в четыре года!" Эти и подобные им призывы гремели над нами с детства. И мы привыкали верить, что только досрочный, ударный результат и есть самый лучший, а иначе и жить не стоит.

Теперь подумали, поразмыслили и научились не доверять скороспелым решениям-постановлениям и "досрочно" сданным объектам… Перестройка берет свое. Аварии подтверждают пагубную нелепость для общества дебильноватого "быстрей-скорей", а дальше хоть трава не расти.

Однако мое скорбное занятие рано, еще до всяких перестроечных откровений, навело меня на вполне "еретическую" мысль: рядовой человек-труженик для государства в лице разного рода распорядителей, вдохновителей не более чем рабочий скот. Не более. А вот они, "начальники", это да, это соль земли. Иначе как, чем объяснить то, что для всякого рода аппаратчиков и дома строились особые, непременно кирпичные, ну а если и блочные, то с просторными квартирами улучшенной планировки! Себе, значит, хоромы по праву сильного, ловкого, а остальным — клетушки… И сколько же сил и смекалки требуется "маленькому" человеку, чтобы втащить, предположим, на седьмой этаж обуженными лестничными пролетами тахту или пианино!

Ну и это бы ладно… Так ведь вдохновители проекта "курятник" позабыли напрочь о таком сущем "пустяке", как смерть, о том, что люди не только живут, но и умирают… Выбросили этот момент из своих многомудрых голов как несущественный? Непристойно окрашивающий "величие дел и планов" в несколько мрачноватые тона?

Так или иначе, но нет, на мой взгляд, картины горше, чем та, когда с высокого этажа люди пытаются, не причинив усопшему лишних неудобств, спустить гроб… А перед этим, испробовав уже все способы протаскивания гроба из комнатенки в коридоришко и, наконец, сообразив, что сделать это можно, если только вытащить "домовину" сначала на лестничную площадку, а уж потом, на одеялах, отдельно, покойника…

Вы знаете, что есть многоэтажные дома такой обуженности лестничных клеток и лестничных пролетов, через которые нести гроб с телом безобразно трудно и равно унизительно, что для живых, что для мертвого? И чтобы развернуть печальный груз, каждый раз надо позвонить в очередную квартиру на очередной лестничной площадке и попросить открыть дверь, чтобы затем один конец гроба протиснуть в нее — иначе спуск не получается… Вообразите состояние неподготовленных к такой ситуации людей, "нечаянный" гроб в их квартире!.. И опять, и давно, и без перерыва печать "квохчет": "Ах, ну отчего мы такие бессердечные стали? Смеемся там, где надо плакать…" Да один вынос гроба с усопшим тружеником из "курятника" уже гиньоль, уже смесь ужаса и комедийных отклонений, уже плевок в душу и старых, и малых, наблюдающих происходящее. "Ах, ах, — возмущаемся, — как безобразно поступают те, кто оскверняет могилы!" Но безобразное отношение к памяти, к усопшему было, по сути, запрограммировано самой безобразной планировкой, уже самой тяжкой необходимостью изобретать на ходу способы спуска гроба на землю с высоких этажей "курятника", где в лифте можно только стоймя стоять и дышать пореже, чтобы не напирала грудная клетка на стоящего тут же соседа…

Я знаю несколько способов, как можно "обхитрить" проектантов, исключивших из сметы понятие "смерть", чтобы доставить гроб с покойником на землю, даже если стоял он, окруженный родственниками, положим, на десятом этаже. Да и все профессионалы, кто, подобно мне, давно трудится в этой печальной сфере, приспособились и не ломают больше голову, а перенимают чужой, толковый опыт. Например, можно сначала вынести гроб, а покойника "донести"… На простынях или одеялах, о чем я уже говорил… А можно и через окно спустить гроб с усопшим… А можно… прости нас, Господь! Поставить гроб с телом в лифт… Как? А вот так, как сделал один знакомый мне "похоронщик". Стоймя поставил гроб с покойником, а чтоб усопший ненароком не вывалился из него — привязал его полотенцем. А сам встал за гробом, чтобы удерживать тяжесть было проще… И вот представьте себе картину — внизу, у лифта, столпились родственники, друзья. Им обещано, что все будет "в норме"… Подъезжает лифт, открываются двери и все они, как один, падают в обморок… Потому что, едва лифт остановился, покойник отвесил им глубокий поклон. Потому что, как потом догадались, покойника перевязали полотенцем через грудь, а про то, что голова его способна от толчка нагнуться — позабыли… Пока пришли в себя…

Где, в какой стране, называющей себя цивилизованной, возможно подобное? Где еще люди с детской доверчивостью десятилетиями способны были выслушивать аргумент для идиотов, если речь шла об Америке — "А у них зато негров линчуют!" Или же — "А у них зато хлеб невкусный и все овощи морожеными продаются!" Но подлинные-то чудеса с чертовщиной и запредельностью происходят у нас!

Но, может быть, нынче проектанты и их хозяева-аппаратчики заторопились строить жилье не для рабочей скотинки, а для человека? Насколько мне известно, сов- и парт- и профзнать по-прежнему "отстегивает" у государства жилые аппартаменты с двумя туалетами и холлами, где можно заниматься утренней пробежкой… Ну, а те, кто "внизу", для кого, вроде, и перестройка затеяна?

Раскрываю "Аргументы и факты". Читаю письмо О. Куркиной из города Фролово, Волгоградской области, под названием "Жизнь в конуре".

«Существуют ли у нас в стране нормы ограничения и вообще контроль при выборе проекта для строительства жилых многоквартирных домов? Ведь дома, которые сдаются в нашем городе, — насмешка над людьми.

В ванной комнате не разместишь стиральную машину, на кухне — холодильник, не предусмотрено хранение пылесоса и других бытовых приборов. Для кого промышленность выпускает кухонные гарнитуры? Для редких счастливчиков, которые добились квартиры в доме с улучшенной планировкой? Но такие дома строят очень редко, и то богатые организации, предприятия — для избранных, в наших же квартирах нет ни кладовок, ни подвалов.

Рождение детей в таких домах противопоказано. С детской коляской на 3 — 5-й этажи подняться — пытка. Слышимость же превосходит все ожидания. Я несколько лет жила в квартире такого дома. В таких домах живут все мои знакомые. В этом году мне пообещали квартиру в строящемся доме. Я не утерпела, пошла смотреть. Каково же было мое разочарование! Проект этого дома ничуть не лучше тех домов, которые строились 20–25 лет назад. В прихожей — двое не разойдутся. Кухня — один стол поместится, и все. Ни антресолей, ни встроенного шкафа — ничего. Я не знаю, радоваться мне такой квартире с двумя смежными комнатами или нет. Мы скоро войдем в третье тысячелетие. Новую квартиру мне больше не дадут, значит, мне всю жизнь с семьей ютиться в этой конуре. Кому же мне “спасибо“ сказать?»

Что еще можно добавить? Разве мало слов лилось и льется на тему, что в будущем-де все у нас будет хорошо, отлично, просто великолепно? Да только жизнь человеческая имеет обыкновение обрываться раньше, чем зацветут на земле райские кущи. Сколько же нынче пылится по подвалам ведомств и контор всякого рода атрибутики, а среди прочего "сора” истории и знаменитые призывы "Сдадим досрочно!", "Верной дорогой идете, товарищи!", "Пятилетку в четыре года!".

Кстати, вы, может быть, думаете, что эти призывы и их последствия миновали хотя бы морг? Да ни в коем случае!

Лет пятнадцать назад умерла довольно популярная писательница. Родные попросили меня, чтобы похороны прошли в воскресенье.

Я отправился в морг при больнице и договорился с санитарами. Они обещали мне, что называется, "приготовить" покойницу к нужному часу. Родные усопшей вручили мне сверток с одеждой, я передал его служителям…

Наконец, в воскресенье утром, в точно назначенный час наш автобус-катафалк подъехал к моргу. В полной уверенности, что все сделано, как надо, я не стал заходить первым. Вообще, признаюсь, стараюсь в лица покойных не глядеть — трудно, такая угнетающая душу череда…

Первым направился в морг кто-то из близких покойной, спустя минуту вышел и поторопил нас. Мы вошли в это, как обычно, крайне убогое, невзрачное, обшарпанное, тускло освещенное помещение… Родные и близкие покойной прижимали к груди букеты цветов… скорбные, заплаканные лица… тихая, осторожная поступь… Но едва все они приблизились к гробу, где лежала покойная, — началось что-то невероятное. Первой, рассыпав цветы, упала в обморок дочь писательницы, а следом — рухнул сын и все остальные…

Еще даже не представляя себе, в чем причина случившегося, я закричал: "Нашатырь!" В моем мозгу пронеслось скорбновосхищенное: "Вот ведь какая бывает любовь!"

Но одна из родственниц, пожилая дама, пришла в себя раньше других и, указывая на гроб трясущейся рукой, пролепетала:

— Это не она!

Очнулись дочь и сын бедной покойной писательницы и схватили меня за рукав:

— Где наша мама?! Это не она! Она не могла так измениться! Разве вы не видите?

Теперь-то уж я сообразил, в чем дело, и принялся успокаивать несчастных, перепуганных людей:

— Товарищи, не волнуйтесь, сейчас все выясню, сейчас все устроится… Сейчас найду ответственных…

Но где искать санитаров в выходной день? Их не было и в помине. Я обегал все кругом. Пусто. Никого. И когда уже совсем отчаялся — обнаружил свернувшуюся калачиком фигуру, аккурат возле черного хода в морг… Я эту фигуру потряс, и она отозвалась:

— Чего тебе надо?

На меня дыхнуло густым перегаром.

— Чего тебе надо… я сторож… видишь, сторожу, а ты чего здесь?

— Где эти подонки? — почти ору я на ни в чем не повинного дядю. — Где санитары?

— А чо случилось-то? — заросший железной щетиной дядя протер глаза. — Горит, что ли, где?

— Они мне выдали не ту покойницу! — от отчаяния я хотел, чтобы мне кто-то сильно посочувствовал.

И сторож, надо отдать ему должное, заставил себя встать и повелел мне с сердечным участием:

— Пошли. Я ихний телефон знаю. Надо тебе им сказать… Они же люди — поймут.

Действительно, один из санитаров оказался на мое счастье дома, пообещал приехать тотчас и очень скоро уже открывал дальние "покои" морга, а нас всех успокаивал:

— Ну и чего особого? Всем только "скорей, скорей! Давай, Вася, давай!" Ну и перепутал покойниц. Сейчас обменяю на вашу и идите, хороните себе на здоровье…

Он был тоже "под градусом", но, видно, большой мастак в своем деле, — очень скоро снял где-то там, в темном уголке, с "не нашей покойницы" красивый наряд и надел его на нашу… Я спросил его зачем-то:

— А кто эта женщина… ну, "не наша"?

— Безродная какая-то, никаких документов нет… в братской могиле похоронят, не то что вашу…

"Вот ведь, — подумал я невольно, — может быть, этой несчастной безродной женщине хоть раз в жизни повезло — полежала в чужом красивом гробу, в чужом богатом туалете…"

Так что ругать мне санитаров за невнимательность, спешку и склонность к питию расхотелось…

“ТОЛЬКО К НЕЙ…“

Известному поэту Павлу Антокольскому было уже за семьдесят, когда умерла его жена. Надо идти на кладбище, договариваться, оформлять документы… Это, собственно, мое дело, и многие, у кого в семье случается подобное несчастье, в шоке ли или от полной неспособности заниматься в эти тяжкие часы чем-то практическим, все заботы, связанные с похоронами, перепоручают мне.

Но Павел Антокольский отправился на кладбище вместе со мной. Стук его тяжелой палки сначала звучал по асфальту, потом по обледенелой земле, потом по бетонным ступенькам кладбищенской конторы и, наконец, по деревянным полам этого не очень веселого заведения…

Могильщики уже ушли искать подходящее место, а мы сели за казенный стол, друг против друга, закурили… На столе, под стеклом, — образцы заявлений и справок. В частности, сведения о том, на каких основаниях человек может быть захоронен в родственную могилу. Из соседней комнаты, где наскоро малюются так называемые трафаретки, пахло краской и как будто хлоркой. Тусклая лампочка без абажура светила над нами, дополняя картину какой-то желтенькой, несдвигаемой скуки и печали.

Если же ненароком глянуть в темное окно, — там чернеют образцы памятников и надгробий. Ну я-то, положим, привычный, а он, поэт, и в такой крутой для него момент? Мне как-то неловко было смотреть на этого иссохшего, нервически-подвижного человека, которому, как я понял, почувствовал, было смертельно одиноко и неприкаянно… Но что я мог сказать ему, как утешить? В изнуряющей тишине кладбищенской конторы было слышно его прерывистое, словно на бегу, дыхание… Изредка потрескивал табак в его знаменитой трубке… Человек бешенного темперамента, с вечно горящим взглядом темно-карих глаз, умевший в мгновение реагировать на любые реплики, он сидел за бедным казенным сколом, почти не двигаясь. Овечий тулуп углами топорщился вокруг его худого, почти невесомого тела… Я знал, что жену он любил. Но когда услыхал в этой тишине его мерный, глухой голос: "Я любил ее", — мороз по коже… Хотя в голосе поэта не звучало отчаяние, не было надрыва — констатация… Потерял и остался в полном, неисправимом сиротстве… Не плачется, нет, и не ждет никаких слов сочувствия, нет для него таких убедительных слов… Он много чего передумал и постиг, у него в глазах — усталость мудреца, который и о смерти размышлял не на бегу.

И это он писал в сороковых роковых так пронзительно и больно:

Одна из многих войн в потоке,

Моя любовь и мой герой, —

Он спит не в мраморном чертоге,

А как солдат в земле сырой.

Он спит. Вверху гуляет ветер.

Кружится снег. Идет весна.

Все ярко. Но ничто на свете

Не будит юношу со сна.

Он спит. А мне дано на тризне

Без сына править торжество

И превратить в подобье жизни

Жизнь, отнятую у него.

И еще тогда же, в военное лихолетье:

Фронт ушел туда, на Запад,

В черный дым, в туман сплошной.

Лишь прожектор в белых лапах

Держит небо надо мной.

Я хотел бы так же точно

Ослепить глаза врага,

Чтобы он в стране восточной

Камнем рухнул на снега.

Пусть бегут столетья мимо,

Звезды попусту скользят.

Здесь почил мой сын любимый

Тыщу лет тому назад.

Могильщики все искали где-то там во мраке подходящее место для могилы… А мы курили… перебрасывались незначительными фразами… Передо мной, я уже тогда это отчетливо понимал, "сидела" Эпоха со всеми свойственными ей романтическими порывами и разбитыми вдребезги надеждами на скорейшее сотворение рая на земле… Перед этим самым голым, казенным столом, пахнущим унынием кладбищенских, достаточно скандальных и обюрокраченных будней. А ведь я знал — Павел Григорьевич очень любил скопление народа, веселье, озорные застолья. Чтоб стол ломился от яств, сверкали бокалы, пестрели цветы, чтобы кто-то кого-то целовал, хвалил, читались стихи, звенел смех. Он для многих распахнул дверь в Поэзию уже одним своим яростным заверением в наличии способностей и таланта. Недаром Белла Ахмадулина посвятила ему одно из ярких своих стихотворений.

О, как много значит в любом деле доброжелательная поддержка Мастера!

Пригорбленный, придавленный горем, он и тут нашел повод посочувствовать другим. Помню отчетливо то, что сказал о Борисе Пастернаке:

— Я же с Борей с детства дружил. И этот факт сыграл в моей жизни свою роль. Литначальство решило, что именно я смогу побеседовать с Борисом, попрошу его извиниться через газету, и — он меня послушается. За что извиниться? Ну да это же очень громкая история! На Западе вышел его роман "Доктор Живаго". У нас он был признан "непечатным", "задевающим", "оскорбляющим" ну и так далее. Вот за то, что роман появился "у них", Пастернаку, по решению всяких "органов", и следовало извиниться. Я, конечно же, знал, что ничего из этой затеи не получится. Но поехал к Боре повидаться, поговорить "за жизнь"… Поговорили. Я признался ему, зачем начальство пожелало нашей с ним встречи, какое "особое задание" я получил… Пастернак, этот вечный ребенок с выпученными глазами, оторопело спросил: "Павел! А в чем, в чем я виновен? Написал роман, хотел, чтобы его читали…" Сколько нелепости вокруг! И после культа Сталина надо еще пережить "экспрессивную" малограмотность Хрущева, а теперь вот новый "пророк" ведет нас все к тем же "высотам коммунизма"…

И снова тишина. Только изредка морозный ветер погромыхивает за окном какой-то жестью, возможно, табличками с ценой, прикрепленными к образцам памятников и надгробий.

И снова глуховатый, словно из бездны времени, голос Антокольского:

— Есть у меня очень нелюбимый человек, можно сказать, ненавистный. Это, как ни странно, — Шолохов. Я знаю его с юности. Хороший был, очень хороший. Но не сохранился. Его испортила "система". Жаль. Ходят слухи, и упорные, будто это не он автор "Тихого Дона". Нелепица. Шолохов — огромный талант, и я убежден — написал "Тихий Дон" он сам. И нечего тут плести черт знает что! — и стукнул своей массивной темной палкой, как царь Иван Грозный во гневе.

… Когда в свежевырытую могилу Востряковского кладбища опускали гроб с телом его жены, — сказал мне:

— Это место и для меня, будем опять рядом… Только к ней.

— Это все происходит, пока другие спорят, есть любовь или нет, ждать ее, свою единственную, или необязательно…

Своей любимой Зое почти восьмидесятилетний старец посвятил такое вот стихотворение:

Без шуток, без шубы, да и без гроша

Глухая, немая осталась душа.

Моя или чья-то, пустырь или сад,

Душа остается и смотрит назад.

А там — кладовая ненужных вещей,

Там запах весны пробивается в щель.

Я вместе с душой остаюсь в кладовой,

Весь в дырах и пятнах, а все-таки твой.

И все-таки ты, моя ранняя тень,

Не сказка, не выдумка в пасмурный день.

Наверно, три жизни на то загубя,

Я буду таким, как любил я тебя.

СТАРЫЕ ДАМЫ И НЕМНОЖКО ФИЛОСОФИИ

Рано или поздно… И ничего с этим не поделаешь. И сколько раз просыпаешься в холодном поту, увидев во сне собственную погибель.

Можно, конечно, стараться не думать о бренности своего существования… Читать, читать, зачитываться… Или поставить перед собой цель и идти к ней упорно, несгибаемо, изо дня в день, сметая на пути всякие антимонии, связанные с мыслями о бренности земного… Я вполне понимаю и тех, кто, тяготясь судьбой или судьбиной, очертя голову бросается в накопительство, с ног до макушки отдаваясь жажде разбогатеть, превзойти в этом всех прочих и похваляться потом, что вот, шагнул в ресторан, — и вся обслуга перед тобой в дугу, в рот, а точнее, в карман глядит. И ты этак небрежно кидаешь крупные купюры тому и тому. Ах, хорошо!

Я понимаю, понимаю тех, кто в жажде забвения от подступающего одиночества бросается в объятия женщин и не бывает при этом чересчур разборчивым… Одним словом, я понимаю всех, кто "нервно" воспринимает мысль о смерти и хочет уйти от всего этого в сторону, вбок, запить, наконец, от тоски и отчаяния.

Человек хрупок, равновесие его психики несложно нарушить… Хотя иной раз смотришь — богатырь, геркулес! А этот самый атлант с первобытным ужасом от злой необходимости идет вечером мимо заброшенного деревенского кладбища и робеет даже глянуть в сторону, где кресты.

И недаром среди детей считается, пожалуй, самым героическим сходить ночью на кладбище, доказав тем самым свою теперь уже несомненную храбрость.

Но есть, есть люди, понять которых мне сложно. То есть умом-то я, может, и схватываю, отчего они поступают так, а не иначе, но сердце дает сбой… Речь поведу о старых дамах "не нашего воспитания".

Однажды меня попросила зайти почти незнакомая женщина. К ней домой, "в любое удобное для вас время". Впрочем, просьбе этой я не очень удивился. Она назвала фамилию довольно известного писателя, чьей вдовой была.

Я пришел. На звонок вышла стройная, аккуратно причесанная и очень пожилая женщина. От ее изысканной кофточки в белоснежных кружевах, от легкого ветерка, который поднимала ее шелковая юбка, веяло хорошими духами.

Мы сели друг против друга. На столе дымились чашки со свежезаваренным чаем. Стеллажи вокруг нас были заставлены книгами. Висели хорошие картины художников, обладавших мастерством и вкусом. В просторные окна лил солнечный, чистый свет…

— Я пригласила вас, Лев Наумович, именно вас, — начала моя дама, — потому, что вы хоронили моего мужа и сделали все, что требовалось, уважительно и с тактом. Спасибо вам. Могу ли теперь и я рассчитывать на вашу помощь и такт?

Мне ничего другого не оставалось, как кивнуть. И я кивнул, совершенно не понимая, куда клонит эта сдержанная, интеллигентная старая дама, способная и в одиночестве не опускаться до кое-какого халата и плохо расчесанных волос.

— Моя просьба к вам самая простая — я должна быть уверена, что похороните меня именно и только вы. С этой целью я уже перечислила на Литфонд тысячу девятьсот рублей. Разумеется, — она посмотрела на меня твердыми голубоватыми глазами, — я хочу лежать под одним камнем с моим мужем. Там, в Переделкине… Сделайте, дружок, когда все свершится, соответствующую надпись.

Ее спокойствие при беседе "об этом" завораживало… Я чувствовал себя неловко, не знал, как реагировать. Что-то мямлил в ответ утешающее, супротивное. Мол, зачем же об этом, еще неизвестно, кто скорее уйдет на тот свет, вы или я, жизнь непредсказуема…

Она выслушала все это со свойственной ей терпеливой вежливостью, отпила из чашки и спокойно продолжала:

— Я много думала, как, когда, зачем. Философствовала, можно сказать, сама по себе, сама для себя. И пришла к выводу — бояться мне нечего. Смерть? Это так естественно в мои годы. Чтобы зря не расстраиваться — надо притерпеться к этой мысли, а затем даже видеть в ней утешение. Я неважно себя чувствую. Вполне возможно, умру от рака. Это нынче распространенная причина смерти, как вам известно.

Я ушел от нее не столько удрученный, сколько ошарашенный. Мне было тогда всего сорок пять, желания всякого рода кипели во мне. Хотелось жить, действовать, общаться с людьми, мчаться в поезде, купаться в реке, нестись в самолете… А тут… И ведь не мужчина, не этот официально признанный символ мужества, говорил со мной с величавым спокойствием о собственном конце, а хрупкая, сухонькая старая женщина.

Прошло время. Звонок:

— Дружок мой, это опять я, Наталья Федоровна… Очень хочу вас видеть. Если вам не сложно…

Приехал. Встретила так же, как и в первый раз, приветливо, без лишней суеты. Квартира, которую она убирала сама, сверкала чистотой, и запах отличных духов все так же исходил от хозяйки, одетой аккуратно, со вкусом и склонностью к старинному изяществу. И опять мы сидели друг против друга. Горячий душистый чай дымился в чашках, солнечный свет проникал в большие светлые окна, золотил седую голову хозяйки.

— Лев Наумович, дорогой, — начала она, передвигая на пальце обручальное кольцо, — я рискую попросить вас об одном одолжении. Не надо говорить "нет". Тем более удивляться. Я все хорошо обдумала. Я больше не хочу пребывать на этом свете. У меня есть надежда, что там мы встретимся с мужем. Я устала от одиночества. Мучиться, умирая, не хочу. Врачи почти уверены, что у меня рак. Зачем же и других людей заставлять ухаживать за истлевающим старушечьим телом? Вынуждать кого-то брезговать мной? Чтобы кто-то думал: "Сколько возни с этой бабкой! Скорей бы уж…". Достойнее решить дело самой. Мне гордость не позволяет даже думать, что настанет такой час, когда я окажусь вся, целиком, во власти чужой воли. Теперь о моей к вам непростой просьбе. Деньги есть. Прошу вас достать мне отравы… чтоб быстро и легко. Например, цианистого калия…

Я остолбенел и, кажется, парок над моей чашкой остолбенел тоже, и все вещи вокруг обратились в камень… Еле собрался с мыслями:

— Наталья Федоровна, о чем вы? Почему вы решили, что непременно рак? Сколько ошибок бывает! Вы прекрасно выглядите, с вами одно удовольствие беседовать. Да разве вы так уж одиноки? Есть же люди, которые вам звонят, приходят…

— Это все беллетристика, дорогой мой. Я все-все толково обдумала ночами и решение мое твердо, — был ответ. — Так как насчет моей конкретной просьбы?

Решил все обратить в шутку, даже улыбнулся:

— Вы сегодня просто не в настроении, дорогая Наталья Федоровна. И хотите погубить не только себя, но и меня.

— Почему же вас?

— Да потому, что, предположим, я сыщу и принесу вам цианистый калий, вы его благополучно проглотите, а спустя время, при вскрытии, все и обнаружится. Следствие, суд, тюрьма… Разве с друзьями можно поступать подобным образом?

— Да… конечно… я понимаю, — пробормотала старая дама. — Я как-то не учла возможные последствия.

Я сейчас же решил, что самое время отогнать от ее сухонькой головки, от этих умных, строгоньких глаз все дурные мысли и тяжкие предчувствия. Ободрил сам себя, встряхнулся и заговорил по возможности добро и уважительно:

— Разве вам противно это солнце, это голубое небо, эти прекрасные книги, возможность дышать весенним ветром, наконец, сидеть в мягком кресле, смотреть телевизор, наслаждаться покоем? В вас еще столько силы, и разум ваш ясен… Чего же еще?

— Вам меня жаль, значит, — она посмотрела на меня с какой-то детской благодарной доверчивостью.

Я, было, вознамерился подтвердить, мол, да, конечно, жаль…

Но она чуть небрежно махнула сухой ручкой и выпрямилась на своем стуле, став вдруг слегка надменной и недоступной.

— Во-первых, как я теперь понимаю, вы, милый Лев Наумович, негуманный человек, хотя думаете о себе, конечно, совсем иначе и лучше. Во-вторых, жалеть меня не надо, нелепо, я бы сказала. Я прожила богатую событиями, яркую, отрадную жизнь. Вы, вероятно, обратили внимание на мои "молодые" фотографии. Да, я была красива. Меня любили, и я любила. А это в жизни, как я и сейчас убеждена, — самое дорогое. Мужчины носили меня на руках. Настоящие мужчины, способные видеть в женщине не лошадь, не носильщика, а именно женщину, хрупкое, нежное создание, достойное поклонения и признательности. Меня любил муж. Все, что написал, — читала, в рукописи, первой я. Он прежде всего меня хотел обрадовать… в моих глазах утвердиться. Я много путешествовала, по сути, видела весь мир. В Испании увлеклась корридой, в Париже с ума сходила от Лувра и Версаля, от самого воздуха этого чудесного, вечного города, испытала возбуждающее потрясение от Америки… Вокруг меня всегда были яркие, талантливые люди… К сегодняшнему дню их нигде нет, они умерли. За исключением, может быть, одного-двух. Но о чем мне теперь с ними говорить? Если созвонимся когда — и вопросы, и ответы неинтересны большей частью: "Вы как себя чувствуете?", "А вы?", "Ах, у меня невероятно болят суставы перед непогодой…", "А у меня, представьте, с суставами все в порядке, но подводит давление". И это общение? И это жизнь? Это прозябание, дорогой мой уговариватель.

И внезапно, с азартом:

— Себя, себя пожалейте, голубчик! Вы не были там, где была я, и не видели того, что видела я. И вряд ли увидите. Наше государство все сделало для того, чтобы наши люди содержались, как в резервации, как в стойле, и не имели права свободно путешествовать по миру… Высокие деятели наловчились обманывать доверчивых, расписывать, как там, "на гнилом Западе", все убого, в распаде и разложении… Боже, какая гнусная ложь! Более серой, скучной жизни, чем у нашего рядового советского труженика, уверяю вас, нет даже в Африке. Там хоть разные традиционные празднества бывают, гремит музыка, все танцуют от души, а не "согласно указанию". Куда мы катимся? Я, дорогой, не желаю жить и потому, что устала видеть ложь и чувствовать себя бессильной что-то изменить… Что за проклятие лежит на нашей несчастной родине?

Она не ошиблась. У нее обнаружили рак. В больнице лежать не захотела. Позвонила мне:

— Прошу вас, заберите меня отсюда.

Привез к ней на квартиру, сбегал купил еды. Был канун восьмидесятого года, двадцать седьмое или двадцать восьмое декабря. Пообещал:

— Приду поздравить! Посидим, поговорим…

Она откинулась в кресле с той особенной осанкой, которая свойственна людям светским. Посмотрела на меня долгим взглядом, отозвалась:

— Благодарю за все. Холодильник полон — можно жить.

Я позвонил ей в два часа дня тридцать первого декабря, чтобы спросить, когда удобнее навестить ее. Мне никто не ответил.

Позвонил еще раз… Тот же результат. Позвонил через час — молчание. Еще примерно через полчаса звонок — снимаю трубку. Незнакомый сбивчивый женский голос:

— Наталья Федоровна просила позвать вас, если… Что-то с ней случилось. Дверь полуоткрыта, на звонки никто не выходит…

К двери мы подошли вместе с милиционером. На всякий случай нажали на кнопку звонка. Длинная трель и — тишина. Осторожно распахнули дверь и не успели сделать внутрь ни одного шага, потому что тут, в прихожей, без движения лежала Наталья Федоровна. Но не растрепанная, не одетая кое-как, что, вроде бы, более соответствовало бы моменту… Нет, она была аккуратно причесана и одета во все чистое и выглаженное… Самому несообразительному ясно — старая дама, в свое время аплодировавшая корриде и лучшим певцам Ла Скала, кружившая головы элегантным кавалерам, не позволила себе умирать лахудрой и доставлять людям лишние хлопоты. Ее соседка, пожилая женщина, звонившая мне, не сдержалась:

— Сама оделась! Ну надо же!

Рядом с трупом стояла табуретка. На ней два стакана с остатками какой-то белесой жидкости. Потом врачи определят — приняла огромную дозу снотворного, чтоб уж наверняка.

Милиционер сидел в кухне, скрипел пером — составлял акт… Он был уверен, что это смерть. Но во мне что-то сопротивлялось этому знанию, я пошел в прихожую, наклонился над покойницей и отчетливо услыхал биение сердца… Когда приехала "скорая", сейчас же сказал, что женщина жива, у нее бьется сердце. Медбрат тоже послушал сердце, подержал сухонькую руку в своей ручище, нащупав пульс, и отверг мои надежды:

— Жива… но относительно… Не довезем. Вызывайте перевозку, у нас другие задачи.

Я дал ему пятьдесят рублей. Он и второй помощник молча, но ловко завернули невесомое старушечье тело в одеяло… Не приходя в себя, Наталья Федоровна скончалась в больнице имени Склифософского, которую москвичи именуют Склифом. Больших хлопот она ни там, ни где-то еще никому не доставила. Свое обещание я выполнил — она лежит под тем же камнем, что и ее муж. И над ними лепечут листья березы, и некому из живых подойти и вспомнить, что это за люди, как жили, как умирали… Когда бываю на Переделкинском кладбище — нахожу эту могилу, стою над ней какое-то время… А что я еще могу?

Старые дамы "не нашего воспитания"… Не так давно звонит мне незнакомая женщина:

— Лев Наумович, я знаю, что в Союзе писателей вы ведаете… Или как иначе выразиться…

— Пусть будет "ведаю"…

— Какое-то отношение к писательскому миру я тоже имею, мне кажется. Я — правнучка Льва Толстого. И я прошу вас исполнить мою последнюю волю — я хочу лежать там, где прадедушка, в Ясной Поляне. Я ведь скоро умру.

Как мне себя вести? Что ответить? Отговаривать? Уверять, что нельзя же заранее… Ведь никто не знает, когда…

Так и поступил. Утешал, уверял, что все это даже как-то странно — торопить собственную смерть, надо жить, пока живется.

Но женщина позвонила мне еще раз и сказала:

— Я бы попросила увезти меня в Ясную Поляну заранее.

Мне, признаться, показалось, что она не совсем в себе… какие-то странности.

Она попросила встретиться с ней, и я впервые увидел ее у нас, в Литфонде, на Усиевича. И выяснилось, что кое-что о ней знал заранее, ходили разговоры… Как именно эта правнучка Льва Толстого осталась в Ясной Поляне, не испугавшись наступающих фашистов, и своими глазами видела, как эти "спасители культуры и цивилизации" в грязных сапогах валялись на постели, на диване Льва Николаевича и со смехом называли себя "графами"… Как калечили пол, двери, сад, хозяйственные постройки музея-усадьбы.

Гиммлер приказал доставить в Берлин правнучку великого писателя, и она бы непременно очутилась в столице рейха, если бы ее не отбили партизаны…

И все это оказалось правдой, и многое другое, а также то, что у нее действительно была неизлечимая болезнь, ее оперировал, но безрезультатно, знаменитый хирург Коновалов. А потом… потом… я вез ее тело в Ясную Поляну… И никто из прохожих особо не оглядывался, не присматривался к автобусу-катафалку, который возвращал Толстую Толстым… той земле, по которой ходил их общий родственник…

И было тепло, солнечно, зелено, высоко в голубом небе плыли белые, легкие облака…

Но я, признаться, даже не ожидал, что похороны в Ясной не будут похожи ни на какие другие. Но они оказались какими-то "всенародными", крестьянскими… После кладбища все мы очутились на просторной зеленой поляне, где стояли столы, накрытые белыми скатертями и уставленные щедро едой и питьем. И никакого занудства, никаких натужных речей… Все просто, сердечно, даже с юмором, потому что "старушка прожила долго, интересно и неплохо, да ведь и нас не минует чаша сия, и мы там будем, а пока…".

Мне показали там столетнего старца, поразительно похожего на Льва Николаевича. Заверили, что у них по деревням прежде были и еще "похожие"… Но насколько могучи гены могучего Льва Николаевича я смог убедиться, глядя на дочку покойной — той же формы, широковатый прапрадедовский нос…

Праправнучка приехала из Америки, где, как теперь выясняется, немало Толстых. Призналась, что совсем недавно получила наследство от дядюшки и не какое-нибудь, а грандиозное, ибо дядюшка был миллионером, специализировался на выращивании дельфинов…

На обратном пути из Ясной Поляны я под шуршание шин пустого автобуса-катафалка невольно размышлял о причудливости нашего человеческого существования, когда вдруг, неизвестно по каким законам, начинают звучать рядом столь, ну кажется, вовсе несовместимые слова — "Лев Толстой"… "Гиммлер"… "дельфины"…

Перед возвращением в Америку, никак не способная взять в толк, почему полки наших магазинов пусты, а пьяных так много, и люди одеты в основном убого, и труд крестьянский невыносимо грязен, нуден, тяжел, — праправнучка Льва Николаевича Толстого удрученно призналась мне:

— Не смогла бы жить здесь… Ни за что. Такой вселенский развал и ужас. Да простится мне…

СПЕЦПОХОРОНЫ В ПОЛНОЧЬ

Есть случаи в моей жизни и работе, которые, даже если бы и очень захотел, — ни за что не забудешь. И все, что касается похорон известного диссидента, писателя А. Е. Костерина, в моей памяти ярко, выпукло, словно произошло только что. Собственно, сюжет вышел самый что ни на есть детективный, а если учесть, что лично я предпочитаю простое, обычное внезапностям и взвинченности… Если учесть, что в общем-то обряд похорон более всего согласуется с неторопливостью, чинностью, традициями…

Я ведь, признаться, поначалу, когда мне сообщили о смерти А. Е. Костерина, не взял в толк, что речь идет о чем-то сверхнеожиданном… Я приготовился выполнить необходимые условности, как обычно, как привык — спокойно, четко, точно.

Но мне высокое начальство тотчас, возможно, догадавшись о том, насколько я не понимаю величины и необыкновенности произошедшего, разобъяснило, подробно и несколько угрожающе, как я должен действовать при "работе" со столь чрезвычайным покойником. Достаточно суровый голос сообщил мне:

— Это очень, очень ответственное задание. Вы понимаете? Да, действительно, Костерин недавно был исключен из Союза писателей за ярко выраженные диссидентские настроения и неприятие официальных положений, касающихся крымских татар. Тем не менее, именно нам, Союзу, поручено провести эти похороны так, как следует. Уже дана команда выдать вам труп. Вы забираете его в десять вечера, а уже в двенадцать ночи должны быть в Донском крематории, и труп должен быть сожжен. В обязательном порядке, ни минутой позже. Иначе у нас с вами могут быть большие неприятности. Почему? Да потому, что он, именно он возглавлял нашумевшую группу, куда входит пресловутый генерал Григоренко, сын Якира и ректор Казанского университета Мустафаев. В чем их преступление? Но это же давно ясно всем! Они очень плохо относятся к нашей советской власти, смеют критиковать правительство, дискредитируют наш строй в глазах мировой общественности. Следовательно, они способны во время похорон выкинуть нечто… Теперь ясно, почему вы должны провести похороны не вечером, не в полдень, а глубокой ночью? Нам с вами важно не допустить митингов. Быстро, быстро и дело с концом…

После паузы было добавлено:

— Возле вас будут помощники. Вы их не знаете, но это надежные товарищи.

Очень интересно! Я, естественно, настроился на боевую обстановку. И, конечно, решил, что "лицо", столь подробно инструктировавшее меня, — одно из немногих, кто в курсе случившегося, и держит руку на пульсе события. Иначе, зачем бы оно уверяло меня в абсолютной возможности кремировать тело Костерина быстренько, без малейших задержек?

Однако "начальственные" планы и мое "солдатское" намерение им соответствовать были нарушены. Едва я во мраке, как тать в нощи, подобрался с катафалком к больнице Боткина, едва въехал в ворота — обомлел от неожиданности. Диссиденты, а по-тогдашнему "гнусные прислужники мирового империализма", оказались куда смекалистее моего наставника и меня самого. Они уже каким-то образом разведали, когда и что должно произойти. Огромное, тесное скопление народа, так что и катафалку проехать сложно. Кто в кепке, кто в шапке, кто в папахе и все почему-то, или мне это только показалось, — в белых бурках. И множество больших венков в лентах, а еще лозунгов, транспарантов… А надписи такого свойства, хоть за голову хватайся… И такое настороженно-грозное молчание.

Кое-как наш катафалк протиснулся сквозь толпу к дверям морга. Ко мне подскочил незнакомый доселе человек и негромко, но внятно приказал:

— Вот вам бумага, карандаш, быстро записывайте, что у них тут на лентах, какой текст… И с транспарантов тоже!

Оторопелый, я попытался справиться с заданием, несколько надписей переписал. А были они по тогдашним временам (шестьдесят девятый год) чистой воды "антисоветские". Например: "Борцу против сталинизма", "Борцу за права чечено-ингушского народа", "КГБ — душитель народа"…

Явились некие "мальчики", очень быстренько перенесли тело А. Е. Костерина из морга в катафалк. Ко мне подскочил уже знакомый указчик:

— Трогайтесь немедленно! Вам "зеленая улица"! Все устроено. А им всем — "красный свет". Не успеют. Быстро-быстро кремируйте!

И впрямь — едва выехали за ворота — нашему катафалку — "зеленая улица". Несемся прямиком, как на пожар. Где-то там, позади, остались незадачливые диссиденты со своими "антисоветскими" лозунгами и провокационными намерениями.

Так вот, и на этот раз татары и прочий наэлектризованный люд оказались хитрее кагэбистов. Едва мы влетели на территорию Донского крематория — пришлось тормозить. И здесь — толпы, но уже не спокойные, а шумные, решительные, приветствовавшие тело своего вождя криками, скандированием лозунгов, требований, жестких, насмешливых оценок действий властей предержащих.

Катафалк окружили мгновенно и тесно. Сами вынули тело Костерина и водрузили на пьедестал. И начался так называемый несанкционированный митинг. Я первый раз увидел на нем генерала П. Г. Григоренко, "отступника", "расстригу", он пылко, темпераментно обвинял правительство и КГБ в смерти писателя, утверждал, что это они его замучили… Рассказывал, как избивали Александра Евгеньевича в тюрьмах, как терзали семью.

Как я отнесся тогда к услышанному? Честно — не поверил тому, о чем говорилось, почти совершенно. Я ведь был в то время обычным приверженцем системы, которая пока не может всех сделать сытыми, счастливыми, но обещает и со временем, значит, обещание свое выполнит. Я не хотел верить, должно быть, и потому, что новые знания тяготили душу… Так или иначе прислушивался к выступающим с большой долей недоверия. Тем более многие из них говорили как-то уж чересчур озлобленно, с излишним пафосом и надрывом, как представлялось мне…

Поразил меня тогда высотой слога и нетерпимостью к сущему, к тому же КГБ и правительству, — профессор Мустафаев. Он пламенно пообещал:

— Придет время, и твою урну, дорогой друг наш, Александр Евгеньевич, положат в золотую капсулу и захоронят в Крыму, на самом почетном месте, и толпы благодарного татарского народа будут идти к тебе нескончаемым потоком!

Примерно в таком вот роде… Я, признаться, чувствовал, что "попался". Один среди не очень-то и своих, бесцеремонно захвативших гроб с порученным моим попечениям телом, судя по всему, вовсе не собирающихся считаться со мной и дальше. Потому что, едва сошел с возвышения казанский профессор, — там очутился новый оратор. Потом еще, и еще. Толпа гудела сдержанно, сурово, но одобрительно после каждой речи. Я попытался было подать голос: мол, пора бы, товарищи, и продолжить обряд похорон согласно ритуалу, то есть, видите ли, есть же договоренность с крематорием, когда сжечь тело…

Мне никто не ответил. Меня словно не слышали. Я со своими проблемами существовал для них в четвертом измерении и не обладал, значит, способностью привлечь к себе внимание. Но имел полную возможность поражаться единению многих сотен людей, их энергии отрицания, внутренней несломленности и готовности отстаивать свои принципы несмотря ни на что.

Вполне возможно, что кое-кто из них после этого заполненного митинга угодил под суд и в тюрьму, в лагеря, как "враг народа" или как там тогда это поведение обозначалось. Во всяком случае, той темной зимней ночью, под холодным звездным небом не нашлось силы, способной противостоять пылкой искренности их крамольных речей. Из "тихих" слушателей нас было только двое — я и усопший. Остальные в братском единстве поднимали сжатые кулаки, символически изображая, по всей вероятности, готовность стоять на своем до конца, вскрикивали одобрительно, если слова очередного оратора особенно нравились…

Что же мне оставалось? Терпеть… Но на это-то я и не имел никакого права, о чем меня уведомил вдруг вынырнувший из толпы председатель Литфонда СССР.

— Вы не справляетесь со своими прямыми обязанностями! — пробормотал он рассерженно и резко. — Довольно чего-то ждать, прерывайте митинг и хороните!

Легко сказать! А как противостоять этой могучей, властной толпе?

В этот момент на возвышение прорвался черноголовый кудрявый парень с гневно сверкающими глазами.

— Дорогие братья! — позвал он…

И тут я почему-то решил, что самое время сообщить собравшимся о необходимости заканчивать выступления. С трудом подобрался поближе к черноголовому и умоляюще проговорил:

— Время позднее… Как-то нехорошо… давайте успокоим усопшего…

Парень стремительно развернулся ко мне, пригляделся и сквозь скрипнувшие зубы яростно, презрительно приказал:

— Заткнись! Или я тебя зарежу, как свинью!

И я дрогнул, я испугался. Расчета быть зарезанным, как свинья, у меня не было никакого, я получал тогда за свою работу семьдесят рублей в месяц и за эти деньги умирать? Несерьезно как-то…

Одним словом, я "заткнулся". И разозлился. Почему за все про все в этой малопонятной истории должен отвечать именно я? Тем более, что здесь находится мой большой начальник — председатель Литфонда. И те самые "помощники" из КГБ, которых более всего должно касаться происходящее. Если уж им очень все не нравится — пусть действуют по своим инструкциям, проявляют положенную по штату сноровку и личное мужество.

Я бросил все и убрался восвояси.

Нехорошо поступил? А кто говорит, что хорошо? Всю ночь не спал, глотал таблетки. Утром пришел в Литфонд. С председателем встреча вышла, суше не придумаешь… Но дело есть дело. И он его доводил до конца.

— Списал, что на лентах? Где бумажка — дай.

Я вытащил скомканный листок. Он положил его на стол, расправил и, вчитываясь, вдруг улыбнулся…

Я осмелел и рискнул оправдаться:

— Мне сказал парень, который выступал, черный такой татарин: "Зарежу, как свинью". Кто этот бандит? Он мог зарезать, что ему…

— Сын Якира… Так что у нас с Никитой Сергеевичем Хрущевым несколько разные воспоминания о молодом Петре Якире. Никита Сергеевич так, приблизительно, рассказывал:

— Я выступал в Сочи. Ко мне пробился очаровательный кудрявый мальчик и спросил: "Что же вы сделали с моим отцом?". Что я мог ему ответить?

Насколько мне известно, плачевно закончился тогда митинг для буйного сына "врага народа" — его посадили…

Нет, не уверен, что "благодарные народы" до конца выполнили свое обещание усопшему А. Е. Костерину, идейному вдохновителю так называемой "группы справедливости", чья судьба — образец излома. Ведь он был когда-то главным редактором "Правды"… С золотой капсулой прах его остался незнаком…

Но дело не в этом, нам, людям, вообще свойственно обещать больше, чем можем выполнить.

Мне лично, много и разного узнавшему с той поры, те "криминальные" спецпохороны в глухую зимнюю ночь, то удивительное единство отверженных и униженных властями дали много для того, чтобы, несмотря ни на что, уважать и ценить человеческое противостояние казенной фальши. Люди, не утратившие сострадания друг к другу, веры в свою идею — многого стоят. Пока человек способен бороться — для него еще ничего не потеряно. В сущности, те похороны, "организованные" властителями, вся та сцена под звездными небесами, темный гроб с утлым телом семидесятипятилетнего еретика, незадолго до того исключенного из Союза писателей и из партии, — Шекспир и не менее того… И убого, и величественно, и нелепо, и торжественно… Можно ли забыть? Нет, никогда.

“ЛИШНИЕ“ ЛЮДИ

Каждый человек рождается для счастья… Во всяком случае, думаю, нет таких, кто решил непременно страдать, маяться, быть оскорбленным и униженным. Человеку, если он психически здоров, свойственно самоутверждаться. И хочется, очень хочется радостей…

Конечно, не исключаю, что среди великого множества народа встретится и сознательный страстотерпец, который во имя высокой идеи претерпевает и муки, и страдания, и злые наветы, и насмешки…

А поэт? Разве он не рассчитывал на признание, когда писал свои стихи? Искал нужную рифму? Радовался, если вдруг откуда-то являлась замечательно точная строка? Поэт, творец, может быть одержим особой верой в свое предназначение и в конечное счастье!

В представлении тех, кого много раз мы небрежно именуем обывателями, поэт — это нечто… И его жена — тоже нечто… Нечто возвышенное, почти недосягаемое и потому, что тут замешаны некие загадочные существа — музы, и потому, что образ жизни поэта, по их мнению, совершенно особенный… Ну да, это знает любой — подчас поэты выпивают, даже пьют… Зато в остальное время, в отличие от прочих смертных, они одержимы божественным вдохновением, их пылкие души терзают могучие страсти, их мозг кипит в огне каких-то сверхозарений… И какое же счастье, выходит, быть женой поэта!

Но жизнь-то куда сложнее и суровее… И для поэтов исключений не делает. Известно, какую яркую, но многотрудную судьбу выбрал себе Александр Блок, гениальный поэт, провидец… Какую неподъемную ношу кинула судьба на плечи Осипа Мандельштама…

А кому-то все равно их доля, несмотря ни на что, кажется сладкой, потому что их "преследовала" слава… Слава "преследовала" и большого поэта Анну Ахматову, да только "в довесок" к славе ей пришлось пережить гибель от пуль ГПУ мужа, поэта Николая Гумилева… Впридачу к славе она должна была стоять у железных тюремных амбразур и пытаться передать хоть что-то арестованному сыну… Прикиньте на себя ее горе, попробуйте, как пишут, "нести его достойно".

А она — несла его именно так. Она любила, любила и продолжала любить, и писала в тридцать восьмом:

Годовщину последнюю празднуй —

Ты пойми, что сегодня точь-в-точь

Нашей первой зимы — той, алмазной —

Повторяется снежная ночь.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И трепещет, как дивная птица,

Голос твой у меня над плечом.

И внезапным согретый лучом

Снежный прах так тепло серебрится.

Ее любимый сын между двумя отсидками в ГУЛАГе воевал. А она, мать, писала тогда же, в сорок втором:

Мы знаем, что ныне лежит на весах

И что совершается ныне.

Час мужества пробил на наших часах,

И мужество нас не покинет.

Не страшно под пулями мертвыми лечь,

Не горько остаться без крова, —

И мы сохраним тебя, русская речь,

Великое русское слово.

Свободным и чистым тебя пронесем,

И внукам дадим, и от плена спасем

Навеки!

Но то — таланты! Избранные! Коим мы низко кланяемся за способность вбирать в свои души все горести и тяготы эпохи и просветлять нас, простых смертных, и давать нам утешение, и укреплять веру в свои силы и силы добра, справедливости…

А есть еще один "вид" поэтов… Это — неудачники. Сколько себя помню в Доме литераторов — столько и вижу их…

Впрочем, есть неудачники, так сказать, скрытые, вроде даже с виду вполне удачливые, при должностях, машинах и прочих атрибутах фартовости. Это так называемые "искусственные гении", те, которые при весьма посредственных способностях сумели взять страну Поэзию измором, поразительной усидчивостью и умением писать "в струю". Объединившись с себе подобными, эти успешники умудрились целую жизнь "цвести и пахнуть", много печататься, то и дело вояжировать за рубеж и т. п. Правда, проходит время и выясняется — нет такого поэта. А что же есть? Всего-навсего заурядный приспособленец…

Фарсово звучат многие обещания вчерашних его "друзей" на поминках:

— Это было явление! Это был такой-такой поэт!

Здесь же, особенно после нескольких рюмок, рекой текут обещания литначальства:

— Не забудем! Его творчество для нас священно… его стихи бессмертны… приходите обязательно… издадим полное собрание.

И сколько таких эмоциональных речей довелось мне выслушать! Итог? Очередная доверчивая вдова, искренне верящая в то, что муж ее и вправду большой, ценный для народа талант, со слезами умиления благодарит говоруна… А затем с удивлением обнаруживает, что тот вовсе забыл, о чем рёк на поминках, и теперь уже она ходит, добивается, сердится, раздражается не на шутку…

— Он же обещал! Он же знает, что мой усопший муж не чета нынешним поэтам! А они его из зависти не хотят пропагандировать и издавать! Это все интриги!

И никому, естественно, не хочется огорошить бедную, страдающую женщину чистосердечным признанием: "Да не надо, не надо приставать к людям! Все отлично понимают — те слова, на поминках, просто дежурные, а в действительности, увы, муж ваш был лишним человеком в поэзии… Она без него вполне обходится… Как и народ…"

Но есть еще одна категория "лишних" поэтов… Об этих мне хочется говорить без юмора. Хоть частенько они попадают в забавные ситуации и сами создают курьезы… Я о тех, кто, видимо, в молодости, что называется, "возомнил"… А судьба не захотела повернуться к ним добрым лицом… Ну хоть какую-то отраду дать… Нет же, она снабдила такого возомнившего безо всяких к тому оснований малыми способностями и непомерным честолюбием… Побившись, побившись за свое место под солнцем, человек ломался… Где-то в глубине души, видимо, осознав, что не своим путем шел, нет ему достойного места в стране Поэзии…

Но одно дело потаенно ото всех и в какой-то степени от себя лично сообразить, как и что… И совсем другое — примириться, заняться иным, пусть более будничным делом, но как раз по плечу… Трудно, очень трудно, почти невозможно для того, у кого слабый характер.

Мое наблюдение — большинство неудачников, в том числе и "лишних" поэтов, как раз слабы характером, мягки по натуре… Как-то потихоньку-полегоньку они свыкаются со своим незавидным положением, с тем, что их не торопятся печатать издательства, что над ними посмеиваются и приятели, и родные-близкие… Свыкаются, а обида внутри жжет. И хочется жаловаться, искать виновных в своей нескладной судьбе… И вот, едва открываются буфеты в Центральном Доме литераторов, — они тут как тут.

Но ведь и деньжат у них, как правило, кот наплакал. Собирают, занимают, если удастся, и вот уже пьяненькие то обнимаются, то колошматят друг дружку и непременно "выясняют отношения"… Смотреть на них горько. Слушать — печально. И знаменитое: "Вася, ты меня уважаешь?" звучит здесь, за их столиками, так же забавно, как и где-нибудь в подворотне, среди случайных собутыльников. И так же безысходно. Потому что смешного мало, если человеку, какой бы он ни был, как бы ни опустился, не хватает человеческого внимания, тепла, сочувствия…

"Лишние" поэты, увы, часто спиваются… И превращаются, бывает, из мягких, добрых, застенчивых — в злых, агрессивных…

Чем же живут? На чем зарабатывают? Где-то выступают изредка, пишут "закрытые" рецензии. Ну, а основной "заработок" — это бюллетень. Благодаря Литфонду каждый член Союза писателей имеет право болеть двести дней в году. Большинство писателей практически выполняют эту норму. Своего рода пособие по безработице эти деньги от Литфонда… И сие милосердие оправдано, как всякое милосердие. Другое дело — до чего же должна сломаться личность, если, конечно, данный поэт "на заре туманной юности" был личностью, чтобы опуститься до небытия в жизни, в поэзии и до этих подачек, полуприкрытых иностранным понятием "бюллетень"…

Сейчас, я заметил, пить стали больше… Сначала, как положено, обнимаются, хвалят друг друга:

— Сильные у тебя стихи! Сильные! Я читал, я понимаю.

— И у тебя класс. Ты еще свое возьмешь, ты им докажешь!

Потом следует песенная часть. Например: "Любо, братцы, любо, любо, братцы, жить…"

И — кто-то кому-то отчего-то не шибко понравился — в морду…

Тяжко глядеть на то, как такой несчастный, опустившийся человек еле бредет к выходу. В кармане — ни копейки… А ему надо через всю Москву добираться до дому.

Вообще обыватель как-то не готов поверить в то, что даже довольно известные российские писатели и поэты неимущи. Помню, умер едва ли не классик, а в доме всего девяносто четыре рубля. На все про все… Кто-то из семьи прежде всего побежал в Литфонд за пособием… хоронить не на что… Да, да, в наши дни…

А когда умирает поэт-неудачник, опустившийся, спившийся окончательно? Вот уж картина тяжкая… Приходишь в дом — голь перекатная, нищета, грязь, запустение… И жена поэта не знает, как себя вести… Вроде, плакать ей положено, а нет ни сил, ни желания, потому что рада она, рады дети, что вот… наконец-то…

И осуди их, попробуй кто! Сколько и чего им довелось вынести от несчастного, запойного служителя муз! И терялся он, а они его искали, и из милиции его выручали, и из вытрезвителя, и бил он дома последнюю посуду, утверждая в запойном бреду, что они только и делают, что измываются над ним, и пинал жену, и таскал за волосы детей, и… и… и пропивал последнее. Не жизнь с ним была, а мрак и ужас.

Умер поэт П. Хоронить не на что. Друзья-приятели скинулись. Кто трояк дал, кто десятку.

К вдове бочком-бочком подобрался крепко пьющий поэт Р. и говорит:

— От меня рубль. Больше не имею.

А спустя некоторое время подошел к несчастной женщине и поинтересовался:

— Насобирали? Нормально? Ну, значит, дайте мне рублей двадцать пять…

Замечательно точно проанализировал психологию "подвальных" "страдальцев за веру" писатель Виктор Смирнов:

«Трудно нам, трудно в своем доме, и храни нас, Боже. Нас — всяких, беленьких, черненьких, населяющих Россию, наследующих ее судьбу.

Думается, ничуть не менее хулителей народа нашего страшны для России те, кто бьет себя в грудь и клянется всуе именем ее и гордится одним лишь именем этим, гуртуясь в винно-водочные кружки и застольные ассоциации для ощущения собственной силы. Загляните вечерком в наш верхний буфет, исписанный оптимистическими картинками времен застоя. То-то, что заглядывали…

Ныне там сколько-нибудь интеллигентному человеку делать нечего. Там… “правит окриками пьяными…“ Частенько приходится мне после какого-либо заседаньица стоять у стены, прихлебывая кофе. Не было б нужды — не заходил бы. Сколько здесь слов о России, сколько слов, сколько божбы, сколько уверений в дружбе и взаимном таланте. Здесь нередко приходится встречать и только что принятого поэта, которому членский билет выдан был на пределе, что называется, на вырост, в расчете на то, что из своих стихов, наполненных тоской по родной деревне, в которую поэт и не думает возвращаться, из этих банальных по мысли стихов, в которых звучит, однако, искреннее чувство, поэт перейдет к осмыслению современности…

Не до того ему, голубчику, интеллигенту в первом поколении. Застрял в буфете. Ностальгия заела. Бог мой, думаю, да что же эта за публика, откуда?

Столько дел нам всем предстоит, столько ребусов решать, народ не только раскрестьянен, но и разынтеллигизирован, вокруг Москва с ее выставками, диспутами, театрами, студиями, а эти каждый вечер — все о том же да все так же пылко… Дома дети, которых надо учить культуре, языку, музыке, истории своего народа, им, детям, предстоит жить в сложном и конкурентном мире, дома жены, работа, наконец…

Не бейте себя в грудь, писатели и близкие к ним. Не клянитесь Россией. Она не будет на вашей стороне. Ей предстоит сбросить пьяную одурь.

Однажды после дневного представления в цирке решил зайти в буфет ЦДЛ вместе с детьми и женой, перекусить. Дежурная вначале не хотела пускать меня. “Нашли куда идти с детьми, — ворчала она. — Не место здесь детям…“.

Найдется ли место детям в нашей жизни? Сохраним ли мы для них Книгу? Создадим ли для них достойную жизнь?

Сможем ли сами достойно жить в нашем профессиональном союзе?

Не пейте за Россию…»

Быт… нравы… Но каждый случай все-таки конкретен. Среди наших "родных" выпивох есть и такие, которым оказалось не под силу пробиваться через ряды более дошлых, менее щепетильных, которых наша эпоха штамповала, как известно, не уставая…

"Скрываются" подчас эти "лишние" люди и в Домах творчества. Делают вид, что едут туда с благородной целью — писать… На самом деле — подкормиться, тихонечко попивая, если выдастся случай…

Жестокая эта схватка — "за территорию" в журнале, в издательстве… Крупный талант "прорвется", а вот "средним" приходится сражаться друг с другом не на жизнь, а на смерть. Такова проза "поэтическою" существования в пределах нашего Отечества… И тут уж — кто кого. Не случайно именно "средние" писатели и поэты предпочитают существовать "группами", "стаями". Так оно проще, вроде, когда плечом к плечу к единой цели… А вот одиночка, да еще с нерастраченной совестью, слабой нервной системой — обречен…

"Лишние" люди в писательском мире… Это и те, о ком, как прежде говорили, забыла смерть. Жил человек, жил, долго-долго, все его родные, близкие, сверстники умерли, а он — нет, присутствует на этом свете… И наконец, — отошел где-то в больнице или пансионате, то есть в месте, где одинокие и несчастные из несчастных влачат свои последние дни, став уже никому не нужными при жизни…

Был такой поэт М-й. Скончался в очень пожилом возрасте. В ЦДЛ повесили соответствующее объявление с просьбой к писателям — придти туда-то, чтобы попрощаться с покойным…

Никто не пришел. Я сам, один на один с покойником, делал все, что положено. Взял тело из морга, помог санитарам внести в катафалк, потом в крематории установил вместе с шофером на постамент, постоял в полном одиночестве пять минут, склонив голову и раздумавшись над столь печальным концом человеческой жизни… Обратился мысленно к писателям и поэтам: "Братья и сестры! Что же вы!" И от имени всего великого Союза писателей попрощался с "ничейным" телом, пожелав душе усопшего:

— Пусть там у вас появятся друзья, пусть их будет больше, чем на этом свете…

Может быть, мое пожелание и сбылось? Кто знает… Но так хочется, чтобы в обмен подчас на безмерные страдания человеческая душа получала покой, дружелюбие, благодать… И русская, и эстонская, и чувашская, и еврейская, и армянская…

О, если бы мне дар Гиляровского! Я бы описал такие закоулки нашего московского бытия, такие трущобы… Бывал, бываю "по долгу службы"…

Однажды мне "приказали" устроить в пансионат для престарелых известного в свое время драматурга Ф-о. Совсем одинокий был человек… Поехал, устроил… Звонит мне Фаина Раневская, выражает желание посетить драматурга, которого знала давно.

Осень, снег, ветер, темнота, редкие, бледные фонари… Шлёпаем по грязи… Я остался ждать актрису в вестибюле… Возвращается спустя время и спрашивает меня, глядя круглыми, недоумевающими глазами:

— Что это такое, Лев Наумович?

Отвечаю:

— Коммерческий, недавно выстроенный пансионат со всеми удобствами.

В ответ:

— Это кошмар со всеми удобствами!

Потом она сама, без меня, бывала у бедного Ф-о. Он ведь хоть и ослеп, но все понимал, чувствовал… И рассказала, как за ней во мраке улицы шел, спешил некий субъект. Она поняла — решил ограбить. «И тогда я развернулась к нему, сняла с себя чернобурку и спрашиваю: "Оно тебе надо?" Он был до этого момента весьма пьян, но тут, когда разглядел меня в мои неполные сто лет, стал, как стеклышко, и молча удалился…»

Пансионат, пансионат… Есть такие формы издевательства над "лишними" людьми, о которых многие даже не догадываются…

Один поэт умер в пансионате для психических больных в возрасте девяноста лет. Я пришел "за телом" от имени и по поручению… И был потрясен тем, что увидел… И никак не мог представить себе, что этот престарелый человек целых пятнадцать лет мог находиться в этом жутком месте! Я после двое суток не мог прийти в себя. Здесь по чьему-то "умному", "сердобольному" решению все в куче — и старики, и дебильные взрослые дети, от которых отказались родители. Здесь все одеты в какую-то хламидоподобную рвань. Лица бессмысленны, изо рта пена… Единственная радость этих бедных созданий — столовая… И они рано выстраиваются в затылок друг другу, чтобы "успеть" туда, где кормят. В палате по десять-пятнадцать больных. За сигарету "Дымок" охотники мыли при мне полы… Вонь, смрад, задохнуться можно… Если дерутся уж слишком жестоко и никак разнять нельзя — нянечка вытаскивает из холодильника пачку сливок и обещает дать… Может, голодные они там вечно, если стараются прятать куски хлеба? Повторю — десять-пятнадцать человек в палате… Хватит, чтобы окончательно свихнуться? И с какого бока тут прилепить благодарность хоть Министерству здравоохранения, хоть "идеалам гуманизма"?

Как, как несчастный старик-поэт провел в этом бедламе пятнадцать лет? Где то и дело бьют друг друга, плюют друг в друга, где крики, ругань, проклятия, визг стоймя стоят в воздухе? Для меня лично это куда большая загадка, чем пребывание узников в знаменитой Шлиссельбургской крепости.

ПОДРОБНОСТИ НЕ ДЛЯ СЛАБОНЕРВНЫХ

В Кунцеве, на пригорке, лет пятнадцать возводилось некое строение. Когда кто-то в автобусе, проезжавшем мимо, интересовался: "Что это будет?" — старожилы здешних мест отвечали с уверенностью: "На дворец похоже. Театр новый". Другие, более умудренные, возражали: "Крематорий особой конструкции. Для этих, что по особой справке имеют право лежать на Новодевичьем кладбище…"

А это было ни то и ни другое. Долго и тщательно возводили спецритуальный зал для опять же совсем непростого народа, а тех, кто с особой справкой… с особыми заслугами… на особом положении… К примеру, и здесь требовался полувековой партийный стаж для попадания после смерти на данные престижные клочки земли. И если кто-то дожил лишь до сорока девяти лет пребывания в рядах КПСС — ритуальный зал его отторгал, и здешнее кладбище не принимало в свои объятия.

Вот все кругом печалятся — жить трудно и все труднее, деньжата деревянные, одеться-обуться мало-мальски прилично почти невозможно. Очереди, очереди и все равно бедность выпирает, кругом одни нехватки. Неужели наше государство такое убогое?

Не скажите. Государство может кое-что. Если захочет. И свидетельством тому — вот этот роскошный траурный зал, стоящий наособицу, где все-все механизировано, эстетизировано по последнему слову цивилизации. Легкий нажим кнопки, и перед вами открываются стеклянные двери и вы попадаете в красиво оформленное помещение, где шикарная мягкая мебель, на которую даже боязно сесть, хочется стоять и любоваться… И нежно сияют спецсветильники и полы устланы мягким… И никакой очереди, спешки… И если вы принадлежите к сонму избранных, и власти удостоверили это печатью, — будьте столь добры — пользуйтесь комфортом…

Конечно, понятия "комфорт" и "похороны" как-то мало совместимы… Для нас, привыкших к вещам грубым, казенным, неэстетичным… Но, помилуйте, а почему, собственно, ритуал похорон должен проходить в полусумраке плохо вымытого помещения, где колченогие стулья упираются в колченогий стол? Запад давно сообразил, насколько меньше горюющий человек теряет нервных клеток, если вокруг красиво, уютно, играет тихая музыка и никто его не подталкивает: "Скорее, скорее, здесь очередь…"

И вот, значит, и "лучшие люди республики" использовали загранопыт и создали такой траурный зал…

Я стоял в этом зале очарованный, слушая звуки классических мелодий, и понял — это храм, тот храм, который станет прообразом храмов будущего, и сердце мое заныло… Вот тебе, "престижник", прекрасное ритуальное помещение, а еще есть у тебя новехонький морг, тоже весьма и весьма цивилизованное и по-своему эффектное сооружение… И правильно, люди, если они живут в нормальном обществе, должны и родиться среди тепла, сердечности, красоты и последний их скорбный путь не должен быть по кочкам, выбоинам, под ворчливый голос казенной тети: "Ваше время вышло, закрывайте гроб". Правильно, если все перед Богом и перед властью равны.

Но в каком виде находятся те же "простые" морги в Москве? С чем сравнить этот полубеспорядочный навал трупов? Право, как после битвы… И далеко ходить не надо. В той же Боткинской больнице морг, вероятно, ни разу за все долгие годы процветания советской власти не ремонтировался. Грязь, сырость и трупы вповалку, словно их сбросили в отвал… Или после того, как вместе с царской семьей расстреляли и врача, — нам все нипочем, даешь бесстыдство?

А этот страшенный смрад… Только диву даешься, как же здесь работают бедные санитары! Да, они часто в подпитии исполняют свои тяжкие обязанности. Но лично я их не виню. Как здесь выдержать при ясном уме и твердой памяти? Пожалуй, если бы родные могли увидеть своих дорогих усопших в "реальной обстановке" морга для простых-рядовых, — у них бы волосы встали дыбом.

А перед престижным, новехоньким моргом для партийно-советско-государственной элиты можно только стоять подолгу, любуясь и поражаясь. Дворец съездов по сравнению с ним, пожалуй, бледноват… Наше государство обеднело? Но сколько же сюда угрохано первоклассного гранита, дорогого мрамора! Их вполне хватило бы на облицовку двух станций метрополитена или Дворца молодежи…

Ох, как много потратили мы в свое время всяких уничижительных слов на разоблачение "купецких" замашек, на излишества дворянско-помещичьих усадеб, но, ей-Богу, верхушка "пролетарских" вельмож в стремлении к помпезности и шику дала "бывшим" сто очков вперед. И по линии надувательства простого народа тоже. Мотовство народных денег для них давно превратилось в будничное занятие, не способное задеть ни совесть, ни сердце…

И надо ли удивляться, с каким живым интересом, то и дело кругля глаза, ходят по нашим "особым" кладбищам иностранцы. Ведь кругом немыслимое число безвкусных, уродливых памятников, на которые затрачены огромные средства. Оскорбляющих взгляд надгробий, склепов…

Надо, надо посещать места последнего успокоения… В том числе и "особые"… Надо представить, какие силы и деньги ухлопывались, чтобы "притащить" из глубины сибирских руд уникальные каменные глыбы. Карьеры на Урале и в Карелии работали, да и продолжают работать, по сути, только для них, "высших", чтоб уж как глянут потомки на эдакую пирамиду хеопскую из дорогого гранита и вмиг сомлеют от почтительности к усопшему в кресле начальника! Так что ли? И я знаю, что не дай Бог, если на доставленной в Москву "поминальной" глыбе обнаружится хоть крошечная трещинка… В сторону! Брак! Тащите по новой!

Зато вот такие "проколы" — великая радость для простых, "ситцевеньких" людишек. Они же всякими окольными путями пытаются купить "неположенный" по рангу кусок камня, а тут можно! Только, само собой, тоже не вдруг… надо покумекать, как лучше, удобнее и кому сунуть взятку, договориться с нужными людьми… Упакованный в охранную грамоту "престижник" только морщится презрительно, услыхав о подобном… Ему, вроде, и невдомек, что это еще одно безобразие и произвол, когда карьеры, где добываются лучшие сорта гранита и мрамора, захватили на веки вечные ЦК, Министерство обороны и иже с ними и пользуются народным достоянием, не испросивши согласия самого народа. Сколько же ценного камня ушло на создание иллюзии величия аппаратчиков и вполне заурядных чинов от инфантерии, того камня, который мог дать стране хотя бы столь необходимую ей валюту…

До сего времени знаменитое Ваганьковское кладбище "украшает" бюст бывшего министра связи. Из мрамора, все в натуральном виде: мундир, ордена, медали, даже трубка, прижатая к уху… Не верите?

Или, к примеру, запечатленный в мраморе прокурор того самого периода, когда жить тебе или умереть решала "тройка"… И даже мрамор приобрел какой-то зловещий вид, "олицетворяя" властное лицо, холодный взгляд и тугой кулак "борца за справедливость"…

Но, как говорят понимающие люди, на сегодня самый "престижный", самый дорогой памятник возвышается на могиле брата цыганского артиста Минаева, чье имя связано с Галиной Брежневой… Эдакий шатер из превосходного черного гранита, а вверху фигуры летящих ангелов… беломраморные… прекрасная работа… Ходят слухи — тот, над кем они парят, — зарезан в пьяной драке.

Что ж, так уж у нас велось — "верхи" очень не любили, чтобы об их истинной жизни получали достоверную информацию там, "внизу". А народ, не будь дурак, что-то да узнавал, о чем-то догадывался, а чего-то и домысливал…

“НЕ В СВОЮ МОГИЛУ НЕ ЛОЖИСЬ…“

… Умер всем известный Генри — его подлинная фамилия Ростовский. Возможно, Генри его тринадцатый псевдоним. Такая у него была судьба. Легендарная личность, о которой еще напишут не один роман. Он был участником Третьего съезда комсомола, где выступал Ленин и призывал молодежь "учиться, учиться и учиться". В Россию он приехал из Германии. Его отец, уроженец России, работал в Берлине. Генри прекрасно говорил и писал по-немецки. Знал еще пятнадцать языков. И пылко верил в грядущее торжество интернационализма.

Соответствующие ведомства послали его в начале 30-х "служить" в столицу Германии. Там он близко сталкивался с Гитлером, наблюдал за ним. Гитлер в это время с увлечением изображал себя миротворцем, спасителем Европы и всего рабочего класса. А еще он старался прослыть исключительным демократом, парнем, своим в доску. С этой целью, как рассказывал Генри, будущий великий фюрер купил самолет и летал на нем в отдаленные от столицы районы к своим избирателям. И тогда же проницательный советский разведчик и страстный публицист Генри пишет книгу "Гитлер над Европой". Ее издают во многих странах, она будоражит умы.

Как вы думаете, где наотрез отказались опубликовать работу Генри? Правильно, у нас в стране, "где так вольно дышит человек". Высшему руководству, которое, само собой, лучше всех знает, что полезно народу, а что нет и нет, — книга показалась вредной. Кстати, экземпляр этого исследования Генри в английском издании сейчас хранится у его племянницы…

Но что же такого крамольного наговорил автор в своем произведении с точки зрения Кремля и Берлина? Он посмел предположить "кощунственнейший" вариант советско-германских отношений! Он, безумец, предсказал поход Гитлера на Восточную Европу и Советский Союз! Более того, этот наглый и, возможно, сумасшедший пророк вложил в свое творение карту и стрелками обозначил на ней, какие города нашей страны падут первыми под ударами фашистских войск — Киев, Харьков, а Ленинград, согласно его наговору, окажется в блокаде.

Вероятно, он был везучий человек, судьба долго хранила его… И он успел ускользнуть из цепких лап гестапо. Каким образом? У него умерла в Лондоне родная сестра, ему позволили ее похоронить… И он, похоронив, уже собрался было возвращаться, — письмо. Друзья предупреждают и советуют ни в коем случае не появляться в Берлине, вояки в черном дежурят в квартире…

Гитлер ненавидел многих писателей, ученых, общественных деятелей и время от времени грозил, что как только они очутятся в плену, — он с ними расправится. Своих слов великий Адольф на ветер не бросал. Сколько мудрых голов с пулей в затылке рухнуло наземь во славу "великой Германии" и ее "мудрого фюрера"! Среди тех, с кем Гитлер хотел свести счеты, — был и наш Генри.

Оценил ли Сталин его труды и праведные и, возможно, не совсем таковые? Ибо разведка есть разведка, и тут, полагаю, несколько смещены понятия о правде, чести, порядочности.

Видимо, оценил. И, конечно, по-своему. В 1951 году Генри вызывают в Москву. Он прилетает и, как рассказывал мне, тут же, в аэропорту, его забирают с собой Берия и команда, везут на Лубянку, суют в одиночную камеру. "Там я не лежал, а стоял, — уточнял он. — Лежать было негде, места не было".

Но не было бы счастья, да несчастье помогло. Все его спасение, как выяснилось, и заключалось в возможности быть одному, а не в общей куче. Племянница открыла мне секрет: "Мой дядя не был легким человеком. Особенно в старости. Он избегал общения с людьми. Они его раздражали. Он просто бы умер, если бы его оставили в людной камере хотя бы на три дня".

Что же ему приписали Берия и подручные? Шпионаж в пользу шестнадцати государств. Число соответствует знаниям. Он и говорил, и писал на шестнадцати языках. Чего ж мудрить?

Но время работало уже против бериевщины. Умирает Сталин — Генри выпускают на свободу.

А дальше — бред какой-то… Впрочем, вполне объяснимый. Старый, а потом и очень старый Генри-Ростовский приобретает в пожизненное пользование любимого "конька" и пишет, и выступает с одной-единственной темой — "мировой империализм снова сплачивает силы, чтобы взять реванш и разгромить могучий СССР". Разумеется, в вариациях… Он клеймит и клеймит "проклятый империализм", предупреждает и предупреждает весь советский народ о необходимости бдительно стоять на посту и охранять "дорогие завоевания социализма".

Теперь можно и улыбнуться, читая отдельные сверхэмоциональные нападки старого бойца на "проклятый Запад". Но никак не сбросить со счетов возвышающую его идею пролетарской солидарности, пламенные призывы бороться со злом и ложью во имя добра и правды. И, казалось бы, последние почести Генри должны выражать уважение, признательность?

Как бы ни так! Да простится мне жутковатая метафора, но живые и мертвые аппаратчики встали цепью, чтобы только не пустить усопшего бойца на свое, насквозь престижное, номенклатурное Троекуровское кладбище.

Вы не знаете, что такое Троекуровское кладбище? Одна деталь. На все мои просьбы и приставания мне так ответили в соответствующем отделе Моссовета:

— Ну и "Генри", ну и что из этого? Вам же ясно сказано — если бы он состоял в партии пятьдесят лет — никаких разговоров, мы бы дали вам разрешение на Троекуровское. Но тот, о ком вы хлопочете, состоял в партии всего сорок семь лет.

А вообще-то тот зеленый сад-парк, где удостаивались чести лежать рядом с аппаратными чиновниками те же самые члены партии с пятидесятилетним стажем, и не менее того, — когда-то принадлежал крупным землевладельцам Троекуровым. Усадьбу снесли — зелень оставили и "заселили" окрестность теми, кто, согласно ступенькам иерархической партийно-советско-государственной лестницы, не "портил бы ряда". Солидные, властолюбивые дяди и тети не желали и на том свете соседствовать со всяким "быдлом", "выскочками" и "работягами"?

А вот Арий Давыдович, мой предшественник, сумел втиснуть одного усопшего писателя под "номенклатурные" липы и березки Троекуровского смиренного кладбища, находившегося под неусыпным оком цэковских охранителей. Хотя само прощание с этим писателем было очень скромным — всего несколько родственников и друзей покойного… И, как сейчас помню, никого из начальства, в том числе и литературного, не было. И оркестр не надрывал душу. Осень, шорох шагов и шорох падающих листьев… Глухой стук сырой земли о крышку гроба… Заметим попутно — могила, как положено, сухая — ибо Троекуровское кладбище на возвышении… Короткие слова прощания… Пучки цветов поверх обшлепанного лопатами, не очень ровного холмика… Длинные, негреющие лучи низкого солнца сквозь стволы деревьев… Так хоронили Василия Гроссмана…

Можно соглашаться с его взглядами на процессы общественного развития, а можно и не соглашаться, можно любить его книги, а можно небрежно отбрасывать их в сторону. Но вряд ли кто-то рискнет отказать этому человеку в личностной значимости и заявит, что этот писатель бездарен и неумен. И вот усилиями неугомонного Ария Давыдовича Василий Гроссман, участник Сталинградской битвы, сподобился лежать рядом с партикулярными начальниками главков, членами разных коллегий и т. п. Большое дело, как подумаешь!

Теперь вот, когда народ прозрел и страна вздыбилась, аппаратчики "плачут" и в розницу, и оптом: "Да за что же вы нас так не любите?"

Если кто-то из них хочет получить точный ответ на этот сакраментальный вопрос — пусть пройдется по Троекуровскому кладбищу, по этому городищу привилегированных, специально "отобранных" упокойников и задумается: а каково родственникам простых смертных было сыскать местечко поудобнее и поближе к Москве для своих любимых, несчастных усопших? Так ли все складненько и удачно получалось у них, так называемого "простого народа"?

Невольное отступление в пользу хапающих и рвущих одеяло на себя. Убежден — трудно остаться праведником, если вокруг именно "экспроприация" в собственный карман, именно привилегии считаются чем-то вполне нормальным и даже благочестивым. Человек слаб… Человек склонен переступать грань, отделяющую добро от зла, правду от лжи, потому что, как я думаю, умеет философствовать, наводить тень на плетень, убеждать себя в необходимости поступать так, а не иначе… В этой связи вспоминаю опять Василия Гроссмана… его судьбу… Ведь не вертелось вокруг него столько почитателей и ценителей, сколько развелось ныне… Тогда это было "непрестижно", более того — опасно. Зато теперь, когда он в славе… И те же самые писатели, которые в тяжкое для него время послушно воле властей предержащих отворачивались от него и даже хулили — теперь печатно, то есть в расчете еще и на гонорарий, поют ему хвалу…

Что и говорить, сложны общественные отношения, но еще более сложен, непредсказуем, противоречив, многовариантен в тех или иных ситуациях "венец творения" — сам человек. И мне иногда хочется подойти к "перестроившемуся" певцу прежнего "застоя" и сказать: «Ну не стыдно ли тебе нападать сейчас на других за то, что они в брежневщину сидели тихо в своем дупле, славили "бровеносца" и грызли орешки в золотой кормушке? Ты же был тогда с ними заодно!» Но какой толк? Если человек десять раз поступал бесстыдно, в одиннадцатый ему уже и сам черт не брат — плевал он на всякую совесть и стыд, главное — удобство и выгода.

… Хотел промолчать об этом курьезе, связанном с похоронами Генри… Так ведь и похороны — тоже часть нашей нескладной жизни, чудаковатого быта, — а значит высокое и забавное, печальное и смешное ходят рядом…

Тело Генри находилось в Малом зале Центрального Дома литераторов, и шли люди, прощались, клали цветы, как это обычно происходит. Я руковожу процессом, кого-то утешаю, чей-то упавший на пол букет кладу на место… И вдруг появляется некий пожилой полковник и объявляет мне, что с этой минуты "вести" похороны будет он, ему поручено…

— Кем? В чем дело? — интересуюсь.

Да и другие изумленно глядят то на него, то на меня. Я обратил внимание, что у полковника есть своя компания, и люди эти посматривают на меня не скажу чтоб дружелюбно… Не слушая никаких возражений, внезапный этот полковник произносит целую речь в честь Генри и самым непререкаемым тоном завершает ее так:

— Мы потеряли последнего яркого представителя настоящей русской интеллигенции, который много сделал для России, очень много, как никто другой. Он бился один на один с мировым империализмом и его верными прислужниками…

В излишне пафосной манере этого сверхнапористого человека была какая-то болезненность, эйфория нездоровой самоуверенности… Что же дальше-то? Как тут быть? Нам же предстояло ехать на кладбище. Присутствующие шепотом советуют: "Скорее, скорее… надо оторваться от этой компании…"

И мы сумели выполнить задуманное, опередили полковника и его свиту…

Однако, как выяснилось, обрадовались рановато. Отставной полковник со своим сопровождением был у гроба уже минут через десять после нашего прибытия. А далее он достал бумажный сверток, вынул из него большое, в дырьях, красное знамя, на котором от руки был нарисован серп и молот, и заявил торжественно:

— Это знамя вело наши русские полки в бой на поле Куликовом, где шло историческое сражение с татарскими полчищами и где мы одержали великую победу. Но недоброжелатели порвали это знамя. Ничего! Все равно реликвия, и мы принесли ее сюда ради великого борца за русский народ против евреев.

Племянница усопшего не выдержала, подошла к митингующему, попробовала остановить:

— Разве вам неизвестно… Генри по национальности еврей и очень не любил подобных вам крикунов.

Старый боец отнюдь не смутился, а заявил:

— Общество "Память" только таких евреев и ценит. С этой минуты он является членом нашего общества и членом Политбюро, — и полоумный старик набросил на покойника потрепанное красное знамя…

Тоже примета нашего горького, пугающего, суматошного времени — множество самых разных обществ, в которые ринулись не только нормальные, но и больные люди… И можно, конечно, то и дело запугивать общественность вот таким вот беднягой-полковником, в голове которого все смешалось, а можно просто посочувствовать ему… Сочувствие стоит меньше и нервов, и сил, чем разжигание нездоровых страстей — злобы, агрессивности, ненависти… Зачем из мухи делать слона? Среди нас и без того ходит огромный "слон" взаимной нетерпимости, а это ни к чему хорошему не ведет. Не понимаю, зачем фотографию этого полковника с такой готовностью помещают отдельные наши газеты и журналы, тот же "Огонек". Ведь там тоже не дураки, догадываются, с кем имеют дело… И при этом призывают к гуманизму…

Повторюсь — полезно всем нам время от времени вспоминать о кладбище… Чтоб не зазнаваться уж очень друг перед другом. Всех нас ждет один конец, и слезы близких, что у татар, что у евреев, что у грузин, одинаково горьки и солоны… И в глазах одинаковая боль утраты и тоски… Уж поверьте мне. Чего же делить? Чего же яриться? И Бог, я думаю, хоть и назван у разных народов по-иному — один… к нему наш путь, исключений не бывает…

БОЖЬЕ ДЕЛО

1982 год. Время, когда все у нас было вроде бы замечательно, а мудрый вождь наш Леонид Ильич только и делал, что "раскрывал перед советским народом новые светлые перспективы…" И мы изо дня в день чего-то там "выполняли и перевыполняли", и многие наши писатели получали премии и награды за то, что пели хвалу "Дорогому Леониду Ильичу" и отнюдь не омрачали его существования "наветами" на окружающую "прекрасную советскую действительность". А в это время в больнице умирал Варлам Шаламов… И очень мало кто знал, что уходит из жизни талантливейший человек, правдивейший бытописатель мира ГУЛАГа. О Шаламове было принято говорить шепотом, с оглядкой, чтоб не подслушали осведомители… Было известно, что написал он "самую страшную правду", много страдал и теперь не совсем в себе…

Как всегда, все началось для меня с телефонного звонка:

— Лев Наумович, огромная к вам просьба — помогите, умер Шаламов…

Осень. Дождливо и ветрено.

— Хорошо. Где? Когда? Понятно.

Такой у нас состоялся разговор с Лидией Корнеевной Чуковской. И спустя примерно час мы уже с ней сидели рядом, и она делилась со мной своими опасениями:

— Он же для властей не более, чем диссидент, то есть ничто, то есть враг, подрыватель устоев. И они, конечно, не позволят похоронить его по-человечески, на кладбище в Москве, где к могиле смогут приходить тысячи и тысячи… Поэтому очень прошу вас, Лев Наумович, помочь нам, помочь всем, кому дорога правда и память о Варламе Шаламове, — сделать все и добиться места… Это Божье дело! Это вам, поверьте, зачтется потомками! Нельзя иначе!

Мне было отрадно слышать эту темпераментную, бескомпромиссную речь. Ведь не о своем, личном болело сердце… И при этом никаких ожиданий чего-то приятного, а одних только неудобств, сложностей, конфронтации с сильными мира сего…

Я "проникся" и пообещал сделать все, что смогу, хотя понимал, как мало в моей власти, как "необязателен" сам Шаламов для аппаратчиков того же Моссовета.

Но — голь на выдумки хитра. Решил действовать по возможности мягко, уповая на сердобольный, приятельский тон. Все же мы люди. Растопить даже заледенелое бюрократическое сердце можно, если очень постараться и если звезды тому споспешествуют…

И ведь сколько раз "не выгорало", сколько раз получал отказ от Моссовета, едва заикнусь, мол, писатель был известный, надо бы Новокунцево… "Какой же известный, если я его не знаю?" И кончено.

Но сейчас я знал, что волнуется Лидия Корнеевна и те, кого она мне назвала "друзьями Шаламова", и с отказом вернуться было немыслимо. И в лучшей своей просительно-страдальческой манере заговорил о Шаламове с "высоким" представителем всего, можно сказать, кладбищенского ведомства столицы.

— Володя, — пел я почти нежно, — вообрази, умер великий писатель, весь Союз скорбит… Никто не ожидал… Толпы народу…

А этот Володя, я уж это знаю точно, кроме "Мойдодыра", не читал ничего. Но жму дальше:

— Если его захоронить где-нибудь далеко от Москвы — нам с тобой потомки не простят, и вполне вероятно, что вскоре появится заметка, где и ты, и я получим такое… такое…

Похоже на шантаж? Вы правы. Но что было делать, если по мановению правой руки Володи усопший мог равно оказаться и в раю и в аду, и не с кого спросить.

— Действительно, он… этот… большой писатель? — спрашивает озадаченный Володя.

— Поверь, поверь мне! — отзываюсь пылко и страстно, и впиваюсь глазами в его руку, в кончик авторучки…

— Ну, ладно, — слышу и не верю, и благославляю Володину некомпетентность в вопросе "кто есть кто". — Ладно, пусть лежит на Новокунцевском…

Как описать радость, распиравшую меня? Торжество победителя, охватившее все мое существо? А как счастлива была Лидия Корнеевна, как горячо благодарила меня!

На похоронах я впервые увидел, так сказать, весь цвет советского диссидентства, всех "инакомыслящих", то есть давно сообразивших, куда катится наше общество под вопли групп скандирования: "Ура! Ура! Ура!" И я понял, что "попался"… Что тут-то и начнется нечто, не входившее в протокол… Когда же кортеж двинулся в сторону кладбища, я поразился, сколько же машин выстроилось в цепочку… И поразился еще раз, углядев некие черные лимузины с людьми, явно не имеющими отношения к похоронам… На мой дилетантский взгляд, не имеющими, а на самом-то деле "черные лимузины" знали, для чего их запустили в нашу стаю… Такое дело и без наблюдателей из КГБ?

Похороны Варлама Шаламова… Нет, это скорей всего был грандиозный протест против вранья и подтасовок, против унизительных условий жизни, в которые попадали инакомыслящие… И это был гимн таланту великого лагерного мученика и всем тем, кто, подобно ему, оставил на память потомкам историю страданий несчастных людей, брошенных в лагеря "для исправления"…

— Дамы и господа! Ребята! Товарищи! — умолял я. — Можно покороче?

Меня никто не слушал. Люди хотели выговориться, а там хоть трава не расти.

Кто-то предложил мне подарок — четырехтомник Шаламова, изданный за рубежом. Я отказался (совок же!):

— Все, что издается у нас, готов взять, а это… оттуда…

Убеждали:

— Да вы знаете, какая цена этим красным книгам на черном рынке?

Я понял, что оборвать выступающих у меня ни за что не получится. О чем же говорилось, несмотря на присутствие черных "волг" с таинственными пассажирами? О том, сколько мучеников на совести той власти, которую почему-то именуют "советской", сколько страдальцев за правду погибло в лагерях, по тюрьмам… Люди и клеймили позором систему, не способную дать подлинные права и свободы личности, и плакали, и подробно рассказывали о жизни Шаламова, о его крестном пути… Я забился в автобус и слушал… Это была, пожалуй, своего рода школа знаний и гражданского праведного риска — тот растянувшийся до поздней ночи митинг диссидентов.

У каждого профессионала свои радости. У меня тоже они есть. В их числе — могила праведника Варлама Шаламова, который лежит не где-нибудь на задворках, а на Новокунцевском кладбище, — один из тех, чьи деяния составляют славу Отечественной культуры. Приходите, поклонитесь и подумайте о том, как велик бывает простой смертный человек в самом беспросветном мраке суда скорого и неправедного. И как это ценно — преданность единоверцев, способных презреть самые черные, казенные "волги" и крикнуть вслед уходящему другу — "Мы никогда тебя не забудем! И рано или поздно, но твоя правда победит!"

Теперь о духовном подвиге Варлама Шаламова знает весь мир. Его произведения нарасхват. И ушли из жизни многие из тех, кто провожал писателя в последний путь.

Зато есть люди, писатели, которые, к сожалению, с завидной бесцеремонностью снимают сливки с популярности писателя-каторжанина. Я человек незлопамятный, но, признаюсь, было обидно, когда на недавний вечер памяти Шаламова меня даже не пригласили, не вспомнили… От Фазиля Искандера я этого не ожидал. Он вел вечер.

Ну да ладно. Мало ли… Сводить счеты — бестолковое занятие. И я, например, не понимаю одного писателя-эмигранта, который изобразил в своей книге бывшего оргсекретаря правления Московской писательской организации В. Н. Ильина достаточно издевательски и зло. Зачем? В чем причина? В свое время Ильин отказался хлопотать по его просьбе. Сказал: "Зачем вам такая большая квартира?" То есть, не совсем это, брат мой, прилично требовать слишком многого в то время, когда десятки писателей живут в тесноте, кое-как…

При мне, как самый большой подарок, слова Лидии Корнеевны:

— Спасибо. Спасибо вам, дорогой Лев Наумович! Вы для памяти Шаламова сотворили истинно Божье дело…

МОДА НА КРАСНЫЙ ПАНБАРХАТ

Однажды я был на Новодевичьем, устанавливали памятник одному крупному писателю соцреалисту, эдакую впечатляющую стеллу. Там встретил своего старого знакомого, можно сказать, приятеля — представителя заоблачной сферы — он организует похороны тех, кому вход в Кремль не заказан. Спрашиваю:

— Что, Жора, опять хоронишь?

— Да вот, — отвечает. — Мать Леонида Ильича… Хочешь посмотреть, как все будет?

Только сейчас я обратил внимание на "мальчиков", которые стояли у каждого дерева, таились за каждым памятником вокруг. Впрочем, эти "мальчики" меня знали и не отреагировали на мое присутствие.

— Сколько старушке лет было? — спросил Жору.

— Да уже девяносто два…

Мы, днепропетровцы, были в курсе, что мать генсека постоянно жила в своем родном городе, в своей хате, никак не хотела переезжать в Москву. И только недавно дала согласие перебраться в столицу. Среди знавших ее простецкие привычки ходила такая байка: будто привез ее великий сын на свою роскошную дачу, и она, потрясенная, спросила его:

— Леня, а ты не боишься, что красные придут?

Что ж тут особенного — у многих, даже весьма зловещих исторических фигур, матери были и добрые, и мудрые, и совестливые…

— Хочешь посмотреть, какая могила? — вдруг спросил меня Жора.

Я немножко удивился его вопросу. Но он повел меня в сторону, остановился возле листа рубероида, отшвырнул его ударом сапога. И я увидел нечто неожиданное… Там, где должна быть сырая земля, — сплошь алел красный панбархат. То есть приготовленная могила вся была задрапирована дорогим материалом.

— Это зачем? — спросил я Жору.

— Мне сказали, что Леонид Ильич не может видеть чистую землю… на нервы действует… Мне и дали задание придумать что-нибудь. И я придумал панбархат… Ничего себе?

— Ничего.

Тем временем отворились зеленые ворота, и я увидел заплаканного Леонида Ильича. Его грузное тело поддерживали с двух сторон крепкие парни. Увидев Жору, и, видимо, в порыве признательности за то, что тот так хорошо оформил могилу, — подошел к нему и обнял его за шею. А точнее, всей тяжестью тела повис на нем. И если учесть, что Жора в это время стоял у самого края могилы и освободиться от рискованного объятия не мог, не смел, то можно представить, какой испуг застыл в его глазах… Чуть-чуть и они бы вместе — генсек и могильщик — рухнули в яму, обтянутую красным панбархатом…

— Жора, моя мама умерла, — сквозь слезы молвил старый, больной человек…

Жора не слишком скор на реакцию в обыденных обстоятельствах, но тут, что говорить, положение обязывало, момент требовал… И Жора брякнул:

— И у меня мама умерла… я тоже…

Ничего другого бывший гвардеец придумать в утешение не сумел. Хотя его-то мама пока была жива и благополучна. При этом Жора что-то вытер с глаз платком… Возможно, он и впрямь прослезился вблизи страдающего искренне генсека и его родственников, одетых с иголочки, с букетами великолепных цветов в надушенных руках, со всех сторон охраняемых, оберегаемых многочисленной челядью.

После того как гроб опустили в могилу, Леонид Ильич отозвал одного из своих "оруженосцев", маленького, толстенького, и сказал:

— Вить, ты Жору отблагодари…

Тот немедля вытащил из кармана пухлый конверт с ассигнациями…

Но это было, как говорится, не все. Позже мой Жора получит еще и премиальные… Вообще после похорон "кремлевских" и ближайшей их родни весь трест, отвечающий за спецпохороны, непременно получал премии. Не знаю, как сейчас, но тогда спецпохоронщики были все как один за порядок, заведенный Леонидом Ильичом и его свитой. Вообще же это большой разговор о челяди… и размеры этой "армии" еще не сосчитаны, и сколько чего они получали и получают по праву "близких к высоким кругам", какие льготы, поблажки, подарки — еще не проявлено… А ведь когда мы называем то время "брежневщиной", то в круг своего внимания берем большей частью самого бывшего генсека и его родных, жаждавших сладкой, безбедной во всех отношениях жизни. Но ведь за эту самую "сладкую" жизнь, разумеется, с несколько более мелковатым жемчугом, держалась зубами и многочисленная "дворня", разнокалиберная челядь! Все эти спецповара, спецофициантки, спецуборщицы, спецшоферы… И несть им числа! Вот уж ярые приверженцы застоя, отводившего им вполне почетные, кормные места в прикремлевском спецраю, и что-то ни разу я не видел в печати, чтобы кто-то из этой "дворни" заклеймил принародно застой и пламенно приветствовал перестройку. Нет, не встречал…

Жора, сколько помню, всегда выполнял свои печальные обязанности с гвардейской точностью. Малоразговорчивый, видимо, подуставший от всякого рода жизненных впечатлений, он однажды сообщил мне с нескрываемым, живым изумлением:

— Лева, а ведь я столько, получается, пожил! Пятого генерального похоронил!

Я не поверил:

— Просчитался, Жора… Не может быть. Пятый жив…

— Пойдем, — отвечает, — покажу. Плоховато, Лева, знаешь историю.

Подвел к надгробью.

— Читай…

— Читаю: "Г. М. Маленков…"

Может быть, "похоронщикам" и не след вмешиваться в работу прессы и лезть со своим "кладбищенским" мнением? Но мы с Жорой вдруг вспомнили, что за день до смерти Г. М. Маленкова журнал "Огонек" ударил по старику "клеймящей" статьей, где бывший секретарь ЦК КПСС выступал в роли кровавого палача…

Мы с Жорой не спешили судить усопшего… Нам равно было противно перемывание мертвых костей… И мы, признаться, без должного почтения восприняли, может быть, и очень правильную, но явно запоздавшую огоньковскую публикацию… Легко быть смелым вдогонку за отгремевшими событиями…

Впрочем, возможно, мы с Жорой и не правы… Но Жора словно бы во имя высшей справедливости "разрезал" биографию Георгия Максимилиановича на две части и рассказывал мне:

— Чего к нему теперь-то цепляться… Он давно уже отстал от всяких партийных заданий и заседаний. В религию ударился. Видно, решил замолить грехи. Перед смертью велел положить в могилу образок… и чтоб тело его отпевали в церкви…

Такие вот зигзаги судьбы и умонастроений…

— Жора, как же так получилось, что ты с напарником уронил гроб в могилу и вся страна, припавшая к телевизору, услыхала грохот? — спросил я своего приятеля после похорон Леонида Ильича.

И понял — к нему с этим вопросом приставали многие… даже надоело отвечать. Но мне он все-таки объяснил:

— Никакого гроба мы не роняли. Представляешь, Лева, мы с напарником держим этот тяжеленный гроб на полотенцах и ждем знака от коменданта Кремля. А этот дурак приказал нам опустить гроб в могилу точно в тот момент, когда даст отмашку, ровно в двенадцать часов. Но на этот же самый момент "назначили" и пушке грохнуть. Вот и вышло, будто это мы с таким грохотом Леонида Ильича уронили. Между прочим, за эти похороны нам всем премию дали, а если бы что не так…

Так я лично горжусь знакомством с Георгием Владимировичем Прохановым, штатным похоронщиком великих мира сего. Но ему не завидую. Мне как-то проще живется, а ему…

— И не завидуй, — советует Жора. — Когда копаем могилу под Кремлевской стеной, — мука, а не жизнь… Даже, прости, в туалет под конвоем… Домой не отпускают!

… Прошел примерно год после похорон матери Брежнева. Иду как-то мимо того места, где ее могила, и вдруг вижу — над ней возвышается изящный памятник из монолита цвета вороньего крыла. Это ниспадающее благородными складками покрывало и красивая надпись… Скромно, вроде, но ведь и дорого, и с большим вкусом.

Я, признаться, долго любовался этой работой, а когда на следущий день поехал по своим делам на завод, где делаются памятники и надгробные плиты, поинтересовался у директора:

— Володя, кто мог у нас сделать памятник матери Брежнева? Работа превосходная…

Володя улыбнулся:

— Мы, мой цех…

Но особо хвалиться не стал, рассказал все, как было. Задание, сами понимаете, "каменщики" получили ответственнейшее. Родной матери прославленного генсека памятник сделать! Думали, думали… И надумали… Кто-то вспомнил, что в Гори, на могиле матери Иосифа Виссарионовича стоит скромное с виду, но впечатляющее, художественно безупречное надгробие…

— Так что мои мастера отдублировали эту и впрямь великолепную работу, — досказал Володя.

Но на этом история с памятником не закончилась. Моя подопечная, вдова писателя, чьи произведения отнюдь не пользовались "всенародным" спросом, решила отблагодарить директора каменотесного завода за качественно выполненное надгробие для могилы мужа. И она, видно, давно не вникавшая в течение обыденной жизни, мало связанная с решениями-постановлениями аппаратных вершителей судеб, не нашла ничего лучшего, как отдарить моего Володю десятитомником своего любимого усопшего мужа…

Володя (дело было при мне) воздел руки горе, потом решительно отодвинул увесистый подарок в сторону дарительницы. Но моя вдова не сдавалась — придвинула ближе к его рукам. Но и Володя проявил упорство — опять передвинул к несколько изумленной даме. И так было до трех раз. После чего несокрушимый директор завода по изготовлению надгробий заявил:

— Никаких подарков. Имею опыт. Когда устанавливали памятник матери Брежнева, ко мне подошла какая-то его родственница и сунула в карман коробочку со словами благодарности, само собой. Когда же я открыл эту коробочку, — ахнул — в ней лежали очень, очень дорогие золотые часы с золотой цепью фирмы "Омега". Я прошел к себе в кабинет. Там меня уже ждали. "Где то, что вам подарили?" "Вот, — говорю, — возьмите, пожалуйста". Взяли и порадовали: "Ваше счастье, что вернули, иначе бы пришлось ходить босиком по льду".

Между прочим, как известно, Сталин не доехал до Гори и не присутствовал на похоронах матери, которую, как рассказывают, любил. Поезд, в котором он ехал, остановил Берия и нашептал вождю, что, мол, спешить в Гори совсем неразумно… готовится покушение… И "мудрый вождь и учитель всего прогрессивного человечества" отрекся от традиции своего народа, не рискнул попрощаться с усопшей матерью… Такие дела…

А Жора-таки ввел моду на красный панбархат… Представители и представительницы высшего партийно-государственного "света" с одобрением восприняли новшество и то и дело стали просить его "оформить" могилу красным… чтоб "не было видно земли", чтоб "вид земли не действовал на нервы…" Жора выписывал со склада то алый панбархат, то красный шелк, — что наличествовало, и превращал место успокоения своих "начальников" и их родных в своеобразную, сплошь обтянутую материей шкатулочку…

А почему бы и нет? Раз "им" так нравится, раз пошла такая мода. И кому в убыток эти метры красной материи? Они же государственные, то есть, по сути, ничьи… Народ вряд ли одобрил бы такой изыск? А откуда он узнает, как там, у "верхних", все происходит? Разве многочисленные охранники и оберегатели не бдят?

А то, что простые смертные часто вынуждены опускать гробы со своими дорогими усопшими прямо в воду, в болотистую топь, — что ж, грустно, конечно, да ведь на всех сухих мест не хватит… Простой смертный всегда должен со стыдом чувствовать, как много его развелось, и сдерживать свои желания и хотения, не претендовать, одним словом.

Так или иначе рассуждает кремлевская знать, приученная жить на всем готовом, но, как показали дальнейшие события, их вечная вера в собственную избранность и абсолютную безнаказанность имела свои пределы… Народ безмолвствовал, безмолвствовал и вроде бы внезапно взбунтовал…

Полно, дамы и господа! Никакой внезапности нет. И прежде чем выйти на митинги и демонстрации против коррумпированного чиновничества, против их "спевки" с мафией, встать на забастовки, — сколько весело-бесстрашных анекдотов бодрило народный дух! Именно анекдоты давали самое верное представление об отношении народа к корыстным властолюбцам, отражали социальный и психологический настрой определенного отрезка времени, учили не мириться с официальной "брехоловкой" по поводу "очередных наших крупных достижений", которые будто бы "потрясли весь мир"…

Из-под многих засидевшихся величавых задов повыбил троны народный гнев… А мой Жора как выполнял, так и продолжает выполнять свои печальные обязанности. Что ни говорите, а в любое, даже самое смутное время, профессионалы-похоронщики нужны. Как без них? Да, к сожалению, и особенно в смутное время, когда льется кровь, свирепствует межнациональная и межклановая рознь…

А я еще помню совсем кондовые эпизоды из нашей с вами жизни… Как, к примеру, министр культуры, мадам Фурцева, вызвала к себе Константина Георгиевича Паустовского и строгонько так спросила:

— Вы что же, Константин Георгиевич, против советской власти?

Только на том основании задала этот вопрос известному, прославленному писателю, что его точка зрения на другого писателя не совпадала с ее. Так мы жили и работали! При таком "досмотре" со стороны тех, кто все блага и привилегии черпал, не считая, из государственного кармана, а, по сути, хищнически отнимал у бедняков, инвалидов, сирот, и при этом требовал величайшего почтения к "своей", очень им удобной власти и более того — неустанного восхваления сущего.

Что же ответил руководящей даме Константин Паустовский? А вот что:

— Если советская власть поддерживает доносчиков, я против нее.

Но жизнь наша уж так устроена, что, где и не клал, иной раз найдешь… Стоишь, к примеру, рядом с катафалком, ждешь "своей" очереди, простите, в крематории. А тут и без твоих машин — тесно, и водители нервничают, и организаторы похорон на взводе. И все время от времени "ломятся" в кабинет директора данного заведения и просят, и требуют: "Когда? Сколько же можно еще ждать?!"

Растерзанный, измученный, вытирая пот, директор выскакивает из кабинета на улицу и успокаивает нас:

— Не волнуйтесь! Немного терпения! Я вас всех сожгу!

Жизнь… всюду жизнь… с неожиданностями и самоповторами… с горестными и юмористическими поворотами…

БОРЕМСЯ, БОРЕМСЯ…

Люди умирают, как известно, не только в своей постели, но и в поездах, в самолетах, в домах отдыха, на рыбалке… Мне сообщили, что в одесском Доме творчества скончался пожилой прозаик, у которого нет ни жены, ни детей, а только дальние родственники, которые тем не менее просят привезти тело в Москву.

Значит, мне пора собираться в дорогу. Дело летнее, отпускное, а значит на гостиницу в популярном приморском городе рассчитывать не приходится. Собрал чемодан, попрощался с женой, детьми и поехал в аэропорт…

Так оно все и оказалось в точности… Жара в Одессе за сорок, загорелые до черна одесситы и гости выстраиваются в бесконечные очереди за газировкой, от выплеснутой на асфальт воды тут же валит пар…

Особо мне запомнилась одна продавщица. Очень полная, вся в рыжих пятнах от солнца, в сарафане с низким вырезом и косынке на макушке. Действовала исключительно проворно — то и дело швыряла едва не в лицо жаждущему полупустой стакан и требовала:

— Побыстрее, мальчики, готовьте деньги, девочки!

Я-то знаю подобных "деловых" одесситок. К ним лучше не цепляйся — крик поднимут до неба.

Но бледный житель среднерусской полосы, видно, впервые прибывший в Одессу и не разбирающийся в представителях местной коммерции, откровенно удивился:

— Гражданочка, вы же не долили… Разве не видите? И газа нет…

Могучая дама вышла из-за прилавка, подняла кулаки над головой и принялась долго, со вкусом скандалить:

— Граждане! Вы только гляньте на него! Ему газ нужен! Вон, видишь газзавод? Если тебе так уж нужен газ — иди туда и задохнись там своим газом!

Я постоял, постоял и пошел прочь. Я еще не знал, где буду ночевать. Мне еще предстояло оформить документы на право перевезти усопшего в цинковом гробу с помощью Аэрофлота, "отметиться" в санэпидемстанции.

Когда же все необходимые конторы обошел, наступил вечер, прелестный одесский вечер, когда с моря веет нежная прохлада, звучит музыка, смех, в белоснежных одеяниях, на высоких каблучках, пританцовывая, бегут куда-то юные, жизнерадостные одесситки… И хорошо, даже замечательно, что у всех у них есть квартиры, комнаты, на худой конец, — койки в общежитии. Мне же с моим чемоданом деваться некуда… Что же оставалось? Идти на то место Приморского бульвара, где, по слухам, кучкуются желающие подзаработать, сдавая свое жилье внаем…

Задумано — сделано. А если учесть, что довольно-таки устал, торгуясь с тем, от кого зависело запаять усопшего в цинковый гроб… Если я ему: "Это же бешеные деньги! Побойтесь Бога!" А он мне: "Не лезь со своими повадками! Если тебе так уж все это удовольствие дорого, — отправляй своего покойника голым!"

Стою, значит, на означенном пятачке, жду своего счастья, но никто ко мне не подходит. А воздух явственно наливается темнотой…

Наконец, замечаю двух женщин, равно пожилых, одна полная, низенькая, вторая длинная и худая. Слышу, как худая говорит полной:

— Дора, клиент ждет…

И полная, прихрамывая, подошла ко мне, подтянулась, спросила в самое ухо, будто Бог весть какие тайны решила у меня выведать:

— Вам что — комнату, квартиру или особняк с видом на море? Меня лично зовут тетя Дора.

— Тетя Дора, — скромно сказал я, — от особняка сразу отказываюсь, но если есть комната да к тому же рядом с морем…

— Есть! Большая, восхитительная комната "радушком" с морем! Как раз для вас! Это вам большая-большая радость! Пошли?

— Пошли, — благодарно, предчувствуя скорый отдых и одиночество в чистой комнате, столь желанное после хождения по инстанциям…

Тетя Дора внезапно обернулась и предупредила:

— Шестнадцать рублей за сутки.

— Не много ли? За что?

— Вы же видели, дорогой, что я стояла не одна, а с маклершей… Ей десятка, мне всего-то шесть…

Спорить не рискнул. Ночь на носу. Пока шли — исчезло море.

— Где же море? — спросил. — Куда это мы?

— А зачем вам море? Вам же нужна отдельная комната, я вам даю отдельную комнату.

Шли, шли, шли… Я уже еле волочил свой чемодан… Наконец, передо мной серый, унылый и с виду вовсе не жилой дом из бетона, а внутри словно все готово для съемок фильма в духе итальянского послевоенного неореализма — кучи галдящих детей, крикливые матери и сердитые бабушки, грязь, нищета, неприятные запахи…

Тетя Дора решительно вела меня за собой по шаткой лестнице, а по пути поясняла без зазрения совести:

— Вы хотели виллу? Вот вам вилла…

И привела в убогую цементную комнатенку с кроватью, кое-как застеленной нечистым, мятым бельем. Я поставил чемодан. Садиться на кривоватый стул остерегся.

Тетя Дора доброжелательно предложила:

— Чаю хотите?

Стремительно отказался.

— Вы, может быть, брезгуете? — удивилась хозяйка "виллы". — И вы откажетесь, если я предложу вам заняться любовью?

Я молчал, как истукан. А хозяйка, игриво поддев меня плечиком, развивала свою мысль дальше:

— Я еще ничего. Вам по секрету? У меня любовничек есть, грузинчик.

— На здоровье, тетя Дора, — отозвался я. — Я вам не враг.

— Он у меня, наверное, такой же коммерсант, как и вы. Тоже промышляет. У него золотой товар. Вы не хотите у него купить? Кстати, уже поздно. Куда же денусь? Вы не будете возражать, если я, как собака, переночую у порога?

— Что вы! Ваше право… как хотите, — я уже понял, что попался, что деваться мне вовсе некуда, и какие же с моей стороны возможны возражения…

— Вот и хорошо, — поощрила мою покладистость хозяйка "виллы". — Скоро придет мой грузинчик со своим товаром. Вы не будете возражать, если мы вместе с ним поспим у порога? Догадайтесь, чем он торгует? Каким золотом? Таранькой! Он сейчас ее привезет и вы получите возможность купить себе эту прекрасную тараньку.

И верно, очень скоро наружная лестница заскрипела под чьими-то грузными шагами, и в комнату с мешком воблы ввалился "любовничек-грузинчик" лукавой тети Доры. Нет, путаю, не с мешком, с двумя мешками пришел солидный, но сильно обросший щетиной кавказец. От него разило этой самой, еще сырой, вернее, свежепосоленной рыбой.

— Вы не возражаете, — обратился он ко мне, обалдевшему от всего увиденного и услышанного, — если я разложу рыбу на полу. Ее надо просушить.

— Пожалуйста, — прошептал я, томясь навалившимися ощущениями полного бесправия.

Так мы и проспали ночь. Я, как квартиросъемщик "виллы", на единственной в комнатенке кровати, застеленной Нечистым бельем, тетя Дора с "грузинчиком" у порога, а по всему полу, испуская тяжкий дух, — валялась мокрая вобла.

Когда я, положив деньги за столь впечатляющий ночлег, на цыпочках пробирался между распластанными, скользкими рыбешками, вдруг почувствовал — меня схватили за руку. Это тетя Дора спешила спросить:

— Куда вы? Еще же так рано…

— Мой товар, — ответил я строго, — так же может пропасть, как и ваш, если о нем не позаботиться. Я спешу.

— Вы вернетесь? — искра надежды и веры в мою преданность отчетливо сверкнула в голосе неугомонной женщины.

— Видимо, да…

Соврал, конечно… И как же быстро шел прочь… Почти бежал…

Вот, значит, еще один "одесский" вариант, как люди борются за свое существование и в какие переделки приходится порой попадать мне, "печальных дел мастеру"…

Борются, борются… сначала знакомый мне писатель хотел во что бы то ни стало иметь дачу в Переделкине, потом, после смерти, его родственники боролись за то, чтобы кормилец был непременно похоронен здесь же, на Переделкинском кладбище. А директор кладбища, голубоглазая женщина в полном соку, боролась за то, чтобы получить с них хорошие, не менее тысячи, деньги за вымаливаемое разрешение. И я знаю, что эта руководящая дама как-то заодно и, вероятно, искренне верила в Бога, чуть чего крестилась. И объясняла свою тягу к чужим деньгам одним: мол, надо и могильщиков ублажить… И ей верили. А я — нет. Я знал, что в этой должности пребывает ее личный муж.

Новая жена известного поэта С. П. истово "боролась" за счастье. Едва вышла за старика замуж — закрутила роман с иностранцем. Друзья поэта возмутились, и один из них, литначальник, даже вызвал темпераментную даму к себе в кабинет и попробовал поговорить по душам.

— Люся, почему ты обижаешь пожилого человека, классика?

— Он меня обманул.

— Как же он мог тебя обмануть? Женился, предоставил в твое распоряжение деньги, вещи, дачу, машину…

— Все равно обманул. Когда женился на мне, говорил, что не проживет и двух лет, а уже четвертый год пошел…

Вскоре поэт умер, и кладбищенские старожилы имели возможность наблюдать, как безутешная вдова целовалась у могилы со своим любовником-иностранцем.

Фамилию не сменила, предпочла навек остаться П-ой и, как вдова классика, любит отдыхать на море в Пицунде…

Боролся и борется за то, чтобы быть "в первых рядах" и "пролетарский” поэт С. К. В первых рядах при Ленине, в первых рядах при Сталине, при Хрущеве, при Брежневе. И это ему вполне удавалось. Такая удача постигла человека — его молодое лицо попало в объектив фотокорреспондента вместе с лицом Владимира Ильича! Эта фотография кормила его все сто четыре года жизни! С. К., энергичный и неутомимый, с того же 1919 года уже ездил по стране с рассказами, "как он оказался на одной фотографии с вождем мирового пролетариата".

Когда ему исполнилось сто лет — пришел к секретарю Союза писателей:

— Не пора ли меня принять в члены?

Приняли. На сто пятом году потерял свою последнюю жену, однако борьбу за место в первых рядах не оставил. Когда я ехал с ним в машине с кладбища, сказал:

— Я, Лев Наумович, еду читать лекцию.

Удивлению моему не было предела. Ведь рядом со мной сидел ослепший от древности человек…

— О ком же я буду читать лекцию? — пытает он меня дальше.

— Догадываюсь…

— Ошибаетесь! Не о нем! А о… Троцком! Вы спросите, кого я знал лучше, Ленина или Троцкого? Так вот, вообразите себе, — Льва Давыдовича! Я же спал с ним в одной комнате на полу! Мне есть что рассказать о нем, раз теперь это можно делать и не оглядываться!

Трех его жен я помогал ему хоронить… Признавался мне:

— Стараюсь не переживать долго. Зачем? Надо действовать, бороться…

В свои сто лет почувствовал как-то себя неважно, вызвал "скорую".

— Но я, Лев Наумович, не сказал им, что мне сотня. Я сказал, что всего девяносто восемь. Медики очень не любят стариков.

И писатель С. М. всю жизнь, тоже долгую, умудрился быть в фаворе у любых властей, тоже боролся за место "в первых рядах"… И всюду он зван: то в президиум большого собрания, то на банкет, то в Кремль… И всегда издается исправно, несмотря на любые колебания "погоды"… И денег у него куры не клюют. И когда полюбил постороннюю женщину, его вызвали "наверх", пожурили и сказали: "Жить с ней — живи, но с женой не разводись", — он так и сделал… Раз партия сказала… Чтоб, значит, народ продолжал верить в непогрешимость известного поэта… А народу верить всегда полезно…

Не так давно я помогал ему хоронить жену. Отпевали в просторной, сияющей позолотой церкви. Гроб с телом струил хрустальный свет — такой он был белый, сверкающий, дорогой, необыкновенный… Тоже ведь итог борьбы… Такая царственная церемония, горы цветов, изысканная публика.

…Приходит новое лето. Меня остановит кто-нибудь из знакомых и непременно спросит:

— Лева, где же ты так чудесно загорел?

— Да на кладбище! — режу правду-матку. — И пока ожидаю начальство, чтобы выбить кусочек землицы для могилы. Пока бегаю из конторы в контору.

— Лева, тяжела у тебя жизнь, как посмотрю, — посочувствует душевно.

— Да разве это жизнь? — отзовусь по случаю. — Борьба это, дружок, чистой воды борьба.

ЛЮБОВЬ, ЛЮБОВЬ…

Боже ж мой, как ломились люди к гробу Ильи Эренбурга! Даже стекла разбили в Доме литераторов. Цветов море! Слезы, рыдания… В почетном карауле у гроба и партработники, и совработники, и самые почитаемые писатели, и представители французской компартии, газеты "Юманите"… И надо всем и всеми витает чудесный, нездешний аромат, исходящий от великолепного венка из искусственных цветов… Венок привезен из Франции, он лишнее напоминание всем нам, что ведь можно, можно и нужно эстетизировать даже такое печальное, угнетающее событие, как похороны…

Вместо запаха тлена — аромат "Коги"…

Опускаю неприятную подробность — где-то на пути к кладбищу или на самом кладбище, но французский венок исчез… Оставляю в памяти только столпотворение народа, жажду увидеть одного из выдающихся военных публицистов и бытописателей своей противоречивой, сложнейшей эпохи. Это была — любовь. Та признательность и та любовь, которые были присущи людям, пережившим вместе страшнейшее бедствие — войну и познавшим полубезумную радость победы. Это были годы "незаплеванного" энтузиазма и не до конца развеянных иллюзий в возможность построения рая в отдельно взятой деревне или коммунальной квартире. Тогда еще хотелось более всего тишины, мирного неба, а остальное — ладно, как-нибудь… И была сохранна вера в нашу особость, в то, что страны, "где правит капитал", только и делают, что разлагаются, а "ихние" трудящиеся если чем и заняты, то только стоянием в очередях за работой. Приспешники изолгавшихся верхов знали, за что платят хорошие деньги! И "простой советский народ" регулярно, без передышки оболванивался выжигами от средств массовой агитации и пропаганды, считая свой скудный убогий быт великим достижением "самой замечательной социалистической системы".

Год 1967. Уже гремели песни Владимира Высоцкого. И голос Булата Окуджавы звал к размышлению над сущим, но еще не утратили свою цену такие понятия, как "бескорыстное служение Отечеству", "девичья честь и целомудрие"… И еще в силе были ветераны Великой Отечественной, которых Илья Эренбург звал в свое время на бой против фашистов, учил ненавидеть наглого, остервенелого врага… Их было много на похоронах, и их слезы были, вероятно, в какой-то степени и слезами по былому, славному собственному прошлому… Как же в ту пору, несмотря ни на что, были доброжелательны все мы! Как отзывчивы! Или тогда еще не иссякла у нас великая благодарность жизни за то, что с неба не падают бомбы, не рушатся стены, не кричат раненые, не глядят остекленевшими глазами убитые с немерянных полей сражений? Но так или иначе — мы были лучше, чем сейчас… Хотя сейчас уж, конечно, умнее прежних самих себя, искушеннее и — нетерпимее к недостаткам друг друга, и куда беспощаднее в желании оплевать ближнего, непохожего на тебя…

А тогда… тогда еще верили в будущую благодать, в "прочное единство рядов" и способность любить, ждать единственного еще не осмеивалась как нечто несовременное, забавное, пустячное…

А те, кто уже не верил в чудесную силу провидения вельможного, бестолкового Леонида Ильича, как они жили и умирали? Например, Корней Иванович Чуковский, писатель, литературовед, детский поэт, почетный член Оксфордского и других университетов? Он одним из первых понял могущество таланта Александра Солженицына, возможности его страстной жажды правды. Ведь одно время будущий Нобелевский лауреат жил на даче у Корнея Ивановича…

Так вот, значительную часть своего Состояния Чуковский завещал Солженицыну. Об этом мне рассказала Лидия Корнеевна, его дочь. Однако Александр Исаевич от дара отказался, рассудив:

— Так много мне не нужно. В лагере мне хватало тридцати копеек в день.

Я спросил у Лидии Корнеевны:

— Чем объяснить близость вашего отца и Солженицына? Все-таки разница лет… судеб… Что Солженицын давал ему?

— Лишние годы жизни, — ответила Лидия Корнеевна. — Лев Наумович, вы даже не представляете себе, что это за человек Александр Исаевич! Он обладает необыкновенной энергией и заражает ею всех окружающих. Мой отец и почитал, и любил его. В присутствии Солженицына становился как ребенок… то есть энергичен, жизнедеятелен, весел… Это была любовь.

Вот и вообразите себе "великое противостояние". На одной стороне — "неблагонадежный" Корней Иванович Чуковский, еще более "неблагонадежный" Александр Исаевич Солженицын, а на другой — мощный партаппарат, регламентирующий, кого за что нам следует любить и уважать, а против кого выступать "все, как один"… Представьте себе, какую силу духа и любви надо было иметь, да еще в столь преклонном возрасте (Корнею Ивановичу Чуковскому было далеко за восемьдесят), чтобы живо интересоваться чужой судьбой и благодарить небо за предоставленную возможность помогать другому в беде… К сожалению, еще многие знают о Корнее Ивановиче только то, что он написал "Муху Цокотуху", которая "по полю пошла" и "денежку нашла"… Как оскорбительно мало! Мало прежде всего для себя, для собственной души…

Но я верю — скоро, очень скоро люди, уставшие от собственной раздражительности, агрессивности, всякой массовой литературы и музыки, от изобилия обнаженных женских тел, "обляпавших" заборы и фасады зданий, — захотят не ненавидеть, не презирать, но понимать и любить… И тогда душа их запросит хорошей, доброй, умудренной литературы. И тогда опять, как когда-то, станут потребны томики прозаика Юрия К. Уверен — станут. Уверен потому, что в свое время был потрясен немой нечаянной сценой… Ранним зимним утром. В церкви на Ваганьковском кладбище…

Мы вошли в церковь вместе с писателем Василием Росляковым. Что я знал о жизни Юрия К.? То, что рассказчик он превосходный, "от Бога"… То, что, увы, пил и спился… Вид его, особенно в последние годы, был весьма и весьма непритязателен, если под непритязательностью понимать помятый облик, вечно старые, неглаженные брюки, рубашку, кое-как засунутую за пояс, стоптанные и, конечно, нечищенные ботинки… Лицо оплывшее, седые раздерганные клочья волос… разжиженный свет больных глаз… Строгие, затянутые в костюмы дежурные у входа в Дом литераторов частенько не пускали его внутрь, не верили, что писатель может выглядеть столь непрезентабельно… И мне, по правде, казалось, что рядом с этим, рано изношенным, истертым жизнью человеком, обремененным к тому же пороком алкоголизма, ну никак не способна сиять чья-то красота. Он весь предназначался словно бы для одних глухих углов, где пахнет скверными пивными ополосками и ползают по замызганному казенному полу серые мухи…

Умер он без большой неожиданности для окружающих. К тому все шло… А ведь ему не было еще шестидесяти. Друзья скорбели, жалели, прикидывали, что он мог бы еще, если бы…

И вот кладбищенская церковь. Гроб. Слабое сияние догорающих свечей и плотные тени… Запах ладана, хвои…

И тут, у гроба, вблизи лица усопшего, покрытого желтизной, вдруг мы видим молодую женщину. Нет, не так. Мы с Росляковым остолбенели, едва приблизившись к гробу, не от чего другого, а оттого, что увидели одетую в черное, со свечкой в изящной бледной руке необыкновенную красавицу… Она одна провела с покойником всю ночь, отстояла…

При виде такой самоотверженности я лично испытал смущение, поверженный в прах прагматизмом своей цели — вынести тело для дальнейших ритуальных действий…

Она, красавица, лишь подняла на нас свой прекрасный взор, взмахнув темными ресницами… один раз… и снова вся принадлежала покойному Юрию К. и своей скорби по нем…

Как мы выяснили с течением времени, она не была ни близким ему человеком, ни любовницей, ни родней… Она любила в нем его талант любить и понимать других. Она любила его за редкостную способность чувствовать так тонко и глубоко, за радость встречи, которая окрыляет душу, когда вдруг обнаруживаешь в незнакомом писателе нечто притягательное, родственное… Она его за слово полюбила, представьте себе! За точное, бьющее в самое сердце, серебряное слово! Возможно, его певческий, страстный и вместе с тем застенчивый голос она особенно остро почувствовала тогда, когда читала вот это:

«Я подхожу. Ноги мои дрожат, мне делается вдруг чего-то страшно.

— Прижмись ко мне, Алеша, — просит Лиля. — Я совсем замерзла.

Я обнимаю ее и прижимаюсь к ней, и мое лицо почти касается ее лица. Я близко вижу ее глаза. Я впервые так близко вижу ее глаза. На ресницах у нее густой иней, волосы выбились из-под шали, и на них тоже иней. Какие у нее большие глаза и какой испуганный взгляд! Снег скрипит у нас под ногами. Мы стоим неподвижно, но он скрипит. Сзади раздается вдруг звонкий щелчок. Он сухо катится по доскам, как по льду на реке, и затухает где-то на краю платформы. Почему мы молчим? Впрочем, совсем не хочется говорить.

Лиля шевелит губами. Глаза ее делаются совсем черными.

— Что же ты не целуешь меня? — слабо шепчет она. Пар от нашего дыхания смешивается. Я смотрю на ее губы. Они опять шевелятся и приоткрываются. Я нагибаюсь и долго целую их, и весь мир начинает бесшумно кружиться. Они теплые. Во время поцелуя Лиля смотрит на меня, и теперь я вижу, как она меня любит.

Так мы целуемся в первый раз. Потом она прижимается холодной щекой к моему лицу, и мы стоим не шевелясь. Я смотрю поверх ее плеча, в темный зимний лес за платформой. Я чувствую на лице ее теплое детское дыхание и слышу торопливый стук ее сердца, а она, наверное, слышит стук моего сердца. Потом она шевелится и затаивает дыхание. Я отклоняюсь, нахожу ее губы и опять целую. На этот раз она закрывает глаза».

Неведомая нам с Василием Росляковым красавица ведала, видимо, свое, прилелеянное у самого сердца, — человек, способный так высоко чтить мгновение жизни за многих, за очень многих, не умеющих воспринимать его как подарок, как ценность, как сюрприз со всеми своими видимыми, слышимыми особенностями, — достоин любви, достоин преклонения…

И ах, как горько, как безутешно рыдала эта печальная красавица на поминках, как прекрасно было ее лицо в слезах, одухотворенное преданностью таланту…

Даже и не плакала она, а убивалась по нем… И пока будут существовать подобные очарованные странницы в мире литературной фантазии, — мужчин, одаренных писательским серебряным пером, не убудет… И даже в самое смутное, хаотичное, малоустойчивое, вроде нашего нынешнего, время, кто-то из них, подобно Юрию К., возьмет за сердце вещей сочностью живописания просторной простоты бытия:

«Мне нужно было попасть на утиное озеро к рассвету, и я вышел из дому ночью, чтобы до утра быть на месте.

Я шел по легкой пыльной дороге, спускался в овраги, поднимался на пригорки, проходил реденькие сосновые борки с застоявшимся запахом смолы и земляники, снова выходил в поле… Никто не догонял меня, никто не попадался навстречу — я был один в ночи.

Иногда вдоль реки тянулась рожь. Она созрела уже, стояла недвижно, нежно светлея в темноте, склонившиеся к дороге колосья слабо касались моих сапог и рук, и прикосновения эти были похожи на молчаливую робкую ласку. Воздух был тепел и чист, сильно мерцали звезды; пахло сеном и пылью и изредка горьковатой свежестью ночных лугов; за полями, за рекой, за лесными далями слабо полыхали зарницы.

Скоро дорога, мягкая и беззвучная, ушла в сторону, и я ступил на твердую мозолистую тропку, суетливо вившуюся вдоль берега реки. Запахло речной сыростью, глиной, потянуло влажным холодом».

Вот ведь в каком волшебно-обыденном мире мы живем, братцы! И все это любовь и о любви…

Но, как известно, не все пути любви исповедимы… Есть тайны и тайны. Для меня такой тайной и по сей день остается поцелуй В. М. Молотова. Да, да, того самого…

А дело было так. Уже стоял на постаменте гроб с телом покойного ректора Института мировой литературы С-ва. Уже отзвенели над Новодевичьем прощальные речи и тише, приглушеннее стал плач родственников. Могильщики уже по-хозяйски разглядывали гроб, в котором покоился усопший, — прикидывали, как его удачнее подхватить на полотенцах… И еще — любовались им. Как произведением искусства. Гроб и впрямь был весьма респектабелен, не нашей выделки, дубовый, с узорами да еще на пружинах… С. умер в Швеции, и гроб был оттуда…

Внезапно к гробу подошел пожилой человек со шляпой в руке и, ни словом ни с кем не обмолвившись, наклонился над покойником и поцеловал его в лоб.

— Молотов… Молотов, — полетели еле слышные шепотки.

Человек по-прежнему не обращал ни на кого внимания, поглядел пристально в лицо усопшего и удалился…

Поцелуй самого Молотова. Шутка ли! Но за что, но почему? И преданность, и любовь?..

Мы долго смотрели вслед фигуре, неторопливо шагавшей по дорожке… И ни для кого из нас не было секретом, что человек этот, правая рука Иосифа Виссарионовича, легким росчерком пера посылал людей в тюрьмы, в лагеря, на мученичество во имя "чистоты рядов" и нашей "светлой идеи". Мы знали, что "во имя высших целей" он позволил ГПУ отправить в скитания по лагпунктам свою жену… Но мы не знали еще тогда, что его рука вывела подпись под зловещим документом — планом Молотова-Риббентропа, по сути, на сделке между фашизмом и сталинизмом, согласно которой малые европейские страны, включая Прибалтику, Западную Белоруссию, Польшу, оказались поделены… Нам еще предстояло стать свидетелями неловкой агонизирующей лжи родимых аппаратчиков, решивших, было, что одурачить общественное мнение не грех и на пятом году перестройки, что стоит только усомниться в подлинности соответствующих документов, как тотчас воцарится безмятежная тишина и спокойствие. Не вышло. Но была еще одна, столь же неуклюжая попытка надуть мировую и свою собственную общественность, твердя без передышки о том, что расстрел польских офицеров в Катыни — дело рук отнюдь не гэбистов, а фашистов… И опять врать до бесконечности не получилось… Не то время! То время ушло, как и тот не слишком уверенно держащийся на ногах человек в очках со шляпой в руках, поцеловавший покойника в лоб… со своими симпатиями, претензиями, преступными деяниями, соблазнами, недоговоренностями…

ПОЛОЖЕНИЕ ОБЯЗЫВАЕТ

Мы внимательны друг к другу? Очень редко. Озабоченные своими проблемами, несемся мимо, лишь для видимости интересуясь: "Ну ты как?", "А как ты?". И вполне удовлетворяемся нелепым ответом: "Нормально". Значит, с меня взятки гладки, не счел за труд, спросил — ответа дождался… И в писательской среде сколько наблюдаю, та же самая мимолетность внимания к другому, а, может быть, и бо́льшая, чем где бы то ни было. Писатель — "кустарь-одиночка". Ему требуется профессиональное умение сосредоточиться и отвлечься от всего и всех. Он бы, вроде, подчас и очень хочет общаться, а как-то не знает, с чего начать, разучился… По Дому литераторов порядочно бродит таких вот неприкаянных… И сколько у них в глазах, если присмотреться, — тоски.

Но они — живые, следовательно, не мой, так сказать, контингент? Однако в том-то и штука, что почему-то именно меня выбирают частенько творческие люди, чтобы поведать о своем одиночестве, бедах, тоске. Видимо, считают — раз я "похоронщик", следовательно, и исповедник тоже. Положение обязывает — выслушиваю, сучувствую, одариваю по возможности свежими анекдотами, чтобы человек ну хоть раз улыбнулся.

Некоторые, я заметил, ждут от меня каких-то небывалых откровений, ну раз я занимаюсь таким специфическим делом и нахожусь как бы в приятельских отношениях с самим Хароном…

Я не могу грубо оборвать человека, резко возразить ему, даже если он несет чушь, городит Бог знает что. Не хватает характера, а, возможно, и здоровья. У меня есть свои серьезные болячки… И есть, наработалась привычка к терпению. Вероятно, к мельканию моей фигуры писатели настолько привыкли, что воспринимают меня как вечный атрибут обстановки, как человека, который помогает, способен помочь…

И не раз бывало, когда ко мне обращались полузнакомые писатели и поэты с самыми разными просьбами, не имеющими отношения к моим прямым обязанностям. Кому-то надо срочно достать билет на самолет, кому-то кого-то положить в "хорошую" больницу и т. п. А однажды меня разбудил ночной звонок. Это крепко подвыпивший зять одного писателя решил обратиться именно ко мне со следующим текстом:

— Лева, мы все тебе… вся семья… признательны… ты хоронил нашего… моего… тестя… А сейчас, Лева, на улице Горького моя любимая собака. Кто ее найдет — получит большое вознаграждение. Лева, постарайся найти!

Я мог бы его обругать и бросить трубку, но знал, насколько нескладно сложилась его жизнь, как он давно и безуспешно воюет со своим одиночеством… Я выслушал все его жалобы, посочувствовал, посоветовал, как найти собачку и как жить дальше… Несерьезно? Однако случается — от одного доброго, заинтересованного слова человек тает и отбрасывает заготовленную капроновую петлю…

Но есть такие люди, которые почему-то убеждены — Лев Качер, то есть я, такой шельмоватый, что его на мякине не проведешь.

Не отрекаюсь — много чего знаю. Однако был у меня в жизни случай, когда меня водили за нос, как мальчишку… И чуть-чуть не угодил под следствие в итоге.

Как же это я проморгал надувательство? А очень просто. Приходят на похороны люди с фотоаппаратами? Приходят. Что же особенного? Стал приходить в ЦДЛ и молодой симпатичный человек с "лейкой". Как только вносим усопшего в Малый зал, — он тут как тут. Вел себя исключительно уверенно, даже, можно сказать, по-хозяйски. Прилично одет в джинсовый костюм, чисто побрит… одним словом, гармонию момента не рушит. Непременно попросит родственников покойного выстроиться у гроба и щелкнет, осветив полумрак зала яркой вспышкой магния. И все идет своим чередом.

Но однажды мне позвонила вдова писателя Владимира Лидина и, смущаясь, поведала:

— Лев Наумович, у меня большое горе…

— Ну, конечно, я понимаю вас… Ушел из жизни ваш самый близкий человек… — отвечаю сочувственно.

— Это да, конечно, — отзывается женщина. — Но я сейчас о другом. Обокрали моих гостей, что были на поминках…

— Что же забрали?..

— Много. Дубленки, шубы, ювелирные изделия, деньги.

— Кого же вы подозреваете?

— Мои гости уверены, что это сделал, простите, Лев Наумович, но… ваш фотограф…

— Да не может быть! — отвечаю вполне искренне. — Он же часто приходит в ЦДЛ, я знаю, как его зовут… Миша… И на поминках он бывает, и никто никаких претензий…

Вроде бы, убедительно? И не сразу я сообразил, что этого Мишу как бы "привязывают" ко мне и, если он вор… то есть мой подручный — вор, то кто же тогда я сам?

Верно, до сих пор никаких жалоб на него не было. Ну ходил и ходил на поминки… А что если и там что-то пропадало, а люди стеснялись заявлять? Или просто махнули рукой — ну исчезло и ладно, не до того в горький час…

Решил я сам выяснить, хоть и с немалым запозданием, кто же этот Миша, откуда взялся… И выяснил, что никогда этот молодой человек никаких снимков не давал родственникам усопших, он только делал вид, что снимал, щелкал аппаратом вхолостую…

А дальше? Надо искать. Разумеется, в ЦДЛ он не появляется больше. Где же? Москва большая…

И, все-таки, я его нашел. Возле больницы, откуда должен был везти покойного… От неожиданности Миша оторопел. Я подошел к нему и потребовал:

— Твои документы.

Вынимает из кармана пачку каких-то бумажек, я гляжу на эти бумажки, ничего не понимая, а он уже отскочил от меня и помчался прочь…

А надо сказать, что сыск свой я вел не от изобилия свободного времени, и не сказать, чтоб совсем добровольно. Меня уже вызывали на Петровку, 38, в уголовный розыск, как вы догадываетесь. И там намекнули довольно прозрачно, что "есть мнение" о моей с Мишей "дружбе" и единомыслии. Стало быть, весьма кстати для меня лично сыскать Мишу, а, сыскав, заявить на Петровку…

Думаете, я в те дни много смеялся? Или безмятежно отдыхал на лоне природы?

Спас меня сам Миша, его, конечно, не совсем нормальная самоуверенность. Приезжаю я как-то в Донской крематорий по обычной прискорбной причине, жду, когда свершится соответствующий обряд. И, видимо, выглядел я весьма жалко, убого, если ко мне подошла знакомая девушка, администратор ритуального зала, и спросила сочувственно:

— Что с вами, Лев Наумович? Что случилось?

Я ей рассказал. И она улыбнулась, как царевна-лягушка в известной сказке, которая все может, любое твое желание выполнит.

— Не переживайте, — шевелит милыми крашеными губками, — я знаю этого Мишу. Он ведь не одних писателей "провожает в последний путь", но и художников, академиков, врачей… И наверняка прибивается к чужим поминкам. Я его недавно тут видела.

— Валечка! — взмолился я. — Как только встретишь его — немедленно звони вот по этому телефону! Ты спасешь меня! Я же там на подозрении!

— Спасу, Лев Наумович, — отвечает. — Ах, он аферист проклятый!

И она свое обещание выполнила… Когда к этому "Мише" пришли с обыском — много дорогих и редких вещей увидели. Он не успел их продать. Так что все украденное было возвращено владельцам, и моя честь спасена. А ведь немало, целых два года длилась эта история…

ОНА И ОНИ

Эта история достоверна, хотя многим покажется очень и очень странной. Даже дикой. А кто-то вовсе не поверит, что так было и — не прошло…

Воспитанные на стереотипах представлений, когда все, вроде, должны быть непременно похожи друг на друга и совершать, стало быть, "одинакие" поступки, мы часто с огромным трудом начинаем догадываться о том, что мир весьма разнообразен и нельзя его при всем хотении представлять, как нечто, обязанное существовать в полном согласии с нашими схематичными, ограниченными представлениями.

Скажите на милость, ну кто нынче не уверяет, будто "всё рухнуло", никаких прочных уз между людьми не существует, а любовь — это только в романах. В яви же — голый секс, "гимнастические" упражнения по влечению, в силу обстоятельств и вообще по случаю…

Есть и расхожие представления о писателях и поэтах: мол, все они, как правило, то и дело влюбляются, "разлюбляются" и никакой морали для них не существует.

Есть те, которые легко влюбляются-разлюбляются? Разумеется! Но не только среди творческих работников… И среди шахтеров, парикмахеров, линейных рабочих, трактористов… И для тех, и для других закон един: "Любовь зла — полюбишь и козла". А когда-то, в двадцатых, веселые люди пели с эстрады под одобрительный смех зала:

Любовь не картошка,

Не бросишь в окошко,

Она всех собою манит,

Потом наслажденье,

Потом поясница болит…

Долго-долго наши заурядреалисты среди "инженеров человеческих душ" упрощали в угоду командно-бюрократической пирамиде человека со всеми его стремлениями, горестями, обидами. Шел он по непритязательному разряду "простой советский…". То есть ему дается команда выполнить-перевыполнить очередной план — он, значит, тотчас, забыв про все и всех, бросается, хватается за нужную рукоять и, счастливо смеясь в объектив фотокора, "реализует свои неисчислимые внутренние ресурсы" "во имя окончательного торжества наших великих идей".

Помню, какой переполох поднял в обществе скромнехонький фильм "А если это любовь?" Там ведь, вопреки предписанному штатными моралистами, юноша и девушка "всю ночь гуляли до утра…" Смели или не смели? Права или не права разбушевавшаяся мать?

Теперь-то что! Теперь наш скромный достижениями кинематограф опрометью бросился коммерцизироваться, а значит, запросил как можно больше "голого мяса", выдающихся женских бюстов, "потрясающих" бедер и сексопильных ребрышек… И так разошелся, в такие супероткровения кинулся, показывая ну самое-самое интимное крупным планом, что кое-кому показалось, что на свете осталось одно прелюбодейство "просто так", один несложный ритуал, типа собачьей свадьбы, а любовь, а тем более злая, яростная, молитвенная, бесконечная, безрассудная, но именно любовь — чья-то выдумка, не больше того, и не о чем тут говорить…

На одном из московских кладбищ стоит полированный камень со скромной надписью: такая-то и такая родилась тогда-то, умерла тогда-то… Старожилы знают, что к камню этому приходят двое… Иногда поодиночке, иногда вместе… Один помоложе, другой постарше… шатен и блондин… Приносят цветы, подолгу стоят молча, глядя на надпись…

Теперь приготовьтесь возмущаться и митинговать на тему: "Какой ужас! Какой позор! Как они могли! Как она могла!" Ибо у нас почему-то считается самым незначительным грешком — изменять мужу или жене, но "так, чтобы никто ничего не знал". Умеешь прятать концы в воду — правильный человек. Не умеешь — дурак.

А тут такая история… Жил да был, работая на большой сибирской стройке, один молодой человек. И, видимо, был он весьма головастый — начальствовал, возглавлял, получал премии и благодарности… И пробовал записывать свои впечатления о жизни. Возможно, он рано осознал себя писателем… А такие люди, если талантливы, то, конечно, очень и очень чувствительны… И склонны к неординарным поступкам.

Приехала на ту стройку молодая и, видимо, очаровательная монтажница-высотница, и высмотрел ее наш начальник и будущий писатель. Полюбил. Подробно описывать, как именно и за что полюбил, не буду, не смею… Это под силу разве что таким гигантам, как Лев Толстой или Иван Бунин.

Но полюбил накрепко, судя по тому, что произошло потом. Полюбил смертельно… Есть, выходит, и сегодня такая злая любовь, способная скрутить в бараний рог и весьма преуспевающего молодого начальника на большой стройке…

И все в общем-то складывалось поначалу просто, радостно, безо всяких нежелательных зигзагов. Юная монтажница-высотница и ее возлюбленный сыграли свадьбу… Тосты, пожелания, светлая уверенность в том, что "завтра будет лучше, чем вчера"…

Видимо, юная жена ум имела глубокий, сердце чуткое и вскоре поняла, что ее муж — человек талантливый и ему надо всерьез заняться литературной работой. Она поддержала его и вдохновляла и внушала уверенность в своих силах, как делает это всякая хорошая, мудрая женщина, знающая, как важно любимому услышать от любимой: "Ты все сможешь, если захочешь!"

Как они жили потом? Видимо, неплохо и дружно, если вместе собрались и уехали в его родной город, где он решил с головой уйти в сочинительство…

А далее… Даже не знаю, как продолжить, памятуя, сколь много среди нас нетерпимых к чужим чувствам, если они не по всем параметрам сходны с "общепринятым". Дальше прошло время, и однажды, возвратившись домой, наш писатель обнаружил, что рядом с его любимой и вполне привычной женщиной сидит молодой человек с ясными, бесстрашными глазами. Очень может быть, что никто ничего не сказал в ту минуту друг другу. Ни он, ни он… То есть двое молчали, глядя друг на друга. Она же сказала: "Прости, но так получилось… Мы любим друг друга".

И он, муж, хлопнул дверью… Конечно же, он не собирался унижаться, просить вернуться к нему, обещать, что сумеет любить ее, любимую, еще больше, нежнее, чем любил… Он же — мужчина. Он же умеет писать рассказы, которые другие читают и удивляются: "Как хорошо, свежо, истинно…"

Как он мучился, как он страдал, хватался за голову, отшвыривал ногами табуретки, как пил и пробовал натужно веселиться, — тоже не стоит много говорить. Все это станет яснее ясного, если сказать следующее: "Не выдержал, дрогнул, жажда видеть, чувствовать, лелеять любимую оказалась злее мужской гордости и всех, завещанных от общественности призывов, в том числе и этого: "Жить втроем? Крайне непотребно! Чудовищно безнравственно!"

И тем не менее… Он знал, он верил, что и второй ее избранник мучается такой же страстной любовью к его единственной… И для него, второго, нет хода назад, а только к ней…

Что это такое? Что за "порча" такая напала на двух здоровых, крепких парней?

Но ведь вопрос можно поставить и чуть иначе: "Что же за чудо была эта молодая женщина, сумевшая разом, без особых усилий приворожить двоих?"

Тихо, тихо, поумерьте жар возмущения "порочностью создавшегося положения" и "ее безусловной распущенностью", товарищи записные моралисты. Опоздали гневаться и разоблачать. Свершилось. Конец жизни втроем пришел с той стороны, откуда его меньше всего ждали… Она заболела — и тяжело, и безысходно — раком крови… И умерла… И они вместе хоронили ее и оплакивали, а потом воздвигли камень, на том месте, где успокоилось ее хрупкое, источенное страстями и болезнью тело… И шли не месяцы, годы, но ни тот, ни другой не могли забыть свою единственную, неповторимую… И один из них, писатель, пристрастился к вину… И кое-кто из собратьев смотрит на него, пьяненького, "косенького" то ли с небрежной игривостью, то ли с насмешливым презрением… Им же невдомек, таким скорым на расправу, что пьют у нас по "забегаловкам" всякого рода не только от скуки, но и от великой тоски, от злой, безысходной любви к уже вроде несуществующей женщине… Возможно, они сами даже представления не имеют, что несмотря ни на какой "хрущевизм", "брежневизм", "плюрализм", своим чередом идет будничная жизнь и никем не отмененная, никому не подвластная любовь по-прежнему чарует мир, и сила ее способна не только "возносить высоко" отзывчивое, трепетное существо, но и бросать "в бездну без следа".

Срамите, неугомонные в своем стремлении всех выстроить по ранжиру и обрядить в серенькое этих трех, не пожелавших, а может, и не сумевших быть, как все! Ликуйте, праздные, никогда никого не любившие до звериного крика, до смертной муки, до потери инстинкта самосохранения…

Я же, когда бываю на том кладбище и вижу камень в цветах, — не испытываю ничего, кроме оторопи благоговения… Как перед недоступным, непостижимым моему разуму, весьма загадочным природным явлением. И когда при мне кто-то начинает открыто насмехаться над спивающимся писателем — я не молчу. Нет, не ругаюсь, толку-то, но немного придерживаю слишком бесцеремонную, в сущности, равнодушную скороговорку "певца" трезвенничества и всякой упорядоченности: "Не надо, не надо… Человек пережил драму. Человеку до сих пор тошно. Ни вы, ни я ему не судьи".

Когда же мы научимся, прежде чем судить кого-то, — сначала понять, вникнуть в обстоятельства, принять во внимание силу чувств? К добру ли то, что мы не робеем перед загадочностью жизни? Вряд ли… вряд ли…

“ВЕРНИТЕ МЯЧ В ИГРУ“

Вы помните, когда закатилась звезда "верного ленинца", первого секретаря ЦК КП Узбекистана Шарафа Рашидова? Вот тогда же рухнул пьедестал под "вечным" председателем Литфонда СССР Алимом Кешоковым. А "правил" он, отдадим ему должное, с весьма вельможным размахом и, если бы нашелся достойный момента бытописатель, он смог бы открыть народу не одну тайну в способах и методах разбазаривания писательских средств, которыми пользовался "непотопляемый" деятель "эпохи застоя…" И нынче даже как-то странно, что ни книжные магазины, ни газетные киоски не ломятся от очередных переизданий его трудов. А то помню, куда не заглянешь — всюду мелькает "Грушевый цвет" — роман, который, видимо, отвечал зову времени и был размножен миллионным тиражом "Роман-газетой"…

Так вот, вслед за Шарафом Рашидовым, вслед за первыми громами гласности… А сотворил это "чудо" писатель Виктор Тельпугов, председатель ревизионной комиссии Литфонда. Ошарашенные слушатели рты пораскрывали, озадаченные не на жизнь, а на смерть величием кешоковской расточительной и бесхозяйственной и абы какой деятельности.

Вполне вероятно, что многие из "ответственных" товарищей и зря, хотя весьма картинно, выражали изумление, ибо отлично знали, какой "верной" дорогой ведет Литфонд аксакал Кешоков. Во всяком случае, картина развернулась весьма неприглядная и очень даже позорная для тех, кому давно следовало ударить в колокол и честно сказать тому же Алиму Кешокову, чего стоит его деятельность для простого-рядового писателя на "оседланном" посту. То, что он охотно шел на выделение крупных сумм далеко не бедствующим литераторам — это еще полбеды… То, что его литфондовская дача в Переделкине украшена мрамором за счет того же Литфонда — это тоже спишем за счет слабости сего деятеля к красоте, как он ее понимал… Но "замороженные" стройки столь необходимых домов, где бы писатели могли жить и работать… Но век не ремонтируемые дома творчества…

Чем же занимался достославный "начальник" всех литфондовских сумм? Да ведь как ответишь… Если появлялся в кабинете — тут как тут телевидение. За интервью явилось. Почему же не восславить лишний раз трудящегося человека? Верно?

Но — застенчивость при сем присутствовала. До нас изредка долетали отголоски великого сражения за собственную скромность:

— Не надо, не надо, товарищи…

Не настаиваю на том, что Кешоковы и Рашидовы дружили домами. Однако знаю, что их дочки, между прочим, очаровательные, вместе учились и защищали диссертации в Институте иностранных языков, и дочь Шарафа Рашидова при мне приглашала их общую преподавательницу отдохнуть на папиной даче. Из чего я усвоил: папа Рашидов, помимо вилл в своей родной республике, имел на всякий случай и дачу под Москвой… Умели и умеют жить наши парттоварищи, если захотят…

Как я встретился с двумя дочками больших людей? Повод у меня был все тот же — печальный. По великой необходимости оказался допущен в "сферы"…

О чем же мы все с вами сильно пеклись все эти годы застоя? О восстановлении попранной справедливости? Так? И, конечно же, решили, что раз такое случилось с самим Шарафом Рашидовым, раз, к примеру, и Алим Кешоков исчез с горизонта без шума и крика — следовательно, "наша берет", значит, "разоблачен" он вполне по заслугам? Помню, писатели, сияя глазами, поздравляли друг друга с победой над кешоковщиной и строили планы, как, каким именно теплым боком к ним повернется Литфонд.

А нынче? Никто ничего не понимает. Только разводят руками. С одной стороны, с высоких трибун вновь раздаются бодрооптимистические прогнозы ближайшего светлого будущего, мол, стоит только заработать первичным парторганизациям и каждому коммунисту в ней, как мы наведем кругом порядок, поднимем экономику и все будут счастливы. С другой стороны, многотерпеливый советский народ обрадован Указом о присвоении звания Героя Социалистического Труда… вот именно… Алиму Кешокову.

Не знаю, как воспринял последнее сообщение весь наш народ, но как отнеслись к нему литераторы — лучше не рассказывать, ибо даже они, подчас весьма "отпетые" интеллигенты, способны, оказывается, употреблять уж очень недипломатичные слова и выражения. Хотя есть отдельные, я бы обозначил, дружелюбные реплики:

— Да черт с ним и с ними, кто эти звезды из мешка вытаскивает! Вон уж какой "звездный" был Леонид Ильич, а все одно помер…

Но я, признаться, воспринял это награждение болезненно и с некоторым даже испугом. Мне почудилось, что реки потекли вспять и вот-вот наш прежний хозяин подкатит к крыльцу Литфонда СССР, молча, не тратя взгляда по сторонам, прошагает в свой сановный председательский кабинет и…

И хорошо, и очень кстати открыл свежий номер журнала "Крокодил", где мне, бестолковому и легко впадающему в состояние паники обывателю, разъяснили, как это делалось и делается… Статья В. Сырых, старшего научного сотрудника Института советского государственного строительства и законодательства начинается просто ошеломительно для ума и сердца: “Многие убеждены в том, что ордена и медали СССР даются за какие-то особые ратные и трудовые подвиги. Это глубокое заблуждение“.

И далее: “Награждения ведутся по разнарядкам, спускаемым сверху, и они зачастую вносят в трудовые коллективы такую же сумятицу, как талоны на дефицитные товары“.

Но нам важнее уяснить следующее: “Героем Социалистического Труда, например, может стать лицо, содействующее росту могущества и славы СССР“.

Теперь понятно?.. Правда, еще на посту председателя Литфонда СССР достославный деятель эпохи застоя Алим Кешоков получил весьма солидную награду — орден Ленина, который выдается "за особо выдающиеся заслуги" или "исключительные достижения и успехи".

«Орден Ленина, — разъясняет далее В. Сырых, — дается “за выдающуюся государственную и общественную деятельность“. Ясно, что по этому основанию его могут получить только те, кто занимается государственной и партийной деятельностью, то есть аппаратчики.

За выдающиеся же результаты в народном хозяйстве, науке, искусстве положен орден более низкого ранга — Октябрьской Революции. Рабочие, колхозники, ученые, бесспорно, могут получить и орден Ленина, но только “за особо выдающиеся заслуги“ и “исключительные достижения и успехи“.

Может быть, законодатель не верил в государственный аппарат, его способность совершать трудовые подвиги наравне со всем советским народом? Желал “порадеть родному человечку“ или стремился сделать спецльготы аппаратчикам всеобъемлющими? А может быть, все вместе?

Трудно сказать. Как бы там ни было, но недемократичные, устаревшие и несовершенные нормы законодательства об орденах и медалях СССР продолжают действовать и поныне. Сохраняется также практика награждения по разнарядкам, причем, не всегда самых достойных.

Все это, конечно, не может не дискредитировать один из самых действенных стимулов трудовой деятельности — государственные награды СССР».

Такие вот дела… Обрадуем друг друга откровением — "Воистину велика сила инерции! Даже застойной! Особенно застойной!" — и разведем руками.

Но можно немножко потешить себя и таким открытием дотошного В. Сырых:

«Чтобы не вносить путаницу, ордена давали не в соответствии с их статутами, а исходя из занимаемой должности и возраста. Иначе говоря, в наградном деле действовало "теневое" законодательство.

В основе негласных норм лежал постулат: чем выше у человека пост и чем больше ему годков, тем значимей его заслуги перед Родиной и, следовательно, тем более высокой должна быть государственная награда.

Члены Политбюро на свои юбилеи — 60, 70, 80 лет — получали, как правило, Звезду Героя. На семидесятилетие орденом Ленина награждали секретарей обкомов и крайкомов партии, председателей облисполкомов, академиков АН СССР, известных писателей».

Стало быть, в своем праве был председатель Литфонда СССР, депутат Верховного Совета СССР и член множества всяких бюро, комиссий и подкомиссий писатель Алим Кешоков, когда огорчился в связи с награждением орденом Ленина? Но час настал — справедливость восторжествовала…

Много, много было у Алима Кешокова людей, которые от него зависели… Росчерк пера — и человек счастлив. "Нет" — и бредет убитый. И причем здесь какая-то там гласность? Демократизация? Перестройка? Сотрудники Литфонда не без юмора наблюдали за трудолюбивой секретаршей разжалованного в одночасье председателя, как она до глубокой ночи печатала опровержение своего гневливого хозяина на выступление Виктора Тельпугова. Печатала, печатала… Но выступить на съезде, как на то рассчитывал Алим Кешоков, ему на этот раз не удалось… Не оказалось вакансий среди желающих попасть на трибуну… Хотя поначалу писатели решили было: "Да ни за что он не станет оправдываться! Ему же стыдно будет этим заниматься! Факты налицо!"

А вот поди же ты… Плоховато, выходит, мы знаем друг друга…

Впрочем, вероятно, все это для характеристики Алима Пшемаховича — мелочовка и никак не способно повлиять на него, как на лицо, "содействующее росту могущества и славы СССР".

Тем более такой фактик, о котором и до сих пор в дачном поселке Переделкино отнюдь не забыли. Как на даче, поделенной между литературоведом Виктором Шкловским и выдающимся писателем Алимом Кешоковым, возникла срочная необходимость разъединения спаренного телефона. В результате глубокий старик В. Шкловский остался без аппарата, зато "выдающийся деятель" получил возможность распоряжаться телефоном единолично… И когда В. Шкловскому стало плохо — и надо было вызвать врача — выдающийся сосед не пошел на поводу столь ничтожной просьбы. Может, преувеличение? Но, согласитесь, — "в жанре"…

А что, если именно эти качества и составляют облик "выдающихся" времен застоя и "инерции застоя"? Лично я помню одну свою "роковую" оплошку. Как-то, когда все телефоны в Литфонде оказались заняты, я рискнул пройти в кабинет Алима Пшемаховича и стал звонить по своим неотложным печальным делам и не заметил, как надо мной чуть зависла фигура хозяина кабинета. Вполне респектабельная, между прочим… И я, внутренне вздрогнув от холодного взгляда желтоватых глаз, был тотчас уличен в чудовищном преступлении и получил урок иерархически выверенной этики:

— Чтоб это было в последний раз…

Да нет, большой обиды я не почувствовал… Слишком много нагляделся всего, всякого… И "гуляя" по кладбищам, немало навидался памятников "самым — самым", от которых по Божьему велению в памяти народной не осталось ничего, кроме недоумения… И сам я столько раз участвовал в похоронных процессиях, когда на атласе подушечек сверкали ордена и медали "ни за что", полученные "по разнарядке", а то и вымоленные, выпрошенные у начальства… Слаб человек, сиюминутен в желаниях очень часто и недальновиден… Я лично всегда ценил и ценю единственные награды — за ратные подвиги…

… Когда Алиму Пшемаховичу не удалось произнести на съезде писателей СССР отпечатанное секретаршей "опровержение", он, как рассказывал его личный шофер Борис, почти выбежал из Кремлевского Дворца. Молодой милиционер, видимо, решивший, что тут дело странное, нечистое, — бросился за ним следом. Но когда углядел, что так спешащий человек усаживается в черную "Волгу", как известно, предназначенную для особо выдающихся людей, — поотстал.

К вопросу о "классовых предрассудках", о чем нынче идет спор… Видимо, все-таки, так называемый дележ на классы досель существует. Например, тот же шофер Борис, несмотря на то, что с детского возраста рос и развивался в условиях торжества социалистических принципов, как равный среди равных, никогда, по его чистосердечному признанию, не ощущал себя вблизи Алима Пшемаховича человеком. Ну лакеем, ну мелкой сошкой — это-то да, но не больше. А как известно из истории революций, "низшие" рано или поздно взрываются и "выступают"…

Так произошло и с Борисом. Он не скрывает, что миг его торжества наступил как раз там, вблизи Кремля, после того, как запыхавшийся и крайне раздраженный классик и "выдающийся" деятель Алим Пшемахович Кешоков кинул свое грузное тело на переднее сиденье машины и заявил, возможно, рассчитывая на сочувствие:

— Меня выбросили!

Что мог ответить шофер Борис? Тем более не те у него с шефом были до сих пор отношения, когда "хозяин" хоть изредка заинтересованно расспрашивает тебя о твоих проблемах. Когда вы приятельствуете, несмотря на разницу "чинов"…

… "И аз воздам"… Подвезя своего опального шефа к подъезду его дома, шофер Борис, как сам признавался, неспроста задал ему с виду такой невинный вопрос:

— Когда вам завтра подавать машину?

Ту машину, которой никто, никогда, ни по какому сверхсрочному делу не имел права пользоваться, кроме "хозяина".

Алим Пшемахович ничего не ответил.

В Литературном словаре о нем написано: «В его поэзии сильны философские мотивы, осознание жизни как непрестанной борьбы и движения, как преодоления трудностей на пути к коммунистическому будущему». Так что мнение о нем шофера Бори или мое, или каких-то там литераторов, лишенных философских мотивов при анализе неординарных явлений действительности, никакой, в сущности, роли не играет. И пусть гремят "митинги в пользу дальнейшей перестройки, противу административно-командных игрищ, пусть бастуют шахтеры, требуя человеческих условий работы и жизни, — над прекрасно, за счет Литфонда, оборудованной дачей Алима Пшемаховича Кешокова мирно шелестит зеленая листва деревьев, отражаясь на мраморе отделки…

Ну что, что особенного? Мы ведь знаем теперь уж такие супердворцы, называемые скромненько "дачами" и занимаемые "застрельщиками" и даже "воителями" перестройки, и даже народными депутатами, что эта, литфондовская, по сравнению с ними — так себе… Ну а тем литераторам, кто и вовсе никаких дач не имеет, — туда и дорога, и нечего возникать со своими рассуждениями в пользу какой-то там "вселенской справедливости", нечего считать деньги в чужих карманах. Неэтично это, ну вы же все взрослые люди и давным-давно должны понять, что и как в этом мире продается, обменивается, покупается, признается, отвергается и в какие эпохи, и под каким соусом, и с чьего благословения.

Кстати, на похоронах Виктора Шкловского случилось ЧП. Кто-то украл его орден Красного Знамени. Говорили, из серии самых первых советских орденов. Отчитали меня:

— Куда же ты смотрел?!

Но разве за всем усмотришь? Тем более я тогда еще не знал, что уже началась "кампания" по коллекционированию орденов и продаже их за рубеж. Тем более таких, какой был у Шкловского, потускневших от многих промчавшихся десятилетий.

Разумеется, сейчас вся дача целиком принадлежит Алиму Пшемаховичу, ибо В. Шкловский умер… И с телефоном нет проблем.

"Гротеск живет рядом с утопией", — сказал когда-то Виктор Шкловский. Это определение путаницы жанров жизни подходит к ситуации Кешоков — Шкловский, не правда ли? Как, впрочем, и ко многим подобным, коими исключительно богато наше внешне регламентированное условностями, но внутренне путаное, хаотичное, весьма далекое от гармонии и подлинного благородства существование.

И я не откажу себе в удовольствии процитировать Виктора Борисовича Шкловского еще раз, причем написанное им, мастером парадокса, за несколько десятилетий до сегодняшних крутых дней великого перелома позиций, взглядов и судеб:

«Мы мыслим все более и более крупно.

Конфликты происходят уже не только между отдельными людьми, конфликты происходят между поколениями, социальными системами. Ирония не помогает. Она не спасет ни Антониони, ни Пазолини, ни Феллини — талантливейшего человека, который снял целый фильм о том, как он не может снять фильм, о том, как человек строит макет ракеты, которая должна унести его из этого мира в другой.

Пути Гильгамеша, с шестом переплывающего океан, кажутся трудными для его потомков.

Пишутся стихи о том, что стихотворение пишется.

Роман о романе, сценарий о сценарии.

Играют в теннис без мяча, но путешествия и Гильгамеша, и Одиссея, и Пантагрюэля, и даже Чичикова — должны иметь цель.

Верните мяч в игру.

Верните в жизнь подвиг.

Верните смысл движению, а не смысл достижения рекорда».

"Гротеск живет рядом с утопией"… Теперешний сосед великого насмешника и вольнодумца В. Шкловского — Г. М. Маленков. Их могилы бок о бок…

На похоронах В. Шкловского я спросил его юного родственника:

— Чем вы занимаетесь?

— Я всю жизнь мастерил для дедушки такую кровать, чтобы его позвонок не вдавливался в твердое…

— Всю жизнь?

— Всю жизнь, — подтвердил молодой человек.

Я отошел от него озадаченный.

"Гротеск живет рядом с утопией…" Это и о похоронах Константина Федина, являвшегося, как известно, не только писателем, председателем правления Союза писателей СССР, академиком АН СССР, но и общественным деятелем, депутатом Верховного Совета СССР.

Его гроб стоял в Доме Советской Армии. Предполагалось всенародное паломничество. И читатели оправдали надежды устроителей — не скажу, что "ломились", но шли… Правда, слез не было, но интерес проявлялся. Интерес и сочувствие родным, близким. Но это все мне мало запомнилось. Зато никогда не забыть "явления членов Политбюро народу".

В соответствии с "табелью о рангах" к подъезду величавого Дома Советской Армии подкатили черные, сверкающие парадной новизной ЗИЛы и две-три яркие реанимационные машины. Впрочем, могу и ошибиться, думаю даже, что наверняка ошибся — не две-три, а ровно столько, сколько вылезло из ЗИЛов членов Политбюро.

Понять заботливых "гувернанток", "бонн" и "нянек" вполне можно — из ЗИЛов с трудом, с усердием, какие-то помятенькие, выбирались глубокие старички… Тогда я впервые увидел К. У. Черненко, будущего нашего "начальника всех начальников", "верного ленинца" и т. п. Потоптавшись на месте, кое-как расправив свои бедные, слабые члены, представители высшей власти стали подниматься по ступеням парадной лестницы, которая вела на второй этаж, к гробу… Я искренне посочувствовал старым, больным людям, которым приходится преодолевать всяческие препятствия, не соответствующие ни возрасту, ни физическим возможностям. Это было, да простит меня Бог, зрелище убогое до ужаса, до желания отвернуться, зажмуриться… Шел семьдесят седьмой год, когда я только что отлежал с первым инфарктом… Тусклые глаза, еле передвигающиеся ноги, костлявые руки, дряблая, желто-лиловатенькая кожа, провисающая на белоснежные, крепко накрахмаленные воротнички… Но какова жажда стоять у руля! Какова воля к достижениям и рекордам! Хоть и медленно, и с великим трудом, но к гробу поднялись, у гроба, надев траурные повязки, постояли… В глазах простых людей, наблюдавших все это, я легко читал охватившие и меня чувства и мысли: "Зачем? Зачем вам, бедные старички, тащить такой груз?! Вам бы в самую пору полеживать где-нибудь на дачной верандочке, беседовать с правнуками, жевать витамины в виде свежей, с грядки, клубники…"

Но что тогда было наше мнение! И уж, конечно, никто из нас и предположить не мог, что неустойчиво передвигающийся по ровному полу старичок К. У. Черненко превратится через пять лет в нашего "вождя", "продолжателя дела Ленина" и т. п.!

Нет, положительно, реанимационных машин было ровно столько, сколько и прибывших на похороны членов Политбюро ЦК КПСС.

Однако самое обескураживающее воспоминание того жаркого летнего дня — это, если можно так выразиться, "подъем А. Я. Пельше"… Если К. У. Черненко еще передвигал ноги, то несчастный власть предержащий старец Пельше вообще не в силах был самостоятельно одолеть ни метра… Чудовищное, воистину гротескное зрелище — "подъем" бессильного старца ко гробу усопшего писателя сообразно где-то, кем-то, когда-то разработанному ритуалу! Арвида Яновича вынесли из машины, соблюдая все меры деликатности, дюжие телохранители и понесли вверх по ступенькам и, как некий драгоценный сосуд, поставили возле гроба на те несколько минут, которые, по их расчетам, хрупкий сосуд этот способен обойтись без их помощи.

Конечно, стоит отдать дань личному сверхмужеству и А. Я. Пельше, и всех его столь же престарелых сподвижников, неуклонно проводящих линию партии в расчете на неминуемое "торжество коммунизма"… Иначе откуда б в их хилых телах столько готовности соответствовать моменту?

Что и говорить, одни эти похороны, если бы их увидели по телевизору миллионы, уже тогда бы не только повеселили наш весьма остроумный на бесхлебьи народ, но и заставили б его серьезно озадачиться… Уже тогда, а не десять лет спустя…

Впрочем, анекдотами мы все пробавлялись… Грели свою душу… Потому что уже о многом догадывались, хотя даже самим себе признаться в бесперспективности дальнейшего существования под руководством старческой блажи, окруженной лизоблюдами, так уж не хотелось… Анекдотические правители, анекдотические ситуации и сам ты, замордованный командно-административными окриками, так и просишься в анекдот… И смеялись, смеялись, тихонечко вышептывая друг другу слегка, так сказать, попирая страх перед возможными, весьма прискорбными последствиями.

— Вот послушай… свеженький… Идет похоронная процессия. Все, как положено, — венки, цветы, грустная музыка… И вдруг приятель покойника увидел, что тот шевелится… Подходит к гробу:

— Петр! Да ведь ты жив!

— Степан, но кого это волнует, — слышит в ответ.

Смеемся. Счастливы…

— И у меня новенький. Давай ухо. Звонок Брежнева с того света: "Срочно пришлите посуду". — "Обыкновенную?" — "Самую обыкновенную". — "Зачем, у вас там, вроде…" — "У нас тут старостой Иосиф Виссарионович, он всех заставляет есть серпом и молотом, а это неудобно".

Хохочем. Тихонечко, "в тряпочку".

— Про баню слыхали? Нет? Слушайте. — В бане один другому: "Сережа, мне плохо". Сережа не отзывается, трет себя мочалкой. — "Сережа, мне очень плохо…" — Не отзывается. А когда голос умолк — подошел, глянул — и вправду приятель мертв. — "У нас всем плохо, — рассердился вслух, — но почему ты не сказал, что тебе хуже, чем всем остальным?!"

Смеемся, смеемся…

— Очередь в Елисеевский. Пожилой гражданин отстоял три часа:

— Мне двести граммов черной икры, — говорит продавцу.

— Ее нет давным-давно, — отвечает продавец.

— Тогда красной.

— И этой давным-давно…

— Тогда взвесьте, пожалуйста, двести граммов балычка.

— Какой балычок! Где он, балычок?

— Тогда семги…

— Да вы что! Где она, семга?

— Тогда попрошу вас баночку крабов…

— Да вы что! Откуда?!

Гражданин повернулся и, свесив голову, пошел.

— Ненормальный, — сказали в очереди. — Совсем рехнутый.

— Да, — ответил продавец. — Но какая память!

Стоп. А разве сейчас, в эпоху всяческого плюрализма, мы не пробавляемся анекдотами, чтобы не утратить жалкие крохи надежды и оптимизма? Разве нынче нет поводов для смеха и хохота?

… Один гражданин поднял в общественном месте скандал:

— Что происходит! Мы же падаем в пропасть! Прилавки пустые! Ничего нет! Движется голод! Хватит молчать! Пора делать новую революцию!

Его арестовали, привели к следователю.

— Ваше счастье, — сказал следователь, — что сейчас не тридцать седьмой год, а то бы я вас просто хлопнул за…

— А-а-а! — обрадовался подследственный. — Так у вас уже и патронов нет? А вы говорите!

Докатились, не правда ли? Если требовалось особое мужество рассказать приятелю из ушка в ушко отнюдь не военную тайну, а всего-навсего непритязательный анекдот…

Зато теперь "все можно". Только вот не все получается. Иным, ох, как хочется числить себя в героях на том только основании, что когда-то они и впрямь не робели в уютной компании анекдотиками перебрасываться… Но сколько же можно играть в теннис без мяча? Оплевывать подлинное мужество страдальцев за веру и преспокойно наблюдать, как на грудь очередного "героя" времен застоя и тотального лицемерия чья-то бестрепетная рука пусть уже из могилы, но все же старается приспособить знак отличия.

РОКОВОЕ МЕСТО

Он был единственным человеком, которому на телевидении перед объективами камер позволялось курить трубку. Он был то, что называется "заядлый курильщик". Он не бросил своей привычки даже тогда, когда у него обнаружили рак легких. Он умел сосредоточиваться на идее, желании до предела и шел до конца. О нем ходило много сплетен, как ходит о каждом незаурядном человеке, которого выплеснула на гребень волна славы и всенародной благодарности.

Это все о Сергее Сергеевиче Смирнове, одолевшем крутую, жесткую, подчас безжалостную "полосу препятствий" на пути к полной правде о беспримерном подвиге защитников Брестской крепости. Вообразить сложно, сколько это стоило ему нервов! Через сколько кабинетов прошел, доказывая свое! Какую огромную почту перелопатил наедине с собственной совестью!

Среди Героев Советского Союза, получивших это звание после смирновских раскопок и публикаций был и Григорий Сергеевич Матевосян. И случилось так, что Г. С. Матевосян "не оправдал доверия" местных высоких властей. Тем показалось, что его завидная дача — результат каких-то махинаций, связанных с работой на золотых приисках… Его исключили из партии, лишили звания Героя Советского Союза…

Все это он, невысокий, плотный, темпераментный армянин, рассказал мне за те два часа, что мы ехали с ним за гробом Сергея Сергеевича Смирнова.

Я не судья Г. С. Матевосяну. Я знаю только одно — болезни Сергея Сергеевича и его смерти способствовала история с бывшим самоотверженным героем Брестской крепости.

— Я приехал к Сергею Сергеевичу как к отцу, — убеждал меня надтреснутым голосом растерянный, расстроенный, готовый рыдать в голос Матевосян. — Я попросил его: "Защити от клеветы! У них, наших правоведов, нет никаких доказательств моей вины! Это произвол".

Не вынимая изо рта свою смертельно опасную трубку, Сергей Сергеевич, уже навсегда прикованный к постели, сказал ему:

— Не волнуйся. Постараюсь защитить.

И написал просьбу-жалобу самому Леониду Ильичу.

Результат? Представленный было к более высокой награде за свою сверхсамоотверженную деятельность по спасению чести и достоинства брестских солдат и офицеров, он эту награду не получил… И похороны С. С. Смирнова проходили без внушительного "прилива" высокого начальства… Хотя и очень торжественно, а более всего — сердечно. Хоронили его в основном те бесстрашные люди, ради которых он и воссоздавал картины боев за Брестскую крепость, ради которых "воевал" в высоких инстанциях за истину без прикрас и официального глянца. Не стесняясь, эти посеребренные сединами, многожды награжденные защитники родной страны плакали горько и обездоленно… Плакал и Г. С. Матевосян… Плакала медсестра, та самая, что перевязывала раны брестским мужественным страстотерпцам, а другим, мертвым, замершим в последнем броске на врага, закрывала глаза…

Конечно же, я в значительной степени скептик. Слишком большая жизнь прожита, всякого насмотрелся! И сам, повторюсь, в ангелах не числюсь. И слишком, слишком часто бываю на наших кладбищах, "свой человек", старожил, можно сказать. Раздражаюсь, но в меру, если вижу неухоженную могилу знакомого человека… Удивляюсь, если обнаруживаю, что едва на свежем холмике увяли цветы — и нет уже заботливой руки, чтобы все убрать, облагородить место…

Мой собственный брат, физик, приехавший недавно из Днепропетровска, заставил меня очнуться от привычки все принимать таким, какое оно есть. Для него, коренного провинциала, теоретика, книжника, — Москва — это прежде всего кладезь мудрости, воплощенной и в надгробиях. Именно так. Он любит бродить и по московским музеям, и по выставкам, и по улицам, и по кладбищам.

— Что происходит? — возмущается он с юношеским пылом. — На могилу к заурядному певцу экскурсии водят? Охи, вздохи, заламывание рук… Я против почитания певцов? Ни в коем случае! Но я против несправедливости, основанной на невежестве! Здесь же рядом с певцом, на этом же кладбище лежат люди, перевернувшие мир, науку! Они создали великие теории! Ими гордится весь мир! Но к их могилам "заросла народная тропа"… Что за время, что за нравы! "Ах, актер! Ах, актриса!" — и полный балдеж. И ноль внимания на заброшенные, вроде, ничейные могилы, воистину великих, величавых умов, чести и славы Отечества.

И как же могила Сергея Сергеевича Смирнова? Свежие цветы не исчезают и поныне…

Как оказалось спустя всего четыре месяца после кончины С. С. Смирнова, место первого секретаря правления Московской писательской организации, которое он занимал — не столько почетное и высокое, сколько опасное, роковое, "прокаженное". Так стали поговаривать в писательских кругах.

Судите сами — на смену С. С. Смирнову пришел поэт, красавец и силач Михаил Луконин… Казалось, уж этому гиганту сносу не будет. Но прошли буквально первые месяц-другой и — неправдоподобное известие — у Михаила Луконина тоже рак… Вскоре Дом литераторов вновь оделся в траур… К гробу из свежеструганных досок, задрапированных красным, потянулась очередь из близких и почитателей… Писатели Москвы почти "подряд" хоронили двух первых секретарей своей организации…

Но жизнь рано или поздно берет свое. И вот уже пошли летать шепотки: "Кто же теперь рискнет сесть на это роковое место?" В самом деле, кто? Многие сомневались, что желающий отыщется, тем более в ближайшее время. И ошиблись… Высокую должность "рискнул" занять литературовед и критик Феликс Кузнецов… Он благополучно "правил" делами и судьбами целых десять лет. Единственное, что ему не удалось, — уйти с этого места с почетом. Ему, как-то вдруг и, считаю, с неоправданной злобой припомнили речи в Честь Гришина и прочих партприспособленцев. Хотя кто же из тех же критикующих сумел бы в застой отвертеться от славословия в адрес вышестоящих и при этом получать для своей организации, для тех же озабоченных будничными проблемами писателей, поблажки, средства и т. п.? "Система" требовала изворотливости, подминала под себя, а иначе — иди, гуляй, Вася…

Слишком уж мы умудряемся быть нетерпимыми к другим, но себя щадим, нежим в лучах всяческих оправданий. Хотя и дураку, и уже давно, было ясно — "высокое" место при командно-административных взаимоотношениях уж непременно роковое: либо обломает тебя, как липку, либо отшвырнет вместе с твоими амбициями туда, в канаву безвестности и всяческой усредненности.

Но самое-то справедливое всех нас ждет впереди, за поворотом… В этой жизни ты можешь сколько угодно пыжиться, надуваться, чваниться, разыгрывать из себя нечто, ни с чем не сравнимое, а пришел час — нет тебя среди живых, и природа восстанавливает истину. Каким путем? А очень даже простым — безвестностью. Фальшивые заслуги, пусть даже и увенчанные солидным каменным надгробием, у мимоидущих если и вызывают какой-то интерес, то только со знаком удивления: "Надо же, какой камень!"

Сейчас век "зуботычин". Многие писатели "распоясались" и пошли стенка на стенку, где каждый пытается доказать собственную святость и порочность своего "врага". Не жалеют ни сил, ни нервов, ни здравого смысла… После одного из пленумов, на котором гремел гром и молнии сверкали, и от ненависти противники вряд ли видели друг друга, — сразу два покойника. Ведь в схватку вступают, как правило, люди немолодые, обремененные болезнями… И хотя в бумажке причиной смерти указано — "сердце", я бы внес бо́льшую точность в диагноз и записал так: "Причина смерти — съезд".

А самое печальное на сегодня, как ни странно, — это упростившееся отношение к смерти, к обряду похорон, к своим человеческим обязанностям…

Разумеется, это правильно, что нынче никакой помпы не устраивают вокруг усопшего "начальника", все проходит спокойнее и достойнее, чем прежде. Лишние, по бумажке читанные речи пришлых "представителей горкома и других организаций", — и впрямь нонсенс.

Но, с другой стороны, мне видно, насколько бесслезнее проходит последнее прощание с усопшим в наше сумбурное время… Куда как меньше приходит к гробу и близких, и друзей… Не столь горячи речи… Чувствуется какая-то общая усталость и смиренность перед неизбежным.

Вполне вероятно, на общем настроении отражается и страх завтрашнего, невнятного, опасного дня, и бессилие перед волной преступности, захлестнувшей и страну, и столицу. Терзают душу абсолютная беспомощность перед наворотом непредсказуемых политических событий, перед распоясавшимися грабителями, алкоголиками, убийцами, перед вполне реальной угрозой не только для тебя, но и для твоих детей, внуков, родных, близких.

Я заметил — возвращаясь с кладбища и на поминках, люди сейчас более склонны размышлять о нелепостях и тяготах собственной жизни, чем жалеть покойного. Они чувствуют себя в капкане разного рода безысходностей… И, увы, все чаще приходят ко взаимному согласию, когда речь заходит о "загранке", о выезде туда на время или на постоянное место жительства.

Одним словом, дожили! Отечество не способно обеспечить безопасность собственных рядовых граждан. И если у нынешних властей, впрочем, как и у прежних, есть телохранители, а у преступников — оружие, то на что должен рассчитывать простой рядовой? На собственный крик: "Милиция!!!" А где милиция? Или же нынешний горожанин крепко верит в мужество первого встречного, готового защитить? Увы…

Мы изменились, и совсем не в лучшую сторону. И наши дети, внуки раньше нас поняли, как тягостна, оскорбительна, убыточна для души полная незащищенность перед преступниками всех мастей. И они, во всяком случае многие из них, хотят сегодня уехать "куда угодно" — лишь бы не бояться… в любую страну, где "загнивает капитализм"…

Преувеличение? Не так уж все худо? А вы расспросите молодых, и сами подивитесь, как часто их останавливает прямо в людном месте вооруженная шпана и совсем поблизости от милиционеров вымогает деньги, снимает джинсы, куртки… Даже на Пушкинской площади! Спросите, скольких из них избивали, калечили, чтобы раздеть, разуть…

И пройдитесь по кладбищам. Посмотрите на свежие могилы "невинно убиенных"… И вообразите только, сколько людей в нашей Москве пропадает "с концами"!

Слава Богу, кто-то хорошо придумал коварных инопланетян… Мол, они крадут "для опытов". Все милиции легче, все проще и не надо оправдываться!

Дожили, доперестраивались… и стала роковым местом столица, Москва. Что же дальше? Неужели, едва "откроют границы для всех желающих" — и наша натерпевшаяся страху и безысходности молодежь хлынет в иные дали и веси? И страна наша лишится лучших, порядочных, инициативных, толковых?

Но вы посмотрите хоть раз на похороны юного паренька, зарезанного шпаной "из-за куртки", ведь стало почти нормой, когда нищий грабитель грабит не менее нищего ровесника, когда дырявая наша, нищенская экономика только угрожает нам, а не поднимает настроение, посмотрите на эти похороны, и вы проклянете себя за все те "бурные и продолжительные аплодисменты", к которым были причастны на протяжении долгих десятилетий.

Может, скажете, что отнюдь не всегда участвовали в этих "бурных и продолжительных" искренне, а большей частью, чтоб из общего хора на выпасть? Это так уж было заведено — приветствовать любые решения аппаратчиков и попробуй вылезти с собственным мнением?

А это значит, что вопли несчастных матерей невинно убиенных детей их и кладбищенские камни на груди афганских ребят, — все это позор каждого из нас, общий, бессрочный…

Что бы я посоветовал тем, кому хочется позаботится об очищении души, освободиться от мелких обид, агрессивности, недоброжелательства по отношению к другим, от злобы и ненависти, от бесовских претензий честолюбия? Чаще приходите на кладбище… бродите между могил… и думайте, и прикидывайте, и сопоставляйте, и приходите в себя… для добрых слов и добрых дел, для братства, для насущного понимания, что жизни каждое мгновение — прекрасно и бесценно… Твоей, его, моей… и освобождение от спеси да снизойдет на всех нас, грешных, путанников, нетерпимых, уверенных в собственном праве на высший суд всего и вся… Смирение в тени кладбищенских берез и лип облагораживает и умудряет, поверьте мне, неизгладимей любого наставления… И воссоединяет цепь времен, поколений, чаяний и надежд, обогащая вроде таким банальным, но чудодейственным откровением — "Я не один, я среди многих и многих, прошедших, живущих и коим жить предстоит…" И это тоже действует очищающе и, как ни странно, прибавляет силы жить, действовать, радоваться бытию…

Здесь мне хочется еще раз вернуться к понятию "роковое место"… Ведь кладбище — это тоже "роковое место"… И по-своему, но неизбежно роковым воспринимаем мы тот "пункт", к которому рано или поздно причаливает наша мысль при соприкосновении с видом чужой смерти…

Повторюсь, не к добру в наших школах и в большинстве семей взрослые стараются оградить детей от боли утраты, от ранних размышлений обо всем этом… ведь давным-давно известно, что чуткость на пустом месте не произрастает, что не умеющий страдать при виде чужого горя — неполноценен и даже опасен для общества…

А как же наши писатели? На мой взгляд, никто из них, атеистов-соцреалистов, не сумел так возвеличить трагизм ухода человека из жизни, как это сделал христианин Иван Бунин, возвеличить не патетикой, а пронзительной силой подробностей, к каждой из которых словно бы льнул сердцем, потрясая запредельной искренностью и святым простодушием. Вы не обращали внимания, сколько у И. Бунина описаний смерти, впечатлений от вида могил и кладбищ? Мне кажется, это оттого, что его душа все приемлет с равным благоговением, что от Бога, — и жизнь, и смерть, и слезы, и любовь, приемлет и во всем ищет высший, облагораживающий, умудряющий смысл. Вот как в "Жизни Арсеньева" описывает он состояние юной души, безмерно углубляя наше представление о силе чувств человеческого сердца, во всем их беспощадном, непредсказуемом разнообразии:

«Я, дрожащими руками, стал одеваться. В кабинете, оклеенном старенькими золотистыми обоями, было все просто, буднично и даже весело, плавал, говоря о нашей мужской утренней жизни пахучий папиросный дым. Брат курил и рассеянно посматривал на те самые кавказские туфли Писарева, в которых я видел его, во всей его бодрой цыганской красоте, две недели тому назад, и которые мирно стояли теперь под письменным столом. Я тоже взглянул на них: да, его уже нет, а туфли все стоят и могут простоять еще хоть сто лет! И где он теперь и где будет до окончания веков? И неужели это правда, что он уже встретился где-то там со всеми нашими давным-давно умершими сказочными бабушками и дедушками, и кто он такой теперь? Неужели это он — то ужасное, что лежит в зале на столах, в этих вкось расходящихся краях гробового ящика, противоестественно озаряемое среди бела дня тупым огнем до коротких обрубков догоревших свечей, густо закапавших и просаливших зубчатую бумагу, окружающую их на высоких серебряных ставниках, — он, который всего позавчера, вот в такое же утро, входил с только что расчесанной, еще свежей после умывания черной бородой к жене в соседнюю комнату, на полу которой через полчаса после того уже обмывали его голое, еще почти живое, податливое и бессильно падающее куда угодно тело? И все-таки это он, подумал я, и это нынче, вот сейчас, произойдет с ним то последнее, церковное, с чем он ни в малейшей мере не имел ничего общего при жизни, то самое дивное в мире, в чем я буду участвовать впервые за все свое молодое существование, то есть переживать осуществление тех самых необыкновенных слов, которые я, в гимназии, должен был зачем-то учить наизусть: “Через трое суток по кончине христианина следует его вынос в храм… Приготовлением к сему служит, при стечении близких, друзей и сродников усопшего хождение вокруг него и пение тропарей о его успокоении до Страшного суда господня и восстании всех мертвых из гроба…" Я с великим изумлением подумал вдруг, что этот самый христианин и есть в данную минуту Писарев и ужаснулся тому бесконечному сроку, который еще остается ему до этого восстания, после которого будто бы начнется и во веки веков будет длиться что-то уже совершенно невообразимое, не имеющее ни смысла, ни цели и никаких сроков.

Я пристально глядел потом, стоя за церковью, среди старых могильных плит и памятников всяких бригадиров и секунд-майоров, в глубокую и узкую яму, тускло и угрюмо блестевшую своими ровно и твердо обрезанными боками: грубо и беспощадно летела туда, поспешно сыпалась сырая первобытная земля на фиолетовый бархат, на крест из белого позумента. Мне хотелось кощунственно ожесточить себя, я вспоминал холодное Всевидящее Око в каменно-облачном небе церковного купола, думал о том несказанном, что будет в этом гробу через неделю, даже пытался уверить себя, что ведь будет в некий срок и со мной то же самое… Но веры в это не было ни малейшей, могилу уже сровняли с землею. На Анхен было новое батистовое платице… ласково и беззаветно, все разрешая и во всем обнадеживая, звучало последнее песнопение, опять праздничное, опять Христово, терявшееся в теплом солнечном воздухе… Мир стал как будто еще моложе, свободнее, шире и прекраснее после того, как кто-то навеки ушел из него…»

Чем притягивает душу это описание? Чем завораживает? Если одним словом ответить, то вот оно — "добродетелью". Только внутренне гармоничный, искренний, добродетельный человек мог так воспринимать жизнь и смерть, так глубоко и страстно переживать все. И никому не желать зла, никакой камень за пазухой не таить… И на самом "роковом месте", в мыслях о смерти, оставаться в добром нравственном здравии, еще крепче, еще преданнее, еще благодарнее любя дни отпущенной жизни…

А НА КЛАДБИЩЕ ВСЕ СПОКОЙНЕНЬКО?

Я лично начал было читать прогремевшую повесть С. Каледина "Смиренное кладбище" и остановился… У меня, к сожалению, свой опыт общения с работниками кладбищ, свои выводы, своя печаль… И уж "смиренным" ни одно московское кладбище не назову даже в угоду красному словцу. Все там, на кладбищах, в среде обслуживающего персонала непросто хотя бы потому, что тянутся за кладбищенским заработком очень часто люди, сильно потрепанные жизнью, побывавшие и в тюрьмах, и в лагерях… И среди них встречаются вовсе отпетые, для кого никаких норм морали не существует, и новый "срок" и даже вышка не страшны. Важно — "схватить" сей момент и выиграть, и "погудеть" на славу.

Но я, признаться, не предполагал, что человек способен до такой степени не бояться последствий… Не представлял, что все-таки есть такие нелюди, для которых сиюминутный "бакшиш" дороже самой жизни… Но есть, есть…

Хороню старушку, жену бывшего президента Академии художеств… Тихо, спокойно вокруг… Слышны лишь пришаркивания слабых ног подружек покойной. Всего-то их четыре — стареньких, опечаленных женщины да вот я… Еще слышна твердая поступь обутых в добротные сапоги могильщиков. Они несут гроб к могиле. Высокие, мускулистые парни в наколках… Скорее всего бывшие спортсмены, отсидевшие в лагерях… Так потом и оказалось… У одного от наколок сини все руки, плечи, предплечья и даже на веках можно прочесть, если присмотреться, ярко выраженную мысль — "они спят".

Спят так спят, мне-то что? Правда? Мне важно, чтобы ребята эти знали свое дело и не расстроили старушек понапрасну.

Вот мы уже у цели. Пахнет свежевскопанной землей. Мои кладбищенские помощники легко и ловко водрузили гроб на железную ограду соседней могилы, и один из них оборачивается ко мне… Я вижу его пустые глаза и слышу его прокуренный, пропитый голос:

— Дай триста.

Я, было, решил чуть-чуть пофордыбачиться… Говорю просительно:

— Ребята! Откуда? Я пустой…

Перебили и изрекли, кивая в сторону вырытой четырехугольной ямы:

— Видишь могилу? Нравится? Сейчас мы тебя засунем в нее, а бабку сверху.

И я понял, что "ребятишки" эти с накаченными бицепсами и пустыми глазами деградантов сделают в точности то, о чем сказали. И не содрогнутся. Скорее обхохочутся за бутылкой над собственной "остроумной" затеей… А бабульки на иссохших ножонках, какие они мне спасительницы? И кругом глухая тишина безлюдного, дальнего кладбищенского края…

Я вытащил из кармана все деньги, какие были при мне… А на следующий день, более или менее придя в себя, отправился к начальнику главка коммунального объединения и сказал ему:

— Гитлер бы позавидовал вашей зондеркоманде мародеров…

Снял трубку, вызвал директора Ваганьковского кладбища. Тот, возможно, и искренне удивился моему рассказу:

— Да что ты говоришь, Левочка! Почему же ты мне вчера обо всем этом не рассказал! Мы бы их сразу уволили.

На это я ответил:

— Ты, дорогой, свои кадры знаешь лучше, чем я. А если не знаешь — быть беде.

И напророчил. Буквально через несколько дней после ЧП со мной — исчез заместитель директора кладбища. Куда? Никто ничего не может понять. Работают следственные органы.

Не скажу, что зам. директора принадлежал к порядочным людям. Как говорится, он "делал дела"… Но каковы отставные спортсмены, если они, сводя с ним счеты, зазвали его в котельную, разрезали на куски и бросили в топку?!

Я был на суде. Зачинщик получил восемь лет. Лет через пять-шесть после суда я видел их всех вместе, словно ничего не произошло… Возможно, опять им отпустили грехи "за хорошее поведение в зоне"?

Наши московские кладбища — это целый мир, об условиях существования которого можно написать не одну диссертацию. В том числе и на тему "Иерархия — мать порядка". Или "Классовое общество в кладбищенском разрезе".

Что это значит? А то, что кладбищенская обслуга имеет и свои "верхи", и свои "низы", классовое расслоение произошло и держится крепко.

Кто на кладбище роет могилы? Обязательно те, кого числят по ведомостям землекопами? Как бы не так! Как правило, профессиональные землекопы с трудовой книжкой, собственной квартирой чураются тяжелого, грязного труда, а могилы роют под их присмотром бомжи, страдающие алкоголизмом, для которых самое желанное — выпить. Всего за стакан-два они и вкалывают. Если в день надо вырыть двадцать могил — можете себе представить, в каком виде эти несчастные приступают к рытью уже пятнадцатой могилы? И приходится только улыбаться, откуда берется сила у этих, как правило, больных, худосочных бедолаг. Но — берется, но — старается бедняга, раз светит очередной стакашик… Так-то.

Ну а штатные могильщики за чужую дармовую работу получают деньги и еще "навар" с родственников усопших, уверенных, что данные добры молодцы в джинсах "оченно" старались, разрывая землю и сооружая затем могильный холм…

Знает кладбищенское начальство о том, как безродные, нигде не прописанные, никому не нужные бомжи — эти отбросы рода человеческого, неустанно несущегося к прогрессу, "выручают" штатных землекопов? Конечно, знает. И что из этого? Лишь бы на кладбище было все спокойненько, без эксцессов…

Но, Боже, какое это издевательство — вынуждать за стакан водки долбить ломом смерзшуюся в камень землю человека полуодетого, запаленного, еле удерживающего свой инструмент дрожащими руками! Рабский, адский труд!

Но жестока местная кладбищенская "знать", ох, как жестока! И я никогда не забуду то, как она "учила жить" одного горемыку-бомжа. Это был человек тридцати пяти лет, вечно пьяненький, опустившийся, но добрый, разговорчивый. За ним все бегали местные безродные псы… И вот однажды он не выполнил задания "мафиози" так, как им желалось. И тогда они не пустили его в теплую котельную. А была ночь, и мороз окреп до тридцати градусов…

Что же сделал растерявшийся, несчастный, пьяноватый "люмпен"? Он улегся на свежезахороненную могилу, "укрылся" венками и уснул…

А через какое-то время почувствовал, что тело сковал мороз, что одна нога потеряла чувствительность… Кому пожаловаться? С кем поделиться горем? Кому он нужен, "ничейный" в огромном городе? И тогда этот человек, не способный уже доверять людям, сам себе лопатой отбил до звона замороженные пальцы… "Мафиози" по-своему восхитились:

— Ну дает! Ну надо же! Сам себе! И ведь не подох, такую твою мать…

"Подох" этот несчастный, потерявшийся в нашем необъятном мире, где очень часто правят бал равнодушие и жестокость, через десять лет…

А вы говорите "смиренное кладбище"…

"Классовое расслоение" на сегодня коснулось прежде всего "престижных" кладбищ. Там черную работу делает "черный", то есть зависимый, беспаспортный, прибитый жизнью к кладбищенской "мафии", пьющий, потерянный… А уж "белую" работу, то есть обговаривание условий, получение "чаевых" — это уж право "белых", штатных работников… И если вы решите, что штатные тоже не прочь выпить, то ошибетесь, покажете свою отсталость от ускоряющихся жизненных процессов. Как правило, штатные не пьют… Ну не совсем, конечно, разве что в теплой компании или в уюте семейной обстановки позволят себе и то не чересчур… Более того, многие из них не курят! Не пьют, не курят, а обзаводятся хорошими, с комфортом, квартирами, приобретают машины последних марок, ставят добротные дачи. У отдельных бригад вообще в чести сухой закон.

Проведав, что могильщики имеют "бабки", к ним, с которыми я знаком, сунулись как-то наши доморощенные рэкетиры, попросту вымогатели… И еле ноги унесли. Не предполагали, видать, что столкнутся с амбалами более крутого нрава, чем сами. А мускулы у мотальщиков, сами понимаете, не для показухи…

И кто же это сказал, что в нашем обществе нет эксплуатации человека человеком и рынок рабочей силы нечто вовсе непонятное, невероятное, исключительно оскорбительное для слуха "руководящих-направляющих"? Милое дело, — хай Америку! Но вот штришок… Как умер прославленный драматург Николай Погодин, автор революционной пьесы "Человек с ружьем”? Родственники рассказали мне — вернулся из Америки, не захотел ни с кем ни о чем говорить, сидел один и пил, пил… пока не пришел конец.

Знаете, какой памятник у него на могиле? Человек с ружьем! Думайте, думайте…

БУДЕМ ОТКРОВЕННЫ ДО КОНЦА…

Л. Б. Согласитесь, Лев Наумович, ваше занятие, скажем так, весьма щекотливое и, будем откровенны до конца, — пугающее простых смертных…

Л. К. В какой-то степени, да… Но только потому, что человеку свойственно подальше от себя отталкивать мысль о смерти. Пожалуй, единственное, с чем он не может смириться, — это с тем, что жизнь его имеет конец. Но что поделаешь! Так устроен мир! Одни уходят, другие приходят… Я, пожалуй, привык, что изредка кое-кто на меня поглядывает с испугом… Сам-то я считаю, что занимаюсь делом самым что ни на есть богоугодным. Подумать только — уже более четверти века! Достойно организовать и провести ритуал похорон — это немало прежде всего для живых, остающихся.

Л. Б. То есть вы признаете профессионализм в своей области?

Л. К. Ну, конечно. Это чуткость к ситуации, готовность переложить на свои плечи груз немалых забот родных, близких, убитых горем. И при этом быть ненавязчивым. Бывает так, что я прихожу в семью, где умер человек, самым первым "с воли". И вижу, что от меня ждут слов утешения, сочувствия. И я утешаю и стараюсь при этом быть убедительным. Что поделаешь, но мой жизненный опыт говорит — самый, пожалуй, внятный аргумент здесь — "это неизбежно, это всем нам уготовано, никому в избранных быть не дано…" Потому, видимо, эти слова действуют, что родных ушедшего мучает вина будто бы более счастливых, благополучных, выделенных судьбой. Если, конечно, умерший был радостью в доме. А есть, и немало, таких несчастных, которые при жизни превратили дом в ад. Пили, сквернословили, дрались… Вот, помню, хоронили одного небольшого поэта… Его жена тоже плакала по нем, но я бы сказал, "ритуально", а не от души. В нищете и неухоженности их быта чувствовалась многолетняя безысходность, бездна страданий от неудовлетворенного честолюбия малоодаренного отца семейства и явное облегчение домашних, что вот, наконец-то, кошмару пришел конец…

Л. Б. Есть, на ваш взгляд, какая-то существенная разница между смертью выдающегося писателя и неудачника?

Л. К. Никакой, если иметь в виду их родных. Как правило, родственникам и того, и другого отраднее думать, что мир в лице их кормильца потерял еще одного Льва Толстого или Александра Пушкина. Увы, людям свойственно самовозвышение даже в самые, вроде, печальные минуты… Недаром вдовы писателей очень часто искренне убеждены, что общество не воздало положенного их любимому человеку, что "это позорно и низко", и способны говорить об этом годами, десятилетиями… Что ж, не самая огорчительная человеческая слабость…

Л. Б. Как вы пришли к жизни такой, стали "похоронщиком"? Могли ли представить себе в детстве, юности, что все "кончится" так?

Л. К. Что вы, что вы! Тем более, моя бабушка, прожившая сто два года, не однажды мне говаривала: "Дитя мое, все в жизни терпимо, кроме противного конца". "Смирился" же я с "противным концом" поневоле… Детство свое провел в Днепропетровске. Как всякий нормальный ребенок, едва заслышав звуки похоронной музыки, старался "сбежать", как ребенок с повышенной чувствительностью в отчаянии зажимал уши, залезал под кровать… однообразные, фальшивые голоса плохоньких инструментов разрывали мне сердце… И долго-долго я страдал в одиночестве, потому что хоронили в те годы не "стремглав", как часто сейчас, а неспешно, основательно, похоронная процессия шла по городу, открытый гроб несли на руках. Плохо это или хорошо? Думаю, для воспитания человечности очень даже полезно, есть время отрешиться от суетных забот, подумать о своей душе… Переломилось мое отношение ко всему, что связано со смертью, как-то сразу и окончательно, возникло даже своего рода пристрастие. От беды, от глубокой печали, от потери, которую не вернуть… Внезапно и почти один за другим умерли моя мать… отец… Крутое одиночество, нежелание примириться со случившимся заставляли меня бросать все и идти туда, где они, на кладбище… Стоял у могил, сидел и разговаривал с отцом, с мамой, рассказывал что-нибудь, спрашивал совета… Страх перед этим, не столь давно ужасным местом, исчез совершенно — здесь же мои самые дорогие и любимые люди…

Я обнаружил в себе еще одно свойство — заботливость. Моему сердцу требовалось не просто созерцать те метры сырой земли, под которыми лежал дорогой мне прах, но украшать их. Я полюбил убирать сор с плит, сажать цветы, подкрашивать оградки… Занимаясь всем этим, чувствовал, что как-то легче становится на душе, как-то благостнее… И все кладбище уже не представлялось скопищем мертвых, ненужных тел — это был свой мир, где живущие тихо ухаживали за могилками, где птицы пели вечные гимны жизни, где прошедшее и текущее сливались воедино… Где была возможность с нежной благодарностью подумать о совершенно чужих людях, прочитать надпись на камне: "Любимый! Родной! Какое счастье, что я встретила тебя!" Или же на миг лишиться дыхания от обнаженной правды слов, в которых есть и нечто от ехидства: "Я лежу, а вы живете. Я пришел, и вы придете".

О! Кладбище — тома и тома прозы, поэзии, публицистики! Это энциклопедия быта и нравов! Это откровение человечества, где и мудрость, и наивность, и блеск мысли, и мишура мимолетных чувств…

Л. Б. А все-таки, в какой момент жизни вы сделали свой окончательный выбор в пользу, так сказать, печального ритуала?

Л. К. В тот момент, когда меня не приняли в партию. До того я работал в МГУ, был заместителем начальника высотных зданий. По тем временам к такой должности следовало непременно "привязать" красную книжечку. Порядок такой был.

Не скажу, что сам я тогда поступал, как железобетонный прагматик. Нет, поверьте, романтическая приподнятость была свойственна моей душе, такое это было наше поколение, словно бы возрожденное из пепла Великой Отечественной… И потому я с трепетом отправился на партком. Мне и верилось и не верилось, что могу стать членом партии.

Первый вопрос задал мне Ягодкин, тот, что позднее "прославился" своей кондовой манерой расправляться со всяким инакомыслием.

— Почему вы не были комсомольцем?

Я начал объяснять… "Была война, мы эвакуированные… мне двенадцать, потом тринадцать… скитались из кишлака в кишлак… не доучивался… голод… холод… спасибо белорусским партизанам — они вывезли нашу семью… из школы в школу… Там обо мне уже забыли, а в новой школе еще не знают… а чтобы получить рекомендацию…"

Ягодкин перебил, обратился к членам парткома:

— Как вам нравится этот мальчик? Когда наши мальчики в возрасте двенадцати-тринадцати лет бросались под танки, он не смог найти во всем Советском Союзе организации, чтобы вступить в комсомол. Я лично решительно воздерживаюсь от приема ею в партию.

На том все и кончилось. С больно бьющимся сердцем, так сказать, оплеванный, я шел и не видел дороги… Впрочем, при мне была моя относительная молодость, а молодости свойственно быстро возвращать себе юмор. Пожалуй, если бы это случилось со мной сейчас, если бы — бац! и такой удар, — я бы не выдержал… извелся… Но и тогда, в пятидесятых, "лицо", которому отказали в приеме в партию, автоматически и беспощадно обесценивалось во мнении окружающих. Вот только что милые, симпатичные мои коллеги, спешившие поздороваться со мной, — теперь отворачиваются и делают вид, что меня как бы нет в пространстве. Попробуй выдержи! Если к тому же в самом воздухе торчит железная заповедь: "А нечистым — трубочистам стыд и срам!" То есть, если ты не прошел в партию, то, ясное дело, "не наш человек". Что делать? Надо искать другую работу…

Как мы в то время отводили души? За разговорами, за анекдотами, подшучивая и над сущим, и над самими собой. Да разве мало было поводов для юмора? Одно хрущевское обещание, что вот-вот "догоним и перегоним" Америку чего стоило! А то, что "уже в восьмидесятом будем жить при коммунизме"? Говорить нечего, умные и знающие люди и тогда не обольщались демагогическими посулами… Народ, в сущности, всегда знал правду, а "маленький человек" старался не очень-то высовываться, чтобы не попасть под какую-нибудь шестеренку грозно-неприступно громыхающего государственно-партийного механизма.

Вот так вот, среди разговоров о том, о сем и предложил мне один знакомый:

— Слушай, Лева, а почему бы тебе не…

Без особой уверенности, что я соглашусь, предложил. И в самом-то деле — "с воли" в "похоронщики"! Да ведь никогда точно не знаешь, где тебе будет в самый раз, а где — не очень… Стоило мне повстречаться с Арием Давыдовичем Ратницким — и всякие предрассудки исчезли.

Арий Давыдович был весьма своеобразной, по своему легендарной личностью. Среднего роста, с большой седой бородой и уже отцветшими, но когда-то, видимо, проницательно-голубыми глазами. Ходил с палкой, при необходимости вынимал по-старинному, из кармашка, большие часы фирмы "Мозер". Распросил меня основательно, кто я, что умею, как смотрю на жизнь, воспринимаю людей, а потом говорит:

— Писатели, Лев Наумович, это особая публика. Здесь есть свои тонкости. Работа у них связана с огромной тратой нервной энергии. Отсюда легкая возбудимость, подчас склонность к острым конфликтам по малозначительным поводам… И кто сказал вам, что ритуал похорон — это пустяки, и дело — едва ли не жуткое? Достойно проводить человека в дальний путь — это серьезная, интеллигентная, очень нужная работа.

Он-то меня и убедил в том, что только степень полезности делает труд привлекательным и поднимает твое достоинство: только общение с людьми, круг их забот, помогает и тебе чувствовать себя не лишним в этой быстротекущей, многотрудной жизни. Много кое-чего рассказал мне тогда старый похоронщик… Если не ошибаюсь, он имел какое-то отношение даже к похоронам Льва Толстого. А уж то, что вместе с Горьким подготавливал открытие Союза писателей, — отнюдь не легенда, а быль. И когда пришла война — занимался эвакуацией писателей и их семей.

Л. Б. Подозреваю, что вас не очень-то горячо встретили писатели, привыкшие к Арию Давыдовичу…

Л. К. О, несомненно! За ним-то они были, как за каменной стеной. С его обширными связями он многое мог быстро и в срок, не только связанное с похоронами. Ведь так принято: мудрого, отзывчивого человека с хорошей практической сметкой просят и о том, и об этом… "Привычка свыше нам дана…" И многие писатели долго не хотели смириться с "исчезновением" своего благодетеля, без которого не могли представить, так сказать, ни этого, ни того света. Помню, как нервничал Иосиф Прут. Как-то, увидев Ария Давыдовича, тотчас пристал к нему:

— Две капли коньяка? Меня мучает вопрос — я видел молодого человека, которому вы будто бы передали все свои дела, как же это так? Вместо вас… Только честно — он справится?

Арий Давыдович задумался, вздохнул и ответил:

— Если пристрастится, то да…

"Пристрастится…" Повторюсь: старый, очень много чего повидавший человек верил только в страсть, только в неравнодушие… Теперь мне давно не тридцать лет, шестой десяток к концу… Вполне осознаю великую правоту именно пристрастного отношения к делу, к людям… Без нее легко вступать в ненужные конфликты, наживать случайных врагов. Зачем? Жизнь дается для радости, для любви, для сострадания себе подобным! Это же кошмар, сколько подчас злой энергии тратят те же мои дорогие писатели на выяснение в сущности второстепенных отношений друг с другом!

Сколько сил отдают бестолковому "пережевыванию" пустяковых случаев, будто бы задевающих их честь или национальное достоинство! Из мухи лепят во-от такого слона! И тем самым торопят свой конец…

Л. Б. А разве можно только сострадать, только смиряться, только любить?

Л. К. Позвольте я выскажусь несколько возвышенно: моя близость к Богу, к Лете, через которую, как известно, Харон переправляет на ту сторону смертные души, — позволили мне твердо уверовать в спасительность доброты и любви. Пусть не всегда это тебе дается легко, гнетут, давят обстоятельства, но все преходяще, кончится ненастье — и опять все вокруг озарит свет надежды и веры. Стало быть, старайся настроить себя не на нетерпимость к другому, не на желание поиздеваться, высмеять, "разоблачить", а на понимание, на снисхождение… Я, например, совсем не представляю себе жизни без любви. Может быть, и спасаюсь только любовью от злых мыслей и побуждений. Но я все время должен кого-то любить, о ком-то заботиться, моя рука должна ласкать и голубить… Люблю женщин, детей, собак, восход солнца и его закат, ковыльную степь и лазурное море, крошечные городочки по берегам тихих рек и свою громадную, громоздкую, многолюдную Москву. Да, я немножко избаловал своих детей, их у меня двое… И своего курцхаара Дези тоже… Ну что это в самом деле за "порядок" — не успею раздеться, а моя собаченция безо всякого спроса лапы мне на плечи и поцелуй в губы?

Но разве это все — что я люблю? А музыка… Я кончал музыкальное училище. Очень она мне помогает жить. Когда уж невмоготу, — сажусь к пианино и… ухожу весь, с головой, в мир прекрасных, отзывчивых звуков…

Л. Б. А цветы? Любите?

Л. К. Ни в коем случае! Разумом, конечно, понимаю, как они красивы и нарядны. Но — увы! У меня на цветы нечто вроде аллергии. Своего рода профессиональная болезнь. О, сколько я их перевидал! Букетов! Охапок! Горы! Люди почему-то не очень щедро одаривают друг друга цветами при жизни, а вот когда хоронят… И добрых слов живому говорить не спешат. А вот когда хоронят… Помню, одна очень умная женщина, писательница-юмористка, подошла ко мне и говорит:

— Левочка, умоляю тебя, проследи, пожалуйста, чтобы у моего гроба никто мне в любви не признавался. Не хочу.

Весело так сказала, а в глазах — печаль. Я выполнил ее завещание, когда подошла минута, попросил:

— Не надо, покойница очень настаивала, чтобы без лишних слов…

Л. Б. Можно сказать, что вы удерживаете в памяти много-много тайн?

Л. К. Так оно и есть. За почти тридцать-то лет… Тайн и полутайн… И загадок, которые не всегда легко отгадать. А подчас и вообще невозможно. Ведь я, простите, похоронил много десятков писателей и их близких… Организовывал ритуал прощания с А. Твардовским, К. Симоновым, К. Фединым, И. Эренбургом, Сергеем Смирновым, С. Наровчатовым, В. Тендряковым, Б. Пастернаком, Ю. Трифоновым…

Профтайна… Это когда от невыносимой жизни с "классиком" повесилась его жена. Но этого никто не должен знать. И я молчу. Или вот недавний случай — затянул петлю на шее очень всегда спокойный, интеллигентный человек. Что, почему? Но его тело друзья хотят видеть в Малом зале Центрального Дома литераторов, проститься по-человечески. Значит, надо не выдать причину смерти… в народе не принято "чтить" самоубийц, да и религия не позволяет этого…

Увы, мне пришлось поневоле быть свидетелем очень нервной сцены, когда две жены умершего писателя из меркантильных соображений рвали из рук друг у друга документы, свидетельства… Но разве подобное происходит только в писательской среде?

Л. Б. Ну а все-таки, что бы вы отнесли именно к особенностям нравов писательской среды, связанное с ритуалом похорон?

Л. К. Боже мой! Я позволю себе немножко посмеяться. Как смеялся Михаил Светлов в свое время. Он знал, что писатель писателю рознь согласно иерархической структуре и месту на "ступеньке". Он был вполне осведомлен о разнице в оплате похорон и надгробий в зависимости от "чина" писателя. И вот эта-то, "могильная" субординация его веселила необычайно. Он явно относил ее к бредовым идеям, достойным только издевки. От него изредка приходили в Литфонд телеграммы такого содержания: "Прошу не хоронить меня согласно иерархическим признакам. Причитающуюся сумму прошу вернуть наличными. Запомните: лучше дать при жизни в теплые руки, чем после смерти в холодные".

Да-с, хороним писателей до сих пор именно так — согласно "чину", и наш "асессор" никогда не получит более того, что ему положено по той ведомости, что была утверждена еще во времена правления царя Гороха. Покойник, не выслуживший наград и званий, будет лежать под надгробием в пятьсот рублей. Крошечное такое, неказистое… И на том спасибо. А уж маститый, да если еще и "столоначальник" и после смерти имеет право рассчитывать на особость. К примеру, К. Федину возводили величавую стеллу. А так как он к тому же был председателем правления Союза писателей СССР, то, выдав своей волей на увековечение его праха 2000 рублей, Союз тут же отослал депешу в Совмин СССР с просьбой позволить изрядно увеличить эту сумму. На могилу К. Паустовскому, помню, тянули валун из Сибири за 20000 рублей.

Кстати, возвращаясь к конфликтам… Я же отвечаю и за установку памятников и за мемориальные доски… Никогда не забуду грандиозного скандала между двумя вдовами. Одна из них, "уличив" меня в отсутствии должного пиитета к умершему мужу, не удержалась и "порадовала" меня следующим образом:

— Ваше счастье, что сейчас не тридцать седьмой год. Я бы засадила вас на веки вечные.

А сыр-бор разгорелся всего-навсего из-за того, что у Михаила Светлова на мемориальной доске был барельеф, а на мемориальной доске ее мужа его не было… Культ особенности, монументальности, изыска во что бы то ни стало — с этим мы долго жили, с этим и умирали… Впрочем, так уж ли все изменилось за эти пять лет? Наши привычки, вкусы, привязанности, воспитанные десятилетиями процветания бюрократически-субординационной системы?

Единственное утешение и повод для мудрого смирения — время работает на правду. И никакие сверхпамятники не спасут лжеклассиков от забвения. Народ издревле приемлет только истинное и, даже обольстившись на время агитацией-пропагандой в пользу подделки, все равно рано или поздно отторгает от своей души ненастоящее, вымученное, случайное.

Между прочим, нет для меня более достойного, трогающего сердце памятника, чем маленький черный камешек на могиле Баха в Вене… Суета сует и всяческая суета сопровождают до черты и за чертой только, на мой взгляд, ограниченных и пустоватых людей. Хотя, конечно, случается, что и умные, здравые люди желают самоутвердиться после собственной смерти глыбой гранита или мрамора. Жажда славы при жизни и после смерти терзает, по моим наблюдениям, многих творческих людей. Жажда успеха… До бесконечных, мучительных ночей, когда человек, как сумасшедший, ведет долгие, нервические споры со своими невидимыми врагами и завистниками… До инфарктов и инсультов… До решения немедленно сменить жену, которая не признает за ним, творцом, особых, упоительных для него доблестей, в то время как другая девушка, женщина, очарованная возможностью общения с поэтом, писателем, с эдаким небожителем, напротив, уверяет его со слезами на глазах, что она его понимает, она видит, какой он необыкновенный, ну абсолютно ни на кого не похожий, и какие же триумфы ждут его впереди. Недаром частенько творческие личности, что называется, "пережениваются"… Винить ли их за это? Смеяться ли над ними? Ведь есть случаи, когда довольно или основательно пожилой человек "сломя голову" влюбляется заново…

Вероятно, по-человечески стоит в каждом подобном случае отойти в сторонку, не лезть, не соваться со своей азбукой жизни… Двое разберутся сами, как им быть и что для них лучше. Как бы то ни было, на моей памяти несколько случаев, когда "переженившись", писатель обрел словно бы крылья, и талант его расцвел, и дал он читателям предметный урок силы искреннего чувства…

Впрочем, и кочегару, и токарю, и космонавту не позавидуешь, если жена его, усталая, помятая тяготами жизни, уже не сдерживает себя и придирками, насмешками убивает в муже уверенность в собственных возможностях…

Л. Б. Так во что вы больше верите — в счастье, которое добывается трудом, или же…

Л. К. В "или же"… в фортуну, в колесо. Иной и умный, и талантливый, и благородный, а нет ему фарта, не идет… всю жизнь мучается, мается, вечно без денег, без пристанища, где ждет добрая, любимая женщина. А иной, глядишь, ни умом, ни внешностью не блещет, а все у него так удачливо, складненько и словно само по себе. Так что не от ума, не от красоты, а от везения судьба складывается у кого счастливо, удачливо, а у кого — хуже некуда, вечная невезуха.

Л. Б. Вы атеист?

Л. К. Был атеистом, и очень даже убежденным, то есть верил до поры до времени, простите за грубоватое сравнение, в то, что и человек вроде туши коровьей или там бычьей — мясо и не о чем больше говорить. Тем более после смерти — прах и не более того, удобрение… Но близость к "царству мертвых", печальные мои обязанности поколебали эту мою атеистическую, в сущности, необременительную для души веру. Со мной произошло… Мысли одолели… Хорошо, думаю, человек создан природой наподобие всего живого… Но ведь именно человек — сложнейшее явление природы! Воистину ее венец! Тончайший ее инструмент! Как же в таком случае может природа обращаться с ним небрежно? Умер — и позабыт-позаброшен? В яму и безо всяких последствий? Добрый или злой, честный или рвач? Как там у Горького: "Все в землю лягут, все прахом будет". Вот только что видел этого умнейшего, благородного писателя, перекинулся парой слов — и нет его… Весь ушел? Со всей его могучей интеллектуальной энергией? Не верю! Согласен с теми мыслителями, которые доказывают неисчезаемость энергии и ее последующее воздействие на всех нас, живущих… Как? Не знаю. Энергия… ореол… Христос… как олицетворение величия духа, любви… Когда я стал мыслить таким вот образом, всякие мелочные споры-ссоры, суета, борьба самолюбий показались мне особенно нелепыми, ничтожными, но и "воздаваемыми"… Да, я поверил и в то, что есть какое-то возмездие для недобрых, унижавших других, тем более уничтожавших… Какая-то еще, возможно, неведомая нам сила гармонии…

Л. Б. Вам приходилось организовывать похороны и христиан, и иудеев, и мусульман. Мы теперь с вами отлично знаем, как способна вскипать ненависть на межнациональной почве… Но вот — смерть… она еще резче высвечивает разницу между представителями несхожих религий, национальными традициями, представлениями?

Л. К. Самая, на мой взгляд, огромная разница между живыми людьми и умершими, к какой бы национальности они не принадлежали, одна — благородны ли они и их родные или это, простите, жулики. Еще одно наблюдение — резко делит живых и мертвых богатство и бедность. Заметил, богатые, при деньгах, менее всего склонны участвовать в межнациональных драках. Они, как правило, — интернационалисты. У них же все есть! А вот беднота подвержена легкой возбудимости на "заданную" тему.

Одно общее, роднящее волей-неволей всех — и русских, и армян, и евреев, и японцев — боль, горе… у разрытой могилы…

Но в живой жизни столько всего перепутано! Таким она подчас кульбитом огорошит! Со мной однажды произошел любопытный и весьма забавный случай, хотя связан был с моими печальными обязанностями. Поверьте, ничего не прибавлю. Тут впору отбавлять. Дело было так. В самый "застой", как принято нынче именовать тот отшумевший период полного царствования командно-административных нравов, меня попросили организовать похороны некоего весьма уважаемого, заслуженного лица, а точнее — крупного работника торгового полпредства. О нем ничего не было известно, кроме того, что это грузинский еврей, в партии состоит уже пятьдесят два года. С вполне понятным чувством пиитета я пришел в его дом, вернее, в его роскошную пятикомнатную квартиру. Богато убранный гроб с телом покойного возвышался в центре самой большой комнаты. И цветы, цветы… море цветов… Заплаканные родственники… запах дорогих духов… белоснежные платочки в женских пальчиках, сверкающих перстнями… И — вопреки столь, я бы сказал, "буржуазно-светской" обстановке — "командно-административный" голос с оборотами типа: "своей безупречной службой на благо всего советского народа вы заслужили…", "ваше пребывание в рядах коммунистической партии в течение столь длительного срока вызывает в наших сердцах исключительное уважение к вам…", "в вашем лице партия потеряла своего верного сына…" Ну и тому подобное. Это, стоя у гроба, отглаженный, отутюженный и, как положено, строго-величавый, читал свою "речь" второй секретарь Фрунзенского райкома партии.

Родственники покойного, опустив веки, внимали покорно, вздыхая изредка, надо понимать, в знак полной солидарности с представителем столь серьезного органа, произносящего столь верные, правдивые слова.

И все было бы хорошо, славно, в соответствии, если бы вдруг…

Да-а, случилось и "вдруг". Я видел в окно, как к подъезду подкатили несколько "мерседесов" и "вольво". Вскоре раздался длинный, напористый звонок. В квартиру не вошли, а скорее ворвались несколько грузинских евреев, очумело уставились на секретаря райкома, послушали минуту-две его возвышенное — "ваш самоотверженный труд на благо Отечества…", "…осиротели наши партийные ряды…" — и, ничуть не смущаясь, порешили в несколько голосов:

— Э, хватит эту глупость!

Секретарь оторопел… Родственники век не подняли… цветы и духи благоухали.

— То есть, что значит "хватит"?! — поразился высокий представитель райкома. — Как вы можете?

— Э! — ответили грузинские гости. — Хватит значит хватит. Раввин ждет. Надо покойника похоронить по хорошему еврейскому обычаю.

И в самом деле — в прихожей стоял раввин и двое служек.

— Ребята! — не сдавался секретарь райкома. — Зачем это нужно? Покойник был атеист и многолетний член КПСС!

— Э! — ответили грузинские евреи. — Так мы исключаем его из вашей партии. Она ему больше не нужна. Он — наш! А мы, знаете, кто мы?

Догадался ли невезучий секретарь, кто они, эти хозяйски распоряжающиеся люди, или нет, — не знаю. Но вынужден был уйти.

Так вот, "верный сын партии" оказался "крестным отцом" мафии… И эти кутаисские миллионеры его "сыновьями".

Мораль? Одна из… Не грешите на перестройку, что вот, мол, дала светлую дорогу дельцам теневой экономики. Все это было, было, завязано давно и прочно… А вот как развязать? Кстати, те миллионеры давно в Америке…

Л. Б. Лев Наумович, позвольте очень деликатный вопрос… Не для кого не секрет — наши евреи рвутся в Америку и, когда была возможность, уезжали, как говорится, пачками. Кто за благополучием, кто в расчете на полную свободу и независимость…

А вы? Не подумываете ли?..

Л. К. У меня не раз была возможность уехать в Америку, в этот вожделенный для многих рай. Почему же не тронулся, не загорелся?.. Вероятно, и скорее всего, потому, что у меня всегда была гордость независимого человека. Я не люблю, скорее не умею поддаваться массовому психозу. Я — сам по себе. В свое время с гордостью писал во всех этих длинных дурацких анкетах: "Родственников за границей не имею". Я ведь и продукт эпохи… Следовало этим гордиться — гордился. Правда, я это честно писал. А многие, как оказалось, привирали, были у них родственники за границей… Не осуждаю, упаси Бог! Но вот когда этих самых заграничных родственников оказалось иметь "можно" и даже почетно — здешняя родня ожила, засуетилась и помчалась через моря-океаны в объятия американских и прочих дядюшек-тетушек… И оказалось, что такие уж мы "гордые советские люди" — непритязательные… такие "отзывчивые" на подарки…

Осуждаю? Нисколько. Наша нищета поневоле заставляет человека благоговеть перед навалом вещей, аппаратуры всякой в "мире разлагающегося капитализма".

И все-таки… Пока тут, в стране, разные философы, экономисты да и наши писатели спорили о рынке, ценах, налогах — самые ушлые делали хорошие деньги, вояжируя то в Америку, то из Америки, то туда, то сюда. На сегодня, вероятно, это самый даже лучший бизнес — "по приглашению" в Америку и чем чаще, тем лучше. Там покупаешь задешево — здесь продаешь задорого. Деньги текут рекой… А вы там спорьте, ругайтесь, критикуйте друг друга "на почве разницы воззрений…"

Особенно, насколько мне известно, повезло первым "бедным родственникам из России". Их, сирых, пригревал, утешал, обувал-одевал весь сердобольный, национально сплоченный Брайтон Бич. Там ведь имущих немало, мягко говоря… Кто десять долларов, кто двадцать на бедность… А кто привезет уже в аэропорт кучу добротных вещей. В итоге наши "сироты" вылетали в Союз с огромным, до двухсот килограммов, грузом… А далее — рынок, где большинство вещей шло по вовсе недоступной "простому смертному" цене. Кожаные пальто, компьютеры, стереосистемы, видеокамеры…

Не могу сказать, что мне не нужны хорошие, удобные вещи. Не могу сказать, положа руку на сердце, что я такой уж патриот и потому не уеду из запущенной нашей страны. Но — не уеду. Зачем? Быть "пылесосом", как там же, в Брайтон Бич, называют пренебрежительно наших "путешественников", — не хочу. Слава Богу, как-то, но одет-обут. Обид на судьбу не таю. Вот жалуются: меня оскорбляют как еврея, обзывают… Меня же, поверьте, ни разу не обозвали, не оскорбили "как еврея". Мне хорошо с людьми. Я сам не ангел. Мне хорошо с писателями. У меня к ним расположение. Как правило, это люди незаурядные, живущие наизнос, и среди них есть истинные мудрецы, для которых деньги, обеспеченность — важны, но не настолько, чтобы поступать в угоду только им и плевать на принципы. Общение с ними — радость. Я знаю, что им нужен. Так что мое ощущение Родины — это прежде всего ощущение своей нужности, полезности. Мне много, много раз говорили и говорят "спасибо"…

Вообще я не верю в то, что в России есть, так сказать, чистые евреи. Все мы, возможно, за каким-то исключением, прониклись русским духом, впитали традиции русской культуры… Ваш Пушкин? Нет, он и мой, потому что я чувствую силу и красоту его душевных порывов. И Лев Толстой мне близок и дорог. Русские и евреи, если хотите, крепче крепкого повязаны Великой Отечественной войной, тем огромным общим горем и счастьем великой Победы над взбесившимся гитлеризмом…

Кстати, все мои жены — русские. И когда я размышляю над этим самым "острым" русско-еврейским вопросом — прихожу к выводу — слишком он сложен для меня. Лично я никакого вклада в его разрешение внести не могу. Слишком много здесь взаимной нетерпимости. И надуманных причин для взаимной неприязни. Хотя кто-то, возможно, и способен будет рано или поздно все разложить по полочкам. Ну почему бы в самом деле не проанализировать проблему "евреизации" революционных и послереволюционных органов власти? Объяснить людям причины и следствия. Но у нас, как мне думается, многое пущено на самотек, в газетах, в журналах — и в наших, и в ваших, — идет скорее драчка, грызня между дилетантами, чем споры профессионалов.

А к какому "лагерю" должны принадлежать моя жена, мои дети?.. Кстати, русские женщины, у которых мужья евреи, как я замечал, всецело проникаются "еврейским духом", становятся более "еврейскими", чем их мужья. Почему? Я думаю, потому, прежде всего, что в них горит инстинкт материнства… Им суждено самой природой бояться за своих детей, "болеть" за их судьбу. И поэтому моя, например, жена не выносит поношения евреев. Хотя, конечно, понимает, что есть у них не слишком доблестные национальные качества… Но ведь и у русских, и у монголов в характере, в привычках не всем стоит гордиться. Не так ли?

А мои дети-полукровки? И другие такие же? Им же со дня рождения чуждо противопоставление русских евреям… Они же умрут за своих родителей. И что же — "даешь большую войну"? Так что вопрос этот весьма чреватый…

Меня же поражает каждый раз вот что — ну, почему же мы, каждый из нас, вместо того, чтобы ценить свою единственную жизнь, наслаждаться радостями любви, дружбы, преданностью любимых, детей, животных, красотой рассветов и закатов, — мучаем друг друга, терзаем, не ценим ни чужой, ни своей жизни. Нас, каждого, и без того подстерегает столько опасностей и бедственных неожиданностей! Болезни, к примеру… Преступники, готовые ограбить, изнасиловать, убить… А землетрясения? Аварии, автомобильные катастрофы?

И вот — черная пропасть могилы, гроб, навек замершее сердце "невозвращенца" под охапкой ярких цветов… Так и хочется, немного перефразируя, повторить вслед за Михаилом Светловым: "Люди! Лучше дарить цветы в теплые живые руки, чем кидать их поверх холодных…" Лучше не жалеть добрых слов живому человеку, чем исправно, ритуально произносить их над застывшим навек телом.

Но кому это урок? Или острастка?

О горе нам…

И впрямь… О горе нам, сколько существует человечество — столько оно и повторяет самое себя и во взлетах самоотверженного духа, и в падениях, и в капризах… И нет иллюзий у того же Федора Михайловича Достоевского, настолько нет, что и в своем повествовании "Бобок" он так трагикомично описывает наше существование уже там, под землей.

«— Ох-хо-хо-хо! — послышался совсем уже новый голос, саженях в пяти от генеральского места и уже совсем из-под свежей могилки — голос мужской и простонародный, но расслабленный на благоговейно-умиленный манер.

— Ох-хо-хо-хо!

— Ах, опять он икает! — раздался вдруг брезгливый и высокомерный голос раздраженной дамы, как бы высшего света. — Наказание мне подле этого лавочника!

— Ничего я не икал, да и пищи не принимал, а одно лишь это мое естество. И все-то вы, барыня, от ваших здешних капризов никак не можете успокоиться.

— Так зачем вы сюда легли?

— Положили меня, положила супруга и малые детки, а не сам я возлег. Смерти таинство! И не лег бы я подле вас ни за что, ни за какое злато; а лежу по собственному капиталу, судя по цене-с. Ибо это мы всегда можем, чтобы за могилку нашу по третьему разряду внести.

— Накопил; людей обсчитывал?

— Чем вас обсчитаешь-то, коли с января почитай никакой вашей уплаты к нам не было. Счетец на вас в лавке имеется.

— Ну уж это глупо; здесь, по-моему, долги разыскивать очень глупо! Ступайте наверх. Спрашивайте у племянницы; она наследница.

— Да уж где теперь спрашивать и куда пойдешь. Оба достигли предела и перед судом божиим во гресех равны.

— Во гресех! — презрительно передразнила покойница. — И не смейте совсем со мной говорить!

— Скучновато, однако, — заметил его превосходительство.

— Скучновато, ваше превосходительство, разве Авдотью Игнатьевну опять пораздразнить, хи-хи?

— Нет уж, прошу уволить. Терпеть не могу этой задорной криксы.

— А я, напротив, вас обоих терпеть не могу, — брезгливо откликнулась крикса. — Оба вы самые прескучные и ничего не умеете рассказывать идеального. Я про вас, ваше превосходительство, — не чваньтесь, пожалуйста, — одну историйку знаю, как вас из-под одной супружеской кровати поутру лакей щеткой вымел.

— Скверная женщина! — сквозь зубы проворчал генерал.

— Матушка, Авдотья Игнатьевна, — возопил вдруг опять лавочник, — барынька ты моя, скажи ты мне, зла не помня, что ж я по мытарствам это хожу, али что иное деется?..

— Ах, он опять за то же, так я и предчувствовала, потому слышу дух от него, дух, а это он ворочается!

— Не ворочаюсь я, матушка, и нет от меня никакого такого особого духу, потому что еще в полном нашем теле как есть сохранил себя, а вот вы, барынька, так уж тронулись, — потому дух действительно нестерпимый, даже и по здешнему месту. Из вежливости только молчу.

— Ах, скверный обидчик! От самого так и разит, а он на меня».

… Когда мы вновь встретились с Львом Наумовичем "в тот же час, на том же месте", в верхнем кафе Центрально Дома литераторов, где стены изрисованы и исписаны афоризмами многих из тех, кого уже нет, и где живые пьют кофе и кое-что покрепче и курят, курят… Где и споры, и объятия, и слезы вперемежку… Где в скудном буфете можно "отовариться” изделием из белого хлеба, намазанного томатным соусом, посыпанного луком и названного многообещающе "фирменным" бутербродом… Где все чаще звучит в очереди радость уже хотя бы оттого, что "кофе есть!", "сигареты дают!"

… Когда мы встретились с ним, он меня игриво огорошил, веселенько пересверкнув глазами:

— Ну, знаете ли, меня мои со всех сторон: "Как?! Ты сидишь и говоришь с этой известной антисемиткой Беляевой?!"

Но и я в долгу не осталась:

— Мне сказали это же, но несколько в иной вариации: "Как? Ты сидишь и о чем-то говоришь с этим евреем?"

Как я поняла, и ему, и мне приятно, что есть, находятся доброжелатели, которые исключительно обеспокоены чужим "реноме" в эпоху буйного плюрализма и ненасытной гласности. Но надо быть очень уж наивным человеком, чтобы не замечать, что и пресловутая гласность, и неудержимый плюрализм приглянулись групповщикам, которые и в писательской среде отнюдь не вывелись "под свежими ветрами". И стая на стаю за вполне осязаемый предмет обихода, за те же "позиции" в планах издательства, за возможность "мотаться по заграницам"… И меня, право же, давно тошнит от демагогии "стайных" деятелей, чью команду следует слушать беспрекословно, если хочешь чего-то иметь…

Чур их! Чур! Я устала! В том числе и складывать камни веры в Храм самоспасения и Великой надежды на то, что все-таки явится истинный подвижник и предпочтет всем мирским соблазнам и благам бескорыстное служение Идее. Но где там! Службы ведут и с амвона Дома литераторов, и с амвона телевидения… Но кто? Большей частью? Те же, кто и во времена Хрущева, и во времена Брежнева ловконько так и пронзительно воспевали сущее и за то имели кусочек хлеба с маслицем, икоркой, севрюжкой. Фига в кармане? Так ведь видят ее только соратники, только единоискусники по части перекрашивания и "перестройки". Нет как нет лидера искреннего, страстного, преданного справедливости, красивого своим бесстрашием! Идеал мне подавай, идеал! Вконец я, видать, испорчена классикой…

Можно, конечно, попивать здесь же, в уютно задымленном зальце и с приятным туманцем в голове судить-переливать… То, се, о том, о сем… Вон, мол, опять сапоги подорожали, не укупишь… И с яйцами напряженка…

Но — не тянет. Слишком убогий, что ли, пирок получается во время чумы?

Зато поблизости от печальных дел профессионала, от своего рода Властителя пусть не дум, но тел, соглядатая наисокровенных мгновений Бытия и Небытия — я, вроде, больше при деле, при своем интересе, чем среди разглагольствующих о том, о сем, а больше ни о чем.

Странноватое состояние — словно получила возможность сойтись в диалоге с самой Смертью, вон как у Бергмана… Правда, там Смерть играет с человеком в шахматы… Но, собственно, подобная игра идет и без того изо дня в день… Тут уж мы все шахматисты.

Так или иначе Мой Похоронщик ведет меня туда, где я и не думала побывать при жизни, ведет и уводит… И вдруг я чувствую, что отрешаюсь от видимого, слышимого, от того мельтешащего, земного, что только что задевало и раздражало… Я как бы возношусь над ним… И над собственным эгоизмом в том числе… Над сладким желанием оплакать свою судьбу, где столько помято и сломано волею ли обстоятельств, собственным ли нравом… У меня в душе высветляется иная точка отсчета как радостей земных, так и печалей… И эта точка — там, в конце… крест.

Никто, конечно, из сидевших в писательском кафе не заметил того, что наш маленький столик с плохо протертой полировкой в один прекрасный момент воспарил над Бытием и даже Сознанием и превратился в некий астральный предмет… И там, высоко-высоко, вдали от дефицитов и рухнувших планов, ибо "нет бумаги, издательству не на чем нас печатать", там, там, где беседуют уже как бы и не тела, а души, мы с Моим Похоронщиком и витали… не день, и не два… Витали, а в действительности шли самым низом жизни… Нет, не шли — а вглядывались до рези в глазах в "пустяки" случайностей и предопределенностей до "черты" и за "чертой"… И если поначалу меня вело любопытство к чужому, то очень скоро поняла — это — и твоя жизнь — смерть, твоя сопричастность, твое хождение по мукам и по шатучим досочкам тщетных надежд на скорейшее преобразование мира обмана, дешевых соблазнов, бесцеремонного блуда в гармонию и красоту. Мы все, сколько нас ни есть, и как бы ни хотели отличаться, отталкиваться друг от друга, — не выйдет, пустое занятие; мы — повязаны и жаждой жить, и ужасом небытия… и теми внезапностями, которые то поднимают нас высоко, то бросают в "бездну без следа".

И когда мы скорбим, узнав о чужом горе, — мы ведь невольно, втайне скорбим и по себе. И когда смеемся над чем-то, над кем-то — этот смех уличает и нас в собственном несовершенстве… Разве не так?

Ищущие, мечущиеся между надеждой и разочарованием, спешащие осудить другого прежде, чем самого себя, растерянные перед лицом действительности, перед противоречиями жизни, мы все рано или поздно убеждаемся, что равно отвечаем за происходящее, случающееся…

Это поначалу только казалось, что мы с Львом Наумовичем просто "общаемся", удивляемся, поражаемся, смеемся, хохочем, потом оказалось — работаем, осмысляем, пишем… Что же в итоге? Скорее всего, — штрихи к портрету жизни и времени, штришочки, оттенки… Без претензии, без лукавства.

ПОСЛЕ… ПОСЛЕ ВСЕГО

Так уж вышло… А как оно вышло-то? А точно так, как случается в любой жизни — моей, твоей, его. Был человек и — нет его. Все есть, что носил, держал в руках, а его — нет. Как согласиться с этим, как примириться? Как свыкнуться? Не может быть! Вон ведь и доказательства: висит на вешалке его пальто, хранящее его живой запах, стоят его ботинки и лежат на столе его очки…

Я работала над этой книгой, когда умирал мой муж, критик Николай Николаевич Кладо, когда рушилось мое мироздание. Он умирал в комнате напротив, через коридоришко. Я должна была входить к нему легкой походкой, с улыбкой и бодренько спрашивать:

— Хочешь кофе?

Или будто бы сердиться:

— Пора, пора обедать…

Он смотрел на меня из своего уже недоступного мне далека все еще ярко-зелеными, прекрасными глазами, и я до сих пор не знаю, понимал ли он до конца, что с ним, что происходит, насколько мне тяжело притворяться…

Впрочем, я притворялась уже давно, целый год… А когда не притворялась, то писала, писала, чтобы не думать о том, что здесь вот, рядом и в самом моем сердце… И вздрагивала вместе в ручкой и листом бумаги, когда вдруг из соседней комнаты доносилось:

— Лиля!

И бежала туда…

Потом исчез и этот горький требовательный крик…

Потом Лев Наумович Качер хоронил моего мужа. И мне было ни до чего, ни до кого… Сияло зимнее солнце, сверкал снег, краснели гвоздики — все было, заявляло о себе, повторяло самое себя… Жизнь, всюду жизнь…

Лев Наумович стоял рядом со мной, зареванной, и вдруг произнес:

— Обо мне так никто не будет плакать. Никто.

Теперь, если я появлялась в Доме литераторов, он непременно подходил и пробовал если не развеселить, то хотя бы отвлечь, развлечь…

— Тебе разве не понравился этот анекдот? Он же смешной! Он очень смешной! Ну, давай расскажу еще один, этот уж точно смешной…

Сердился:

— Ты собираешься издавать нашу книжку? Надо же что-то предпринимать… Ах, я забыл рассказать тебе про одного несчастного поэта. Его женщина свела в могилу… Не оригинально? Так она же попросту убила его! Нет же, ты послушай дальше. Дальше ее посадили. А теперь она вдруг написала письмо другу погибшего и в нем сообщает, что пишет стихи и просит его оценить, насколько стихи ей удаются. Это же целый роман! Очнись! Не нужно впадать в депрессию! Все там будем! Можешь мне поверить — все!

Такой вот юморист…

Такой вот "разговорник"…

Такой вот отвлекатель…

— Знаешь что, — решал внезапно, — мы не должны останавливаться на этих эпизодах, у меня же в памяти есть еще такое! Я же тебе не рассказал, как хоронили Твардовского, Тендрякова! Да мало ли! Это же все история, пусть бытовая, но история!

Отпивая из чашки, наспех прожевывал кусок бутерброда, потому что появлялись тихие, скорбные фигуры, и по их глазам можно было прочесть, — пора, Лев Наумович, пора… Вставал, уходил… Куда? Хоронить…

Иногда, глядя на черно-белые листы в Доме литераторов, извещавшие о смерти такого-то и такого-то, и такого-то, вздыхал:

— Смотри, сколько! Что за ужасный день!

Удивлялся:

— Ты не обратила внимания, как я стал одеваться? Что-то интереса не стало. Я же обычно в белой рубашке, манжеты крахмальные, запонки и вообще…

Я была дома, когда раздался звонок:

— Лиля, твой соавтор умер.

— Какой соавтор?

— Ну, как же… Лев Наумович…

Опять "вдруг"? Но ведь он частенько в последнее время говорил:

— Лиля, я ведь не доживу до нашей книги, я скоро умру, плохо мне, плохо…

— И что же я? А как принято, как водится:

— Что Вы, Лев Наумович! Вон ведь как Вы хорошо смотритесь.

Или что-то в том же роде.

Как теперь понимаю, — прохлопала, не заметила… Что? Самое, пожалуй, существенное в поведении "похоронщика", — он давно сам был прижат апатией, страдал от депрессии… Сам спасался в разговорах со мной, в рассказах о том, о сем…

Хоронили его… да в общем в полном соответствии с нынешними нашими представлениями о том, что более нужно и что менее… В тот день более нужной была… распродажа. Виват, перестройка! Ты значительно обогатила наш внутренний мир эмоциями!

Так вот, с букетом цветов пошла я во вторую Боткинскую больницу. С некоторым смущением — на фоне массы многолетних приятелей и приятельниц Льва Наумовича что я-то? Как же многие были ему обязаны…

Увы! В грязной, обшарпанной комнате, где стоял гроб с телом Л. Н. Качера, народу оказалось немного… писателей — не увидела я писателей.

Позже кто-то скажет: "Надо было хоронить в другой день, а не когда распродажа".

Очень может быть, очень может быть…

Да ведь и то сказать — не ангела хоронили. Так ведь и сами в ангелах не числимся… И я, например, знаю, что Лев Наумович мог ради красного словца поступиться объективностью, чуток переборщить розоватой или зеленоватой или еще какой краски… И можно было бы все его "точки зрения" подстричь под так называемую объективность.

Но размышляя сейчас о нем и связанных с ним событиях, о наших "посиделках", — я все больше склоняюсь к мысли — пусть все, что рассказал он мне, что прочел на страницах нашей рукописи, и о чем сказал: "все правильно", — сохранить как нечто изначальное, как колорит личности, пусть и не великой, согласно "табели о рангах", но ведь неповторимой! Что-то он сказал не совсем так, как вы о том знали, слыхали, думали? Ну, и что с того… Это все не "вообще", не коллективные вариации на тему "жизнь-смерть", но именно его, Льва Наумовича Качера, который столь многих похоронил, проводил в последний путь и — сам внезапно умер от инфаркта.

Конечно, самое время горьким взором оглянуться вокруг, и эту черемухо-сиреневую весну со всеми ее радостями обесценить вмиг… Но, право же, я отчетливо вижу добродушную усмешку на лице Льва Наумовича в тот момент, когда он откусывает от зеленого огурца и запивает сладким чаем.

— Лев Качер умер? — слышу его озорной голос. — Ну и что? Не нами заведено. Это, как в том анекдоте: "Вы можете, конечно, посмеяться, но тетя Роза тоже умерла".

… Не исключаю, что кому-то из читателей покажется, будто рассказчик Л. Качер все-таки переборщил, все-таки уж больно лихо "разделал" кладбищенские нравы периода развитого или еще там какого-то социализма, а я ему в этом помогла, тоже вроде бы претендуя на ангелоподобность. Тем более, что нынче это очень даже принято. Вчерашние борзописцы, которые сочиняли для Н. С. Хрущева и Л. И. Брежнева доклады, напичканные ложью, предназначенные для оболванивания народа, где они? Может, сгорели от стыда? Может, до сей поры с 1985 года стоят на коленях и отмаливают свой страшный грех? Может, осознали сполна, что деяния их отнюдь не забавны, а воистину достойны самых бесцеремонных пройдох и выжиг? Где тот же Федор Бурлацкий из "команды" Н. С. Хрущева, который ныне приписывает себе биографию великого страстотерпца и праведника? И весь в борьбе за демократию?

А возглавляет "Литературную газету", избран депутатом, то и дело (по телеку видать) рвется к микрофону. Ну весь, ну, самым пламенным образом жаждет вселенской справедливости… И правды, одной только правды.

А сколь очарователен по-своему Г. Боровик, отроду сочинявший бесстыдные байки про "загнивающую Америку"? Помните, ни мало сумняшеся привез к нам из-за океана некоего безработного в кепарике? Чтоб мы, значит, то есть весь советский народ, слезьми бы облили этого несчастного, а значит, с новым энтузиазмом возопили бы: "Ай, как хорошо в стране советской… жить!" Мало ли, что жрать нечего… И вроде самое бы время этому несчастному американцу запроситься к нам в эмиграцию; раз ему уж так лихо в родимой Америке, — ан нет, походил, поглядел да и уехал обратно.

А Г. Боровик? "Возглавил" передачу "Позиция" и перво-наперво в своей стародавней манере "подстригать да приглаживать" в угоду "хозяевам" повел первый репортаж из Нагорного Карабаха. И по-прежнему возглавляет Советский комитет защиты мира. Впрочем, сколько их, циников, хищников, плодилось и продолжает плодиться на нашей горькой земле! Вот уже и их отпрыски, получившие превосходные уроки приспособленчества, выучились делать карьеру, пристраиваться в "претеплые" кормные места, теперь уже в открытую предпочитая безбедное существование средь кущ "разлагающегося" капитализма. Само собой, об иезуитской изворотливости хищников, пекущихся, естественно, "о благе народа", еще будут написаны соответствующие исследования. А пока…

Ну ясно, мы с Л. Качером, как и "весь советский народ" оставляли себе "это исторически сложившееся удовольствие" — поудивляться, поизумляться неслыханной наглости всякого рода оборотней, которые распрекрасно, пусть и вставными челюстями, но грызли пироги в период "застоя" и вроде бы предназначены были всем ходом событий к "колесованию". Ан нет! С поразительной ловкостью из команды ловкачей, прихлебателей режима тоталитарного вранья прошмыгнули в команду "лучших людей перестройки".

— А разве плохо смотрится Леонид Зорин? — спрашивал меня Лев Наумович. — Это же надо суметь — всю жизнь клял Америку, как кучу навоза, а теперь восхваляет! И за то и за это, какие деньги получал и получает! Или Владимир Цветов! Уж как он не пробовал запугивать нас Японией! Особенно под очередной новый год. А теперь — демократ из демократов! Храбрец из храбрецов! Но ведь народ наш каков! Их всех гнать давно надо с экранов телевизора поганой метлой, а — терпит. Всем нам, народу то есть, подсунули какие-то частушки, будто бы сильно критикующие этих христопродавцев, а он, народ наш, мы то есть, — простодушно хохочем.

Так вот, ни Л. Качер, ни я, повторюсь, ни к каким ангелоподобным созданиям себя не причисляли, но как кое-что повидавшие в этой жизни, — в крутых дураках себя числить как-то не возжелали. Мы ее, правду, отчего-то предпочитали видеть голенькой. А голенькая она требовала от нас признать первое, — "все люди — люди, и ничто человеческое им не чуждо", а стало быть, ярлык "демократа", или "радикала", или "консерватора" — всего лишь нашлепка на ягодице в базарный день. Почти всякому человеку из любой "группы", "стаи" хотца и честолюбие свое потешить, и жене удобства создать, и деток, родственников в "хорошее" место приткнуть. Ну так хотят, что тут уж не до деликатничанья, не до нравственных остережений!

— В том-то и дело, — говаривал Лев Наумович, — что придуриваются: что "демократы", что "консерваторы", спекулируют на своем будто бы великом стремлении осчастливить наш несчастный, замороченный народ. И знаешь, мне что-то в последнее время стало жалко Леонида Ильича Брежнева. Знаешь почему?

— Знаю, — ответила я.

— И даже Сталина, — сказал он.

— И даже Горбачева, — сказала я.

Почему ж мы вдруг оказались такие жалостливые? А потому что уж столько развелось писак и крикунов, паразитирующих на обличении прежних своих кумиров и хозяев! А ведь когда-то и совсем недавно в их присутствии не смели слова молвить и улыбались холуйски, и поддакивали… А нынче, погляди в окно! Раздухарились! Аввакумами глядят!

Так что бедные, бедные наши вожди, включая незабвенного Леонида Ильича, не знали вы, не догадывались даже, каких оборотней держали при себе, каких суперпрохвостов! Не успел жареный петух хоть разок прокукарекать — отреклись, предали и всосались сходу жирными, липкими от прежних, "застойных" сладостей "губами в свежую коврижку гласности…"

А где же истинные страстотерпцы, подвижники, святые люди, действительно способные во имя Правды, Справедливости на лишения, тяготы, аскетизм? Увы! Таких единицы! Недаром существуют "святцы"… Не шибко великий списочек…

Но вот ведь одна из загадок плохо познаваемой человеческой натуры — в любом состоянии, положении, даже в самом заплаченном вроде бы, — человек обнаруживает какие-то профиты, выгоды. А обостренное предельно восприятие жизни — разве не выгода? А жадная необходимость выговориться до конца, до донца от прихлынувшего ощущения близкой, в глаза заглядывающей катастрофы? И право же, мы со Львом Наумовичем, как два великих заговорщика, уже коснувшиеся глазом неугасающего, близкого мерцания "последней черты", итожили:

— Никогда, ни за что истинный интеллигент не окажется ни у власти, ни у нашего, почти как правило, дурнопахнущего бизнеса. Нет и нет. У истинного интеллигента слишком много щепетильности, его постоянно мучает совесть, он не способен к интриганству, к "стайному" существованию, ко лжи. Стало быть… Да, да, вот именно, вот тут-то, как говорится, и собака зарыта… А мы-то, дураки…

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю, —

сказал поэт. Есть свой соблазн и в чистосердечном признании собственной неполноценности, "задуренности"… И не хочется уже винить в этом кого-то, в том числе и властителей, ибо "и сам-то ты где был? Сам-то ты имел голову на плечах или она тебе единственно для того, чтобы тебе на уши вешали макароны?"

— Да, Лиля, я скоро умру, скоро, — сказал Лев Наумович. — А ты не веришь. И никто не верит. А когда не надо — мы верим. Так уж устроены.

— Что вы опять о смерти? Вы еще меня похороните…

— Да нет… нет… И знаешь, что я тебе еще скажу? Я тебе скажу — мне стало всех жалко. Всех. И кто умер, и кто жив. И взрослых, и детей. Суетимся… А конец, конец… Знаешь, чего мне не хватает сейчас? Любви. Чтоб и меня очень, и я очень. Может, поэтому я такой… Ну, хватит о грустном. Толку-то… Анекдотик хочешь? Вот, значит, ученый лекцию читает о социализме и прочих "измах". Потом ему вопросы задают, как положено. Один и спрашивает: — "А перерыв между социализмом и коммунизмом будет?" — "Если подходить с точки зрения теоретической, то… Собственно, зачем вам это знать?" — "Мне штаны купить надо! Может, в промежутке появятся?"

— Ну, улыбнись хоть, ну почему не улыбаешься?

В самом деле, почему?

Под этим монолитом покоится Николай Погодин, автор известнейшей пьесы "Человек с ружьем". На веки вечные в карауле над его прахом будет стоять этот каменный солдат — символ, — так надо было понимать, — восторжествовавшей окончательно и бесповоротно справедливости

Здесь мы с Львом Наумовичем были единодушны, — прекрасен этот округлый валун… А если к тому же на нем белеет надпись-факсимиле "В. Серов"… В одной из энциклопедий сказано — "выдающийся русский живописец и рисовальщик реалист". Слово "реалист" должно, вероятно, обозначать неиссякаемую жажду истины власть предержащими… Но мы-то, простые смертные, давно и навсегда очарованы "Девочкой с персиками", "Заросшим прудом", портретами Ф. Шаляпина, М. Ермоловой… За ними — достоинство художника, личности

Кто же не узнает Гоголя? Так и говорят мимохожие: "В точности он". Но не всяк знает, что же написано под бюстом, возвышающимся над!.. "Великому русскому труженику слова… от правительства Советского Союза".

— Вот так, значит, — сказал Лев Наумович. — Формальности соблюдены. Даже дозволялось хохотнуть при присловье: "Нам нужны Гоголи, чтобы нас не трогали". И таких "гоголей" прикармливали…

Ну кто же нынче не готов припасть коленопреклоненно к этому камню! Мы живем хоть и в эпоху всяческого дефицита, но одновременно это и эпоха очарования "Мастером и Маргаритой”, вообще превосходным пером не сдавшегося на милость малограмотным "руководителям искусством и литературой" Михаила Афанасьевича Булгакова. Вот же парадокс — его "Дни Турбиных" весьма ценил сам Иосиф Виссарионович

Памятник Илье Эренбургу, автору "Науки ненависти". Это был страстный публицист, учил наших бойцов воевать с фашистской гидрой без жалости, без пощады. Сейчас кое-кто ставит это писателю в упрек. Мол, немцы тоже были люди…

А увидели виселицы, на которых ветер раскачивал тела стариков, детей, юношей… И сотни сожженных городов и сел… И тогда Илья Эренбург ударил в набат…

Великий русский певец Федор Шаляпин вернулся домой… Хотя и прахом уже… Но домой… Но он хотел, чтобы прах его обняла родная земля.

Говорят, этот скульптурный образ могучего артиста не был предназначен для кладбища… Но если скульптура дарит глазу ощущение красоты, гармонии, передает духовное благородство соотечественника — не все ли равно, где ей стоять?

— Само собой, — размышлял Лев Наумович, — у каждой семьи, даже у каждого "сословия" есть свои взгляды на то, что красиво, эффектно… Во всяком случае не надо думать и гадать, чей прах покоится под этим величественным монументом. Уточнено с помощью установки "катюши"…

— Вот этот… "домик" — это Чехов? — непременно удивляются юные и не очень экскурсанты, которые попадают на Новодевичье впервые. — Такой скромненький памятник? Такому человеку?

Но у каждой вещи, предмета есть свое не только явное, но и немножечко тайное, лукавое предназначение. Скромнейший памятник Антону Павловичу Чехову не только отмечает место захоронения его благородного праха, но и позволяет иным, совестливым нашим современникам с отчаянием оглянуться вокруг на то изобилие дорогого, громоздкого гранита, мрамора, которым перегружена "элитная" кладбищенская земля

Трагична любая кончина… Но если человек сам поторопил ее, — трагична вдвойне. Надежда Сергеевна Аллилуева — дочь известного революционера, жена Сталина… Чего ей не хватало, почему она решила покончить счеты с жизнью? Будучи первой красной "леди" огромного государства? Тайна. И для писателей тоже. Тайна же всегда предполагает сложность. Простое, примитивное разглядывается легко. Дебильное — тем более. Кому-то же вот захотелось покощунствовать на могиле несчастной женщины, кто-то же поспешил изуродовать скульптуру… Самоутвердился, одним словом?

Имя Никиты Сергеевича Хрущева не то, что вписано, — впаяно в нашу отечественную литературу.

— Обязательно надо взять в книгу эту фотографию, — сказал Лев Наумович. — Эрнст Неизвестный поместил его голову между белым и черным камнем, показал, что человек этот и деяния его были противоречивы, всякого натворил… Но не забудем — он рискнул разоблачить культ личности Сталина, он вызволил из тюрем, спецпоселений тысячи загнанных в угол политзаключенных! Он!

Знаете ли вы, что морской писатель Леонид Соболев оставил нам с вами страстный, пылкий, изящный дневник, в котором все дышит романтикой первого дивного чувства? Может быть, благодаря именно этому дневнику — яркому свидетельству мощи человеческих чувств — писатель и останется в веках? И с ним, рядом, как и на кладбище, любовь его неизменная — Оля, Оленька, Ольга Ивановна?

Многих волнует вопрос: "А где похоронен Маяковский? Ведь нигде не видно его могилы!" Могила есть. Вот она. Но не близко ко входу Ваганьковского кладбища, а в глубине, среди деревьев и кустарников. Сейчас принято "клясть" поэта за то, что он будто бы служил кровавому режиму репрессий, воспевал его.

— Опять мода, — говорят уравновешенные люди. — Кому-то очень хочется заплевать талантливого поэта, чтобы себя очистить от той грязи, в которой вывалялись. Не выйдет! Большой талант интересен потомкам и своим звездным часом, и со всеми ошибками!

Об этом памятнике упоминает Лев Наумович. Все-таки действительно очень своеобразно решена мысль о бесспорной работоспособности хозяина мраморной телефонной трубки…

ПОДРОБНОСТИ НЕ ДЛЯ СЛАБОНЕРВНЫХ

О, если бы мне дар Гиляровского! Я бы описал такие закоулки нашего московского быта, такие трущобы…

*****

На Ваганьковском соорудили мраморный бюст бывшего министра связи. Всего в натуре: мундир, ордена и… телефонная трубка, прижатая к уху!

Так что же это — трагедия или фарс?

НЕ В СВОЮ МОГИЛУ НЕ ЛОЖИСЬ…

…Есть неразгаданные тайны. Для меня такой тайной и по сей день остается поцелуй Молотова. Да, да, того самого

*****

…реанимационных машин было ровно столько, сколько и прибывших на похороны членов Политбюро.

*****

— Жора, как же это получилось, что вы с напарником уронили гроб? — спросил я своего коллегу после похорон Леонида Ильича.

А НА КЛАДБИЩЕ ВСЕ СПОКОЙНЕНЬКО…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

ЛЕВ КАЧЕР, ЛИЛИЯ БЕЛЯЕВА
СПЕЦПОХОРОНЫ В ПОЛНОЧЬ
ЗАПИСКИ "ПЕЧАЛЬНЫХ ДЕЛ МАСТЕРА"

О КНИГЕ И ЕЕ АВТОРАХ

И ВДРУГ…

“РЕГАЛИИ НЕ ПОДХОДЯТ…“

РОЗОВЫЕ РОЗЫ ОТ СИМОНОВА

ТРИУМФЫ РЕПРЕССАНТОВ

И ВСЕ УПАЛИ В ОБМОРОК…

“ТОЛЬКО К НЕЙ…“

СТАРЫЕ ДАМЫ И НЕМНОЖКО ФИЛОСОФИИ

СПЕЦПОХОРОНЫ В ПОЛНОЧЬ

“ЛИШНИЕ“ ЛЮДИ

ПОДРОБНОСТИ НЕ ДЛЯ СЛАБОНЕРВНЫХ

“НЕ В СВОЮ МОГИЛУ НЕ ЛОЖИСЬ…“

БОЖЬЕ ДЕЛО

МОДА НА КРАСНЫЙ ПАНБАРХАТ

БОРЕМСЯ, БОРЕМСЯ…

ЛЮБОВЬ, ЛЮБОВЬ…

ПОЛОЖЕНИЕ ОБЯЗЫВАЕТ

ОНА И ОНИ

“ВЕРНИТЕ МЯЧ В ИГРУ“

РОКОВОЕ МЕСТО

А НА КЛАДБИЩЕ ВСЕ СПОКОЙНЕНЬКО?

БУДЕМ ОТКРОВЕННЫ ДО КОНЦА…

ПОСЛЕ… ПОСЛЕ ВСЕГО