Дженн Беннет

Лунный свет

Посвящается каждому, кто чувствует себя одиноким, – вы не одни

JENN BENNETT

Serious Moonlight

Перевод с английского В. М. Липки

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency © 2019 by Jenn Bennett

© Липка B.M., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020

1

«Вы смотрите, но не замечаете».

Шерлок Холмс, «Скандал в Богемии», (1892)[1]

Скорее всего, он меня уже забыл. С тех пор прошел месяц. Можно сказать, вечность.

И этим вечером его наверняка там не было. Просто желая убедиться, я еще раз оглядела дешевый ресторанчик – от пестрой намокшей двери до черной доски «Пирог дня», на которой хозяйка аккуратно написала мелом: «ЭНН ИЗ УСАДЬБЫ „ЗЕЛЕНЫЕ ГРОЗДЬЯ“, с черникой и виноградом „шардонне“ из долины Якима».

Все чисто.

Большую часть мая я не появлялась в этом ресторанчике, а когда проходила мимо его окон, накидывала капюшон, опасаясь, что он будет там маячить, будто, окажись мы снова в одном и том же месте, во вселенной образуется дыра, породит Самый Неловкий Момент Во Всей Современной Истории и это заведеньице – ставшее для меня в городе чем-то вроде рая – забрызгает грязь, которую потом ни в жизнь не отмыть.

Но его там не было, а если он и работал где-то поблизости, то это еще не превращало его в завсегдатая, свято хранившего верность ресторанчику «Лунный свет».

А если бы даже и был, то что? Это был мой второй дом. Большую часть детства я прожила в крохотной двухкомнатной квартирке прямо над ним. Взять, к примеру, вот этот стол с двумя длинными скамейками, обтянутыми красной, набивной искусственной кожей. Это был мой стол. За ним я учила алфавит. Зачитывалась «Шпионкой Гарриет» и похождениями Нэнси Дрю. Сто раз выигрывала у мамы и тети Моны в «Клуэдо» и «Мистери Мэншн». А еще нарисовала на обратной стороне столешницы портреты хозяев заведения – миссис Пэтти и мистера Фрэнка.

«Лунный свет» представлял собой мою территорию и проклинать его только за то, что здесь я встретила парня и сотворила глупость, явно не стоило.

– Я бы не прочь прикупить гласную, Пэт.

Мой взгляд упал на женщину, которая сидела по ту сторону стола, потягивала кофе и щурила на меня глаза сквозь накладные ресницы с золотистыми кончиками.

– Э-э-э… Что?

– Да вот, играю в «Колесо Фортуны»[2]… пытаюсь решить головоломку из иллюзорной, но всегда такой интригующей категории «О чем думает Берды?». Беда в том, что мне недостает слишком многих букв, – объяснила тетушка Мона, с видом Ванны Уайт взмахивая над воображаемым игровым полем длинными ногтями, украшенными слайдами с изображением шмелей.

Они идеально шли ее желтому сексуальному сверхмодному в 1960-х годах платью (сплошная бахрома), черной помаде и громоздившемуся на голове ульем золотистому парику, заколотому булавками в виде крохотных крылатых пчел.

Мона Ривера никогда и ничего не делала наполовину. Ни в старших классах, когда они с моей мамой были лучшими подругами, ни сейчас, в зрелом возрасте, когда ей стукнуло тридцать шесть лет. Большинство ее замысловатых нарядов увешивали всякие винтажные штучки, а париками в доме была завешена целая стена. Она позиционировала себя где-то посредине между любительницей косплея и дрэг-квин, а заодно считалась одной из лучших художниц в Сиэтле и его окрестностях. Мона – самая классная и оригинальная личность из всех, кого мне когда-либо приходилось знать, да при этом еще главный человек во всей моей жизни.

Таить от нее секреты было жуть как трудно.

– Ты, конечно, говорила мне, что совсем не нервничаешь, впервые выходя сегодня вечером на работу, но если тебя все же пробирает мандраж, то это вполне нормально, – сказала она. – Наставления, инструктаж, это все было днем, но трудиться вечером – совсем другое дело. Уж поверь мне на слово, ночная смена не для слабаков, поэтому если ты боишься уснуть, а сама мысль о бодрствовании внушает тебе неприятные мысли, то…

– Ничего я не боюсь, – парировала я.

Разве что самую малость. С одной стороны, я всегда была полуночницей, и поэтому трудиться, когда нормальные люди спят, мне не влом. С другой стороны, для меня это первая настоящая работа. Впервые с тех пор, как на минувшее Рождество умерла бабушка, мне разрешили сесть на паром и отправиться в одиночку в город. Теперь я все лето проведу, работая в деловой части Сиэтла, что меня немало будоражило, но вместе с тем и заставляло нервничать. К тому же я без конца подстегивала себя кофеином, что, оглядываясь на прошлое, похоже было ошибкой. Однако на Шкале Бодрости – которую я только что придумала – я нахожусь ближе к Вечной Сонливости, потому как в жилах всех членов моей семьи, наряду с массой других хилых генов, обрела пристанище нарколепсия[3]. Мама любила шутить, что пару сотен лет назад наши скандинавские предки, по-видимому, прошли этап межродового скрещивания.

Тетушка Мона нахмурилась:

– Да ты меня совсем не слушаешь! А я-то сижу распинаюсь о нашем праздничном ужине с несметным количеством картофельных оладушек, вкуснее которых в сети ресторанчиков «Лунный свет» ничего в жизни не сыщешь.

– Это точно.

– Тогда какого черта ты пялишься на каждого, кто входит в эту дверь, да при этом еще надеваешь физиономию а-ля Нэнси Дрю?

– Ничего я не делаю!

– Еще как делаешь! Держишься начеку и косишь глазами, будто намереваешься сцапать злодея. Кто-кто, а я-то хорошо знаю это твое выражение, Нэнси Дрю, хотя бы потому, что сама же его и придумала. – Она окинула взглядом ресторанчик. – Так, и кто у нас сегодня в роли подозреваемого?

Я одержима всякими загадками и тайнами. Детективы, преступления и их расследование для меня то же самое, что валерьянка для кошки.

Когда мне было поменьше годков, Мона соорудила для меня картотеку в стиле «нуар», чтобы я могла на винтажной печатной машинке «Смит Корона» вести учет находящихся в моем производстве расследований о деяниях соседей. Дело о пропаже у мистера Эйбернети мусорного контейнера? Раскрыто. Дело о разбитых уличных фонарях на Игл Харбор Драйв? Раскрыто, материалы переданы городским властям.

Дело о том, почему обеспеченная девушка из породы ботаников решила пофлиртовать с прекрасным незнакомцем, бесконечно далеким от ее круга?

Застопорилось и не продвинулось ни на йоту.

Доведись мне составить на себя досье, выглядело бы оно примерно так.

Подозреваемая: Берди Линдберг

Возраст: 18

Состояние здоровья: 1) проблемы со сном, по всей видимости унаследованные от дедушки; 2) патологический страх перед больницами; 3) нездоровое пристрастие к чтению; 4) не исключена болезненная тяга к просмотру старых серий «Коломбо», «Убийств в Мидсомере» и «Леди-детектива мисс Фрайни Фишер»

Индивидуальные особенности: робкая, но любопытная. Подчас малодушная. Дотошна в деталях. Потрясающе наблюдательна

Краткие сведения: мать залетела от никому не известного парня в бунтарском возрасте семнадцати лет, немало разочаровав родителей, живших вместе с ней в захолустном городке. После чего бросила школу, оставила сонный дом своего детства на острове Бейнбридж и вместе с Моной Риверой, которая с младых ногтей была ее лучшей подругой, перебралась на другую сторону залива Эллиотт и обосновалась в Сиэтле. Берди подруги растили вместе, пока ее мать скоропостижно не скончалась, когда девочке было десять лет. После этого бабушка с дедушкой взяли ее к себе в Бейнбридж и вместо школы дали домашнее образование, в результате чего в душе подозреваемой поселилось острое чувство одиночества, а заодно развилось поразительное любопытство по отношению ко всему, чего ей не хватало в жизни. Единственным спасением для нее стала Мона Ривера, переехавшая обратно на остров, чтобы быть ближе к юной Берди. Когда полгода назад строгая бабушка девушки скончалась от той же сердечной патологии, которая свела в могилу ее мать, она конечно же опечалилась, но, с другой стороны, испытала облегчение – дедушка наконец осознал, что ей уже восемнадцать, что она не может вечно жить узницей этого острова, разрешил ей поехать в Сиэтл и впервые в жизни найти работу. Явно злоупотребив вновь обретенной свободой, подозреваемая тут же совершила ряд развратных, похотливых действий с парнем, которого повстречала в «Лунном свете» после первого же собеседования при приеме на работу

– На сегодня все подозреваемые отменяются, – сказала я тете Моне, отодвигая тарелку с кружевными картофельными оладьями, до неприличия залитыми кетчупом, – сегодня всякие бездельники, гопники и мошенники в «Лунный свет» даже носа не кажут. Что совсем неплохо, потому как мне скоро заступать на смену.

Она покачала головой:

– Не торопись. Если никакой подозрительной активности не наблюдается, если первая ночная смена тебя совсем не тревожит, то что тогда, скажи на милость, с тобой происходит?

Я застонала, положила голову на стол, прильнув щекой к холодному пластику, и уставилась в огромное, испещренное каплями дождя окно. Там по тротуару в сумеречной мороси и под светом фонарей носились прохожие. Серый май вскоре сменится июньским унынием, которое принесет с собой еще больше дождей и окончательно затянет тучами небо, пока в Сиэтл не придет настоящее лето.

– Мне довелось сделать одну глупость, – призналась я, – и теперь никак не удается выбросить ее из головы.

Порхавшие шмелями ногти нежно убрали с моего лба прядку каштановых волос с пепельным отливом, подальше от замызганного кетчупом края тарелки с недоеденными оладушками, и заложили ее за цветок лилии у меня за ухом.

– Может, все не так плохо? Давай выкладывай.

Я пару раз протяжно вздохнула и буркнула:

– Мне повстречался один парень.

– О-хо-хо, – прошептала она, – парень, говоришь? Подлинный представитель рода человеческого?

– Может быть. Он настоящий красавец и поэтому вполне может оказаться космическим пришельцем, клоном или каким-нибудь андроидом.

– Хм… сексуальный робот в обличье парня… – промурлыкала она. – А ну-ка рассказывай, да чтобы все без утайки.

– А нечего особо рассказывать. Ему девятнадцать, он на год старше меня. А еще он волшебник.

– Волшебник – в смысле, фокусник из Лас-Вегаса или Гарри Поттер? – спросила она.

Я тихо хихикнула:

– В смысле, показывал карточные трюки и незаметно подложил салфетку с номером телефона в книгу, которую я читала.

– Погоди-ка. Ты что же, встретила его здесь? В этом ресторанчике?

Вместо ответа я подняла вверх расслабленный кулак и кивнула им в знак согласия, будто головой.

– Это в прошлом месяце? После собеседования при приеме на работу?

– Ага, когда в библиотеке появилась вакансия на неполный рабочий день и меня позвали на собеседование.

Я ничуть не сомневалась, что эта работа у меня в кармане, но… мне ее так никто и не дал. А когда спустя какое-то время я поняла, что эта моя неуместная уверенность стала одним из факторов, которые подтолкнули меня увлечься «этим парнем» в тот день, который так и не стал судьбоносным, на душе стало еще тягостнее.

– И ты мне даже ничего не сказала? – спросила тетя Мона. – Берди! Ты же знаешь, больше всего на свете я обожаю любовные драмы. Всю твою жизнь жду, когда ты поведаешь мне какой-нибудь романтический хит из жизни молодежи, который вознесет меня на вершину экстаза, а ты мне даже ничего не сказала?

– Пожалуй, именно поэтому и не сказала.

Она притворно ахнула:

– Ну ладно, справедливо. Но теперь ты свой секрет выболтала и вполне можешь рассказать мне об этом сексуальном котеночке… мяу.

– Во-первых, он парень, а не робот и не котеночек. А вел себя – сама прелесть и очарование.

– Давай дальше, – сказала она.

– Показал мне пару карточных фокусов. Я горела энтузиазмом по поводу этой работы в библиотеке. Шел проливной дождь, и он спросил меня, не хочу ли я сходить в «Египтянин» посмотреть какой-нибудь инди-фильм. Я ответила, что никогда не была в «Египтянине», на что он сказал, что тот располагается в масонском храме, о котором я даже понятия не имею. А ты знаешь? Это, наверное…

– Берди! – в отчаянии воскликнула тетя Мона. – Что дальше было?

Из моей груди вырвался тяжкий вздох. Щека прилипла к пластиковой поверхности.

– Мы под дождем побежали к его машине, припаркованной за ресторанчиком, вокруг, считай, никого не было, а потом… в общем, сама знаешь…

– О боже. Только не это.

– Оно и есть.

– Только не говори мне, что вы забыли о презервативах.

Я подняла голову и испуганно оглядела ресторанчик:

– Ты не могла бы немного сбавить тон?

– Презервативы, Берди, вы ими пользовались или нет? – чересчур громким шепотом произнесла она.

Я посмотрела по сторонам, желая убедиться, что в поле зрения нигде нет миссис Пэтти. Или кого-нибудь из ее племянников либо племянниц. Их у нее была дюжина, с парочкой я ходила в школу, когда была еще совсем девчонкой.

– Неужели ты в самом деле думаешь, что я, дитя незащищенного подросткового секса, чья мать умерла после второй беременности, что я, девушка, которой тысячу раз пришлось выслушать наставления о безопасном сексе в исполнении бывшей опекунши…

– Один раз став опекуном, потом остаешься им всю жизнь. Я, Берди, никогда и ни в чем не стану для тебя «бывшей».

– Ну хорошо, в исполнении тетушки, которая в душе продолжает считать себя моей опекуншей…

– Так-то лучше…

– Я просто хочу сказать, что… да… конечно… С этим как раз проблем не было.

– А с чем были? Он что, оказался козлом? Ты от него что-нибудь подцепила?

– Так, стоп. Ничего такого. Просто я… испугалась… и смутилась.

На какой-то момент меня без остатка затопила волна блаженства. Этот забавный юный красавец меня целовал, я отвечала ему тем же, попутно гадая, а не лучше ли нам вместо кино перебраться на заднее сиденье. Сама не знаю, о чем тогда думала. Скорее всего, вообще ни о чем, и именно в этом заключалась проблема. Потому что, когда мы действительно перебрались назад и стали расстегивать друг на дружке одежду, все случилось слишком уж быстро. В самый разгар действа ко мне вернулась пугающая способность к здравомыслию. Я его не знала. В том смысле, что он для меня был совсем чужой. Не знала ни где сей новый знакомец живет, ни в какой вырос семье. Не ведала о нем ну ничегошеньки.

Поэтому, когда все закончилось, я пулей убежала.

Смылась, как преступник после неудачного ограбления банка.

После чего отправилась на терминал, села на паром и больше сюда не возвращалась.

– Вот хрень, – сочувственно протянула Мона, хотя я, помимо прочего, точно уловила в ее голосе облегчение. – А он?.. То есть… он что, от этого расстроился?

Я покачала головой и с отсутствующим видом поменяла местами перечницу и солонку.

– Он окликнул меня по имени. Мой поступок, по-видимому, его озадачил. Все случилось так быстро…

– Может, даже слишком?

– Нет, ты не подумай, он не лез напролом и все такое. Наоборот, был очень даже мил, а я оказалась такой никчемной.

Мона недовольно заворчала и подняла три пальца, пародируя скаутское приветствие:

– Клянусь честью… Ну что же ты, давай говори.

– Слушай, ты можешь вести себя как взрослый человек?

– Я хочу помочь повзрослеть тебе. Повтори нашу клятву, Верди.

Я подняла в приветствии руку:

– Я, дерзкая девчонка и бесстрашная дама, клянусь честью прилагать максимум усилий, чтобы никогда не лгать себе, проявлять доброту по отношению к окружающим и никогда не обращать внимания на всякую постылую хрень.

Моя бабушка, когда еще была жива, категорически запрещала ругаться, богохульствовать и произносить любые слова, свидетельствующие о том, что под крышей ее дома созрел бунт. Подлаживаться под ее правила после смерти мамы было ой как несладко, и тетя Мона помогла мне пережить этот этап, придумав клятву Бесстрашной Дамы… попутно тайком научив меня, десятилетнюю девчонку, дюжине выражений со словом «хрен».

С бабушкой тетя Мона не ладила.

Удовлетворившись моей клятвой, она опустила руку:

– Я знаю, как тебе трудно сближаться с людьми, знаю, сколько вас с Элеанор разделяло противоречий, но она все равно была твоя бабушка, а потеря близкого человека всегда оборачивается болью. Сейчас тебе может казаться, что тебя бросили все, кого ты любишь, но это не так. Не так, потому что рядом с тобой я. А будут и другие. Тебе нужно лишь их к себе подпустить.

– Тетя Мона… – начала я, не желая в эту минуту ни о чем таком говорить.

– Я лишь хочу сказать, что ты не сделала ровным счетом ничего плохого. И если этот парень действительно такой потрясающий, как ты говоришь, то будь у него второй шанс, он, может, и понял бы, почему в тот раз у вас так все закончилось. Он, говоришь, оставил тебе телефон? Может, тогда ему стоит позвонить?

– Когда ноги понесли меня прочь, номер, наверное, выпал из моей книги, – солгала я, качая головой.

Потому что на самом деле выбросила его в тот день за борт парома по дороге домой, лопаясь от злости на себя за то, что натворила.

– Впрочем, может, оно и к лучшему. Что бы я ему сказала? Прости, что дала от тебя деру, как какая-то полоумная?

– Но ты хотя бы не жалеешь, что сбежала от него?

Я и сама не знала. Но это не имело никакого значения. Скорей всего, я никогда его больше не увижу. И это хорошо. Одно дело произносить клятву Бесстрашной Дамы и совсем другое – соответствовать ей в жизни. Вполне возможно, что мне, перед тем как принимать вызов в виде свидания, следовало приобрести какой-никакой опыт существования в реальном мире. А теперь, похоже, неплохо бы нацепить на нос очки детектива и попытаться понять, где была допущена ошибка.

Но после всех сериалов, которые я с таким увлечением смотрела, мне давно следовало знать, что сыщики никогда не расследуют собственных преступлений.

2

«Я переживаю. В том смысле, что мне не дают покоя всякие мелочи».

Коломбо, «Выкуп за мертвеца» (1971)

«Каскадия» представляла собой историческую кирпичную пятиэтажку, расположенную прямо на берегу на углу Первой авеню в центре Сиэтла. Ее возвели в 1920-х годах, впоследствии превратили в роскошный отель, который со временем стал настоящей достопримечательностью, а недавно реконструировали, с одной стороны, всячески подчеркнув северо-западные, тихоокеанские корни, с другой – не забыв снабдить самыми современными прелестями – по крайней мере, если верить страничке в Интернете.

Именно здесь мне и предстояло работать.

Непритязательный вход в заведение расположился под аркой, укрывшей своей тенью тротуар. А под этой самой аркой, прислонившись к припаркованному на обочине отельному мини-вэну, стоял портье в зеленой униформе – коренной американец на пару лет старше меня. Когда я подошла ближе, он, ошибочно приняв меня за постоялицу, выпрямился, отворил отделанную золотом створку двери и сказал:

– Добрый вечер, мисс.

– Мне здесь работать, – ответила я, – сегодня первая смена. Берди Линдберг.

– Ой… А я Джозеф.

Он выпустил дверь, которая тут же захлопнулась, окинул меня быстрым, но пристальным взглядом, а когда тот упал на бело-розовую лилию у меня над ухом, его глаза на миг озарились светом.

– Я так понимаю, ты Летучая мышь, верно?

– Я ночной администратор.

– Тогда точно Летучая мышь, – с улыбкой молвил он.

Ну да, теперь я вспомнила. Мелинда была ночным менеджером, а членов ее команды полуночников называли Летучими мышами. Мои обязанности сводились к тому, чтобы торчать в ночную смену на ресепшене и запускать после полуночи программу, сводившую в таблицу все счета за номера, указывая, какие из них оплачены, а какие нет. Платили мне за это чуть больше минимальной ставки.

– Инструктаж прошла? – спросил Джозеф.

– На той неделе, – ответила я, – под руководством Роксаны, правда, днем. Надеялась, что достанутся дневные смены, но вакантными оказались только ночные.

– Это потому, что они почти всегда вакантные. Работать по ночам соглашаются разве что студенты да подлинные лунатики. Ну, или у кого нет другого выхода.

– Для меня это первая работа, – признала я.

– Ну что ж, тогда добро пожаловать в нашу команду полуночников, Верди, – с улыбкой молвил он и открыл передо мной золоченую дверь отеля, – постарайся не уснуть. В комнате отдыха всегда найдешь бесплатный кофе.

В чем, в чем, а в дополнительной дозе кофеина мои нервы сейчас нуждались в самую последнюю очередь, тем более что меня никак нельзя отнести к числу фанатов этого напитка. Я поблагодарила его, резко выдохнула и переступила порог.

Тихоокеанский стиль «Каскадии» и ее винтажный гламур ослепили меня, в точности как в тот раз, когда я впервые оказалась в этом вестибюле. До такой степени, что мне даже понадобилось некоторое время, дабы осознать, насколько иначе здесь все выглядело ночью. Ни тебе постоянного цоканья каблучков по выложенному паркетом из земляничного дерева полу, ни дуэльного перезвона двух украшенных золотом лифтов у входа с фирменным оранжевым узором на дверях. И ни одного туриста, уткнувшего нос в огромный аквариум вестибюля, давший приют гигантскому тихоокеанскому осьминогу по имени Октавия – наверняка лучшему созданию во всем отеле.

Пока я шествовала мимо залитого мягким светом чана, пристроившегося под вереницей покрытых краской каноэ, подвешенных к верхнему ярусу, из динамиков в холле лился тихий джаз. Направляясь на ночь в свой номер, продефилировала хорошо одетая пара, на мягком кожаном диване остался сидеть лишь одинокий бизнесмен, пялившийся в монитор ноутбука.

Мысль о том, что любой из этих постояльцев может оказаться знаменитостью или важной шишкой, вызывала волнение. Во время своего мирового турне здесь вместе с мужем останавливалась Агата Кристи. В зале для танцев президент Франклин Рузвельт когда-то провел тайное собрание с целью сбора пожертвований и произнес речь. Звезды рока, президенты, гангстеры – «Каскадия» всем им давала приют.

Отель даже мог похвастаться собственной историей о загадочном убийстве: в 1938 году в номере на пятом этаже нашла свою смерть любимая многими голливудская старлетка Типи Тэлбот. Власти подозревали умышленное убийство, но никаких доказательств так и не нашли. Таинственная гибель актрисы долго красовалась на первых полосах газет по всей стране. Как знать, может, я в одну из своих ночных смен обнаружу какие-нибудь новые улики.

Ведь здесь могло случиться что угодно!

Я чувствовала, что мне крупно повезло. Треп с тетей Моной о «том парне» постепенно растворялся в прошлом. На свете не было ничего, что могло бы испортить этот миг. Да и потом, надо было приступать к работе.

Поскольку на ресепшене никого не оказалось, я направилась прямиком к расположенному за ним коридору, скрытому от посторонних глаз, который вел в служебные помещения. В комнате отдыха для персонала на потрепанном диване одиноко сидела горничная и, закрыв глаза, смотрела телевизор. Я поспешила в женскую раздевалку, положила свою сумочку в отведенный мне шкафчик, влезла в гостиничный блейзер цвета зеленой листвы, приколола к нагрудному карману беджик с моим выбитым золотом именем и вернулась в комнату отдыха, готовая заступить на вахту.

Во время инструктажа меня предупредили не являться на работу слишком рано. Но и не опаздывать. В пунктуальности этот отель явно не уступал Златовласке, предпочитавшей, чтобы кашу ей подавали только в урочный час. Но пока я стояла перед старомодными табельными часами, размышляя, стоит ли воспользоваться той же картой учета рабочего времени, которую мне выдали во время тренинга, за моей спиной зацокали каблучки, а в попкорновый аромат, намертво въевшийся в комнату отдыха для персонала, победоносно ворвался запах шоколадного лосьона. Повернувшись, я увидела перед собой менеджера ночной смены, которая колыхала непомерным животом женщины на последнем сроке беременности, балансируя на безумно высоченных каблуках.

– Я – Мелинда Пеппес, – сказала она, протянув для пожатия руку.

Ее черные волосы были стянуты на затылке в тугой пучок из числа тех, что обожают носить стюардессы, из-за которого она производила впечатление женщины, сотканной сплошь из профессионализма и правил. Залегшие под глазами черные круги свидетельствовали о постоянном недосыпе – не исключено от того, что она ждала ребенка.

– Э-э-э… Верди Линдберг, – сказала я. – Новый дежурный ночной администратор.

Она кивнула:

– Ты не явилась на сбор смены, который я прошлой ночью внесла в график.

В груди полыхнул приступ паники. Я бросила на график обезумевший взгляд и пролепетала:

– Я ничего о сборе не знала. Извините, пожалуйста. В жизни никогда никуда не опаздываю… но Роксана не говорила об изменениях в графике смен. Последний раз я была у нее на инструктаже в…

Мелинда подняла руку:

– Не переживай, все в порядке. Просто вчера вечером у нас в вестибюле случился инцидент с участием движения в защиту животных. Я довожу это до твоего сведения, но на будущее тебе в выходной лучше звонить сюда и просить кого-нибудь проверять график, чтобы наверняка не пропустить какое-нибудь собрание.

– Хорошо, – ответила я, – извините еще раз, мэм.

– Мне тридцать лет, – сказала она, – поэтому для «мэм» еще рановато. Зови меня просто Мелиндой. Пойдем, представлю тебя остальным Летучим мышам.

Она махнула рукой, приглашая следовать за ней, и по очереди представила другим «полуночникам» – кухня, хозяйственные службы, охрана… Большинство имен я слышала впервые, но благодаря дотошности в деталях разложила их по полочкам, пока мы шагали в вестибюль, а заодно составила мысленную картину их лиц и отведенных им ролей.

– Полагаю, во время тренинга тебя проинструктировали по поводу осьминога Октавии, – сказала Мелинда, показав подбородком на огромный аквариум, где красный цефалопод присосался к стеклу двумя щупальцами.

Компанию ему составляли яркие кораллы, несколько декоративных каменных пещер и пара морских звезд.

– Если спросит кто-нибудь из постояльцев, говори, что Октавию спасли в заливе Пьюджет-Саунд после того, как ей гребным винтом корабля серьезно повредило щупальце. И заверяй, что ради заботы о ней мы специально держим в штате биолога.

– Неужели правда?

Мелинда провела пальцем по экрану планшета:

– Так следует говорить гостям. На самом деле мы постоянно на связи с биологом из океанариума Сиэтла, который консультирует нас каждый раз, когда требуется помощь. Но в разговоре с постояльцами в подобные подробности вникать не стоит. На сборе смены я это уже говорила, теперь повторю и тебе – если в вестибюле появится кто-нибудь из ОЗЖС, немедленно звони мне.

– ОЗЖС?

– Общество по защите животных Сиэтла, – расшифровала она, огибая стойку администратора, – вчера они заявились сюда со своими лозунгами и устроили грандиозный скандал, обвинив нас в убийстве золотой рыбки и издевательстве над девочкой-осьминогом, которую мы, видите ли, содержим в неволе.

Мелинда махнула рукой на вереницу круглых аквариумов, выстроившихся за стойкой администратора. В каждом из них плавала оранжевая золотая рыбка, которую могли взять напрокат гости, желавшие, чтобы она составила им в номере компанию. Помимо прочего, в мои обязанности входило кормить в полночь оставшихся не у дел рыбок и заполнять небольшие карточки с именами питомцев. Когда мне сообщили эту новость, она стала хрестоматийной изюминкой на торте, потому как дома я давно привыкла держать рыбок.

– Задумка с золотыми рыбками, надо полагать, пользуется огромным успехом, – сказала я.

На инструктаже мне говорили, что семьи их буквально обожают. После заселения ребятишки могли выбрать одну рыбку, и тогда кто-то из обслуги затаскивал аквариум с избранницей в номер.

– Так оно и есть, – подтвердила Мелинда, – никаких рыбок никто не убивает. Иногда на них нападает какая-нибудь болезнь, в иные разы очередной возбужденный ребенок может выловить из аквариума его обитательницу или плеснуть в воду апельсинового сока… Поэтому время от времени нам конечно же приходится их терять. Но потехи ради их никто не убивает. Да и потом, золотые рыбки в любом случае долго не живут.

Я знала наверняка, что это не так, но ничего такого, разумеется, не сказала.

– Что касается Октавии, то она обитает в изготовленном по спецзаказу аквариуме стоимостью в полмиллиона долларов, – продолжала Мелинда, – и местные жители, и туристы ее буквально обожают, и в компании подружек, морских звезд, она чувствует себя на вершине счастья. Каждая Октавия содержится у нас год – осенью мы выпускаем ее в залив Саунд, а сами ловим другую.

– Постойте, как это?

– Они и живут-то год или около того. Поэтому по прошествии этого срока их приходится отправлять «на пенсию» и отлавливать молодых. Но если постояльцы проявят в этом вопросе настойчивость, скажешь, что нынешняя Октавия – отпрыск предыдущей. Ну а если кому-то не понравится, как мы здесь все устроили, отсылай ко мне – с такими я говорю сама. Поняла?

– От и до, – ответила я, хотя эти сведения мне совсем не понравились, но, поскольку для Мелинды это явно была больная тема, обрадовалась возможности закруглить рыбный вопрос и направилась к входной двери, где ей предстояло представить меня трем оставшимся «полуночникам».

С одним из них – Джозефом – мы уже встречались. Как оказалось, он не только приглядывал за дверью, но также исполнял обязанности носильщика и посыльного каждый раз, когда постояльцам требовалось отнести багаж или забрать с подземной парковки машину – до самого окончания смены Летучих мышей, когда на утреннюю вахту заступала команда Петухов.

Рядом с Джозефом стоял студенческого возраста здоровяк по имени Чак, громогласный и малоприятный секьюрити, трудившийся под началом начальника охраны мистера Кеннета.

– Как жизнь, мамзель?

– Окажи любезность, воздержись от использования этого словечка, – возмущенно заявила Мелинда, – оно может означать совсем не то, что ты думаешь.

– Но это же просто «девушка», только по-французски, – возразил Чак, чавкая во рту жевачкой, – ласкательное обращение. А почему у нее на беджике не имя, а прозвище?

Я опустила на бирку глаза:

– Меня действительно зовут Верди.

– Мама назвала тебя Верди? Она у тебя что, хиппи?

– Она умерла.

– Блин! – смутился Чак. – Опять херню сморозил.

– Соблаговоли воздержаться на работе от бранных словечек, – устало молвила Мелинда.

Он ее напрочь проигнорировал.

– Значит, Верди. Сдохнуть мне на этом месте, если ты знаешь, что наш Джозеф – потомок вождя племени Сиэтла, – поставил меня в известность Чак.

Джозеф тяжело вздохнул и отбросил с глаз прядь темных волос.

– Моя семья из Пуйаллапа, это где Такома. Совершенно другое племя.

– Да какая разница? Главное, скормить это дерьмо клиентам, – с ухмылкой сказал Чак. – Верно я говорю, босс?

Теперь уже Мелинда проигнорировала его самого.

– А это наш водитель, – сказала она мне.

Когда она махнула рукой, дабы привлечь внимание парня моего возраста, в нос тут же ударил запах ее шоколадного лосьона. Энергичный и худой, шофер стоял по другую сторону гостиничного мини-вэна и весело трепался с каким-то таксистом, напрочь не замечая Мелинду.

– Он наполовину глухой, – изрек Чак, – думаю, это просто здорово – можно плевать на любого, с кем не хочешь знаться.

– Просто у него дефект слуха, – тихо поправила его Мелинда, – поэтому в общении с ним порой приходится проявлять терпение.

Джозеф пронзительно свистнул сквозь зубы. Водитель мини-вэна на прощание махнул таксисту рукой и поспешил к нам, размашисто шагая стройными ногами, опустив голову и засунув руки глубоко в карманы застегнутой доверху зеленой штормовки из тех, что носили некоторые сотрудники отеля. У него были темные, короткие волосы… Хотя нет, постойте. Длинные. Даже очень длинные волосы, стянутые на макушке в хипстерско-самурайский пучок.

Хм…

Сердце в груди замолотило с бешеной силой.

Человек говорит, что «чувствует что-либо нутром», только потому, что наш мозг постоянно получает информацию от тела. Например, нос чует дым – и мозг говорит нам проваливать из этого дома как можно быстрее. В тот момент тело велело мне остановиться, упасть на землю и откатиться. Но неповоротливому уму понадобилось некоторое время, дабы понять почему.

– Это наш ночной водитель мини-вэна, – произнесла Мелинда, когда он подошел ближе, – Дэниэл Аоки. А это Берди, наш новый ночной администратор.

Подняв голову, шофер широко распахнул глаза и прошептал:

– Вот бл…

Мышцы моего тела – все до единой – окаменели.

Это лицо я знала. И не только лицо, но и многое другое.

Передо мной стоял тот самый парень, которого я встретила в ресторанчике.

3

«Мужчины. Жить без них не могу.

Их нельзя рубить топором».

Фрайни Фишер, «Леди-детектив мисс Фрайни Фишер» (2015)

Обалдеть и не встать!

Я пыталась переварить происходящее, но могла лишь тупо смотреть перед собой и задаваться вопросом, не приснился ли мне скверный сон. И на всякий случай даже проделала трюк, которому меня научил дедушка, – тайком сосчитала пальцы. Если хочется проверить, спишь ты или нет, то поглядеть на руки в самый раз, ведь в объятиях Морфея они порой непомерно вытягиваются, как у космических пришельцев, а в иные разы не сходится их количество. В ту минуту все оказалось как надо. Пять пальцев. И ничего инопланетного.

Нет, я не спала и все это происходило со мной наяву.

Ну хорошо. Глубокий вдох. Я могла и обознаться. Это вполне мог оказаться совсем другой человек, только похожий на него. Вдруг близнец? Я пригляделась внимательнее. Широкое серебряное кольцо на среднем пальце. Крохотный шрам в виде буквы V на щеке. А на голове – прядь волос, опускающаяся на грудь, в миллион раз длиннее, чем у меня.

Нет, ошибки быть не может, это он.

Когда он меня узнал, его лицо озарилось радостью, но от этого только стало неизмеримо хуже. Ах, и эта его улыбка – непринужденная и искренняя. От нее, такой лучезарной и широкой, тут же приподнялись острые углы скул, а карие глаза задорно прищурились. В ресторанчике меня в нем тогда привлекли именно добродушие и открытость. До этого мне еще не доводилось встречать людей, которые так хорошо ладили бы как с собой, так и с окружающими, которые отличались бы столь неподдельной веселостью.

Этого просто не могло быть. Он стоял прямо передо мной, теперь у него были имя и фамилия: Дэниэл Аоки. Я вполне могла бы обойтись и без него. Этому парню полагалось и далее оставаться моей личной, вполне простительной ошибкой, но уж никак не становиться коллегой!

– Мы называем его Иисусом, – сказал Чак, – стоит тебе увидеть его с распущенными волосами, как ты сразу поймешь почему. Гостям он такие фокусы показывает – ничуть не хуже превращения воды в вино. – Чак повернулся к Дэниэлу и спросил: – А как будет Иисус на японском?

– Понятия не имею, – ответил водитель, – я на этом языке не говорю.

– Зато говорит твоя мать, так? – гнул свое Чак.

– Разве твоя мать не из Спокана? – спросил Дэниэла Джозеф.

– Да, она действительно там родилась и выросла, – сказал Дэниэл, не обращая внимание на бесцеремонные высказывания Чака.

Вполне возможно, что у него против них выработался иммунитет. А может, он, подобно мне самой, сейчас взвешивал наши шансы сработаться, а попутно размышлял над тем, как вообще все могло так получиться. Мне жуть как хотелось, чтобы он перестал на меня так смотреть.

– Что-то я не понял, вы что, знакомы? – спросил Чак, когда повисла неловкая пауза.

Мы с Дэниэлом ответили одновременно:

– Нет, – сказала я.

– Да, – произнес он, но когда все на нас уставились, тут же поправился: – То есть нет. Как бы вам сказать… понимаете…

– Мы пару раз пересекались в городе, – быстро вставила я.

Джозеф бросил взгляд на лилию у меня за ухом.

– Ну чума! Это что же, твоя цветочница, да? – прошептал он Дэниэлу и ткнул его тыльной стороной ладони в грудь, отчего тот передернулся.

У меня перехватило дух.

О боже. О боже, о боже, о боже. Не может быть.

Я что же, залилась краской? Похоже, что да. Либо меня разбил паралич. В обезумевшем мозгу тут же пронеслось сразу несколько сценариев. С неизменным участием Дэниэла, который по дружбе хвастливо обо всем растрепал Джозефу и Чаку, выставив меня перед ними этакой курьезной победой. Или же девицей с кучей тараканов в голове, у которой съехала крыша, отчего она пустилась наутек. Я что, уже заработала здесь себе репутацию? В САМОМ ДЕЛЕ?

Послышался шепот. Дэниэл, похоже, прошипел Джозефу «заткнуть гнусную пасть», на что тот, скривившись, ответил: «Вот дерьмо».

Оно и правда. Действительно дерьмо – огромная, вонючая куча.

– Ладно, – обратилась ко мне Мелинда, – теперь вам придется видеться каждую ночь, ведь Дэниэл обязан сообщать тебе сведения о своих перемещениях, которые ты обязана вносить в компьютер.

– Какие сведения? – спросила я, пытаясь привести мозги в действие.

Как же мне хотелось, чтобы он перестал так на меня смотреть.

– Когда уехал, когда приехал, – ответила Мелинда, – куда и кого отвез либо привез. Тебе эту информацию следует вносить в компьютерную систему отеля. Но поскольку мы все же не трансферная служба аэропорта, всем, кто в два часа ночи попросит тебя «по-быстрому» свозить его в банк, будешь отвечать, что можешь вызвать ему такси.

– Исключение составляет лишь пятый этаж, – поправил ее Дэниэл, пока я глядела куда угодно, лишь бы не ему в лицо, – там у нас ВИП-номера.

– Постояльцы пятого все такие: «Ах, ох, я забыла купить племяннице рождественский подарок», – насмешливо бросил Чак, притворно вытирая слезы, – или «Мне нужно особое вино такого-то года, которое можно купить у одного торговца деликатесными фруктами на противоположном конце города, иначе мой день рождения будет безнадежно испорчен». Ты даже представить себе не можешь, о чем они иногда просят…

Это, вполне естественно, были далеко не те же самые слова, которые на тренинге говорила мне Роксана о необходимости «из кожи вон лезть, дабы у наших гостей было побольше незабываемых моментов, и относиться к ним как к членам семьи».

– Будь любезен, зайди перед перерывом ко мне в кабинет, – сказала Мелинда Чаку.

И не успел он даже что-то возразить, как она уже извинилась и повела меня обратно в отель. После встречи с Дэниэлом я была так потрясена, что едва поспевала за ее ногами на высоченных каблуках.

Несмотря на опасный, зашкаливающий уровень паники, затопившей мой мозг, я была вынуждена тут же переключиться на другую передачу и сосредоточиться собственно на работе – мы с Мелиндой как раз подошли к стойке администратора, за которой сидела девушка вечерней смены, задержавшаяся помочь мне освоиться и только что вернувшаяся с «перерыва для сохранения психического здоровья». Она стремительно просветила меня в отношении сколь-нибудь значимых вопросов касательно нынешних гостей, напомнила покормить золотых рыбок, убедилась, что на инструктаже меня научили пользоваться системой бронирования, а потом – фьюить! – отметила время ухода с работы и убежала, оставив меня в гордом одиночестве.

В вестибюле роскошного отеля.

Ночью.

В первую смену моей первой настоящей работы.

В компании с моим величайшим унижением, которое сейчас стояло на улице у входа.

Когда первоначальное потрясение немного пошло на убыль, до меня вдруг дошло, что какая-то потайная частичка моей души была рада вновь его увидеть. Можно даже сказать, ликовала. Если бы я и в самом деле была бесстрашной дамой, а не мямлей из числа девиц, которые на танцах всегда остаются без кавалера, то наверняка набралась бы храбрости и, последовав совету тети Моны, попыталась с ним поговорить. Извиниться, что сбежала. Объяснить, что наше поведение в тот день для меня отнюдь не является нормой. Но чем дальше тянулась смена, чем дольше я не предпринимала попыток с ним увидеться, тем больше крепла моя уверенность в том, что ему мои объяснения, вероятно, ни к чему.

Доведись мне составить него досье, выглядело бы оно примерно так.

Подозреваемый: Дэниэл Аоки

Возраст: 19

Род занятий: ночной водитель гостиничного мини-вэна

Состояние здоровья: 1) глухой на одно ухо; 2) выглядит настолько обалденно, что неизменно привлекает к себе взоры окружающих; 3) обладает изумительной улыбкой; 4) хорошо целуется; 5) обладает хорошими руками; 6) обладает руками не просто хорошими, а хорошими на редкость

Индивидуальные особенности: знает целую кучу карточных фокусов, обожает выступать перед публикой.

Веселый. Общительный, может, даже слишком, если разболтал коллеге о своих похождениях

Краткие сведения: нуждаются в изучении

Стараясь выбросить из головы мысли о Дэниэле, я нацепила жизнерадостное лицо и взялась за работу, которая потекла ко мне тоненьким ручейком, столь же ласковым, что и выложенный камнями водопад у стены за стойкой администратора. Помогла постоялице отыскать туалет на первом этаже. Подсказала другому пароль от вай-фая. Перенаправила на кухню звонок с заказом еды в номер.

Ты гляди. У меня и правда все получалось. Я работаю! Как самый настоящий человек! Кто он такой, этот Дэниэл? Это же было месяц назад. Кому тогда было дело до того, что он здесь работает? Уж мне-то точно не было. Так что здесь даже дело заводить не стоит.

Все шло просто великолепно. До того момента, пока какой-то бизнесмен, которому предстоял ночной перелет, не затребовал из отельного гаража свою машину, после чего мне пришлось запросить по рации «полуночников», дежуривших на улице у входа. Ответил, слава богу, Джозеф. Бизнесмен, пока его автомобиль не подали к входу, бездельничал, развалившись в вестибюле на диване. А потом вдруг появился Дэниэл – промчался мимо золоченых лифтов, подошел к постояльцу и сообщил, что его машина готова. Бизнесмен покатил чемодан на колесиках со своей поклажей, и вестибюль опять опустел.

Ну или почти. Если не считать Дэниэла, который как раз направился к ресепшену.

Я запаниковала, желая нырнуть куда-то вниз. Но он меня уже увидел.

– Столько пивнушек разбросано по всему миру, а она выбирает мою, – произнес он, сверкнув той самой глупо-сексуальной улыбкой, которая при первой нашей встрече доставила мне столько проблем.

Шок от того, что я его вновь увидела, уже прошел, но организм на это обстоятельство по-прежнему реагировал бурно. Дергался пульс. Путались в голове мысли. Нервно подрагивали пальцы. Я вряд ли смогла бы сказать, что было тому причиной – паника или влечение, но при этом я страх как не хотела показывать, до какой степени он меня впечатлял, и поэтому склонилась над столом и выровняла вереницу картонных подставок для карт-ключей от номеров… и приложила максимум усилий, чтобы мой голос прозвучал равнодушно:

– А поговорка «мир тесен» и впрямь правдива.

– Что? – спросил он.

– В смысле «что»? – выпрямилась я.

– Я не расслышал, – ответил он и постучал пальцем по правому уху, – я на него глуховат, поэтому иногда порой пропускаю слова и фразы.

Во время нашей первой встречи в том ресторанчике он об этом упомянуть забыл, поэтому сейчас я понятия не имела, что на это сказать. Однако мое молчание его никоим образом не расстроило.

– Это случилось пару лет назад, когда я еще был маленький и глупый. Хотя если честно, то и сейчас не поумнел, – с робкой улыбкой сказал он. – Странные штуки порой откалывает этот пространственный слух. Порой не могу расслышать в разговоре целые предложения, но в другие разы улавливаю специфичные звуки даже с большого расстояния. Например, когда ты говоришь здесь с постояльцами, слышу на улице сквозь открытую дверь твой голос через весь вестибюль.

– Мой голос?

– Ясно, как звоночек, – кивнул он, – все зависит от тона звука. А у тебя голос высокий, как собачий свисток.

– Как собачий свисток? – бестолково повторила я, окончательно придя в замешательство.

Между нами повисла пауза, нарушаемая лишь журчанием водопада.

– Ладно! – сказал он. – В смысле, охренеть! Чума, да и только. Странно, правда.

– Не без этого, – признала я.

Может, извиниться, что я от него убежала? Может, попытаться все объяснить? Обсуждать наши дела здесь, в этом вестибюле, где каждое слово отдается эхом, было как-то тревожно. А что, если Мелинда слушает наши разговоры у себя в кабинете? Откуда мне знать, может, они здесь и правда такими вещами занимаются?

Из гостиничных динамиков лились дуэтом голоса Эллы Фитцджеральд и Луи Армстронга. Я попыталась сосредоточиться на проблемах в их взаимоотношениях, а не на моих собственных, начисто игнорируя Дэниэла. Это был небольшой трюк, к которому я прибегала, когда не знала, что сказать собеседнику – просто делала вид, что его здесь нет. А научилась ему, внимательно наблюдая за жителями города, который ласково называли этот местный феномен «сиэтлской заморозкой». Прием весьма действенный. Когда я с его помощью кого-то «замораживала», они сходу понимали намек и оставляли меня в покое.

Кто угодно, но только не Дэниэл.

– Ну-у-у-и-и-и? – врастяжку произнес он, проведя по стойке пальцем и постучав рядом с клавиатурой. – Не знаю, знаешь ты или нет, но тебе сейчас нужно открыть журнал бронирования и отметить, что постоялец свою машину забрал. Типа, для страховки, чтобы потом он не мог подать на нас в суд, заявив, что его колымагу из нашего гаража угнали.

– Да? Ага, поняла, спасибо, – сказала я и открыла на экране компьютера соответствующую страничку.

Код для обслуги. Он где-то в выпадающем меню… Замораживай его, замораживай, замораживай.

– Такое однажды и в самом деле случилось, – продолжал Дэниэл, упершись локтем в стойку и будто собираясь проторчать в этой позе всю ночь, – у какой-то докторши, когда она съехала, угнали машину. Потом любители прокатиться на чужих колесах разбили ее в Балларде. Поскольку страховщики ей платить отказались, сославшись на то, что она оставила ключи в замке зажигания, она на лету переобулась и сказала, что ключи оставили мы – иными словами, что тачку угнали из нашего гаража.

С этими словами он изобразил пальцами вокруг головы взрыв. Дэниэл явно был из тех, кто предпочитает говорить руками. Обилие жестов. И вообще движений в целом.

– Владельцу отеля пришлось явиться на суд. Об этом писали в газетах и все такое прочее.

Он потянулся к резинке, лежавшей у моей руки. Я всячески старалась не отрывать от экрана глаз, но он производил с этой штуковиной какие-то манипуляции. Сначала намотал резинку на указательный палец, затем растопырил ладонь, и она перепрыгнула на мизинец. Потом обратно на указательный. Дэниэл поднял руку и пошевелил пальцами.

– Фокус с прыгающей резинкой, – сказал он, – хочешь, покажу как он делается?

Да, я действительно хотела. Прятавшийся в душе любитель всевозможных тайн жаждал знать подноготную любых головоломок. Но я все же подавила в себе этот порыв и без обиняков сказала:

– Нет, спасибо.

– Эй, Берди? – сказал он.

На этот раз я не смогла не поднять на него глаза: – Что?

– Привет, – робко улыбнулся он.

– Привет?

– Рад тебя снова видеть.

Вконец смутившись, я издала невнятный звук – что-то среднее между «хм…» и «мм…».

– Прости, что там, у входа, все так получилось, – продолжал он, почесывая раковину своего тугого уха, – увидев тебя здесь, я был просто ошарашен. До такой степени, что даже не знал, что сказать.

Тут мы с ним были солидарны.

– Все нормально, – сказала я.

– Правда? Ведь когда мы увиделись с тобой в первый раз, я тоже думал, что все хорошо, а потом ты взяла и…

– Да-да, знаю, – быстро перебила его я, надеясь, что он не станет продолжать.

– И то правда. Ну так вот, потом, когда ты умчалась… понимаешь, я даже не догадывался почему… поэтому попытался броситься за тобой вдогонку… Подумал, может, ты вернулась в ресторанчик. Но там тебя не оказалось, а официантка предположила, что мы поели и смылись, не заплатив.

Блин. Я что, забыла расплатиться? Какой ужас. Неужели мисс Пэтти об этом доложили? Но ведь сегодня, когда я с тетей Моной пришла в «Лунный свет», про это никто даже не заикнулся. Хотя кабинки со столом и двумя диванчиками в тот день, опять же, обслуживала какая-то новая девушка. В приступе паники я тут же представила свою поляроидную фотографию, налепленную рядом с кассой на доску для вороватых клиентов и снабженную черной надписью: Мошенники. Этих уродов не обслуживать.

– Во-о-о-от, в итоге я заплатил сам, – сказал он, нервно барабаня пальцами по краешку стойки, – а тебя к этому времени уже и след простыл.

К моим щекам обратно прилила кровь.

– Э… я… сколько? Я тебе все верну. Извини.

– Брось, – сказал он и быстро мотнул головой, – я больше расстроился оттого, что ты сбежала. – Он окинул взглядом вестибюль и перегнулся ко мне через стойку: – Ты увидела мое объявление?

– Объявление?

– Ну да, мой пост. – Он немного поморгал и почесал висок. – Нет, конечно же не видела. Я подумал, оно попалось тебе на глаза, и ты… – Он говорил не столько со мной, сколько с собой. – Во время нашей первой встречи ты сказала, что вернулась с собеседования…

– Да, но по поводу совсем другой работы. В библиотеке. Но меня туда не взяли, – прозвучал мой ответ. – Я даже не знала, что ты здесь работаешь, иначе бы сюда не пришла.

Он нахмурил брови:

– Не пришла бы?

– Ты не так понял… Я лишь хотела сказать, что не преследовала тебя или что-то в этом роде. На тот случай, если ты вдруг так подумал. Это просто невероятное совпадение.

– О-хо-хо. А мир и вправду тесен, да?

Он хоть отдавал себе отчет, что я только что это уже говорила? Я не могла ничего ему сказать и от этого чувствовала себя не в своей тарелке… будто это не он, а я сама пропустила половину нашего разговора. И почему тогда, в ресторанчике, его проблемы со слухом остались мной незамеченными? Обычно подобные детали мимо меня не проходят.

– Давай просто все забудем и будем жить дальше, – предложила я.

– Мне очень жаль, что тогда все так вышло, – произнес он.

Погодите-ка: он тоже жалеет? Но почему? То есть… почему жалею я, мне понятно, но вот почему он?

– Не знаю, может, это было ошибкой, но я подумал, что между нами есть связь. Химия наших тел… То есть… о боже… Может, все случилось еще в ресторанчике, может, когда мы забрались в машину. Там было так… – Он помолчал и добавил: – Мне, по крайней мере, именно так и показалось.

Меня накрыла новая волна паники. Он говорил искренне, но сыщик в моей душе терзался недоверием – наверное, оттого, что мне не давала покоя какая-то мысль, завертевшаяся в голове после того, как нас повторно представили друг другу у входа в отель.

– В самом деле? Ты поэтому растрепал о нас Джозефу?

– Ничего я не растрепал! – бросился протестовать он и робко поднял на меня глаза. – По крайней мере, не все.

– Но все же достаточно, – парировала я.

– О боже, только не думай, что это был прямой репортаж с места событий. Мы с Джозефом друзья. Я знаю его еще со школы. Ему глубоко наплевать на то, что мы с тобой делали, а что нет.

– А парнишке Чаку ты тоже проболтался? – спросила я.

– Чаку я бы не сказал даже, что отель горит. Он полный идиот. Только Джозефу и больше никому, слово скаута. – Он нагнулся ниже к стойке и понизил голос: – То, что тогда между нами случилось… со мной бывает не каждый день. Это Джозеф предложил дать объявление.

Какое объявление?

– Как бы то ни было, увидев тебя, он очень удивился. Как и я сам.

Мы все, по ходу, очень удивились.

– А теперь он даже не знает, что и думать, – гнул свое Дэниэл.

В чем, в чем, а в этом он не одинок.

– Послушай, мне надо работать, – сказала я, озадаченная и смущенная, – эта работа для меня очень важна, и я не могу позволить себе ее потерять.

Мне позарез надо было доказать, что я сохранила независимость, несмотря на изоляцию, ограничения и строгие правила бабушки. Надо было самой зарабатывать деньги, чтобы затем тратить их на что заблагорассудится. Надо было общаться с теми, кто не имел никакого отношения к Бейнбриджу и не знал меня как Берди, девчонку с причудами, которую даже в школу не пускали, а давали образование дома. Или как Берди, мать которой бросила учебу, а потом умерла. Или как Берди, которая теперь живет одна с дедушкой, в то время как все ее сверстники получают аттестаты и готовятся поступать в колледж. А я все пытаюсь придумать, как же остаться независимой.

Наверное, именно поэтому Дэниэл меня в первую очередь и привлек. Он меня совсем не знал. Потому что если бы знал, то сейчас наверняка задавался бы вопросом, что такого в тот день во мне углядел.

– Пожалуйста, давай отправим это все в прошлое, – предложила я Дэниэлу, – и сделаем вид, что ничего такого не произошло.

– Ты что, серьезно? – В его горле забулькал отчаянный хрип. – Но я не могу вот так взять и все… то есть… но почему? – Он быстро глянул через плечо. – Почему бы нам об этом просто не поговорить? Не здесь. Где-нибудь на нейтральной территории. Можно было бы где-то встретиться. Пожалуй, не в том ресторанчике, это было бы как-то странно. Может, после работы? А если хочешь, то перед сменой. Скажи когда, куда, и я буду как штык.

– Не хочу я ни о чем говорить. И сказать мне больше нечего.

Неужели он не видит, что я тоже сама не своя? Вообще-то, мне было бы неплохо повесить на шею табличку с такой надписью: НЕ КОРМИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА, ЭТО ПУГЛИВОЕ ЖИВОТНОЕ, ОНО НЕ ПРИВЫКЛО К ОБЩЕНИЮ С ЛЮДЬМИ И, ХОТЯ НА МОМЕНТ ВАШЕГО ПОСЛЕДНЕГО ПОСЕЩЕНИЯ И МОГЛО ПОКАЗАТЬСЯ ВАМ ДРУЖЕЛЮБНЫМ, К СВОЕЙ ВЗРОСЛОЙ СРЕДЕ ДО КОНЦА ВСЕ ЖЕ ЕЩЕ НЕ ПРИВЫКЛО.

В следующее мгновение Дэниэл сказал:

– А как насчет судьбы?

– Какой еще судьбы?

– Тебе не кажется странным, что мы в итоге стали коллегами?

– Думаю, это воля случая, – ответила я, – как и сама жизнь.

В этот момент нас обоих напугал громкий гудок. Потом второй. Доносились они из рации.

– Эй, ребята? У нас проблема. Я так думаю, в гараже снова прорвало трубу, – трескуче прозвучал в динамике голос Джозефа. – Воняет как в сточной канаве, а сейчас еще и капает на чей-то «БМВ». Здесь буквально все загажено дерьмом и мочой.

– Опять… только не это, – простонал Дэниэл, положил на стол резинку и подвинул мне: – Прошу тебя, не уходи. Договорим потом. А пока мне срочно надо найти перчатки и костюм химзащиты. Кто же знал, что водителю отельного мини-вэна придется сталкиваться с таким количеством фекалий.

Он убежал, а я никак не могла разобраться в своих чувствах, которые породил в душе наш разговор.

Может, к судьбе надо действительно присмотреться внимательнее?

Ведь я даже не сомневалась – Провидение сделает все возможное, дабы заставить меня расплатиться за содеянное.

4

«Меня словно манил голос любви, только вот выпал мне совсем не тот номер».

Берти Вустер, «Так держать, Дживс» (1930)

Прорвавшаяся в гараже труба несколько часов держала всех в напряжении. Дэниэла я потом видела только дважды, и то недолго – когда он пришел внести в журнал пару поездок на гостиничном мини-вэне. А потом не успела я даже ничего понять, как отель заполонила утренняя смена Петухов, приняв у нас эстафетную палочку. В наступившей толкотне я заперлась в туалетной кабинке и взялась перечитывать книгу Элизабет Питерс в бумажной обложке с множеством загнутых страниц – у меня в сумочке на всякий пожарный случай всегда имелся неплохой детектив.

Да, я знаю – это было проявлением трусости. Но до ближайшего парома на остров Бейнбридж оставался еще целый час, а следовать первоначальному плану, то есть пройти два квартала и подождать в «Лунном свете», я больше не собиралась – только не сейчас, когда Дэниэлу так не терпелось со мной поговорить.

После работы я не могла обойтись без убежища в виде «Лунного света». Сиэтл по ночам, может, и не спит, но вот круглосуточных заведений в нем днем с огнем не сыщешь. А в центре таких гаваней для пригородных тружеников, тихих и открывающихся спозаранку кафешек, считай, и вовсе не было. Не могла же я до самой осени каждое утро после работы, три раза в неделю, прятаться от всех в туалете.

Но с этой проблемой можно будет разобраться и позже. Пока же я приколола свой хрестоматийный Беджик Трусихи, подождала, убедилась наверняка, что Дэниэл ушел, и только после этого отправилась на паромный терминал, чтобы подняться на борт «Уэнатчи». Там рухнула в первое же свободное кресло, завернулась в куртку и немедля уснула.

Раньше способность засыпать практически везде и в любое время я считала чем-то вроде таланта супергероя. Мне всегда требовалось обязательно днем несколько раз вздремнуть – вероятно, потому, что плохо спалось ночью. Однако три года назад дедушка, отставной детектив Береговой охраны, тоже любивший покемарить днем, провалился в сон прямо за штурвалом катера. Разбил посудину, сломал ногу… вот тогда-то ему и поставили диагноз «нарколепсия».

Бабушка была в шоке. До этого она имела обыкновение шутить, что в нашей с ним крови нашли пристанище ленивые гены, доставшиеся мне совсем не со стороны ее рода. Дедушкин врач предоставил ей список возможных симптомов: постоянная сонливость; неодолимые и частые приступы сна в дневное время, нередко за работой, за столом или за разговором; галлюцинации и грезы наяву перед отходом ко сну и по пробуждении; временный паралич после того, как человек проснется; время от времени не исключена утрата мышечного тонуса и «отключки» продолжительностью от нескольких секунд до нескольких минут непосредственно после сильных эмоций, особенно смеха.

Знать это, конечно, было хорошо и замечательно, только вот лекарства от такой болезни в мире нет. К ней остается только приспособиться. И если дедушка прожил с нарколепсией пятьдесят с лишним лет, до того момента, как справляться с ней стало слишком тяжело, то у меня, надо полагать, в запасе полно времени, чтобы решить проблему – если у меня, разумеется, есть та же патология, что еще не факт. К тому же я не водила не то что катер, но даже автомобиль. И что такого плохого могло со мной случиться? Я усну на ресепшене в отеле? До этого, надеюсь, не дойдет. Единственно, надо будет гарантированно высыпаться до и после работы.

И тогда все будет в порядке.

Вроде как сейчас. Проспав полчаса на борту парома, я в одночасье проснулась, когда раздался меланхоличный судовой гудок. Мы входили в залив Игл.

Вот я и дома. Я пережила эту ночь, справилась с работой и разрулила ситуацию с Дэниэлом.

Бейнбридж, расположившийся напротив Сиэтла и отделенный от него заливом, представляет собой идиллическую среду для проживания, его можно считать близнецом атлантического Нантакета на северо-западном побережье Тихого океана. Суша здесь пестрит вечнозелеными деревьями, вода – парусами. Это сонный, отрешенный от мира остров, всю ночную жизнь которого составляют пара баров да супермаркет «Сэйфвей», работающий до одиннадцати вечера. В то же время у нас есть приличное количество фотографов и блогеров, посвятивших себя проблемам стиля, которые обожают использовать местные красоты в качестве романтичного фона для своих изумительных снимков. А туристы ежедневно садятся в Сиэтле на паром и устраивают себе морскую прогулку через залив в деревушку Уинслоу, служащую нам чем-то вроде делового центра: специализирующиеся на морепродуктах ресторанчики у самой кромки воды, местные вина, галереи искусств и чертовски замечательный магазинчик по продаже мороженого.

Кроме них, смотреть или делать здесь больше особо нечего. Но если кому-то, как нам, посчастливится жить на берегу, то в награду он получит поразительные виды залива с маячащими на горизонте небоскребами Сиэтла.

Причем зрелище это не стоит недооценивать. К тому времени, как я сошла с парома и зашагала вдоль залива по дорожке, путь по которой занимал десять минут, солнце уже поднялось над голубой водой, усеянной парусами яхт, и эта картина будто распахнула передо мной свои гостеприимные объятия.

Наш прибрежный дом примостился в пяти шагах от протянувшейся у воды дороги. Чтобы попасть в него, нужно было пройти по чистенькому двору с теплицей и поросшим лилиями прудиком для парчовых карпов, в котором сейчас никакой рыбы не было и в помине. Раньше здесь жила красно-белая золотая рыбка по имени Клементина, гигантская, как половина моей руки, и обосновавшаяся в пруду, еще когда бабушка была совсем маленькой девочкой. Сначала о ней заботилась она, затем мама, а потом и я, когда переехала сюда после ее смерти. Но после Рождества Клементина стала какой-то совсем вялой, и в феврале я обнаружила ее плавающей вверх брюхом. Парчовые карпы могут жить по сто лет, но на долю Клементины выпало только пятьдесят. Словно зная, что бабушки больше нет, она не захотела больше жить дальше.

Взять кого-нибудь ей на замену мы с дедушкой пока были не готовы. Кое-кто считает, что рыбки как домашние питомцы напрочь лишены эмоций, но это не так – со временем они узнают тебя и проникаются доверием. Клементина не только ела у меня из рук кусочки арбуза и апельсиновые дольки, но и, наворачивая по прудику круги, подплывала ко мне как можно ближе, когда я помогала бабушке полоть клумбы у теплицы. Рыбы хоть и хранят молчание, но при этом обладают собственной индивидуальностью. Думаю, именно поэтому они мне и нравятся. Мы с ними будто состоим в родстве.

Нашей семье этот дом принадлежал с самого начала, когда его только построили в начале XX века. Время от времени, еще до моего рождения, дедушка красил его в небесно-голубой цвет и обновлял кухню, за исключением напоминающего черно-белую шахматную доску пола, по которому я как раз сейчас шла, чтобы положить ключи в небольшую мисочку на стойке.

Крикнув ему на второй этаж, но так и не получив ответа, я тихо прошла через кухню посмотреть, нет ли дедушки на заднем дворе. В большинстве окрестных домов хозяева закатили масштабную перестройку, а то и вовсе их снесли, а компании, специализирующиеся на экоархитектуре, возвели вместо них шедевры зодчества стоимостью в миллионы долларов. По сравнению с ними наши старые хоромы, выстроенные пусть и искусными, но все же ремесленниками, выглядели чуть ли не бельмом на глазу. Однако в ясную погоду мы наслаждались теми же, что у других, великолепными видами – силуэтами Сиэтла на фоне неба и горой Рейнир, – а задним двором нам тоже служила узкая полоска каменистого пляжа, на которой я в то утро и нашла дедушку.

– Это ты, Берди? – спросил дедушка Хьюго, когда за моей спиной захлопнулась снабженная противомоскитной сеткой дверь.

Когда я зашагала к паре деревянных садовых кресел, под ногами зашуршали камушки и ракушки. Он сидел и любовался рассветом, что в последнее время практически вошло у него в привычку.

– Единственная и неповторимая, – сказала я и взяла его за руку, когда он повернулся и протянул ее, чтобы подвести меня к соседнему креслу.

Его улыбка под очками в тонкой металлической оправе казалась искренней, щеки порозовели.

– Тебе повезло – на пароме никого не убили, – весело молвил он.

– Ага, ни меня, ни кого-то еще.

Он был одет, как всегда: накрахмаленная белая рубашка на пуговицах и широкие наглаженные брюки, державшиеся на черных подтяжках, которые он носил по той простой причине, что пояс досаждал металлической пластине в бедре после аварии с катером. Из-за травмы он не только раньше времени уволился из Береговой охраны, но и стал зависеть от слабых опиатов и палки для ходьбы, сейчас стоявшей в специальной подставке рядом с креслом.

Если не считать поврежденного бедра, в остальном он был совершенно здоров, прекрасно соображал и для своего возраста выглядел просто великолепно, особенно если учесть, что поспать ночью ему удавалось всего пару часов. До того несчастного случая я списывала постоянную сонливость дедушки на график его дежурств, потому как ему нередко приходилось работать по ночам, пресекая контрабанду в акватории залива Саунд. Но после аварии, когда ему официально поставили диагноз «нарколепсия», он заявил, что менять привычки ему уже слишком поздно и что от лекарств, выписываемых ему доктором, чувствовал себя не в своей тарелке.

Доведись мне составить на дедушку Хьюго досье, выглядело бы оно примерно так.

Подозреваемый: Хьюго Линдберг

Возраст: 59 лет

Род занятий: бывший детектив, Береговая охрана США, сиэтлская база

Состояние здоровья: 1) нарколепсия; 2) металлическое бедро, штифты в левой ноге; 3) близорукость, носит очки; 4) уморительно боится больших пауков

Индивидуальные особенности: добр. Дотошен в деталях. Потрясающе наблюдателен

Краткие сведения: родился на острове Бейнбридж в семье иммигрантов из Швеции. В 1979 году женился на Элеанор Мей Глэдстоун. Любит триллеры, современные суда и рыбалку. Имеет единственного близкого друга. Очень жалеет, что после страшной ссоры вышвырнул из дома юную беременную дочь, в результате чего они с женой на целых десять лет отдалились от внучки. До сих пор так до конца и не смирился с преждевременной кончиной дочери

– Я отправила тебе два сообщения, что со мной все в порядке, – сказала я.

Одно – когда спряталась после работы в отельном туалете, второе – когда без приключений поднялась на борт парома.

– Я их получил и очень ценю, Берди, твою заботу.

– Это мне завтрак?

Апельсиновый сок, горячий чай, хлопья из злаков и йогурт. Все это было искусно расставлено на старой, стоявшей между нами деревянной катушке из-под кабеля, которую мы приспособили под стол.

– Это отняло у меня все силы, – взялся поддразнивать меня он, – мне с огромным трудом удалось открыть коробку с хлопьями. Давай быстрее сюда чашку, я налью тебе немного бергамота. Давай выкладывай, как прошла первая ночь. Наткнулась на какую-нибудь тайну, нуждающуюся в разгадке?

Дедушка с ума сходит по детективам и романам в стиле нуар. Когда мама была в моем возрасте, он пытался привить ей к ним интерес, но вся эта история с подростковой беременностью вбила между ними огромный клин. Когда я после ее смерти переехала сюда, мне от нее в наследство досталось несколько старых книжек о сыщиках. Дедушка этому очень обрадовался. Думаю, он испытал облегчение, когда понял, что у него со мной – десятилетней, почти совсем незнакомой ему девчонкой, с которой он за свою жизнь провел совсем немного времени, – есть общие интересы. Мама только-только умерла, и когда мы читали, а потом говорили о смерти, убийствах и трупах в холодной, отстраненной манере, это самым странным образом приносило утешение. Как мне, так, вероятно, и ему.

А теперь, когда не стало бабушки, любовь к неразгаданным тайнам еще больше способствовала нашему взаимопониманию. Мы устроили что-то вроде непрекращающегося дружеского турнира по выявлению на острове событий, которые хотя бы в принципе можно было бы раскрыть. Мелкие кражи. Пропажи. Любовные похождения. Почему это посреди ночи машины миссис Тейлор не оказалось на подъездной дорожке к дому? Просто удивительно, что можно узнать о соседях, если подольше не ложиться спать.

– Как насчет того старого убийства голливудской старлетки? Типпи Тэлбот? Отель в этом отношении хранит какие-то тайны?

– Номер, в котором она умерла, впоследствии объединили с соседним и устроили там апартаменты. Все перестроили. Сомневаюсь, что там сейчас можно что-то найти.

– Не повезло. Что еще?

– На подземной парковке отеля преступный прорыв трубы, – проинформировала я его, пока над моей чашкой поднимался божественный пар. – Если верить плану здания, канализационная сеть там не проходит. Утечка идет с той зоны гаража, к которой нет доступа, а подробно все изучить стоило бы слишком больших денег, потому как для этого парковку пришлось бы закрыть, а с пола и стен снять покрытие. В итоге администрация лишь тупо льет туда мощную промышленную жидкую резину, тем самым закрывая прорыв, правда, только на время. Похоже, раньше так уже поступали дважды.

Ветер трепал его темные седеющие волосы.

– Судя по всему, сплошная антисанитария.

– Пару раз вонь ощущалась даже в вестибюле, – сказала я, скривилась и покачала головой: – Больше мне тебе рассказать нечего. А это дело интереса не представляет.

– Что да, то да, – произнес он и прищурился на оранжевое солнце, выглянувшее из-за бахромы затянувших небо серых туч, – а тебе требуется типично летнее, громкое Дело номер Один о пропаже чемоданчика с деньгами и обязательно с участием крупной корпорации из деловой части города.

– Общество по защите животных устроило протест против нашей программы сдачи в аренду золотых рыбок, но это, надо понимать, не такая уж проблема.

Я сделала глоток крепкого цветочного чая и попыталась вспомнить еще что-нибудь интригующее.

– Дэниэл сказал, что любители покататься на чужих колесах несколько раз угоняли машины с подземной парковки отеля.

– А кто такой Дэниэл?

Перед тем как ответить, я немного замешкалась.

– Парень, с которым мы вместе работаем. Водитель гостиничного мини-вэна.

– Интересно.

– Что именно?

– Да так, ничего. Это, конечно, может показаться забавным, но, проявив наблюдательность, можно сказать очень много о том, что у другого человека на уме. Для этого достаточно обратить внимание, как у него меняется голос, как он избегает смотреть в глаза.

– У меня и в мыслях не было избегать смотреть тебе в глаза, – сказала я, хотя в действительности все обстояло с точностью наоборот. – Он самый обычный парень. Хотя здесь все не так просто. И вообще, я не хочу об этом больше говорить.

Не надо было мне его упоминать. Даже не знаю, зачем я это сделала. Если бы дедушка знал, что я натворила… Он хоть и был рациональнее и современнее бабушки как разумом, так и душой, но все равно бы расстроился. И что еще хуже – подверг бы сомнению мою способность самостоятельно принимать правильные решения. А что, если Дэниэл был злодеем? Теда Банди[4], что ни говори, тоже все считали очаровательным. А что, если бы меня, в итоге тоже прикончили, а потом выбросили в сточную канаву или запихнули в чей-нибудь холодильник? По правде говоря, я и сама уже об этом думала. Но если бы подобные мысли пришли в голову дедушке, он заставил бы меня уйти с этой работы в отеле. Убедить его отпустить меня трудиться по ночам было делом ой каким непростым – для этого пришлось подключить тетю Мону, которая напомнила ему, что я в этом районе выросла и что до пешеходного моста, ведущего к паромному терминалу, от отеля надо всего-то пройти два квартала по оживленной, хорошо освещенной улице, которую постоянно патрулируют полицейские. Но уступил он в итоге, потому что верил в мою рассудительность, полагая, что я буду соблюдать осторожность и внимательно следить за тем, что происходит вокруг, не позволяя незнакомым людям заманить меня в хрестоматийный фургончик с мороженым с помощью брикета фруктового эскимо.

Предполагалось, что на это-то у меня ума точно хватит.

Но чего ни один из нас не принял в расчет, так это волны возбуждения, нахлынувшей вместе со вновь обретенной свободой. Моего безграничного любопытства. Или заразительной улыбки Дэниэла.

– Ну что же, не сомневаюсь, что Мона раздобудет целый ворох сведений об этом молодом человеке по имени Дэниэл. Бог свидетель – при жизни бабушки ты никогда не могла обсуждать с ней подобные вещи, – с тоской во взгляде промолвил дедушка.

– А сейчас уже поздно, – не подумав, ляпнула я, – ее больше нет.

– В действительности, маленькая моя, они навсегда остаются с нами.

Это я слышала от него сто раз. Бабушка была человеком религиозным. Но вот что касается дедушки, то он никак не мог определиться в своих духовных предпочтениях, веря то в являющихся нам ангелов, то в НЛО, да при этом еще принимая за чистую монету рассказы тех, кто якобы общался с давно почившей тетушкой Марджи из какой-нибудь Топики. Винить в этом, пожалуй, следовало чрезмерное увлечение радиопередачами. У него вошло в привычку слушать их у себя в комнате после полуночи, когда бабушка ложилась спать. Порой он усаживался за рабочий стол собирать модель корабля, а мне разрешал побыть с ним – почитать детектив или попялиться в телефон.

Тогда я впервые в жизни поняла, сколько радости может принести бунт, пусть даже и безмолвный.

– Берди? – сказал дедушка. – Ты что, не слушаешь меня?

– Прости, – ответила я, мысленно выбрасывая из головы беспризорные мысли. – Что ты мне сейчас говорил?

– Не желаешь сходить вместе со мной в супермаркет?

– Лучше рухну в постель, если ты, конечно, не против.

– В первые дни всегда трудно. Ну да ничего, завтра уже полегчает.

Он коснулся цветочка у меня над ухом нежно, как ветер, и по его отсутствующему взгляду я поняла: дедушка подумал о моей маме. О его дочери. О том самом человеке, который вначале развел нас в разные стороны, но потом опять соединил.

– Смотрите, какая она у нас независимая. А ты быстро взрослеешь. Может, даже слишком. Но справляешься со всем этим просто великолепно, – сказал он. – Мама тобой бы гордилась.

Будем надеяться, что да.

Когда дедушка ушел за покупками, я собрала остатки завтрака и пошла наверх по скрипучей деревянной лестнице, которая вела к единственной в доме ванной рядом с моей комнатой. После бабушкиной смерти дедушка перетащил свои вещи из главной спальни в свободную комнату, которую от моей отделяла лишь лестничная площадка. Именно туда теперь переехали все его книги и модели кораблей, именно там мы теперь спали. И когда по другую сторону стены моей комнаты никого не стало, я почувствовала, что у меня наконец появилось личное пространство.

Мое жилище заливал серый утренний свет, смягчая строгие очертания кровати с пологом и осветляя кричащие цвета картин на стенах. Будучи художницей – причем в действительности очень даже хорошей, если учесть, что ее работы продавались в галереях Сиэтла, – тетя Мона за несколько лет написала мне целый ряд эксцентричных портретов: Шерлок Холмс, Эркюль Пуаро, Ник и Нора Чарльз, Коломбо, ну и, как водится, Нэнси Дрю. Она даже изобразила мою мать. Это полотно, вместе с парой старых фотографий, висело рядом с туалетным столиком, соседствуя с вставленным в рамку постером Билли Холидей с культовым белым цветком в волосах, датируемым примерно 1946 годом. Вот у кого я почерпнула идею втыкать в волосы цветок. Я отцепила лилию, положила ее рядом с вазой, в которой красовались еще с дюжину таких же, и бросила носки в люк для грязного белья, который вел в прачечную на первом этаже – одно из преимуществ старых домов. После чего сгребла со стола ноутбук, опасно балансировавший на винтажной печатной машинке «Смит Корона», и растянулась на кровати.

Затем набрала в строке поиска Дэниэл Аоки, нажала клавишу ввода и принялась просматривать результаты. Смотреть особо было нечего. Никаких фотографий, лишь совершенно посторонние ребята, у которых, по воле случая, оказались те же имя-фамилия, что и у него. Вот высветились несколько ссылок на аккаунты в социальных сетях, один из которых вполне мог принадлежать ему – в качестве аватара профиля там использовался постер Гудини, снабженный краткой подписью «Хватит спрашивать меня в порядке я или нет». Только вот вход на эту страничку был разрешен лишь друзьям, поэтому мне, чтобы на нее попасть, надо было обратиться с просьбой к владельцу аккаунта, чего делать категорически не хотелось. В остальном его имя попалось мне еще только один-единственный раз – на сайте одного из сиэтлских магазинов, торгующих комиксами, где ему посчастливилось выиграть какое-то состязание. Правда, было это три года назад.

Кто же ты такой, Дэниэл Аоки?

И кем была я сама в ресторанчике тем дождливым днем, когда бросилась на него с таким видом, будто мне на все в этом мире было ровным счетом наплевать? Взгляд вырвал из мрака занимавшие целую стену книжные полки, забитые детективами, – их захватанные корешки ощетинились не хуже кривых зубов. Большинство из них представляли собой недорогие издания в бумажных обложках, но при этом я была счастливой обладательницей двух полных собраний сочинений о похождениях Нэнси Дрю: первое, когда-то принадлежавшее маме издание, в которой знаменитая сыщица предстает особой бесшабашной и рисковой, и переработанное собрание сочинений 1960-х годов, где автор живописует ее уже хладнокровной и какой-то слишком уж идеальной.

Лично мне лучшим казалось первое.

Детективы покруче я раньше прятала в глубине стенного шкафа, ведь девочке вроде бы как не положено читать о серийных убийцах, сексе и преступлениях. Когда умерла бабушка, из-за этих спрятанных книг у меня даже случилось небольшое нервное расстройство – мне казалось, что я таким образом таила от нее секреты. Если бы она их когда-нибудь обнаружила, то наверняка посчитала меня такой же бунтаркой, как и моя мама, – мне, по крайней мере, казалось именно так.

Печаль порождает нелогичные мысли.

Включая и убежденность в том, что постоянные препирательства с бабушкой по поводу моего страстного желания пойти в последний класс обычной школы, как все, тоже поспособствовали тому, чтобы у нее случился тот сердечный приступ. Умом я понимала, что это не так, но все равно вновь и вновь прокручивала в голове наши ссоры в виде назначенного самой себе наказания. Это была еще одна причина, побудившая меня устроиться работать в отель. Прожив в опустевшем доме последние несколько месяцев, я стала воспринимать его чем-то вроде тюрьмы, из которой мне больше ни в жизнь не выбраться.

Свобода выбора оказывает на поведение огромное влияние.

Прокручивая на ноутбуке страницу за страницей, я вспомнила объявление, которое Дэниэл упомянул, подумав, что я его видела. Он его еще не снял? И если так, то где его искать? Когда любопытство взяло верх, я принялась прочесывать местные блоги и новостные сайты. Попытки накопать что-то в тематических рубриках «Сиэтл Таймс» и «Стрэйнджера», городской газетенки, выходившей раз в две недели, успеха не принесли. Я искала почти целый час, пока на меня не навалился сон. Затем подавила зевок, собралась было уже сдаться и закрыть крышку ноутбука, но тут вдруг наткнулась на местный форум «Ищу человека».

За последнюю неделю на нем разместили сотни сообщений – просто удивительно, как много народу случайно пересекаются в большом городе! Я была поражена. Большинство из них касались поиска совершенно незнакомых людей, с которыми авторам постов довелось случайно встретиться в транспорте. В некоторых напрямую просматривался вычурный сексуальный подтекст. Какая-то женщина запала на парня, которого увидела в ресторане в окно – всего лишь затылок, – но тут же поняла, что это настоящая любовь.

А потом в глаза бросился пост, от которого мой сонный пульс галопом помчался вперед.

Девушка с цветочком в ресторанчике «Лунный свет».

Во вторник вечером мы говорили в кабинке за столиком у окна.

У тебя были убийственные глаза, ты читала детектив.

Я показал тебе пару карточных фокусов.

Потом мы вместе вышли под дождь, но ты убежала.

Мы не могли бы поговорить?

Я не могу спать, постоянно о тебе думаю, и никак не могу понять, что же, собственно, пошло не так.

Я несколько раз перечитала сообщение и только после этого закрыла ноутбук. А потом остаток утра пролежала без сна, пялясь в потолок, пока мои мысли наворачивали в голове круги, заставляя мятежное сердце биться все быстрее и быстрее.

5

«Провидение и случай, ребята, весьма зримо присутствуют в нашей жизни».

Детектив Дэйл Купер, «Твин Пикс» (1990)

На рынок «Пайк Плейс» тетя Мона впервые взяла меня, когда я стала достаточно взрослой, чтобы разгуливать под черепичной крышей этой галереи на берегу. Он располагался всего в паре кварталов от ресторанчика «Лунный свет», и даже сейчас, когда мы, ближе к вечеру перед моей третьей сменой в отеле, подходили к культовым часам в «Паблик Маркет Сентр», в моем мозгу вспыхивали ассоциации с наполненными радостью и весельем субботами: я мысленно вновь то смотрела на торговцев рыбой, на потеху туристам упражнявшихся в метании палтусов; то прижималась носом к окну «Бичер’з», глядя, как делают сыр; то терла пятачок Рэйчел, бронзовой поросюшки у входа на рынок, чтобы сопутствовала удача. Многочисленные магазинчики и палатки, разбросанные по этажам, представляли собой нескончаемый лабиринт открытий, которые только и ждали, чтобы их кто-то совершил.

Но в этот день я брела за ней, как на привязи. Тетя Мона тем временем получила чек в киоске, торговавшем «жителями Сиэтла» – необычными рисунками необычных обитателей города.

Прошлой ночью я отработала в отеле еще одну смену. Смену без Дэниэла, потому как на этот раз наш с ним график не совпал. Честно говоря, прочтя его пост на форуме «Ищу человека», я и сама не знала, какое чувство испытывала от его отсутствия – облегчение или досаду. А если уж на то пошло, то даже не знала, что скажу ему, когда вновь увижу. Но думала об этом. Причем думала много.

Проснувшись сегодня утром, я позвонила на работу узнать, нет ли каких изменений в графике, выяснила, что на половину восьмого вечера назначено собрание персонала, посвященное текущей уборке парковки отеля после прорыва канализации, и решила сесть на паром немного раньше вместе с тетей Моной, чтобы побездельничать и, может быть, получить какой-нибудь совет.

– Ну хорошо, хорошо. Говоришь, этот парень, написавший на форуме «Ищу человека» невероятно романтичный пост, работает вместе с тобой? Отмотай назад и вспомни, что ты мне только что сказала, – произнесла тетя Мона, протягивая мне обратно телефон.

Сегодня на ней был прикид «дэнди» в стиле Оскара Уайльда: зеленый вельветовый длиннополый жакет, твидовый жилет, слишком большой для нее шейный шарф, заколотый сверкающей булавкой, и сапоги-гетры на каблуке. На голове красовался крохотный цилиндр, лихо надвинутый на одну бровь, а торчавший из-под него парик вполне уместно смотрелся бы в Англии времен королевы Виктории, если бы не его цвет – что-то среднее между лаймом и кислицей. На ходу она постукивала по полу кончиком изумительной трости с видом Вилли Вонки, решившего устроить обход собственной шоколадной фабрики.

– Прошу тебя, не заставляй меня повторять, – взмолилась я, когда мы проходили мимо серой, поистине киношной картины залива Пьюджет-Саунд, открывавшейся из окна затрапезного ресторана – того самого, где Том Хэнс говорил с Робом Райнером в «Неспящих в Сиэтле».

Тетя Мона прищурила глаза, обрамленные длиннющими зелеными накладными ресницами и подведенные эффектной тенью для век.

– По твоим словам, это тот самый парень, на пару с которым ты кувыркалась на заднем сиденье автомобиля…

– Да тише ты!

– И он работает в том же отеле, что и ты? Блин горелый, Берди, это же…

– Кошмар?

– Да нет, больше похоже на судьбу, – сказала она и ухмыльнулась мне с видом безумной психопатки.

Зеленая помада в этом деле ничуть не помогала.

– Слушай, не начинай, – сказала я, сунув телефон в сумочку, – Дэниэл тоже что-то там талдычил о судьбе.

– Дэниэл, – произнесла она, картинно передернув плечами, отчего приколотая к ее вельветовому жакету бутоньерка со спрятанным в ней светодиодом тут же мигнула. – Звучит так изысканно. У тебя нет его фотки? А ужас как хочется на нее глянуть.

– Хочется – перехочется. Нет у меня его фоток.

– Но мне нужен зрительный образ, mi corazon[5]. Не увидев, насколько он сексуален, я не смогу дать тебе своего благословения.

– Я не прошу у тебя благословения, а всего лишь спрашиваю, как мне поступить. Он хочет поговорить о том, что между нами тогда случилось.

– О кайфе? О мамбо, который вы исполнили в горизонтальном положении? О развратных щекоташках-обнимашках?

– Прошу тебя, прекрати, – взмолилась я и оглянулась по сторонам убедиться, что ее никто не слышит.

– Хватит корчить из себя твою ханжу-бабушку. Ее больше нет, Берди. И в том, чтобы немного пожить, нет ничего плохого.

– Какова мать, такова и дочь, да?

Тетя Мона остановилась прямо посреди рынка, повесила на руку трость и схватила меня за плечи:

– Твоя мать была богиней, а не грешницей и не шлюхой. И тебе это прекрасно известно.

От наплыва эмоций у меня сжалось горло.

– Мне кажется, я совершила страшную ошибку, – прошептала я.

– Послушай. Да, у тебя был секс. Тоже мне, нашла проблему. Я тебе тысячу раз говорила – девственность нельзя потерять. Это тебе не пропавший где-то носок, а состояние души.

– Но все вышло странно и неловко.

– Потому что ты потом убежала?

– Нет. Я потому и убежала, что все вышло странно и неловко. Это получилось… совсем не как я ожидала. Ничего волшебного… Ничего… В общем, Диснейлендом там и не пахло.

– Диснейлендом?

– Что тут непонятного? Аттракцион «Маттерхорн». Чуррос. Фейерверки. Самое обалденное местечко на всем белом свете.

Мона тихо усмехнулась:

– О боже, я люблю тебя, ребенок.

– Неужели? – хмуро спросила я. – Потому как меня не покидает ощущение, что ты надо мной смеешься, когда я как на духу выкладываю тебе все о своей личной жизни, хотя сама же меня об этом и просишь.

– Ты совершенно права, дорогая моя. Прости.

Она обняла меня за плечи, и мы вместе пошли дальше.

– Послушай, – продолжала на ходу Мона. – У меня первый секс был просто волшебный…

Об этом я слышала. В подробностях. Бесчисленное количество раз. Хотя на самом деле предпочла бы ничего об этом не знать.

– Ну а потом? Б-р-р-р… Знаешь, сколько раз в моей жизни секс пошел наперекосяк?

– И знать не хочу.

– Это хорошо, а то я со счета собьюсь. Иногда все просто здорово, иногда действительно становится как-то неловко. Порой и вовсе плохо. Каждый раз по-разному. Это ведь как… – Она скривила рот, пытаясь подобрать нужное слово. – Ладно, давай порассуждаем следующим образом. Ты только что упомянула Диснейленд… Помнишь, когда мы туда ездили?

За несколько месяцев до маминой смерти. Для этого они два года копили деньги. Даже миссис Пэтти из ресторанчика, и та была в доле. Мы через Орегон и Калифорнию отправились на юг, а поскольку снять номер в официальном отеле парка у нас возможности не было, остановились в итоге за его пределами – в мотеле с тараканами. Но мне было наплевать. Те три дня, проведенные в парке, стали для меня чистой воды блаженством.

– Ты классно провела время, – продолжала тетя Мона. – Я тоже. Но вот твоей маме жуть как не повезло.

Хм. А ведь это совсем вылетело у меня из головы. Она приболела, потом простуда переросла в бронхит, и, пока мы с Моной стояли в очереди на очередной аттракцион, мама надрывала легкие.

– В ее жизни Диснейленд стал паршивым событием. Может, в другой раз, когда мама не болела бы, все было бы иначе. Точно то же самое можно сказать и о сексе. Порой это самое приятное место на всем белом свете, порой слишком людное, иногда у подножия замка не взрываются фейерверки, а говорить об этом ты должна с твоим принцем. Если же он не услышит твоих жалоб, то лучше сразу искать другого.

– Ну ты и сказанула… – произнесла я, еще раз глядя по сторонам убедиться, что нас никто не слышит.

– Если Дэниэлу хочется обсудить случившееся, – продолжала она, – то тебе, пожалуй, действительно надо с ним поговорить. Или, может, о чем-то другом, а? Что с тобой может случиться даже в худшем случае? Он повергнет тебя в смущение? Даже если это не «юбофь, нафтояфчая юбофь», – перекривила она Принцессу-невесту, – один только Бог знает, к чему это все может привести. Словом, он может оказаться просто классным парнем, которого ты будешь любить как друга всю свою жизнь. А когда у него потом родится ребенок, а сам он умрет, вдруг обнаружишь, что пообещала за этим ребенком приглядывать и в один прекрасный день дать совет по поводу Дэниэла, только уже совсем другого.

– Круговорот жизни?

– Да, круговорот этой долбаной, паршивой жизни, – сказала она, улыбаясь сквозь зеленую помаду, – а теперь, в качестве единственной платы за мой бесплатный совет, я прошу тебя незаметно его сфоткать, чтобы я могла официально благословить ваш союз, потому что, как твоя неофициальная крестная мать, считаю это своим священным долгом.

– А в папскую рясу облачишься?

Перед тем как ответить, она немного подумала.

– Можно перешить мой пурпурный наряд монашки и дополнить его посохом волшебника.

– А что, неплохо.

– Отлично. Так, палатки и киоски скоро закроются, а мне еще нужно сбегать за чеком. Ты со мной?

– Давай лучше через полчаса встретимся на нашем обычном месте внизу.

– Через полчаса – так через полчаса.

Она вытянула в мою сторону облаченную в перчатку руку, выстрелила в меня пальцами, сложенными в виде пистолета, колыхнула своей роскошной попкой и, постукивая тростью по выложенному плиткой полу, направилась к киоску, торгующему предметами искусства.

Я отложила в памяти все, что она мне сказала, пошла через весь рынок к выходу, и, пока фланировала по главному уровню мимо прилавков, заваленных тюльпанами, овощами, копченым, только из коптилки, лососем и тихоокеанской вишней, меня весело приветствовало неистовство неоновых вывесок. Одна из них служила мне ориентиром – стрелка, ведущая к нижним уровням, расположенным под главной галереей. По скрипучим полам их коридоров, без единого окна, можно было пройти к веренице магазинчиков, для которых, пока весь остальной мир двигался дальше, время будто остановилось.

Каждый раз, когда я приходила сюда вместе с тетей Моной, один из них неизменно служил мне первейшим пунктом назначения: торгующий детективами магазин «Отгадай загадку». Его написанная от руки вывеска живописала увеличительное стекло и кепи охотника на оленей, в котором любил щеголять Шерлок Холмс. Она красовалась над узкой дверью, стекло которой было захватано множеством рук. Хозяйка, уже не первой молодости дама, знала о детективах и триллерах больше, чем кто-либо другой, с кем мне доводилось встречаться, включая и дедушку Хьюго, хотя тот в этом деле был дока. Обычно мне нравилось с ней говорить, но сегодня ее на месте не оказалось. Я разочарованно оглядела забитые книгами полки и в итоге купила у занудной продавщицы подержанного Рэймонда Чандлера в бумажной обложке.

Уходя из книжного, я заметила, что некоторые лавчонки на нижнем уровне уже закрываются, и хотела уже было отправить тете Моне сообщение, что буду ждать ее не на нашем обычном месте, а наверху, но в этот момент мое внимание привлекла штуковина, стоявшая дальше по коридору: старомодный, запрятанный под стекло аниматронный механический прорицатель. Он красовался перед эстрадной коллекцией постеров иллюзиониста Великого Картера, которыми сверху донизу была залеплена обрамленная деревянной рамой витрина.

Культовый для «Пайк Плейс» магазинчик по продаже всяких магических штучек.

Эта лавчонка, одна из старейших во всей стране и давно ставшая неотъемлемым атрибутом рынка, была битком набита всякими новинками из мира трюков, мистификаций и приколов: вдетыми одно в другое кольцами, невидимыми чернилами, поддельными собачьими какашками, фотографиями с подписью знаменитых фокусников. Помимо прочего, здесь также можно было обзавестись и колодой крапленых карт, что тут же навело меня на мысль о Дэниэле.

Я направилась к механическому прорицателю и заглянула в приоткрытую дверь магазинчика, торгующего магией навынос. Несколько человек глазели на хозяина, дававшего импровизированный урок волшебства. В детстве я обожала подобного рода представления.

Постойте-ка.

Это ведь не хозяин.

Продолговатое лицо Дэниэла повернулось к дверному проему, и не успела я даже понять, что происходит, как наши взгляды скрестились, и от изумления у него широко распахнулись глаза.

6

«Если моим поступкам в данный момент и есть какое-то оправдание, то сводится оно только к одному: я окончательно сошла с ума».

Вероника Марс, «Вероника Марс» (2004)

Я бездумно отскочила назад и спряталась за механическим прорицателем. Почему, ну какого черта я сюда приперлась?

«Не паникуй, – сказала я себе, – он тебя, может, даже не узнал».

Эй, а что это из магазинчика так неожиданно повалил народ? Представление подошло к концу?

И какие у меня были в наличии варианты? Можно было отсюда рвануть, но однажды я такой трюк с ним уже проделала, и вы сами видите, к чему это привело: теперь мы трудимся в одном отеле. Я подумала было спрятаться в книжном, но там уже погасили свет и как раз переворачивали табличку на двери той стороной, на которой было написано «Закрыто».

Блин! Из магической лавки вышел Дэниэл и тут же стал крутить головой по сторонам. Время бежать вышло. Как бы мне стать… не такой заметной, что ли? Может, обратиться к механическому прорицателю, чтобы он предсказал мне будущее? Точно. Правильно. Чем не причина здесь торчать? Я стала копаться на дне сумочки в поисках мелочи. Вот черт, он идет сюда…

– Ты что, следишь за мной?

Я оторвала от кошелька взгляд, подняла на него глаза и попыталась изобразить удивление. Его темные волосы струились по плечам, как и во время нашей первой встречи в ресторанчике. С каких это пор я стала увлекаться длинноволосыми парнями? И когда мне вообще в последний раз приходилось с кем-то из них общаться? Когда я себя об этом спрашивала, на ум приходил только один человек, Чиппи Джоунс, старый бородатый хиппи, державший на острове Бейнбридж магазинчик воздушных змеев и раскатывавший повсюду на двухместном велосипеде. Но Дэниэла назвать старым хиппи было нельзя.

– А, это ты, – сказала я таким голосом, будто у меня были не все дома.

– Привет, Берди.

Я попыталась что-то ответить, но язык во рту будто онемел. Кожа покрылась липким потом, словно меня свалил грипп. Либо пищевое отравление. Может, даже водянка или послеродовой мастит – одним словом, одна из этих непонятных старомодных болячек.

– Насчет слежки я пошутил, вспомнив твою одержимость детективами, – объяснил он, – всякие там сыщики, вынюхивание, слежка…

Он запомнил, что я говорила ему в ресторанчике. Погоди-ка, он что же, решил, что я его тайком преследую?

– Слежка здесь ни при чем, – сказала я, вытащила из сумки руку и показала ему… три цента и кусочек какого-то ворса, который намертво прилип к ладони, когда я попыталась от него избавиться. Потом перевела взгляд на механического прорицателя и добавила: – Просто я искала монетку в двадцать пять центов… для этой вот штуковины.

– Неужели?

Кажется, он мне не поверил. И веселился при этом.

– А сюда пришла скоротать время в ожидании собрания смены. Планировала заглянуть вон туда, – объяснила я, махнув потной рукой с прилипшим к ней ворсом на книжный магазин, – но они уже закрывались, и мне подумалось… я даже не догадывалась, что ты там. То есть мне, конечно, известно, что ты любишь всякие фокусы, но следить за тобой и в голову бы не пришло. А сюда подошла к Великому Провидцу.

– Ха, он не великий. Просто Провидец, и все.

– Какая разница! Главное, я за тобой не слежу.

Он прищурил глаза и сказал:

– Ты это уже говорила.

– ЧМС, – едва слышно прошептала я.

– ЧМС?

– Чтоб мне сдохнуть.

Он удивленно выгнул бровь.

– Раньше у меня дома было правило не ругаться, – взялась растолковывать я, окончательно смутившись, – это просто старая привычка.

– Вот оно что.

– Так что у меня были вполне законные основания сюда прийти.

– У меня тоже, – ответил он, – я знаком с хозяевами этой лавчонки магических товаров, они разрешают мне показывать посетителям фокусы.

Это что же получается? Теперь мне, перед тем как отправиться сюда купить книгу, каждый раз придется выглядывать Дэниэла? Какой ужас.

– У меня здорово получается отвлекать внимание.

– В каком смысле?

– Отвлекать внимание, показывая на улице фокусы, – повторил он, протянул ко мне руку и разжал кулак. – Пока ты смотришь совсем в другую сторону, я беру у тебя, к примеру, вот это.

У него на пальце красовалась связка ключей.

От моего дома.

– Эй! – Я опустила глаза на сумочку и увидела разверстый зев бокового кармана. – Как ты…

– Здесь главное отвлечь внимание, – с довольной улыбкой произнес он и протянул обратно ключи, которые я взяла как можно аккуратнее, чтобы не коснуться его пальца.

– Слушай, ты вообще кто – фокусник или карманник? – спросила я.

– Талант есть талант, – ответил он, скривив на одну сторону рот, – мне нравится, когда в запасе есть несколько вариантов.

Я нервно хихикнула.

– Мне по-любому надо тренироваться с массовой публикой. Поэтому я очень люблю устраивать представления у входа на рынок. Мама, узнай об этом, меня бы убила, поэтому пусть это будет нашим маленьким секретом, – сказал он, потом немного подумал и добавил: – В общем, давай добавим его к текущему списку наших с тобой тайн.

Мы несколько мгновений смотрели друг на друга, и воздух между нами будто трещал разрядами. У меня в груди полыхнул жар. Ну нет, здесь, при посторонних, он точно не станет обсуждать, что тогда между нами произошло.

Я бросила ключи обратно в сумочку и стала изыскивать способ улизнуть так, чтобы не показаться трусихой. Можно было сослаться на плохое самочувствие. В этом присутствовала немалая доля правды, потому как в тот момент я действительно чувствовала себя нехорошо.

– Экая ты растеряха, – сказал Дэниэл.

Он что, опять отвлекает мое внимание? Я быстро опустила глаза на широкие черные брюки, которые мне пришлось надеть на работу, и вдруг испугалась, ощутив прикосновение пальцев Дэниэла к моим волосам. От него по коже головы тут же поползли мурашки.

Затем он убрал руку и протянул мне ладонь со своей находкой:

– Ты потеряла лепесток.

– Ой, – озадаченно промолвила я и коснулась пальцами лилии в волосах.

Он опрокинул ладонь, и лепесток полетел на пол, где его уже в следующий миг растоптала нога слепого, проходившего мимо с собакой-поводырем.

Повисла неловкая пауза, после которой Дэниэл постучал по стеклу механического прорицателя:

– Значит, ты пришла на рынок узнать будущее, да? Если честно, то этот парень – сущий козел, а его пророчества граничат с оскорблением. Особенно для истинных духовных наставников. Если хочешь, чтобы тебе за цент рассказали, что тебя ждет, то механический Элвис внутри годится для этого гораздо лучше. Пойдем. Мы еще успеем до закрытия.

Не успела я придумать удобоваримый предлог отказаться, как он уже потащил меня в магический магазинчик. Хозяин стоял за прилавком и считал в кассе деньги, пока последние в этот день покупатели – отец с маленьким сынишкой – никак не могли решить, какой из дурацких приколов им купить.

– Мы буквально на секунду, – крикнул Дэниэл владельцу магазина и ринулся к механическому прорицателю Элвису. – У меня только два четвертака, а ему надо три.

– Ты же сказал, что это стоит цент.

– Это только так называется, Берди, узнать судьбу за цент. Примерно то же самое, что «отдай цент и сорви куш», эту завлекалочку любой дурак знает. Ну так что, есть у тебя еще монетка в двадцать пять центов?

Я хотела было взбунтоваться и сказать, что ему отнюдь не надо вести себя галантным старомодным рыцарем и везде за меня платить. Но в конечном счете все же сдалась – главным образом потому, что нерешительный пацан у нас за спиной остановил свой выбор на поддельных собачьих какашках, и у меня не было никакого желания выходить из этого магазина с Дэниэлом последними.

Он скормил четвертаки в щель для монет, и автоматизированный Элвис тут же пробудился к жизни. Облаченный во все белое и с красным шарфом на шее, он спел куплетик о борзых псах. Поскольку Элвис изначально обладал лишь верхней половиной туловища, вихляющих бедер у него не было и в помине, что позволяло, как минимум, не сразу проникнуться к нему недоверием. Допев до конца, Король проинформировал нас, что может заглянуть в будущее, я усиленно попыталась сосредоточиться на его словах, но никак не на лице Дэниэла – которое видела отраженным от стекла, – потому как он внимательно на меня смотрел, ожидая реакции. А уже через миг все закончилось – Элвис выплюнул напечатанную заранее карточку с предсказанием.

Дэниэл ее тут же схватил, пробежал глазами и прочел вслух:

– Я вижу, тебя ждет шанс встретить темного незнакомца, который откроет тебе великие тайны. – Затем приподнял бровь и добавил: – Надо полагать, Элвис имел в виду меня.

– Угу, – ответила я, отчаянно надеясь, что мой голос звучит не столько взволнованно, сколько саркастично.

– С ним вместе тебе предстоит лихое, волнующее приключение, – продолжал читать он, теребя пальцами край карточки. – Вот так, Берди, написано черным по белому. А я тебе что говорил? Это не что иное, как старая добрая чертова судьба. От нее не уйдешь.

Он что, надо мной издевается? Сказать это с уверенностью было нельзя. Когда он протянул мне карту, я взяла ее и ткнула пальцем в текст:

– Но здесь есть кое-что еще: «Но берегись опасных ловушек – они могут все погубить».

Он огласил последние строки:

– «Чтобы с честью преодолеть все трудности, понадобятся решимость и холодная голова. В великих начинаниях достойно даже проиграть, потому как через противостояние друг другу вы вместе придете к взаимопониманию». Видишь? Здесь так и написано – вместе. Элвис благословляет нас отправиться навстречу приключениям.

– Слушай, а Элвис разве не умер на унитазе?

– В самую точку, Берди! – весело воскликнул он.

Я боковым зрением уловила, что мальчишка у кассы за нашей спиной встал на цыпочки, дабы заплатить за свои поддельные собачьи какашки.

– Похоже, они закрываются, а раз так, то мне, пожалуй, пора, – сказала я Дэниэлу. – Мне надо…

Куда же мне надо? Думай, думай, черт бы тебя побрал. Но с языка сорвалось только одно слово:

– …домой.

– Погоди-ка, ты разве живешь не на острове Бейнбридж? Тебе не успеть сначала сесть на паром, а потом вернуться к собранию.

– Откуда ты знаешь, где я живу?

– Это все Мелинда. Тогда, после работы, я тебя искал, хотел спросить, не надо ли тебя подвезти домой и все такое прочее… – Он умолк и прищурил глаза. – То есть… нет, ты не подумай, я не собирался еще раз заманить тебя в мою машину… Я и в первый раз не собирался. Меня вряд ли можно назвать страшным автомобильным извращенцем. Если по правде, то тогда такое случилось со мной впервые. Это было…

Я посмотрела на покупателей магазина и прошептала:

– Прошу тебя, давай сейчас не будем об этом.

– Прости.

Я прочистила горло и сказала уже чуть громче:

– Так что спасибо за… э-э-э… предсказание, хотя оно и стоит не один цент. Увидимся на работе.

Он перегородил мне дорогу, а когда я все же направилась к двери, двинулся спиной вперед:

– Эй, подожди! На улице еще совсем светло! Ты что, в самом деле собралась на паром? У нас до собрания еще добрых два часа. Если хочешь, давай забуримся куда-нибудь поужинать. Какую кухню ты предпочитаешь? Мексиканскую? Китайскую? В паре кварталов отсюда есть обалденное французское бистро, где подают непревзойденные горячие сэндвичи с плавленым сыром и яйцом-пашот. А стоит все сущие гроши.

– Не могу, – возразила я, пытаясь на скорую руку придумать повод отказаться, – ты меня не понял. Просто меня ждут у входа на рынок, чтобы вместе поужинать. Перед собранием смены.

– Вот оно что… – протянул Дэниэл, судя по виду, явно задетый.

– Моя тетя Мона, – объяснила я, – на самом деле она мне не тетя, просто старый друг нашей семьи. А семья на сегодняшний день совсем небольшая, только я да дедушка.

– Ты живешь с дедушкой?

Дэниэл встал рядом, и мы зашагали к ведущему наверх пандусу.

– Он отставной детектив, раньше служил в Береговой охране. Мама умерла, когда мне было десять. А на минувшее Рождество не стало бабушки.

– Ох… прости, я не знал.

Я пожала плечами, стараясь казаться невозмутимой.

– У нас с бабушкой были непростые отношения.

– А кто твой отец?

– Понятия не имею. Какой-нибудь юный панк, которого мама встретила, когда в старших классах поехала на экскурсию в Тихоокеанский научный центр. Ей тогда было семнадцать. Думаю, он даже не знал, что обрюхатил ее.

– В чем, в чем, а в этом мы с тобой точно похожи, – сказал он, когда мы ступили на пандус, – мой папаша тоже не захотел иметь со мной ничего общего, в итоге отвалил маме на аборт приличный куш, умыл руки, сказал «адье» и был таков. А она на эти деньги купила «субару».

Я метнула на него взгляд.

– Да-да, ту самую «субару». Она перешла ко мне по наследству пару лет назад, когда мама купила себе новую машину. Ездить на ней – что-то вроде моей личной мести. Папаша может идти в зад. Да и хрен с ним. Ему же хуже.

Мы молча двигались в поредевшей толпе в главной галерее.

Затем Дэниэл похлопал по моей сумке:

– И что ты прикупила в том книжном? Очередной детектив?

– А что еще, по-твоему, можно купить в книжном, который специализируется на продаже детективов?

– Кто твой любимый сыщик? – спросил он и тут же быстро добавил: – Лично мне нравится Джессика Флетчер, я посмотрел онлайн все серии «Она написала убийство». Анджела Лэнсбери просто супер. Пацаном я был от нее без ума.

– От Анджелы Лэнсбери? – недоверчиво переспросила я.

Он сделал над собой явное усилие, пытаясь сдержать улыбку.

– В ней столько секса.

– Издеваешься?

– Нет, я серьезно, обожаю старые сериалы. А кого из сыщиков предпочитаешь ты?

Его интерес показался мне неподдельным, поэтому я ответила:

– Из литературных персонажей, пожалуй, мисс Марпл и Амелию Пибоди. А из киношных – Ника и Нору Чарльз из «Тонкого человека».

– Из «Тонкого человека»? Что-то знакомое.

– Еще бы. Это же один из лучших фильмов всех времен и народов.

– В самом деле?

Дэниэл засмеялся, но без какого бы то ни было намека на издевку, поэтому я продолжила:

– А любимым теледетективом я, бесспорно, считаю Коломбо.

– Такой коп в тренче? Кто его играет?

– Питер Фальк. Его недооценивают. Считают всего лишь бестолковым придурком, теряют бдительность, и вот тут-то он всех и обставляет по всем статьям. Вот каким детективом мне хотелось бы стать.

Криминальные романы привлекали меня с детства, но тягу к сыщикам я особенно испытала после маминой смерти. Они всегда были крутые, спокойные и талантливые. Чаще всего одиночки, помогавшие людям на расстоянии. Ведь преступление уже совершено, а раз так, то сыщику уже некуда торопиться – он вполне может позволить себе медлительность и осторожность. Причем каждый из них аутсайдер, о котором окружающие судят в корне неверно.

– Ты собираешься стать копом? – спросил Дэниэл.

– Да нет, мне хотелось бы быть не полицейским, а частным детективом. И уж точно не служить в следственных органах Береговой охраны, как дедушка. У них дела одно тоскливее другого, в основном о нарушении правил лова рыбы и мелкой контрабанде. Мне же в моих расследованиях хотелось бы больше скандала.

– Значит, ты у нас ищейка, так?

– Это одна из тех причин, по которым я так рвалась устроиться на работу в «Каскадию». Как тебе известно, в этом отеле останавливалась Агата Кристи, да и потом, осталось без ответов дело о смерти актрисы в 1930-х годах, этой Типпи Тэлбот. Как жаль, что они полностью перестроили ее номер. Я бы на месте владельцев украсила его всякими голливудскими реликвиями. Спорю на что угодно, что фанаты старого кино наперебой желали бы в нем остановиться. Или страстные любители детективов. Может, даже те, кто способен обнаружить новые улики и раскрыть тайну ее убийства.

– Ты имеешь в виду себя?

Я засмеялась, залившись легким румянцем:

– Такая мыслишка мне и в самом деле приходила в голову. Дедушке хочется, чтобы я здесь столкнулась с громким преступлением и раскрыла его, только вот мне пока еще не удалось наткнуться на чей-нибудь труп.

– Берди Линдберг, частный детектив, – с ухмылкой произнес он, – тебе бы в этом отеле в охране работать, а не на ресепшене.

Я смутилась, что наболтала ему лишнего и посмотрела по сторонам в поисках аварийного выхода. Взгляд мельком уловил колыхнувшийся вдали желтый улей.

– Как бы то ни было… тебе совсем не обязательно оставаться. Я только…

– Мне доподлинно известно, что в отеле действительно творится что-то непонятное.

Я в изумлении уставилась на него.

– Нет, правда. – Его глаза расширились и озарились светом, он засопел, потер нос, склонился ко мне ближе и сказал: – Ты когда-нибудь слышала о писателе Рэймонде Дарке?

Ну еще бы. Рэймонд Дарке был самым успешным автором триллеров во всем Сиэтле – его книги занимали первые строки в списках бестселлеров «Нью-Йорк Таймс» и продавались миллионными тиражами. Раньше дедушка зачитывался его романами.

– Честно говоря, мне неинтересны криминальные триллеры, – сказала я, – их персонажи нагоняют на меня скуку.

Губы Дэниэла сложились в улыбку.

– Но ты точно знаешь, кого я имею в виду.

– Дарке все знают. Точнее, его произведения. А вот самого его в действительности не знает никто. Тайна, под покровом которой скрыта его подлинная личность, гораздо интереснее любых сюжетных поворотов его книг.

Фотографии на суперобложках его романов живописали силуэты человека в мягкой фетровой шляпе, который никогда не смотрел в объектив. Никогда не появлялся на публике, а интервью давал исключительно по электронной почте. Никогда не подписывал книг. И вообще никак не светился. Все его книги издавались в Сиэтле, в биографии утверждалось, что он в этом городе жил, но как знать…

Я помолчала и окинула Дэниэла суровым взглядом:

– А при чем здесь отель?

– Что бы ты сказала, узнав от меня, что каждый вторник в семь вечера Рэймонд Дарке заявляется в «Каскадию»? Без всякого багажа. Просто поднимается на несколько минут наверх, затем спускается обратно и уходит. И ни одна живая душа в действительности не знает ни кто он, ни что там делает.

– Я бы сказала, что… это настоящая сенсация!

– В хорошем смысле этого слова?

– В том смысле, что о ней раструбили бы все таблоиды.

– А что, если это действительно так?

Лицо Дэниэла казалось честным и открытым. Он словно сам верил в то, что говорил. В его темных глазах искрилось возбуждение.

– Для национальных средств массовой информации подобное событие стало бы темой номер один. Будь это правдой, ни одна газета, ни один журнал страны не упустили бы возможности выяснить, кто же, собственно, скрывается за именем Дарке.

– Тогда знай – это он и есть.

– Откуда тебе известно, что это действительно Рэймонд Дарке?

Дэниэл сунул руки в карманы и нехотя пожал плечами:

– У меня свои методы. Но я могу тебе доказать. И уже пару недель пытаюсь докопаться, какого черта он таскается в отель. Но если тебе интересно, мы с тобой можем объединиться.

– Объединиться?

– Всего лишь как друзья, – предупредил он, – даже не друзья, а так, коллеги.

Что он хотел этим сказать? Все мои чувства пришли в совершеннейший восторг. Подлинная тайна в отеле? Да еще с участием знаменитого писателя? Слишком уж замечательно, чтобы быть правдой.

– Забудь обо всем, что я говорил тебе раньше, – сказал он, – не будем больше говорить о том, что тогда между нами случилось. Ты была права, когда сказала, что прошлое должно оставаться в прошлом. Теперь будем двигаться только вверх и вперед.

– Э-э-э…

Я даже не знала, что ему сказать.

Мне что, теперь радоваться? Я ведь сама ему сказала, что к этому стремлюсь. А раз так, то сейчас мне положено испытать облегчение.

Он вновь встал передо мной, опять, как раньше, попятился спиной вперед, вышел сам на улицу, а меня заставил замереть на пороге.

– Подумай. Если хочешь узнать больше, можешь поспрашивать меня сегодня ночью на работе. Может, мы с тобой займемся совместным расследованием и выясним, что он делает каждую неделю в отеле. Вдруг это что-нибудь увлекательное и нечестивое, – добавил он, смешно взмахнув бровями.

Не успела я ничего ответить, как рядом со мной материализовался Оскар Уайльд в женском обличье.

– Увлекательное и нечестивое? Это же мои любимые темы.

На лице Дэниэла отразилось изумление.

– Э-э-э… Это моя тетя Мона, – сказала я.

– Та самая тетя, которая на самом деле не тетя, – отозвался Дэниэл.

– Скорее крестная фея, – произнесла тетя Мона и протянула ему затянутую в перчатку руку: – Рамона Ривера. Можешь звать меня Моной. А ты…

– Дэниэл Аоки, – сказал он, энергично пожав ее ладонь. – Мы с Берди вместе работаем в «Каскадии».

– Ах да… вот оно что… – даже не сказала, а промурлыкала она. – Я о тебе слышала.

Если бы на свете действительно существовало всемогущее создание, правящее всей Вселенной, оно наверняка услышало бы мою отчаянную молитву: «Прошу тебя, срази меня прямо на месте, ну пожалуйста, что тебе стоит!» Мне требовался природный катаклизм, и как можно быстрее – землетрясение, торнадо, цунами. Все что угодно.

Но все мои мольбы, к сожалению, так и остались без ответа. Я по-прежнему стояла ни жива ни мертва, сгорая от смущения.

Но вот Дэниэла это откровение безмерно воодушевило. Он весь даже засветился. На какую-то долю секунды. Затем его лицо приняло чуть ли не смущенное выражение. А потом… ничего. Он с отсутствующим видом почесал подбородок и метнул на меня из-под темных ресниц взгляд.

Все правильно. Я злилась на него, что он разболтал о нас на работе Джозефу. Теперь Дэниэл думает, что я тоже кому-то растрепала. Он злится? Непонятно.

– Слушайте, – сказал он Моне, – а мне нравится ваш видок в духе Безумного Шляпника.

Она с довольным видом поправила свои зеленые волосы:

– Да? Ну что же, спасибо. Я сама создала этот образ.

– Ну ладно, – чересчур громко перебила их я, пресекая любые дальнейшие разговоры, – мы лучше пойдем.

– С какой это стати? – возмутилась Мона. – У нас же полно времени…

– Ну уж нет, мы лучше пойдем, – повторила я и силой ткнула ее локтем в ребра.

– Все нормально, – сказал Дэниэл, – мне, пожалуй, тоже пора. Был рад с вами познакомиться.

– А уж как я была рада, – драматично ответила Мона.

Он опять попятился задом, на прощание крикнув мне:

– Подумай о том, что я тебе говорил, дай мне знать и не забывай о пророчестве Элвиса.

– Ну да. Это судьба.

Я попыталась беззаботно улыбнуться, но на деле мои слова прозвучали нервно.

– Насчет судьбы я мог и ошибиться, увидимся на работе, – сказал он и убежал, а мы с Моной остались одни.

– Очуметь, – прошептала она, глядя ему вслед, – и о чем таком этот мальчик призывал тебя подумать, а?

Я покачала головой:

– Не о свидании, даже не надейся.

– Я всегда надеюсь, милая моя… – сказала она. – И кстати… – Она изобразила в воздухе какой-то знак, благочестивым жестом положила мне на голову руку и добавила: – Благословляю тебя.

7

«Я очень пронырлива».

Джессика Флетчер, «Она написала убийство» (1984)

Собрание персонала оказалось скучным и никому не нужным. Большую его часть я старалась не думать о Дэниэле и о том, что случилось на рынке. Но это было трудно, если учесть, что он без конца поглядывал на меня с противоположного конца комнаты, и каждый раз, когда мы встречались глазами, мой пульс дергался, а сердце превращалось в попавшего в капкан кролика, бешено билось о грудную клетку и умоляло выпустить его на волю.

Глупый, идиотский кролик.

Заступив на смену, я с облегчением набросилась на работу и уже совсем скоро столкнулась с целым валом требований постояльцев. Для выполнения одного из них требовалось обсудить вопрос оставленного на улице багажа, причем обсудить не с кем-то, а с Джозефом. Мне от этого было неловко, потому как он теперь старался не смотреть мне в глаза, а я чувствовала себя виноватой… и задавалась вопросом о том, что именно Дэниэл ему обо мне рассказал. Вспоминала выражение, которое лицо Дэниэла приняло в тот момент, когда тетя Мона открыла свой большой рот – «я о тебе слышала», – и буквально несколько мгновений спустя, когда он сказал, что насчет судьбы мог и ошибиться. Он что, хотел, чтобы мы остались лишь друзьями? Но разве это возможно после того, что между нами произошло?

Если не считать моих навязчивых попыток истолковать эмоции Дэниэла, ничего сколь-нибудь примечательного в первую половину ночи не случилось. Когда же наступило затишье, я не пошла на положенный мне десятиминутный перерыв, а вместо этого лишь покормила в полночь пять золотых рыбок, которых никто не пожелал взять к себе в номер, и решила покопаться в архивных ведомостях, содержащих в себе сведения о заездах и выселениях.

Поскольку мне хотелось понять, имеет ли рассказанная Дэниэлом история о Рэймодне Дарке хоть какие-то шансы на правдоподобие, я взялась просматривать данные о заселении по вторникам в семь часов вечера, начав с самого последнего.

Хм… Да, примерно в это время, в 18.55, в отель действительно заселился человек. Не Рэймонд Дарке, но если верить записи, некто «А. Иванов». По факту, когда я проверила сведения более раннего периода, этот Иванов фигурировал в них еще дважды, каждый раз во вторник, в 18.55. То же самое и в минувшем месяце. Да и раньше тоже, начиная с конца зимы.

Его вечернее пребывание по вторникам никогда не затягивалось надолго. Он никогда не оставался на ночь и выселялся уже через час, а несколько раз даже через пятнадцать минут.

Интересно. Очень интересно.

Я открыла браузер, набрала в поле поиска Гугла «А. Иванов» и получила… кучу результатов. То есть не получила ничего. Он мог оказаться кем угодно – студентом, спортсменом, покойным художником. С такой фамилией присутствовало несколько докторов. Ну и конечно же неимоверное количество русских. Сузить поле поиска в отсутствие имени не представлялось возможным.

Я просмотрела информацию на него в нашей системе. Номер бронировался по телефону каждое воскресенье. Причем каждый раз один и тот же, на пятом этаже.

То есть на этаже для ВИП-клиентов, участников Изумрудной программы лояльности.

В базе данных отеля местожительством этого человека значился Сан-Франциско. Я набрала его в Гугле и, когда на мониторе появилась карта с высветившейся на ней отметкой, застыла как вкопанная.

Владевшая «Каскадией» компания базировалась в Сиэтле, однако еще со времен инструктажа я запомнила, что на ее средства содержатся еще два отеля: в Портленде и Сан-Франциско.

При чем здесь адрес А. Иванова? А при том, что он в точности совпадал с нашим отелем в Сан-Франциско.

Если бы не настоятельные заверения Дэниэла, что этот человек не кто иной, как Рэймонд Дарке, то я бы, самостоятельно наткнись на эти сведения, подумала, что этот Иванов был представителем руководящего звена отеля, по тем или иным причинам совершавшим самые обычные поездки, не исключено даже, что «подставной постоялец» из тех, которых отели нанимают для проверки качества обслуживания клиентов.

Возможно, так оно и было.

Но Дэниэл и в самом деле мог нащупать что-то любопытное.

Могло такое быть? Если да, то это нечто поистине грандиозное. Может, конечно, и не убийство 1938 года, до сих пор нераскрытое, но если о Типпи Талбот все давным-давно забыли, то Рэймонд Дарке сейчас очень даже у всех на слуху. В книжном мире он считался знаменитостью и при этом каждую неделю мог шастать у нас перед самым носом.

По моему телу пронесся легкий трепет. Ах, ядовитый соблазн животрепещущей тайны. Ее разгадка манила меня к себе, и я не могла устоять.

Пару часов спустя я на ходу все еще предавалась фантазиям по поводу возможных вариантов, держа курс через вестибюль, как рядом со мной вдруг непонятно откуда материализовался Дэниэл и в мгновение ока подладился под мой шаг.

– Слышал, ты сегодня помогла той даме, которая потребовала другой номер. Тебе пришлось немало постараться, чтобы она не вышла из себя.

Когда он слегка стянул волосы, от них пахнуло свежим ароматом мяты и чайного дерева, и я с калейдоскопической скоростью мысленно перенеслась на миг обратно в его машину – мои руки ерошили его шевелюру, он целовал мою слабую, податливую плоть.

Испугавшись, что Дэниэл каким-то образом может проникнуть в мои мысли, я быстро сказала:

– Теперь уже ты за мной следишь?

– Что поделать, если тебя так хорошо слышно, – сказал он и постучал себя по ушной раковине, когда мы остановились перед осьминогом Октавией.

Этой ночью она спряталась в своей главной пещере, но, присмотревшись внимательнее, можно было вполне увидеть ее красные щупальца и белые присоски. А сделав вид, что ты склонилась к ней поближе, незаметно для Дэниэла полюбоваться его отражением в стеклянной стенке аквариума.

– К тому же, – добавил он, – ты следила за мной в магазинчике магических товаров.

– Ничего я не следила.

– Ну тогда подглядывала.

– Чистой воды совпадение.

– В жизни так не бывает, – засмеялся он.

– Бывает, особенно если учесть, что мой любимый книжный соседствует с твоей магической лавчонкой.

– Ты давно туда ходишь?

– Сто лет, – сказала я, все еще вглядываясь в его отражение в мягком сиянии аквариума, – мы когда-то жили в городе.

– Да, я помню, – сказал он и прижал кончик пальца к стеклу, оставив отпечаток, едва заметный и быстро потускневший. – Ты говорила об этом тогда, в ресторанчике. А я стал завсегдатаем магической лавки еще с пеленок.

– Ты что, решил со мной посоревноваться? – тихонько прыснула со смеху я.

– А тебе не кажется странным, что мы с тобой постоянно болтались в одном и том же коридоре, буквально в паре футов друг от друга? Может, даже виделись раньше, но ни ты меня не запомнила, ни я тебя.

– Я уже высказывала мнение, что все это просто совпадение. Помнится, кто-то говорил мне, что мог и ошибиться по поводу судьбы.

– Ну да, действительно говорил.

– Еще как говорил.

– И может, в тот момент действительно так думал. У меня всегда что на уме, то и на языке. Что видишь, то и имеешь. Ни тебе показной скромности, ни хождений вокруг да около, – сказал он и провел по стеклу пальцем, который замер перед моими немигающими глазами. – Иными словами, поскольку вы, Берди Линдберг, детектив, то, вероятно, уже и сами догадались.

Это он так решил меня так подразнить? Похоже на то, ведь мое сердце, превратившееся в перепуганного кролика, вновь с воплем заколотилось о ребра. Я рискнула посмотреть ему в глаза, но он в этот момент их прикрыл.

Затем прочистил горло и спросил:

– Ну так что, ты обдумала предложение по поводу тайны, о которой я говорил?

– Да, обдумала, – ответила я, стараясь не выдавать голосом охватившего меня возбуждения, – мне надо знать, с чего ты взял, что этот человек – Рэймонд Дарке.

– Я так понимаю, ты поискала сведения о нем в базе данных отеля.

– Естественно.

Его самодовольный вид меня бесил.

– Я так и думал. Стало быть, мы теперь напарники и расследовать это дело будем вместе?

– Сначала расскажи мне все, что знаешь.

– Э нет, так не пойдет. – Он покачал головой, и в его взгляде мелькнула улыбка. – Сначала согласись раскрыть это преступление вместе со мной, и только потом я тебе расскажу.

– Что наводит тебя на мысль, что здесь имеет место преступление?

– А ты, похоже, совсем не прочь это узнать?

Еще бы! В моей голове ожили тысячи клеток серого вещества и замерцали словно рождественская гирлянда, любопытные и рвущиеся в бой.

Но Дэниэл в ответ сказал только одно:

– Давай-ка ты лучше обдумаешь эту идею утром на свежую голову. Завтра я выходной, но следующую смену мы работаем вместе. Вот тогда мне все и скажешь. А еще лучше дай мне заглянуть в твой телефон.

– Э-э-э… Не хочу! – гневно фыркнула я.

– Ладно. Тогда протяни руку.

– Эй…

– Позволь-ка.

Он зубами снял с маркера колпачок, взял меня за пальцы, держа его во рту, потянул на себя и накарябал на ладони ряд цифр.

– Вот так. Теперь можешь слать мне сообщения.

– Если не смоется, я тебя задушу. Это надолго?

– В жизни, Берди, ничего не бывает надолго. Попроси мистера Кеннета показать тебе запись с камеры видеонаблюдения у лифтов с семи до пяти минут восьмого вечером во вторник. И присмотрись к белому парню в темных очках и бейсболке. С пакетом из супермаркета в руках.

Дэниэл патетично закрыл маркер колпачком, хлопнув по нему ладонью, и направился к входу в отель.

– Пиши мне. В любое время дня и ночи. А не хочешь – не пиши. Это зависит только от тебя. Может, тебе просто нравится смотреть по телевизору, как другие детективы раскрывают преступления, а расследовать их самой совсем неинтересно.

– Дразни сколько хочешь – на мне это не работает.

– Не работает? – отозвался он.

Похоже, что нет.

Я медленно подошла к стойке администратора и несколько мгновений постояла, глазея на отметину маркера на ладони и попутно поглядывая на входную дверь, дабы убедиться, что он не вернется. А потом, когда вестибюль опустел, незаметно проскользнула в крыло для персонала и направилась в комнату охраны.

Она располагалась в самом конце служебного коридора, за комнатой отдыха и кабинетами администрации. Посмотрев по сторонам, дабы удостовериться, что за мной никто не следит, я заглянула в открытую дверь охранников и увидела мистера Кеннета – он сидел, развалившись на стуле и положив на стол ноги.

– Привет! – весело крикнул он и махнул рукой, приглашая зайти внутрь. – Чем могу быть полезен?

– Вы не могли бы показать мне одну запись с камеры видеонаблюдения?

– С превеликим удовольствием, – ответил он и отложил на край рабочего стола сэндвич с ветчиной. – Дата, время, расположение камеры?

Я передала ему сведения, которые мне скормил Дэниэл.

– Так, лифты… мне понадобится пара секунд, а то наша система еле ворочается. Так, вот оно… – сказал он. – Воспроизведение будет ускоренным, поэтому скажешь, какие кадры надо замедлить или остановить. А зачем тебе? Увидела что-нибудь подозрительное?

– Одна постоялица пожаловалась, что какой-то наш гость украл у нее пакет из супермаркета, – сказала я, гордая способностью соображать на ходу.

А когда мистер Кеннет ничуть не удивился и в ответ лишь медленно кивнул, подумала, что такие вещи случаются довольно часто. Я склонилась над компьютером, чтобы лучше видеть запись. Поделенный пополам экран показывал интерьер обоих лифтов. Один из них дважды поднялся наверх и дважды спустился вниз, доставив клиентов с верхних этажей. Другой, совершенно пустой, застыл на месте. Я вглядывалась в каждое лицо, но ни одно из них не соответствовало тому описанию, которое дал мне Дэниэл. Пока не…

– Вот! – воскликнула я.

– Это он? – спросил мистер Кеннет, остановил запись и увеличил картинку. – Это его ты искала?

– Ага, точно его.

Темные очки. Синяя бейсболка. Белый мужчина средних лет. Чуть полноват, красноватые нос и щеки. В руках полосатый пакет из супермаркета.

Я несколько секунд вглядывалась в экран, пытаясь сопоставить изображение с силуэтом на суперобложках книг Рэймонда Дарке и пытаясь понять, мог ли это быть знаменитый писатель.

– Я видел его и раньше, – произнес мистер Кеннет, с прищуром глядя на экран. – Слушай, если я не ошибаюсь, меня просил показать запись с ним Аоки.

О-хо-хо…

– Может, ему тоже пожаловалась эта постоялица? – спросила я.

– Думаешь, пакет украл именно он?

– Честно говоря, нет, – ответила я, с лету пытаясь измыслить оправдание, – женщина сказала, что у нее умыкнули пакет с логотипом «Мэйси». А у этого в руках какой-то другой.

– Это точно. На пакетах из «Мэйси» никаких полос нет. А этот, судя по виду, вообще из книжного магазина… или чего-то в этом роде.

– Ну что ж, ложная тревога, – сказала я ему.

Однако в моей голове уже заворочались шестеренки. Похоже, у нас в руках самая настоящая тайна. И что прикажете мне теперь со всем этим делать?

8

«Обещаю не лезть на рожон».

Амелия Пибоди «Лев в долине» (1986)

Я надеялась встретить Дэниэла после смены в комнате отдыха, но его там не оказалось. Потратив впустую ровно столько времени, чтобы народ не бросился засыпать меня вопросами, какого черта мне вздумалось там болтаться, я вернулась в вестибюль и поговорила немного со сменщицей о том, что ей надо было сделать. Дэниэла по-прежнему нигде не было видно. Девушка попросила меня отнести в хозяйственную службу несколько комплектов форменной одежды, на всякий случай припрятанных под стойкой, и я спустилась с ними вниз в прачечную. Поскольку там еще не закончилась пересменка, я села в конце большого раскладного стола и стала ждать, когда кто-нибудь примет у меня и зарегистрирует принесенные мной вещи. А потом заждалась до такой степени, что даже задремала.

И не на пять минут. Когда меня разбудила дежурная, я почувствовала себя неловко.

Возможно, это не имеет к нарколепсии ни малейшего отношения. Я просто выбилась из сил, привыкая работать по ночам, такое с любым может случиться. И поэтому сказала себе ничем таким не заморачиваться.

Проблема лишь в том, что, отрубившись, я упустила Дэниэла и опоздала на первый паром, в итоге мне пришлось дожидаться другого. Поэтому, когда возвратилась на остров и зашагала от терминала домой, стрелки часов давно уже перевалили за семь утра.

Ступив на крыльцо у входа, я увидела в теплице дедушку… с кем-то еще. Он махнул мне рукой, приглашая войти, – размытый силуэт за залитым дождем стеклом. Я нерешительно застыла, но все же свернула. Когда за мной захлопнулась рахитичная дверь, легкие наполнились влажным воздухом и запахом компоста.

Дедушка бережно прижимал к груди небольшой побег томата, корни которого облепил ком темной земли. Рядом стоял его старый друг, отставной сотрудник полиции Сиэтла Роджер Кэссиди, в просторечии просто Кэсс. Высокий и гибкий, на добрый десяток лет старше дедушки, с когда-то рыжими, но теперь напрочь выцветшими волосами. Вместо одной руки у него был протез – он потерял ее еще до моего рождения, получив ранение при исполнении служебного долга.

– Берди, – сказал он с широкой улыбкой на лице.

– Привет, Кэсс. Не ожидала увидеть вас здесь в такую рань.

Он жил один на противоположном краю острова в небольшом домике окнами на Бремертон. У него никогда не было ни жены, ни домашних животных. Порой я спрашивала себя, не чувствует ли он себя одиноким. После смерти бабушки дедушка и Кэсс стали проводить вместе гораздо больше времени. Порой могло показаться, что ее кончина разрушила вокруг нашего дома какой-то незримый барьер и теперь в нашу дверь могло постучаться чуть ли не полгорода, чтобы нагрянуть и посмотреть, как мы с этим справимся.

– Я отправился в центр попить кофейку, потом подумал захватить порцию для Хьюго и пару минут назад нашел его здесь. – С этими словами он поднял бумажный стаканчик с кофе. – Вернулась с новой работы?

– Ага, – ответила я и на пару дюймов отставила дедушкину железную палку, чтобы он об нее не споткнулся.

Утром я отправила ему из отеля сообщение, чтобы он не волновался, но ответа так и не получила.

– Прости, я задержалась. Пропустила первый паром.

– Ух какая ты росистая, – сказал он, воспользовавшись собственным словечком, имея в виду мглистую морось, окутавшую облаком мои волосы и одежду.

– Я всегда росистая. Чем это ты здесь занимаешься?

– Подвязываю помидоры «Марнеро», – ответил он, стряхивая с садовых перчаток грязь. – Бабушку кондрашка хватила бы, узнай она, что я забросил ее рассаду.

Обожая готовить, она проводила по полдня в теплице, где у нее росли овощи, приправы и пара орхидей. Перед тем как выйти замуж за дедушку и родить мою мать, она с миссионерской миссией побывала в Восточной Африке с Боливией и потом постоянно говорила, что эти поездки пробудили в ее душе интерес к новой кухне. К приправе карри. К поджаренному хлебу. К благоухающим блюдам из риса.

Пока она была жива, особенно в последние несколько лет, что бы мы ни делали, все неизменно выливалось в скандал. Но теперь, когда ее не стало, в голове всплывали только хорошие воспоминания. Мой мозг будто специально заставлял меня сожалеть, что я мало ценила ее при жизни. То же самое было и когда умерла мама. Так или иначе, думаю, именно поэтому я в последние несколько месяцев старалась не наведываться в теплицу – чтобы поменьше обо всем этом думать. То же самое и дедушка. Многие ее зеленые питомцы погибли. Хорошо, что хоть орхидеи как раз зацвели.

– И что же тебя задержало? – спросил дедушка.

– Я просто… не заметила, как пролетело время.

Поскольку он не спросил меня почему, уточнять я ничего не стала.

– Что-нибудь интересненькое на работе было? – спросил Кэсс. – Это ведь тот самый отель, где погибла та старлетка. Не помнишь, как ее звали?

– Типпи Тэлбот, – ответила я.

– Ей было всего двадцать лет, – добавил дедушка, – если не ошибаюсь, она даже снялась в одной картине с Гэри Грантом. Берди говорит, ее номер впоследствии полностью перестроили. Защитники животных больше не протестовали? – спросил он, вкратце проинформировав Кэсса о скандале вокруг осьминога и золотых рыбок.

– Ни протестов, ни серьезных прорывов канализации. Ночь выдалась на редкость скучная. Если честно, я даже толком не знаю, зачем им вообще в эту смену нужен администратор. Все ведь донельзя автоматизировано. С этой программой смогла бы работать даже обезьяна.

– Не работа, а настоящее блаженство, – сказал на это дедушка, и в уголках его глаз собрались морщинки, – ни стресса, ни ответственности, радуйся, пока можешь. Когда-нибудь у тебя возникнет жгучее желание вернуться туда обратно и заняться работой, которая по плечу даже обезьяне.

– У-у! А-а! – гикнула я, старательно копируя макаку.

Они засмеялись, и дедушка взялся скатывать мелкую проволочную сетку, с помощью которой подвязывал помидоры.

– По правде говоря, – сказала я, – сегодня действительно произошло кое-что интересное. До меня дошел слух о Рэймонде Дарке.

Кэсс тут же оживился:

– Ты имеешь в виду писателя? Слушай, Хьюго, разве он не пишет книги, которые ты так любишь читать? Насколько я помню, триллеры.

– Что еще за слух? – спросил дедушка.

– Один мой коллега утверждает, что Дарке каждую неделю заселяется на один час в наш отель.

Дедушка поднял очки на лоб, оставив на носу грязную полоску:

– Это что, шутка?

– Нет. Теперь держитесь крепче, чтобы не упасть, – продолжала я, вытирая большим пальцем грязь. – Покопавшись в базе данных, сумела выяснить, что к нам каждую неделю действительно въезжает некто Иванов. Всегда в один и тот же номер.

После этого я поведала им о домашнем адресе постояльца, совпадавшем с координатами родственного нам отеля, а также о человеке в бейсболке, которого видела на записи в лифте.

– Очень странно, – прошептал Кэсс, – но с какой стати твой коллега считает, что это Дарке? В Сиэтле не найдешь журналиста, который не выставил бы на продажу левую ногу за возможность докопаться, кто же все-таки скрывается за этими книгами.

– Дэниэл говорит…

– Дэниэл? – переспросил дедушка. – Тот самый парень, о котором ты мне говорила? Быстро же вы с ним подружились. Вчера вечером я получил от Моны сообщение, из которого узнал, что она с ним познакомилась…

Упс.

– Ну да.

– Знаю я этот твой взгляд, Хьюго. Перестань допекать девочку.

Дедушка поднял руки, тем самым давая понять, что сдается:

– Я и не думал никого допекать. Продолжай, Берди, продолжай.

– Да продолжать-то больше особо нечего. По словам Дэниэла, у него есть доказательства, что это Дарке. Но при этом он даже не догадывается, с какого перепугу тот постоянно заселяется в отель. И хочет, чтобы я помогла ему в этом разобраться.

Дедушка кивнул:

– Теперь понятно. Надо полагать, ему известно, что ты большая охотница до всевозможных тайн, так?

Он с видом заговорщика посмотрел на Кэсса, но я эти их переглядки оставила без внимания. Затем дедушка бросил моток проволочной сетки под стол для горшков с рассадой.

– Знаешь, странно, что ты именно сейчас об этом заговорила, ведь не далее как вчера вечером о Дарке говорили в «Рейнир Тайм».

Его любимая радиопередача, транслирующаяся поздно вечером.

– Ведущим позвонил радиослушатель и завел разговор об этом детективе в романах Дарке…

– О Поле Паркере? – сказала я. – Самое идиотское для сыщика имя из всех, какие мне только доводилось слышать.

– Нравится оно тебе или нет, но Дарке заработал на нем не один миллион долларов, – с улыбкой молвил дедушка. – Так или иначе, но тот слушатель сказал, что этот детектив, персонаж произведений Дарке, фанат оперы, а названия всех его книг перекликаются с названиями опер. Принято считать, что писатели обычно пишут о том, в чем сами хорошо разбираются. И я бы очень удивился, узнав, что в реальной жизни мистер Дарке не помешан на опере. Помнится, мне даже довелось прочесть его интервью, которых, как известно, он почти никогда не дает.

Желая его подогнать, я несколько раз крутанула в воздухе рукой:

– Не томи.

– Что это у тебя на ладони.

– Похоже на номер телефона, – произнес Кэсс.

Я потерла чернила большим пальцем и почувствовала на ладони жар.

– Что-то мне подсказывает, что он принадлежит твоему приятелю Дэниэлу… Угадал? – спросил дедушка.

– Нет, это просто телефон менеджера, – солгала я. – Ты говорил об интервью Дарке.

– И то правда. Я уже собраться тоже позвонить на передачу, но стопроцентной уверенности у меня не было, и не успел я отправиться на поиски своего журнала, чтобы проверить, как они уже сменили тему разговора. Но мне кажется, что Дарке в том интервью упоминал, что коллекционирует оперные записи. Я имею в виду настоящие, какие собирали раньше.

Собирают и сейчас. Виниловые диски коллекционировали многие, и некоторые записи стоили немалых денег.

И если Дарке собирал записи, то наверняка захаживал в Сиэтле в магазинчики, торгующие виниловыми пластинками. Интересно, их в городе много? Один из них, как минимум, располагался на рынке «Пайк Плейс», только вот оперных записей я в нем не видела. Кроме того, если человек не желал светиться, то ему наверняка претило появляться в столь оживленном и набитом таким количеством туристов месте. Ему, вероятно, подошла бы лавчонка помельче с не столь высокой посещаемостью. В которой работал бы человек, разделяющий его страсть к музыке.

Не удержавшись от соблазна, я быстренько напечатала в голове досье на Дарке.

Подозреваемый: Рэймонд Дарке

Возраст: немного за пятьдесят?

Род занятий: автор детективов

Образование: если верить публичной биографии, закончил Вашингтонский университет

Словесный портрет: белый американец. Чуть полноват. Возможна розацеа (красный нос)

Индивидуальные особенности: богат, знаменит. Держится подальше от тусовок. Ценит приватность. На людях носит синюю бейсболку и солнцезащитные очки – уж не для того ли, чтобы скрыть свою подлинную личность?

Другие подробности: произведения свидетельствуют о близком знакомстве с правовой сферой. Большой поклонник оперы. Собирает виниловые диски. (Требуется дальнейшее расследование… не исключено, что с Дэниэлом.)

– Ну как, что-нибудь из этого тебе помогло? – спросил дедушка.

– Может быть. Я потом покопаюсь. А пока пойду немного посплю.

– Любопытно будет узнать, если тебе удастся что-нибудь найти, – добавил Кэсс.

Дедушка в знак одобрения кивнул головой:

– На это лето, Берди, ты нашла себе отличную загадку. Гораздо лучше ядовитого прорыва канализационной трубы… и, вероятно, полезнее для здоровья.

Забавно, но мне это дело почему-то показалось вдвое рискованнее.

9

«Судя по всему, дело обещает быть интересным.

Так почему тогда тебе за него не взяться?»

Нора Чарльз, «Тонкий человек» (1934)

Мыло телефон Дэниэла на моей ладони смыть не смогло. Чтобы вывести чернила, мне пришлось перевернуть вверх дном всю ванную в поисках медицинского спирта, но даже после него, когда я проснулась на следующее утро, циферки хоть и слабо, но все же просматривались. Меня это бесило. Я подумала было использовать их, чтобы послать Дэниэлу сообщение и высказать ему все, что думала по поводу моей татуированной им руки, но потом все же решила подождать, пока мы не увидимся на работе, заодно расскажу ему о Дарке и о новом следе в виде оперных записей. Но когда я пришла в отель, выяснилось, что у Дэниэла выходной. И даже не могу сказать, что больше от этого почувствовала – раздражение или разочарование.

Может, даже понемногу и то и другое.

В отличие от предыдущей ночи в отеле не было никакого оживления. Двое коллег позвонили и предупредили, что не придут, сославшись на плохое самочувствие, однако Мелинда слишком устала, чтобы обращать на это внимание. Беременность, по всей видимости, напрочь лишала ее сил. А может, не беременность, а Чак, неизменно отпускавший в адрес всех без исключения коллег идиотские грязные шуточки, ничуть не смешные, в суть которых он с завидным постоянством и сам толком не мог врубиться.

Я его напрочь игнорировала и читала извлеченный из сумочки аварийный детектив, отчаянно пытаясь скоротать время и не уснуть.

Когда ночь в конечном счете все же подошла к концу и явилась утренняя смена, я страшно измучилась от скуки и отсутствия горячей пищи. Поменяв форменный блейзер «Каскадии» на свой любимый темно-синий габардиновый плащ свободного покроя с пояском, я по мраморному полу вестибюля направилась к входной двери и вышла из отеля.

Стылый ночной воздух окутался легким, накатившим с залива туманом. Пропитанный запахом морской воды, он жался к крышам зданий и уличным фонарям дымными ореолами. Заморосил мелкий дождь, я набросила на голову пристегивающийся капюшон плаща и оглядела улицу. «Изучай окружение», – всегда твердил мне дедушка. На Первой авеню все было спокойно – тишину нарушали лишь пара автомобилей да уборочная машина. Я углядела пожилого бомжа, по словам Джозефа дружелюбного и мирного, а под уличным фонарем, лампа которого в тумане раздулась до размеров небольшого шара, кое-кого еще, скрючившегося, будто ворон, на газетной стойке.

Дэниэл?

Я зажмурилась, но когда вновь открыла глаза, он никуда не делся и все так же улыбался мне из-под черного капюшона. Нет, не может быть. Может, в комнате отдыха для персонала меня сморил сон и это все лишь видение? Я опустила глаза и стала загибать пальцы. Раз, два, три, четыре, пять…

Нет, это не сон.

– Привет, Берди, – крикнул он.

– Что ты здесь делаешь? – отозвалась я. – Тебя же сегодня не было в рабочем графике.

Он спрыгнул с газетной стойки, грациозно приземлился на подошвы своих черных конверсов с низкой пяткой и подошел ко мне:

– Я приехал кое-что забрать.

В половине пятого утра?

– Да и потом, мне показалось, ты не будешь возражать, если я провожу тебя до парома – кто знает с какими ненормальными здесь можно столкнуться в такое время? – сказал он. – Ты что, злишься? Если не хочешь меня сейчас видеть, скажи, и я тут же уйду. До меня только сейчас дошло, что я и сам выгляжу как ненормальный.

– А ты что, действительно чокнутый?

– Ага, но намерения у меня самые добрые, – сказал он, протянул вперед руки ладонями вверх и медленно пожал плечами. – Такой себе симпатичный псих. И уж точно не маньяк, орудующий бензопилой.

– А ведь маньяк с этой самой бензопилой именно эти слова сейчас бы и сказал.

– В самое яблочко, Берди, – ответил он и даже щелкнул пальцами с таким видом, будто сам об этом даже не подумал, – и если ты категорически не желаешь брать на себя риск, не переживай, я пойму.

Я посмотрела на него и перевела взгляд на припаркованные на обочине автомобили:

– В машину к тебе больше не сяду.

– А ее здесь и нет. Пойдем. Давай я провожу тебя на паром.

– Но он пойдет только через час.

– Куда же ты тогда собралась?

Я застыла в нерешительности и посмотрела куда-то вдаль:

– Э-э-э…

– Ах да! – хлопнул он себя ладонью по лбу. – Ну точно! В «Лунный свет», да? Не надо на меня так смотреть.

Это чистой воды логика. Ты говорила мне, что в детстве жила в квартире над этим ресторанчиком, причем во всей округе, кроме него, в такую рань не открывается ни одно заведение, если не считать магазинчика «Мердер» на углу Пайк-стрит и Третьей авеню, работающего с семи утра до одиннадцати вечера.

На этот участок Третьей авеню дедушка мне соваться запретил. Слишком много стрельбы. Равно как и ножевых ранений. Хотя там, самым странным образом, но по вполне понятным причинам, могло оказаться не так уж и плохо, как в супермаркете «Хэтчет» на юге города, тоже работающем с семи утра до одиннадцати вечера.

– Я потому и хожу в этот ресторан, когда не хочу после работы сразу отправляться домой, – продолжал он, – кофе в такой момент звучит просто офигительно.

И что мне было делать? Я хотела этого избежать или нет? У меня опять вспотели руки, что с точки зрения медицины казалось настоящим чудом, если учесть, что на улице стоял собачий холод. Чтобы чем-то себя занять, я потуже стянула на талии поясок.

С одной стороны, пойти с ним в ресторанчик, после того что с нами там случилось в первый раз, было как-то чудно. Но с другой – мне действительно хотелось поговорить с ним о Рэймонде Дарке.

Да и потом, где-то глубоко внутри я испытывала какое-то необъяснимое счастье оттого, что видела Дэниэла, это и составляло проблему, потому как неизменно возвращало меня к первому пункту.

– Идем, – с ласковой улыбкой сказал он, – давай на излете ночи устроим себе завтрак. Без всяких там эмоций. Просто как двое коллег, никогда не прикасавшихся друг к другу, но вдруг решивших немного потусить.

– О господи… – прошептала я, и в моей груди разлилось тепло.

– Каждый даже может заплатить за себя, чтобы все было мило и на принципах равноправия.

Он склонил набок свою прикрытую капюшоном голову и посмотрел мне в глаза; его лицо приняло доброе, благожелательное выражение.

– К тому же нам надо поговорить, сама знаешь о ком, равно как и о нашем расследовании.

– Вообще-то я еще не дала тебе согласия.

– Тогда тем более надо поговорить. Ну, что скажешь?

Перед тем как ответить, я посмотрела по сторонам и оглядела квартал.

– Ну хорошо, уговорил. Но только завтрак и больше ничего. Потом мне надо будет на паром. Меня будет ждать дедушка. Его лучший друг раньше был копом, и стоит мне опоздать хоть на минуту, он бросит на мои поиски половину полицейского департамента Сиэтла.

Дэниэл прищурил глаз:

– Мне, вообще-то, полагалось бы обидеться, что ты считаешь необходимым мне это сообщать, ну да ладно. Будь я девчонкой, тоже наверняка бы так говорил. Тебе приходилось сталкиваться с дерьмом, которое меня обошло стороной, так что я принял к сведению. Можешь уйти в любой момент, как только пожелаешь. А если скажешь мне сгинуть, тут же убегу.

– Убежишь?

– Я что, тебе не говорил? Я же ведь не только симпатичный шиз, но и великий бегун. Может, даже лучший.

– Неужели?

– Тебе обязательно надо увидеть мои награды.

– Там даже есть медали «За первое место Лучшему Бегуну?»

– Да, парочка есть. Есть даже почетные грамоты как «Последнему спринтеру, стайеру и марафонцу Вселенной», но ты же знаешь, все это хвастовство мне ни к чему.

– Судя по твоим словам, ты сейчас как раз этим и занимаешься.

Он засмеялся, махнул рукой, приглашая пойти рядом, и мы вместе зашагали по тротуару, шлепая подошвами по блестящему от дождя бетону. Город казался невероятно пустым, спящим великаном; мы чувствовали себя лилипутами, ни за что не желавшими вступать в его владения.

– Как ты здесь оказался? – спросила я.

– На машине приехал.

Он засунул руки глубоко в карманы джинсов и тесно прижал к телу локти. Его голова пряталась под капюшоном. Когда он говорил, мне удавалось выхватывать лишь маленькие фрагменты его лица.

– На подземной стоянке отеля я не паркуюсь. У мамы есть подруга, которая работает на «Дайемонд Паркинг», и в гараже за ним у меня есть постоянное место… впрочем, ты и сама знаешь. Мы как раз там с тобой и были.

– Знаю… – сказала я, надеясь, что он не уловил в моем голосе дрожь. – Слушай, а ведь мне казалось, что для персонала парковка на стоянке отеля бесплатная.

– Она действительно бесплатная, но видела бы ты, что видел там я… крысы, тараканы, да и канализация то и дело грозит прорваться. Не говоря уже о том, что та часть парковки, где нас заставляют ставить машины, просто опасна. Там треснула опора, и если в один прекрасный день случится землетрясение, все провалится в тартарары.

– Ты серьезно?

– У меня нет желания искушать судьбу. Да и потом, на ней воняет, как в выгребной яме.

– Да у нас половина центра города так воняет.

– А ведь ты права, Берди. Старая моча и дерьмо, которое оставляют после себя чайки. Eau de Сиэтл?

Когда мы перешли на другую сторону улицы и направились к неоновой луне у входа в ресторанчик, вдали взревела сиреной машина «скорой помощи». В окно «Лунный свет» отнюдь не казался оживленным, но посетители в нем все же были. Дэниэл протянул над моим плечом руку, открыл дверь, придержал ее для меня, и мы вошли внутрь.

Из музыкального автомата лилась музыка давно минувших дней в духе звукозаписывающей компании «Мотаун». Окинув взглядом ресторанчик, я углядела за стойкой двух копов, пивших кофе. В кабинке в углу сидела парочка, судя по виду – на грани похмелья, и поглощала блины. Еще за тремя столиками тоже кто-то сидел, а в облаке пара за коридорным окошком, рядом с которым на зажиме висел единственный бланк заказа, виднелся повар. Никто из моих знакомых этим утром не работал.

– Гляди-ка, в нашей кабинке никого нет, – сказал Дэниэл, снимая капюшон.

Поскольку его шелковистые черные волосы под влиянием статического электричества прилипли к куртке, он переложил их через плечо вперед.

Наша кабинка? Вообще-то она всегда была моей.

Он глянул на меня и рассеянно дернул себя за ухо:

– В подобных местах, где много шума и ужасная акустика, я хуже слышу. Все сливается в сплошной гул, особенно за столиками в общем зале. Поэтому я бы предпочел кабинку, тем более что там более приватно. Как тебе мысль? Нормально?

Я кивнула, скользнула на скамью и уткнулась носом в меню, засунутое между окном и подставкой для салфеток. А когда несколько мгновений его поизучала, Дэниэл медленно опустил его пальцем, чтобы видеть мое лицо:

– Знаешь, что тебе надо взять?

– Извечные картофельные оладушки?

Здесь они были самым дешевым и лучшим блюдом.

– Плюс пирог.

– Но ведь сейчас нет и пяти утра, – скривила я лицо.

– Au contraire, mon ami[6], — возразил Дэниэл, закидывая руку на спинку винилового сидения, – сейчас самое время для пирога. Не уверен, что тебе это известно, но в этом ресторанчике пекут лучший во всем городе пирог.

Уж что-что, а это я знала. Он был любимым блюдом мамы. Испеченным в «Лунном свете» пирогом она лакомилась почти каждый день. Придя сюда впервые после ее смерти и моего переезда в Бейнбридж, я съела его столько, что меня потом в туалете стошнило. И думаю, именно поэтому с того времени к нему больше не прикасалась. Порой у меня возникало ощущение, будто скорбь превратилась в туго натянутый канат и половину времени мне приходилось тратить на то, чтобы сохранять равновесие: падать с него я не падала, но и на другую сторону перебраться тоже не могла.

Дэниэл ткнул пальцем в черную доску с заголовком «Пирог дня» и выведенной мелом надписью: «ПОЛОЖИ СВЕРХУ ЯГОДКУ – с вишней сортов „Бинг“ и „Рейнир“, крошкой из коричневого сахара и колечком карамели».

Он с видом заправского повара чмокнул и растопырил пальцы:

– Слушай, а ты знаешь, что у них за стойкой есть обалденная печка, чтобы пирог всегда был горячий?

Это мне тоже было известно. Девчонкой я не раз помогала миссис Пэтти класть его туда в дождливые дни. Она всегда говорила, что подавать яблочный пирог холодным грех.

– Давай, Берди, – сказал он, – я-то себе точно возьму. Пирог на завтрак – лучший в мире! Это просто охренительно, ЧМС!

– Я вообще когда-нибудь смогу искупить это ЧМС? – проворчала я.

– Не-а. Я теперь использую это выражение при каждой возможности. Это же, нахрен, просто восхитительно.

К нашему столику подошла официантка лет восемнадцати – двадцати, остановилась и посмотрела.

– А, это опять вы, – сказала она, сунув карандаш за ухо, в крашеные клубнично-красные волосы.

Беджик на груди официально сообщал, что ее зовут Шондой, но над ним красовался еще один – с надписью «Капитан Кранч»[7].

– Хотели в прошлый раз от меня смыться и оставить без денег?

Меня тут же охватило жгучее желание растаять прямо на диванчике и стечь под стол.

Что же до Дэниэла, то он лишь широко ей улыбнулся:

– Ах, Шонда, Шонда. Лучшая официантка «Лунного света». Да что там «Лунного света», бери выше, лучшая официантка всего Сиэтла. Ты же знаешь, это просто была ошибка. Разве я не хожу сюда постоянно вот уже несколько месяцев? Разве за это время не стал твоим любимым клиентом?

– У меня их много, любимых, которые надлежащим образом дают на чай, – бесстрастно ответила она.

– Принято, – засмеялся Дэниэл, – но в прошлом месяце это была просто ошибка. Да и потом, я ведь заплатил, помнишь?

– Помню, – сказала она, – мне так думается, что от скандалов на почве любви народ сходит с ума.

– Не-а, не угадала, мы попросту коллеги, – быстро ответил на это Дэниэл, показал подбородком на доску с поляроидными снимками тех, кого в «Лунном свете» считали злодеями, и добавил: – Обещаю тебе, мы больше никогда не будем вести себя как придурки.

Она уставилась на него, уперев руку в бедро.

– Да ты глянь. У нас для этого есть все возможности. – С этими словами он вытащил из кармана смятую двадцатидолларовую бумажку, разгладил ее и положил рядом со своей салфеткой. – Я возьму кусок этого чуда под названием «Положи сверху ягодку» и кофе. Да побольше сливок. А о твоих сегодняшних чаевых потом будут слагать легенды.

В ответ из груди девушки вырвался долготерпеливый вздох, после чего она перевела взгляд на меня. Она видела, что я сижу ни жива ни мертва? Понимала, чем мы тогда, в прошлом месяце, занимались?

– Могу поклясться, я тебя откуда-то знаю, – сказала она, вглядываясь в мое лицо. – Погоди-ка, ты ведь как-то говорила с миссис Пэтти, да?

Я кивнула и ответила:

– Мы когда-то жили в квартире над ресторанчиком. Она частенько со мной сидела.

– Вот оно что, – сказала официантка, – значит, ты та самая девчушка, Дови.

– Та самая, только зовут меня Берди.

– Миссис Пэтти говорила, что твоя мама была ей как дочь. Жаль, что ее так быстро не стало, я тебе сочувствую.

– Спасибо, – сказала я.

Почувствовав себя от ее соболезнований неуютно, я тупо уставилась в меню и совершенно бездумно сделала заказ. А когда она ушла, испытала облегчение.

– Спасибо, что прикрыл, – пробормотала я в адрес Дэниэла.

– Всегда пожалуйста, – успокоил меня он. – Ты в порядке? А то, когда она завела разговор о твоей маме, ты будто язык проглотила.

– Думаю, я просто устала оттого, что мне все выражают сочувствие. Смерть вроде бы носит личный характер, и говорить о ней всуе с незнакомыми людьми – типа, «слушай, а денек-то сегодня выдался жаркий, кстати, жаль, что тебя постигла утрата» – может… утомлять.

– Прекрасно тебя понимаю.

– Да и потом, после маминой кончины прошло уже восемь лет, и думаю, теперь мне от этого уже не так больно, как оно порой бывает.

– А бабушка? Она ведь скончалась совсем недавно. Полгода назад?

– Плюс-минус. Поэтому сейчас в таком деле, как соболезнования, мне уже положено стать профессионалом, правда? – сказала я, стараясь развеять мрачную атмосферу.

– На мой взгляд, ни один человек не владеет искусством их говорить, – сказал Дэниэл с кроткой улыбкой, которая каким-то непостижимым образом несла в себе утешение, – да и потом, их всегда выражают с ноткой жалости, что, собственно, и есть самое худшее.

Я кивнула, несколько удивившись, что он все так правильно понимает. И тут же вспомнила аккаунт с его именем в социальной сети с кратенькой надписью «Хватит спрашивать меня, в порядке я или нет». Возможно, за этим скрывалось нечто большее, чем обычный подростковый страх. Я немного помедлила и спросила:

– У тебя тоже кого-то из близких…

Он покачал головой:

– Не-а. Просто я ненавижу тех, кто меня жалеет. Потому что чувствую себя от этого слабым.

Ага, понятно. Вероятно, он имеет в виду свои проблемы со слухом, но, похоже, не желает о них говорить. Поэтому я лишь кивнула и уставилась в залитое дождем окно. Фары снующих туда-сюда по улице автомобилей оставляли за собой размытые следы.

– Я приехал не для того, чтобы что-то забрать.

– В каком смысле?

– Это была ложь, – ответил он, раскладывая на столе приборы, – я приехал специально тебя повидать. Нет, ты не подумай, это не слежка. Просто… даже не знаю. Не знаю, и все.

– Ага, – глупо произнесла я.

Какая-то частичка моего естества запаниковала, в голове забилась мысль: «Ему что, опять не терпится завести Тот Самый Разговор? Но он ведь сам сказал, что говорить здесь было бы странно». Хотя другая часть при этом думала совсем о другом: «Неужели он приехал сюда в выходной, специально чтобы меня повидать?» И в моей голове дюжинами поплыли пузырьки в виде сердечек. Может, он попросту хочет поговорить о Рэймонде Дарке? Но если так, то почему так волнуется?

Хотя сейчас точно те же эмоции испытывала и я. Поэтому лишь спросила:

– А где ты живешь?

Он сцепил руки, положил их на край стола и подался вперед:

– На западе Сиэтла, в паре кварталов от Олки Бич. А вырос на противоположном конце города, чуть восточнее Интернешнл Дистрикт. В прошлом году окончил Гарфилд.

– Классная школа.

Ее футбольная команда не сходила со страниц местных газет. В нее ходили Джими Хендрикс и Куинси Джонс. Если бы не мамина смерть, если бы мы и дальше жили в нашем доме, я тоже могла бы в ней учиться.

– Тебе там нравилось?

Он пожал плечами:

– Было здорово. Я любил наши старые края. У меня там много кузенов и кузин. Но по окончании школы мы переехали, когда мама решила поселиться в Несте, то есть в Гнезде.

– А что это? Я никогда ни о чем таком не слышала.

– Территория совместного проживания, – со стоном ответил он, – что-то вроде участка частной земли на два десятка семей. Каждая из них живет в отдельном особняке или квартире, но посередине стоит общий дом, в котором все жители собираются и принимают решение. Концепция родилась в Дании в 1970-х годах. Там нашли приют много старых хиппи, которые в то же время стараются «не походить друг на друга». – При этих словах Дэниэл изобразил пальцами кавычки. – Именно поэтому моя семья и решила там поселиться. Мы же типично цветные. Ура!

Он вскинул кулак, впрочем, без особого энтузиазма.

– А это вообще… интересно? Я имею в виду концепцию.

Дэниэл пожал плечами:

– Когда хочешь получать в общем доме бесплатную еду, то да. Совсем другое дело, когда пожелаешь включить погромче музыку и расслабиться – к тебе тут же заявится капризный старикан из старейшин общины и скажет: «Сделай-ка потише, пацан». – Последнюю фразу он произнес голосом мультяшного персонажа преклонного возраста. – А потом, на ежемесячном собрании жильцов, тебя еще и пристыдят. Ну да ладно. Я в полном порядке. Откладываю деньги. И всего-то должен слушаться маму, когда она пытается запихнуть меня в эту якобы школу.

– В якобы школу?

– Знаешь, колледж точно не для меня. Это скучная история. – Он пренебрежительно пожал плечами и вздохнул. – Так или иначе, я хочу только одного – чтобы Олки Бич не был так далеко от работы.

– Я могу разглядеть его из дома.

– Правда?

– В ясные дни, – уточнила я. – И то только маяк на Олки Пойнт.

– Не свистишь?

– Какого хрена мне врать?

Дэниэл засмеялся:

– Обожаю, как чопорно ты выражаешься, когда ругаешься. Восхитительно. Значит, если я встану у маяка и помашу рукой, ты меня увидишь?

– Ну, поскольку туда порядка пяти миль по воде, то вряд ли. Но в погожие дни мне видна гора Рейнир.

– Круто. Я на острове Бейнбридж был лишь однажды. Когда моя семья пожелала посетить там японскую мемориальную стену.

Я уже собралась было рассказать ему, что была на церемонии ее открытия, но меня перебила подошедшая официантка. Она принесла кофейник, чашку горячего чая, тарелку картофельных оладий и скандально безбрежный кусок пирога. Пока Шонда все расставляла и наливала Дэниэлу кофе, я даже не поднимала головы. А когда она ушла, вытащила из чашки заморенный пакетик чайных листьев и все свое внимание сосредоточила на процедуре поливания картофельных оладий кетчупом, глядя, как он медленно, будто змея, выползает из горлышка бутылки.

– Здесь нужно шлепнуть ладонью по донышку, – сказал Дэниэл.

Я глянула на него поверх бутылки:

– Спасибо, конечно, но я и сама разберусь.

Он фыркнул, улыбнулся и через мгновение подчеркнуто медлительно сказал:

– Ну и? Ты говорила с мистером Кеннетом из охраны?

Сердце в моей груди галопом понеслось вперед.

– Да, говорила.

– Видела запись с камеры видеонаблюдения в лифте?

– Видела.

– И какие у тебя на сей счет имеются мысли?

Я наклонила бутылку с кетчупом и встряхнула.

– Я отвечу тебе только после того, как ты ответишь, откуда узнал, что это Рэймонд Дарке.

– Данный вопрос не дает тебе покоя, да? Ну что же, это я могу.

– Нет, не можешь.

– Еще как могу. Хороший фокусник должен уметь распознавать невербальные посылы, чтобы знать, как будут реагировать его потенциальные жертвы, и я не побоюсь сказать, что здорово в этом деле поднаторел. Ты, Берди Линдберг, можешь быть сколь угодно собранной и холодной, но это никоим образом не помешает мне читать тебя как открытую книгу. Каждый раз, когда разговор заходит о какой-нибудь тайне, у тебя тут же ушки на макушке и ты в этот момент очень забавно щуришь глаза.

– Это мое лицо называется «Нэнси Дрю», – сказала я, смутно чувствуя какую-то робость. – Так, по крайней мере, говорит тетя Мона.

Он ухмыльнулся и показал на меня через стол пальцем:

– Ага! Значит, я был прав.

– Может быть.

– Нет, ты все же признайся, что я был прав – мне нужно услышать это из твоих собственных уст, – чуть ли не игривым голосом произнес он.

А может, я просто вспомнила, как между нами все было в тот день, когда мы только познакомились.

– Сначала скажи, как ты узнал, что это Рэймонд Дарке, – настойчиво гнула свое я.

Он тихо усмехнулся и возбужденно потер руки, будто желая выложить мне все с тем же рвением, с каким я хотела его услышать.

– Я узнал об этом, когда отвозил его в Сейф. – А когда я покачала головой, уточнил: – На бейсбольный стадион Сейфко-Филд, у него были билеты на матч команды «Сиэтл Маринере». После его первого появления в отеле. Он тогда торопился на какую-то встречу в личных апартаментах – в одном из тех люксов клубного уровня, которые любят арендовать богатеи и корпорации.

Я кивнула и еще раз встряхнула бутылку с кетчупом, надеясь, что в эту минуту мое лицо не напоминало Нэнси Дрю.

– Что ни говори, но гости обычно любят поболтать, когда я везу их в своем мини-вэне, – сказал Дэниэл, отрезая зубцами вилки уголок пирога, – те же, кто не любит, обычно просят включить музыку, а сами без конца пялятся в телефон или другой гаджет. Однако этот парень не относился ни к одним, ни к другим. Не просил о музыке, не набивался с разговором. Потом ему позвонили, и вот тогда-то я и сообразил.

Когда Дэниэл подцепил вилкой и отправил в рот кусочек пирога, у него даже затрепетали веки.

– Фантастика. Нет, Берди, я серьезно. Тебе обязательно надо его попробовать.

Вообще-то я и сама была не прочь заказать кусочек.

– И как же ты все понял?

– Ему позвонил агент. Они говорили о продаже книги. Он злился, утверждая, что ему выписали слишком маленький чек за авторские права. Утверждал, что издатель задолжал ему денег, в то время как агент, по-видимому, был уже сыт всем этим дерьмом, потому как они стали друг на друга орать. Этот мужик, кстати говоря, та еще скотина. Вот вкратце и вся история – без лишних деталей. И знаешь, какие именно книги они упоминали в разговоре? Я потом посмотрел. Они принадлежат перу Рэймонда Дарке.

Я поставила кетчуп на стол; вытряхнуть его мне так толком и не удалось, а следовать совету Дэниэла не хотелось, дабы не давать ему повод потом до скончания лет ехидничать.

– Иными словами, ты хочешь сказать, что этот наш доморощенный Томас Пинчон, кропающий криминальные триллеры, тот самый человек, который два десятка лет успешно скрывает от СМИ свою личность, вдруг взял и накосячил, раскрывшись перед водителем мини-вэна?

– Если бы ты слышала все, что слышу за рулем я, то была бы в шоке. В шоке, и все. Важная шишка из «Амазона» как-то заказывал по телефону двух проституток, причем мужского пола.

– Не может быть.

– Еще как может. Однажды конгрессмен прямо при мне устроил разнос жене, наговорив огромную кучу мерзкого, жуткого дерьма, которого даже злейшему врагу не скажешь. А она только сидела и плакала. Я почти даже подумал, не стоит ли позвонить в полицию. Ведь если он ведет себя так с ней на публике, то что тогда она терпит от него дома? Но видишь ли, все дело в том, что на самом деле это не совсем на публике, ведь я для многих моих пассажиров даже не человек. Так, шофер, слуга, выполняющий все их приказы. И поскольку они меня больше не увидят, то какого черта тогда сдерживаться?

– Ни фига себе.

– Так уж устроен мир, Берди.

Оно и правда. Я спросила Дэниэла, о каких книгах они тогда говорили, и он, даже не думая, мне их оттарабанил. Одна из них была мне знакома, а когда я вытащила телефон и попыталась отыскать другую, сказал:

– Она еще не вышла. Нажми на первую ссылку. «Энтертейнмент Уикли», кажется. Пару месяцев назад они опубликовали ее обложку.

Он оказался прав. Я оторвала от телефона глаза и посмотрела ему в лицо:

– Ты уверен, что это был Рэймонд Дарке, а не какой-нибудь менеджер или что-то вроде того?

– Да Дарке это был, Дарке, – ответил Дэниэл, – голову даю на отсечение.

Пока я обдумывала его слова, мы несколько мгновений сидели молча.

– А Дарке что, русский? По записи с камеры видеонаблюдения этого не скажешь, но в журнале он фигурирует как Иванов.

– Не-а. Не русский, по крайней мере, насколько я могу судить. Он выглядит как… даже не знаю. Словом, как самый обычный белый американец средних лет. Может, у него и есть русские корни. Поди узнай. Но лично мне кажется, что Иванов просто еще одно вымышленное имя. Не литературный псевдоним, а, по всей видимости, прикрытие.

Я сказала, что его адрес совпадает с родственным «Каскадии» отелем в Сан-Франциско.

– Я тоже обратил на это внимание. Сказал себе: «Эй, тормози» – и проверил это в самую первую очередь. Думал, может, смогу отследить его дом, посмотреть, как он живет. А в итоге шиш. Такое ощущение, что он делает все возможное, чтобы замести следы.

– Но почему адрес не местный? Зачем пользоваться координатами другого отеля, тем более такого? Среднестатистическому обывателю неведомо, что гостиница в Сан-Франциско принадлежит хозяевам «Каскадии». Здесь явно что-то не так.

– А в этой истории вообще многое явно не так. Чем он здесь занимается? Может, с кем-нибудь встречается? Я поинтересовался у горничных, так они сказали мне, что номер после его выселения выглядит безупречно. Может, Дарке торгует наркотиками и входит в руководящее звено русской мафии?

– А может, просто собирает материал для своей новой книги? – предположила я.

Дэниэл задумался.

– Не думаю. Что бы он ни делал на пятом этаже отеля, его это, похоже, только расстраивает. Тогда он сказал агенту, чтобы ему незамедлительно выплатили гонорар, потому что совсем недавно раскошелился на приличную сумму, но его надули. А когда агент попытался разузнать подробнее, отбрил его, сказав: «Не лезь не в свои дела».

Да, на сбор материала это действительно не походило.

Я поделилась с Дэниэлом своими мыслями о неизменном присутствии в его романах оперной темы.

– Его персонаж, детектив Пол Паркер…

– Самое идиотское имя из всех, какие я когда-либо слышал.

Я улыбнулась – помимо своей воли.

– Мне тоже так кажется.

Он поднял над столом кулак, и я, немного поколебавшись, ему отбила. Он, казалось, от этого почувствовал себя на седьмом небе от счастья, в то время как у меня моментально загорелись щеки, поэтому я быстро вернулась к теме нашего разговора, пока он не обратил внимание на мой румянец.

– Так или иначе, – произнесла я, – но Пол Паркер в этих книгах предстает большим любителем оперы. У него огромная коллекция оперных записей. Вчера я полистала пару его более ранних романов, которые нашлись у дедушки в библиотеке. Так вот, все оперные подробности в них наделены ярко выраженной эмоциональной окраской. Знаешь, как он описывает музыку? Это нечто гораздо большее, чем детали, которыми может похвастаться заурядный персонаж. Дарке, очевидно, знает о чем говорит.

– Значит, разбирается в опере… – сказал Дэниэл и тут же умолк. – Погоди-ка, ты хочешь сказать, что он и сам ее обожает? Не только его герой, но и лично он, так?

– На мой взгляд, это вполне возможно. И я подумала…

– Что?

– Что если мы хотим узнать, зачем Дарке таскается в отель, то в следующий вторник вполне могли бы за ним последить. Это конечно же несет в себе определенный риск, зависит от нашего с тобой графика, и, кроме того, нам еще придется пару дней подождать. К тому же, если хочешь понять, почему человек делает то-то и то-то, сначала нужно узнать его самого. Выяснить, что ему нравится, где он живет, куда ходит и с кем встречается.

– Но мы понятия не имеем, где он живет. Адрес в Сан-Франциско, оставшийся в журнале, чистой воды фикция.

Я наклонилась к нему поближе:

– Зато знаем, что Дарке где-то может покупать оперные записи, и именно в этом заключается наш шанс. Я тут немного покопалась и выяснила, что на Капитолийском холме есть музыкальный магазин, способный похвастаться лучшей в городе коллекцией классической музыки на виниловых дисках.

– Я знаю только один – «Спин Сайкл» на Бродвее.

– Этот поменьше. «Тенор рекорде». Сплошная классика и джаз.

– Слушай, это же гениально! – воскликнул Дэниэл. – Ты предлагаешь нам туда сходить, да? Значит, согласна со мной объединиться?

– Только в интересах совместного следствия, – разъяснила я.

– Мы с тобой просто коллеги, которых объединяет общее дело, – согласился он, – к судьбе это не имеет никакого отношения.

– Верно, не имеет, – подтвердила я.

– Никакого флирта, никаких касаний.

Его слова прозвучали практически вопросом. Он что, решил меня подразнить? Вполне возможно, я все это напридумывала. А когда попыталась придумать ответ, его ступня ударилась под столом о мою, а потом и бедро.

– Это случайно, – заявил он, когда я посмотрела ему в лицо.

Но при этом не извинился и не подвинулся. Его нога казалась теплой и тяжелой. В месте его прикосновения у меня по телу поползли мурашки. Мне бы надо было отодвинуться. Но я осталась сидеть, как сидела.

Мгновение спустя я взяла вилку и воткнула в картофельные оладьи. Но когда опустила вниз глаза, увидела перед собой не их, а наполовину съеденный кусок пирога. Перед этим Дэниэл поменял наши тарелки.

Он улыбнулся мне одними глазами и сказал:

– Я отвлек твое внимание, Берди. Ты без конца попадаешься на эту удочку.

10

«Люблю детективные истории – и детективов тоже.

Ум – это ведь новая сексуальность».

Ирен Адлер, «Шерлок» (2012)

Дэниэл оказался прав: пирог был действительно хорош. Прямо судьбоносный и позволяющий с ходу обрести свою религию. Как я вообще могла все это время обходить его стороной? Неудивительно, что моя мама поглощала его тоннами.

По сути, я по-прежнему думала о нем, когда на следующий день пораньше села на паром в город. А еще думала о прикосновении ноги Дэниэла ко мне под столом. И никак не могла понять, почему оно казалось мне более запретным по сравнению с тем, чем мы тогда занимались на заднем сиденье. Возможно, пребывала в эйфории от тайны. Возможно, от пирога.

А может, от того и другого.

Заранее разработав маршрут и совершив непродолжительную поездку на автобусе от паромного терминала в центре города, я в конечном счете оказалась в «Эллиотт Бей Бук Кампени» на Капитолийском холме. Мне доводилось бывать здесь и раньше, этот книжный был потрясающий – два просторных этажа, залитых ярким светом, который выплескивался на скрещивавшиеся балки, деревянные полы и многочисленные ряды кедровых полок. В другие дни я торчала здесь долгие часы, просматривая книги. Однако сегодня ноги несли меня в кафешку в глубине магазина, где мы должны были встретиться с Дэниэлом. Вчера, под пьянящим влиянием вишен «Рейнир» и крошки из коричневого сахара, я дала ему свой номер телефона, и потом мы долго переписывались, координируя планы. Поглядев сейчас по сторонам, я испугалась, что где-то напутала.

Но потом увидела за стойкой его.

Подобно мне, он тоже был в обязательной «форменной» одежде отеля – в черных брюках и белой рубашке, ведь через два часа нам предстояло заступать на смену, – но вместо зеленой куртки на молнии, в которой он щеголял за рулем своего мини-вэна, Дэниэл надел короткую кожаную косуху с диагональной молнией, облегавшую поджарые мышцы на руках и груди. В моей голове мелькнуло галлюцинацией воспоминание об этой груди без рубашки, но я тут же его отогнала.

Будто учуяв шестым чувством, он повернулся и тут же отыскал меня глазами:

– Салют, Нора.

Я оглянулась назад.

– Тебе теперь положено звать меня Ником, – объяснил он, – но если хочешь, Норой могу быть и я, с меня не убудет.

Я изумленно уставилась на него.

– Вчера вечером я поглядел в Интернете несколько отрывков из «Худого человека», – лучезарно заявил он.

– Да? – спросила я, неожиданно почувствовав в груди радость. – В самом деле?

– Ага, посчитал это своим долгом, чтобы настроить на расследование мозги. Понятия не имею, о чем эта киношка, но Мирна Лой безумно сексуальна, к тому же они оба отнюдь не дураки выпить. Мне понравилось, когда она узнала, что муж уже принял на грудь пять бокалов мартини, и тут же решила его догнать.

– «Бармен, принесите мне еще пять мартини», – сказала я, произвольно цитируя Нору из фильма.

– «И выстроите их в ряд прямо здесь!» – довел мою мысль до конца Дэниэл.

Я засмеялась:

– Это было в тридцатых годах прошлого века. Пить тогда было сродни спорту.

– Здесь у нас хоть и не мартини, но тоже сгодится, – сказал он и протянул мне бумажный стаканчик, над которым поднимался пар. – Черный чай. Потому как кофе ты, похоже, ненавидишь, что в этом городе звучит чуть ли не богохульством. Но если ты и вправду предпочитаешь чай, я буду защищать твое право пить эту коричневую воду из-под крана.

– Супер, – с улыбкой сказала я, – спасибо.

Он кивком показал на мою голову:

– Сегодня у тебя другой цветок.

– Тигровая лилия. У нас во дворе они разные растут. Бабушка была великой садовницей, – объяснила я. – И называла эту работу священной.

– Так вот почему тебя заставляли заниматься дома, запрещая ходить в школу и ругаться? Она была верующей?

– Нет. То есть да, она конечно же была верующим человеком, но это решение, в моем представлении, больше объясняется совсем другим – когда-то она выгнала из дома свою несовершеннолетнюю дочь, затем они много лет не говорили, а потом она умерла. Думаю, она за меня боялась и попросту старалась держать на коротком поводке и чрезмерно опекала, вплоть до того, что даже ограничивала свободу. Как будто в этом есть какой-то смысл.

Дэниэл так долго смотрел на меня изумленным взглядом, что я даже испугалась, что ляпнула что-то не то. Но нет, это невозможно. Может, он просто меня не расслышал? В кафешке действительно было шумновато (музыка, парующий капучино, звяканье чашечек), и я подумала, не в таком ли окружении ему становится трудно различать звуки. Поэтому показала на входную дверь, и мы вместе вышли на улицу.

Над горизонтом нависло скудное солнце, Капитолийский холм насквозь продували ветра, поэтому шагать и говорить на ходу было далеко не просто. Впрочем, идти нам было совсем недалеко. Мы свернули на Пайк-стрит, пересекли Бродвей, который так прославил Сэр Микс-э-Лот[8] со своей группой, когда заявил о своей любви к большим задницам. В этом квартале было полно ресторанов, студий йоги и радужных флажков.

– Когда мы с тобой познакомились, мне подумалось, что ты живешь здесь, – сказала я.

Дэниэл дернул себя за ухо и встал от меня с другой стороны.

– Этим я слышу хорошо, – сказал он и попросил меня повторить сказанное.

А когда я выполнила его просьбу, произнес:

– Ты думала, что я живу здесь? Но почему?

– Судя по виду, здесь средоточие хипстеров. Ну или выпускников школы «Баллард».

– Ты посчитала меня хипстером? – Он засмеялся и под каким-то комичным углом склонил голову. – Ох, Берди… Берди, Берди, Берди… Да я дважды в месяц, в свободные от работы субботние вечера, принимаю участие в турнирах по магии.

– У магов теперь есть свои турниры?

– Есть такая настольная игра «Magic: The Gathering», ее еще в просторечии называют МТГ или «мотыгой», знаешь?

В голове всплыло воспоминание о каком-то мероприятии в магазине комиксов, о котором мне сообщила ссылка, когда я впервые решила поразузнать о Дэниэле в Интернете, однако у меня не было ни малейшего желания ставить его в известность о моих попытках навести о нем справки в Сети.

– Типа «Dungeons and Dragons»? – спросила я.

– То же сборище ботанов, так что в принципе довольно похоже. И в детстве мне случалось компании водить. В принципе, если в какой-либо игре есть колдовство, то я хоть раз в нее сыграл. Люблю, когда полно мрачных сил и демонов. – Он мельком бросил на меня взгляд и добавил: – Спорю на что угодно, что твоя религиозная бабушка даже на пушечный выстрел не подпустила бы меня к внучке, а?

Ага, значит, он слышал, что я сказала тогда в книжном магазине.

– Она была лютеранкой, а не адептом очередного полоумного культа, – с ухмылкой ответила я. – И конечно же, считала жившего на нашей улице Бобби Прьюита проблемой, потому что он слушал хеви-метал. Но при этом не имела ничего общего ни с аманитами, ни с другими сектами. У нас дома был и телевизор, и Интернет.

– То есть ты хочешь сказать, что тебе хоть и запрещали ругаться, но не вдалбливали в голову, что электричество – порождение сатаны?

– Да, именно это я и хочу сказать. Я просто не знала, что по подобным играм проводятся турниры.

– Более того, каждый год устраивают состязания для профессионалов, получившие название Магического кубка мира. Ты едешь в другой город, выигрываешь и срываешь приличный куш. Счет идет на десятки тысяч. Да при этом еще путешествуешь по классным местам. Я бы тоже так хотел.

– Значит, ты не хипстер с пучком на голове, а ботан.

Он изобразил на лице оскорбление:

– Чтобы ты знала, это не пучок, а… скажем, хохолок. Но ты права, я еще тот ботан. А если добавить сюда любовь к фокусам и тот факт, что мне уже девятнадцать, а я все еще живу с мамой, то и вовсе получится этакое свирепое чудище-задрот.

С этими словами Дэниэл стукнул себя кулаком в грудь и заревел, как обезьяна.

Я так захохотала, что даже расплескала на руку горячий чай.

– Ага, ты уже смеешься над моим задротством! – воскликнул он, весело сверкнув глазами.

– Я же ведь по-доброму. Ты, похоже, величайший ботан из всех, кого мне когда-то приходилось встречать.

– Быть в чем-то первым всегда здорово, – с улыбкой ответил он и протянул мне свою чашечку с кофе, чтобы чокнуться.

А когда я надлежащим образом на этот жест ответила, кивнул на витрину магазина и добавил:

– Нам, надо полагать, туда.

Музыкальный магазин располагался в доме длиной целый квартал, соседствуя с лавчонкой, специализирующейся на жареной рыбе с картошкой, и ночным клубом для геев. Возвышающееся над тротуаром дерево с густой листвой напрочь скрывало собой его непритязательную черно-белую вывеску с надписью «Тенор Рекорде». Если бы не конверты от дисков, которыми была залеплена стеклянная дверь, мы бы ее даже не заметили.

– Все, Нора, допивай свой мартини, и давай займемся расследованием, – сказал Дэниэл, лучась заразительным весельем.

Он открыл дверь, звякнул колокольчик, и мы шагнули внутрь.

Узенькое пространство магазина представляло собой кошмар клаустрофоба. Массивные полки с дисками тянулись от кассы до двери с надписью «Только для персонала» в глубине зала. Каждый дюйм стены занимали альбомы, прикрепленные к стеллажам, и винтажные конверты из плотной бумаги – оперы и концерты минувших десятилетий на каких угодно языках. А меж двух внешних стен красовались музыкальные инструменты, подвешенные на рыболовной леске к потолку: скрипки со смычками, кларнеты и флейты. Сцена чем-то напоминала Большой зал в Хогвартсе.

– Ух ты, – сказал Дэниэл, оглядываясь по сторонам под звуки струнного квартета Моцарта, вырывавшиеся из вибрирующих магазинных динамиков, – а мы здесь, похоже, единственные покупатели.

И ни одного продавца. Мы действительно стояли одни.

– Может, кто-то есть в глубине? Давай-ка поищем.

Мы с Дэниэлом прошли по проходу, вглядываясь в секции записей. Когда я увидела оперный отдел, он стал просматривать конверты. Большинство из них казались старыми и потертыми. В глаза бросались фрагменты слов, начертанных винтажными шрифтами: оперные арии и сцены, «Декка», Мария Каллас, Паваротти, Метрополитен-оркестр, «Тоска», «Травиата», «Энтони и Клеопатра». Ощущение было такое, будто читаешь книгу на иностранном языке.

– Смотри, – прошептал Дэниэл, поднимая огромную упаковку пластинок, украшенную серебристыми готическими буквами «Der Ring Des Nibelungen»[9].

– Это что, опера? О боже. Пятнадцать часов? С ума сойти. Я бы, наверное, уже на первом уснула.

Мне попалась пластинка с ариями из «Аиды» Верди. На обложке красовалась фотография декорации в виде огромного египетского храма, на фоне которого пара исполнителей казались муравьями.

– Римский оперный театр. Никогда бы не подумала, что декорации могут быть такими искусными, – сказала я и развернула вклейку, чтобы посмотреть на этот египетский храм изнутри.

– Бродвей, похоже, сошел с ума, – произнес Дэниэл и подошел ближе, чтобы тоже поглядеть на фотографию. – Значит, Рэймонд Дарке, по-твоему, слушает именно это?

В этот момент из глубины магазина появился единственный продавец – бледный, долговязый парень чуть за двадцать, если не меньше. На одной стороне головы он свои белокурые волосы сбрил, на другой они лезли ему в глаза. Когда он потянулся поправить на верхней полке сборники нот, из-под рукавов рубашки выглянули запястья, татуированные опять же нотами. Затем он направился к кассе в передней части магазина и остановился, только когда нас углядел.

– Что-то хотели купить, ребята? – спросил он, отбрасывая с глаз волосы.

Дэниэл закрыл альбом с «Аидой», сунул его подмышку и подошел к продавцу.

– Привет, приятель, как жизнь? – как можно небрежнее бросил он. – Мы тут ищем одного человека, который вполне может оказаться вашим постоянным покупателем. Не поможешь нам?

– Э-э-э… – Продавец посмотрел на Дэниэла, затем на меня, потом обратно на него: – Может, и помогу.

– Он белый мужик, не так давно переваливший за пятьдесят. Примерно вот такого роста, – начал Дэниэл, показывая рукой, – судя по виду, обожает вино, у него красноватый нос и брюшко. Носит синюю бейсболку. И без конца хмурится.

Продавец пожал плечами:

– Если честно, то под это описание можно подогнать половину наших покупателей.

– У него полно денег. То и дело раскошеливается по-крупному на новые экспонаты своей коллекции. Редкие грампластинки и все такое прочее.

– У нас действительно парочка таких есть. Именно благодаря им, по большому счету, мы и держимся на плаву.

Дэниэл выхватил телефон, немного потыкал в него пальцами и перевернул экраном вперед, чтобы показать парню снимок. Он ощетинился пикселями и был немного размыт, но я все равно его узнала: на нем красовался таинственный незнакомец из отельного лифта. Дэниэл сделал на работе фотку с записи камеры видеонаблюдения мистера Кеннета.

У продавца тут же загорелись глаза:

– Это же мистер Воддл. Билл Воддл.

Воддл? Еще одно вымышленное имя? Я обменялась с Дэниэлом взглядами и спросила:

– Ты можешь нам что-нибудь о нем рассказать?

– Ну… Мы заказываем для него много импорта.

– Типа вот этого? – спросил Дэниэл, показывая ему альбом с «Аидой».

Продавец кивнул:

– Ну да, он без ума от Верди. Но именно эта пластинка не представляется такой уж редкостью, чтобы его заинтересовать. Он обожает то, чего днем с огнем не сыщешь. Уже год гоняется за редкой записью «Микадо», но она была выпущена тиражом лишь в десять экземпляров. И поэтому конечно же стоит огромных денег.

– А сюда он часто заглядывает? – спросила я.

– Думаю, пару раз в месяц, – ответил продавец, – иногда просто что-нибудь присмотреть, иногда забрать индивидуальный заказ.

– А адреса его в вашей базе данных, случайно, нет? – задал Дэниэл прямо в лоб вопрос.

Я тут же занервничала, потому как совсем не ожидала, что он об этом спросит. Такой ход отнюдь не входил в план, который мы вчера вечером обсудили в ресторанчике. Пока нам хотелось лишь прощупать Рэймонда Дарке. Что он любит. Куда ходит. Кто он вообще такой.

Мы знали, где его найти, по крайней мере, в теории. И если бы захотели его повидать, то нам следовало всего лишь дождаться, когда он во вторник опять появится в отеле.

Клерк издал какой-то неопределенный звук.

– Подобные сведения носят конфиденциальный характер. Так что прошу прощения. Не знаю, есть ли они в нашей базе данных, но даже если есть и я вам их сообщу, меня попросту уволят. А зачем вам его адрес?

– Честно? – сказал Дэниэл. – Мы просто хотим помочь одному другу.

В самом деле?

– Твой покупатель у него кое-что взял, а тот вдруг воспылал желанием вернуть свою вещицу обратно, – продолжал Дэниэл. – Вероятно, посчитав, что совершил ошибку. А этот мужик, не исключено, даже не помнит, что ее взял. Так или иначе, но твой Воддл редкий козел, и я буду на седьмом небе от счастья, если больше никогда его не увижу. Мне просто хочется оказать кое-кому услугу.

Какая путаная, идиотская история. Парень ни в жизнь на нее не поведется.

Дело лишь в том, что он на нее все же повелся.

Продавец засмеялся, расслабился и опустил плечи. Затем прислонился к прилавку бедром и сложил на груди руки:

– Как же я рад это от тебя услышать. По прихоти этого типа мне приходится носиться туда-сюда по магазину, как курице с отрубленной головой, доставая то один альбом, то другой. А он, поглядев, попросту складывает их на полу. Ему ну никак не угодишь. Его послушать, так то у нас никогда не бывает того, что ему нужно, то мы слишком поздно открываемся. И виноват во всем этом почему-то всегда я. К тому же в магазин он заявляется с двумя лающими бульдогами, которые здесь хозяйничают и брызгают повсюду слюной. Не клиент, а кошмар какой-то.

– Именно таким, приятель, – дружелюбно произнес Дэниэл, – я его себе и представлял. К тому же мне тоже приходится работать с клиентами, поэтому твои проблемы мне известны не понаслышке. Хуже жалкой личности никого не сыскать. А этот мужик точно своей жизнью недоволен. Впрочем, ты и сам это видишь.

– Это точно.

– Так ты можешь нам как-то помочь? – спросил Дэниэл.

– Адреса я вам дать не могу, – ответил продавец, – но зато могу сообщить кое-что другое: он постоянно хвастается, что вот уже тридцать лет встает до восхода солнца. И если вам так хочется с ним поговорить, то каждое утро на рассвете он выгуливает своих слюнявых псов в Керри-Парке, район Квин-Энн.

Когда Дэниэл тайком бросил на меня триумфальный взгляд, притаившаяся внутри меня Нэнси Дрю совершила кульбит.

Вполне возможно, что идея объединить усилия в итоге была не так уж и плоха.

11

«Если у тебя плохая интуиция, то толку с тебя как с детектива немного».

Эркюль Пуаро, «Тайна голубого поезда» (1928)

Когда ты ведешь расследование и тебе на колени вдруг падают ценные сведения, то их уже нельзя игнорировать. Поэтому мы конечно же не обошли их вниманием, когда придумали план на следующий день после работы отправиться в Керри-Парк. Это можно было бы сделать первым же утром после посещения нами музыкального магазинчика, но Дэниэл предложил мне заранее предупредить дедушку, что я задержусь.

– Постарайся убедить его, что мне можно верить, а еще лучше вообще изобрази святым, – сказал он. – Я не хочу, чтобы он меня возненавидел.

Узнав, что Дэниэл переживает по поводу того, что о нем подумает какой-то старик, дедушка, вероятно, отнесся бы к нему благосклонно, но я ему ничего такого не сказала. Зато сказала тете Моне, когда зашла к ней на следующий день по дороге на работу. Она живет в крохотном старом кинотеатре в центре нашего города, который у нас совсем небольшой. Ее бабушка с дедушкой построили его в 30-х годах прошлого века, когда только переехали из Пуэрто-Рико. Впоследствии он стал первым на всем острове, где демонстрировалось звуковое кино. Тяга к зрелищам у семьи Ривера, по всей видимости, была в крови, потому что позже, когда мы уже жили над ресторанчиком, ее родители основали здесь кинотеатр под открытым небом.

Так или иначе, когда на острове появились кинозалы покрупнее, их детище стало специализироваться на артхаусе – в 1990-х годах, перед окончательным закрытием, там демонстрировались авторские картины. После маминой смерти тетя Мона переделала его в свою студию, а потом в итоге обустроила свой дом. На нем наверху до сих пор сохранилась вывеска с названием «РИВЕРА», и порой я помогала ей менять пластиковые буквы, когда ей хотелось сообщить о галерейных показах своих работ… или выкладывать из них неприличные ругательства, адресованные муниципальным властям, когда она приходила в ярость из-за рытвин на дорогах или строительства моста, нравившегося далеко не всем.

Я прошла мимо окна кассы под вывеской – с которого на меня глянула целая толпа картонных персонажей старых фильмов, раньше выставленных в вестибюле, – и позвонила в дверь. С двух стеклянных створок взирали броские рисованные лица. Имелось и объявление, сообщающее случайным туристам, что это частная собственность и ее владелица видит их на мониторе. Хотя это было неправдой.

Дверь распахнулась, и в нее высунулась ярко-розовая голова.

– А… это ты, радость моя!

– Что это? – спросила я, пытаясь разглядеть, во что это она вырядилась. – Принцесса Жвачка?

– Медсестра Жвачка, – ответила она, продемонстрировала блестящий латексный халат и, соответственно, шапочку с сияющим на ней красным крестом.

У нее даже был беджик с именем – СЕСТРА МОНА.

Но несмотря на веселый костюм, выглядела она… обеспокоенной. Что-то явно было не так.

– Может, я не вовремя? Ты, случайно, не заболела?

– Да нет, просто хандра напала, – ответила она и высунула язык.

– Не знаю, поможет это или нет, но я к тебе не с пустыми руками, – сказала я и показала коробку из кондитерской под цвет ее парика, – миндальные круассаны у них закончились, но я купила апельсиновый и три pains an chocolat[10].

– Как же я тебя люблю, – вздохнула она, – прямо до безумия.

– Я знаю.

– Можно даже сказать слишком, потому как этим утром могла думать единственно о бельгийском шоколаде.

– Ой! – Теперь ее наряд обрел в моих глазах смысл. – Живот болит?

– В самую точку. Да. Я проснулась утром с менструальными коликами.

– Понятно, – пожаловалась я, – поскольку ночью у меня тоже начались месячные, твоя утроба, похоже, послала моей ультразвуковой сигнал, который слышат только летучие мыши.

– Знаешь, дорогуша, порой мне кажется, что моя утроба держит в узде весь этот остров. Заходи, давай перед моим уходом набьем себе брюхо.

Она еще шире распахнула дверь, впустила меня и тут же закрыла. Я прошла через вестибюль, уворачиваясь от разнобойной мебели и ее кота – внушительного, разбалованного донельзя перса по кличке Ца-Ца Габор, – и поставила кондитерскую коробу на пурпурный обеденный стол. Чуть дальше располагалась кухня. Когда-то под нее приспособили буфет кинотеатра, оставив аппарат для приготовления попкорна и стойку с газированной водой, которые, когда мне было двенадцать, казались просто потрясающими.

Но переделала тетя Мона не только буфет. Женский туалет превратился в ванную, а мужской – в гигантский шкаф с завешанной париками стеной. Свою спальню она оборудовала в будке киномеханика. В зрительном зале – где она писала, лепила и шила свои потрясающие костюмы – остались лишь два ряда изодранных сидений да вмонтированные в потолок светильники. Однако экран по-прежнему функционировал. Более того, она модернизировала его для показов с цифровых носителей, и мне не раз доводилось смотреть на нем фильмы после очередной ссоры с бабушкой. Когда я переехала жить к ним с дедушкой, она не раз пыталась категорически запретить Моне со мной общаться, пока та не пригрозила подать на нее в суд и в законном порядке оформить надо мной опеку. После этого бабушка все же разрешила ей меня навещать, но только по выходным и исключительно у нас дома. Но когда я за один месяц целых три раза сбежала – каждый раз являясь сюда, – она наконец смилостивилась и позволила мне ездить на велосипеде к Моне в кинотеатр.

Раньше мне казалось, что бабушка без всяких логичных оснований винила Мону в смерти мамы. В ее глазах та была ребенком с придурью в голове и в этом качестве оказывала на дочь дурное влияние, настраивая против собственной матери. Бабушка ни разу не признала, что в произошедшем в значительной степени виновата царившая в нашей семье разобщенность, но я знала, что глубоко внутри она это понимала. И унесла чувство вины с собой в могилу.

Я ни за что не хотела бы стать такой упрямицей.

– Куда сегодня собралась? – спросила я Мону, когда она в розовых носочках на ногах встала на цыпочки взять тарелки.

– Лучше не спрашивай.

– Поздно, вопрос уже прозвучал, – сказала я, плюхаясь на отбившийся от своего стада кухонный табурет, обтянутый крохотными клубничными человечками, – еще один любимый с детства предмет мебели.

Стену рядом со мной украшали старые бродвейские постеры, которые она «умыкнула» из-за кулис старого родительского кинотеатра под открытым небом: «Иисус Христос – суперзвезда», «Кошки», «Богема», «Скрипач на крыше», «Кабаре» и ряд других. Мона говорила, что в юности презирала мюзиклы – с родителями ее связывали порочные отношения любви-ненависти, – но теперь, повзрослев, признавала, что именно они с самого начала заронили в ее душу любовь к костюмам.

– Давай выкладывай, – поощрила ее я.

Она притворно зарыдала:

– Ты будешь меня осуждать.

– Не-а, не буду.

– Даже если я скажу, что встречаюсь с Леоном Снодграссом?

Я молниеносно повернулась к ней на своем табурете:

– Что? Что ты сказала? Ой-ой-ой… Нет, только не это!

– Я предупреждала тебя ни о чем меня не спрашивать!

– Как это ты умудрилась? Я думала, он переехал в Техас.

– Верно, переехал, но на лето вернулся сюда.

– Он же тебе изменил, – напомнила я.

– Вообще-то мы на тот момент уже расстались. Я тоже тогда стала встречаться с другим человеком.

– Только чтобы отомстить! И что ты только в нем нашла?! Биржевой маклер, который играет в гольф, носит рубашки с монограммами и страдает аллергией на Ца-Ца Габора! – воскликнула я, чувствуя, что кот стал тереться о мою лодыжку.

Леон Снодграсс отравил мне всю жизнь. Еще год назад каждый раз, когда я приходила в кинотеатр потусить с Моной, он неизменно оказывался здесь, скучный, как всегда. Тете же требовался дикого нрава бунтарь – под стать ей самой. А не серый счетовод, который самым «ироничным» образом использовал старомодный сленг и отпускал идиотские шуточки.

Тетя Мона села рядом со мной на табурет, расписанный так, словно его покрыли драконьей чешуей:

– Я знаю. Но когда я вчера вечером повстречала его в гавани, он был очень мил. У него теперь новая яхта.

– Чертов показушник.

– Он назвал ее «Дух Моны».

– Ты серьезно?

Я надула щеки и сделала вид, что меня вот-вот стошнит.

– Да знаю я, знаю! – ответила она, отхватив приличный кусок шоколадного круассана. – Но как дать от ворот поворот мужику, который назвал твоим именем лодку? Это же романтика.

– Гадость это, а не романтика.

– Он утверждает, что изменился. Может, оно так и есть. Может, изменилась я. Не знаю. К тому же это не свидание. Он попросил меня подъехать домой к его бабушке на Хидден-Коув и взглянуть на ее коллекцию живописи. Им хочется прикинуть, сколько она может стоить.

– Ты им не арт-дилер.

Она пожала плечами:

– Но у меня наметанный глаз, и я знаю рынок. Сама не знаю, что тебе сказать… Не исключено, что это станет пустой тратой времени, но поскольку бабуля Снодграсс, по всей видимости, будет за нами присматривать, я хотя бы не смогу сделать ничего, о чем потом буду сожалеть. Кстати о сожалениях, как там поживает наш красавчик Дэниэл?

– Никакой он не наш. И даже не мой. Он сам по себе, – отрезала я и твердо посмотрела ей в глаза: – Это ты проболталась дедушке Хьюго, что я встречаюсь с ним на Пайк-Плейс?

– Оно само так получилось. Клянусь, чтоб мне провалиться, если когда-нибудь еще выдам твою тайну.

Что-то не похоже, что «оно само». После смерти бабушки тетя Мона и Хьюго практически стали друзья неразлейвода, что вообще-то странно, если учесть, что отношения между нею и бабушкой с дедушкой всегда отличались напряженностью. Пока она доедала свой круассан, я рассказала ей о разговоре с дедушкой и Кэссом в теплице, посвятила в интригующую историю с участием Рэймонда Дарке… а заодно рассказала об открытии, которое мы с Дэниэлом сделали в музыкальном магазинчике.

– Очаровательно. По сути, я поняла только одно – ты играешь с Дэниэлом в Нэнси Дрю. Вполне могу себе это представить… «Ах, Дэниэл, помоги мне проникнуть в тайну потайной лестницы!»

Я слизала с пальца шоколад:

– Не надо, а то это звучит как-то отвратительно. Мы просто решили выяснить, что за человек постоянно является в отель. А после работы, не исключено, отправимся в Керри-Парк.

– О-о-о-о!!! Жуть как романтично!

– Мы будем вести наблюдение.

– Супер-пупер как романтично, особенно когда тебя зовут Берди Линдберг.

– В пять утра.

Она поморщилась:

– Вот теперь ты сразила меня наповал. Я никогда не догоняла твоих проблем со сном. Да, знаю, после маминой смерти ты ненавидишь врачей, но тебе все равно надо куда-то сходить, чтобы закрыть все эти вопросы с бессонницей.

– А тут и решать нечего. Порой я не могу уснуть, в иные разы никак не удается бодрствовать.

– Хьюго тоже так говорил, но посмотри, что в итоге случилось с ним и теми ребятами.

Уснув в тот раз за штурвалом катера, дедушка стал не единственной жертвой. Пострадали еще два человека. Именно поэтому я никогда не сажусь за руль. Мысль о том, чтобы уснуть и изувечить других, внушает мне ужас.

– Ухудшений в последнее время не наблюдалось? – спросила она. – На работе ничего странного не происходило?

Я знала, что она имела в виду: дедушка называл это «бесхребетностью», но вообще данная патология известна как «катаплексия». Именно она и случается с нарколептиками. По сути, ты напрочь теряешь контроль над всеми мышцами и порой даже падаешь. Окружающие считают, что человек упал в обморок, хотя на самом деле он остается в сознании. А в качестве спускового крючка может послужить что угодно. Взрыв хохота. Возбуждение. Гнев. На самом деле любое сильное волнение и вообще накал эмоций. Вещь совершенно непредсказуемая, случавшаяся со мной уже трижды. Причем два раза после минувшего Рождества…

– Я в порядке, не переживай. На работе носом не клюю.

Конечно, технически я заснула в прачечной, но это было после моей смены.

– И я не бесхребетничала уже несколько месяцев с тех пор…

– После похорон Элеанор.

– Правильно, – сказала она, – именно после них.

Тогда случился невероятный конфуз. Я целый день не заплакала – ни разу! А потом бац, меня парализовало прямо у ее могилы, и сто человек подумали, что со мной случился обморок. Хорошенькое веселье.

– Дэниэл знает? – спросила она.

– На работе не знает ни одна живая душа. Так зачем мне сообщать ему? Говорю тебе, все хорошо.

– Ладно, больше не буду к тебе приставать, – с тяжким вздохом сказала она, – но мне кажется, ты должна рассказать об этом Дэниэлу. И что вам обязательно надо поговорить с ним о том, что случилось тогда на заднем сиденье машины.

– Ну уж нет. Нет, нет и еще раз нет! К тому же, он и сам больше не желает поднимать этот вопрос. Совместным решением мы пришли к тому, что прошлое должно оставаться в прошлом. И дело Рэймонда Дарке мы расследуем исключительно как коллеги.

– Да что ты говоришь? Где этот пост о цветочнице, который он написал. Покажи мне, я хочу его еще раз прочесть.

Я запротестовала, но Мона проявила настойчивость. На него у меня в телефоне имелась закладка, хотя я не любовалась им без конца или что-то в этом роде. Но когда Ца-Ца Габор стал тереться о мою ногу своей снежно-белой мордочкой, вытащила телефон и зашла на сайт «Ищу человека».

Хм. Поста Дэниэла там больше не было.

Он его удалил.

Перед походом в Керри-Парк после окончания смены мне пришлось долго ждать Дэниэла, который повез клиента в аэропорт и пока не вернулся. Покинув дом тети Моны, я без конца сражалась с неодолимым желанием вздремнуть, и сочетание двух этих факторов ощущалось маленькой катастрофой. А потом… Мгновение назад я сидела на диване в вестибюле отеля, подавляя зевоту, и листала аварийный детектив… А следующим, что зафиксировало сознание, было парящее надо мной лицо Дэниэла, которое я увидела, когда проснулась.

С моих губ сорвался крик:

– ПРОСЫПАЙСЯ.

Его руки протянулись по обе стороны моей головы, покоящейся на спинке дивана.

– Да не сплю я, не сплю.

Язык у меня во рту едва ворочался, с трудом произнося звуки.

– Так, задремала чуть-чуть.

– Это одно и то же.

– Ври больше.

– Ты всегда засыпаешь на людях?

Я застыла в нерешительности, вспомнив разговор с тетей Моной, вознамерилась прощупать почву и призналась:

– На пароме это действительно порой со мной случается.

Одному из членов экипажа парома несколько раз приходилось меня будить, после чего мне становилось неловко – я боялась, что он примет меня за алкоголичку или, того хуже, наркоманку.

– К тому же в кинотеатре я не могу досмотреть ни одну картину, чтобы не уснуть.

– Каждый раз?

– Меня там одолевает сонливость, – объяснила я, – дома все иначе. Можно ходить, двигаться. Да и потом, дома не темно.

– Хм. А я никогда в киношке не засыпаю.

От его слов я смутилась. И ни его лицо, которое было всего в паре дюймов от моего, ни запах мяты и чайного дерева, исходивший от пряди волос на плече, выбившейся из пучка на затылке, отнюдь не помогали мне это смущение преодолеть.

– Это же надо – уснуть, когда у нас столько неразрешенных вопросов… – пробормотала я.

– Может, ты слишком устала…

– Да в порядке я, в порядке, – в раздражении бросила я и махнула рукой, веля пошевеливаться, – поэтому, если ты не против…

Он встал, глядя на пол:

– Может, всему виной это твое захватывающее чтение?

– Вот черт, – тихо выругалась я и схватила валявшуюся на полу открытую книгу.

В принципе, находиться здесь мне не положено. По окончании дежурства сотрудникам отеля запрещалось болтаться на людях.

– Кто-то еще меня видел?

– Нет, но я, можно сказать, тебя сфотографировал. – Увидев выражение моего лица, он тут же добавил: – Эй, да шучу я, шучу. Так, ладно, мы сегодня проводим наблюдательную операцию или нет? В качестве подготовительной меры я этой ночью влил в себя невероятную дозу кофеина, поэтому не допусти, чтобы это обалденное нервное возбуждение оказалось напрасным.

– Рада, что хоть один из нас в состоянии полной боевой готовности, – сказала я, сунула книжку в сумку и глянула в телефон.

До рассвета оставалось еще минут сорок пять. Мы вышли на улицу, и я попыталась стряхнуть с себя усталость.

Дэниэл припарковал машину у погрузочной площадки. Увидев ее, я тут же съежилась, но виду решила не подавать и, когда он, как истинный рыцарь, распахнул передо мной дверцу, быстро скользнула на пассажирское сиденье. В салоне стоял тот же самый, уже знакомый мне, пропитавший собой все запах, искусственный и приятный, словно к зеркалу заднего обзора подвесили сосновый освежитель воздуха. Дэниэл запрыгнул на водительское сиденье и завел двигатель.

– Честно говоря, я боялся, что ты больше не захочешь садиться ко мне в машину, – сказал он, бросив на меня мимолетный взгляд, чтобы подразнить.

– На заднее сиденье точно не сяду. А переднее не вызывает у меня никаких эмоций.

– Ну, никаких – так никаких, – согласился он и медленно кивнул, – по крайней мере, пока ты будешь держать при себе руки.

– Я?

– Ты не хуже меня знаешь, кто тогда предложил перебраться на заднее сиденье.

Я попыталась было запротестовать, но он был прав. Идея действительно принадлежала мне.

Мы тогда вышли из ресторанчика, намереваясь сходить в киношку. Наша одежда под дождем промокла, и я, поднимаясь по лестнице парковки, дрожала. А когда села в машину, Дэниэл предложил мне свою куртку, но она просырела даже больше моей, и мы оба засмеялись. Потом он меня поцеловал. А я поцеловала его. Потом опять и опять… После чего он откинулся на сиденье и сказал, что нам надо успокоиться. Я предложила не ходить ни в какую киношку. Он пошутил, что у него на заднем сиденье полно места, и я даже не заметила, как мы там оказались.

Думаю, мы с ним оба слишком увлеклись.

Я, может, и была девственницей, но с парнем целовалась уже не впервые. Этой чести удостоился Уилл Коллинз, живший раньше в таунхаусе между домом бабушки и кинотеатром тети Моны. Его сестра Трейси считалась моей подругой. Он частенько играл в баскетбол на парковке, и я порой останавливалась посмотреть. Прошлым летом, когда Трейси отправилась на тренировку по плаванию, он поцеловал меня у забора. Через два дня опять, но уже намного дольше. В последующие две недели эти баскетбольно-целовальные сеансы вошли у нас в привычку. А потом в один прекрасный день я увидела, что они с Трейси помогали отцу таскать вещи в грузовик для квартирных переездов, чем мой летний роман, первый и единственный, собственно, и закончился. Это была моя последняя попытка вступить в новые отношения, будь-то дружба или что-то иное.

Пока не появился Дэниэл.

Он широким жестом показал на свои штаны:

– Знаю, эти брюки просто неотразимы. Любая дама обожает мужчин в форменной одежде, а от меня в ней исходит стойкий запах раболепия и минимальной зарплаты. Так что ты уж на них не польстись.

Я хохотнула.

– У меня и в мыслях нет отрицать долю вины в наших былых затруднениях. И я точно не обладаю силой воли в присутствии прелестной леди-детектива. Поэтому тебе лучше никогда не пересекать вот эту черту, – сказал он провел рукой невидимую линию над ручным тормозом.

– Тогда, думаю, тебе лучше опустить подлокотник.

– Не могу: он сломан. Тебе придется мысленно возвести в этом месте стену.

– Что? – закричала я, приложив ко рту рупором руки. – Я не слышу через стену, что ты мне говоришь!

В ответ он беззвучно пошевелил губами и изобразил из себя запертого в тесном ящике мима, заставив меня засмеяться. Затем засмеялся сам, мы стали друг другу улыбаться – может, даже с чрезмерным увлечением, – и на миг в салон вернулась атмосфера того первого дня под дождем. Разрушая чары, я отвела взгляд, надеясь, что он не увидел на моем лице одолевавших меня чувств. «Успокойся, Берди», – сказала я себе. Ради бога, это ведь тебе не свидание.

После неловкой паузы он вытащил телефон:

– Ладно, будем считать, все в порядке. Теперь дай мне лишь включить какую-нибудь музычку, и можно ехать.

Он стал смотреть песни, и его лицо озарилось мягким светом.

– В основном я теперь тащусь от Дэвида Боуи. Можно сказать, воспылал к нему неистовой страстью.

– Да?

– Он был такой яркий… музыкальный универсал и революционер. Любишь поп? Авангард? Рок? Соул? Неземной гламур для транссексуалов? Он все это исполнял. Сейчас я главным образом слушаю его ранние вещи: «Ханки Дори», «Алладин Сэйн», Берлинскую трилогию. А еще последний альбом, записанный им перед смертью, «Блэкстар». В период его создания он уже знал, что умирает от рака, так что это его лебединая песня. Все композиции на нем одновременно психоделические, депрессивные и вызывающие. В точности как я сам.

Депрессивный? Но ведь Дэниэл был самый веселый человек из всех, с кем мне только доводилось встречаться.

– Как насчет «Зигги Стардаст»? Крутейший альбом.

Он ткнул пальцем в экран телефона и включил скорость.

Глухо вздрогнули динамики, и из них полилась гитарная, киногеничная музыка, которая звучала так, будто рождалась на земле и устремлялась в небеса.

Она носилась в моей грудной клетке все время, пока он гнал машину по утопающему во мраке Беллтауну и Квин-Энн, самому высокому над уровнем моря району Сиэтла, прилегающие улицы которого изобиловали большими домами в викторианском стиле и старыми, ветвистыми деревьями.

Дэниэл заехал на обочину и припарковался. Если не считать редких, проезжавших мимо машин да завывающей где-то вдали сирены, здесь царил покой. Только спящие дома на одной стороне улицы да прославленная рекреационная зона, восседающая на холме и взирающая на город.

Керри-Парк.

Сам он был даже не маленький, а просто крохотный – пара узких полосок травы, разделенных не подлежащими описанию урбанистическими скульптурами с выстроившейся вдоль них чередой скамеек. Но когда мы подошли к невысокой подпорной стене, я поняла, почему все утверждали, что он мог похвастаться лучшим во всем городе обзором.

Обзором классическим.

Да, с пляжа, служившего задним двором нашему дому на острове Бейнбридж, я могла видеть городские огни Сиэтла, но это был абрис города, который принято изображать на фотографиях и открытках. Из черной чаши рвались вверх зубчатые крыши небоскребов. Вдали за ними намеком маячили Олимпийские горы. А посередине всего этого – культовая смотровая башня Спейс-Нидл, то есть «Космическая Игла», увенчанная летающей тарелкой и давно ставшая символом Сиэтла.

– Ты только посмотри, – произнес Дэниэл, даже не пытаясь скрыть в голосе благоговейный трепет, – ну не чудо ли, а? Охренеть!

– Действительно чудо, – прошептала я.

Ночью с этой точки центр города казался окутанным рождественскими гирляндами – белое и розовое золото, искрящееся и сияющее на фоне темной воды залива.

Он обернулся и оглядел парк. На его дальнем конце профессиональный фотограф устанавливал на штатив камеру, готовясь снять очертания небоскребов на фоне утренней зари. По дорожке неспешно прогуливалась какая-то парочка.

– Думаю, нам не составит труда срисовать толстопузого кретина с двумя бульдогами, – сказал Дэниэл и соскользнул на сделанную из маленьких дощечек скамью, вмурованную в стену. – Эх, и почему я не прихватил кофе.

– Кофе? – переспросила я, плюхнулась рядом и уставилась на его пританцовывавшую ногу.

Он тихонько свистнул и жестом показал мне сесть с другой стороны. Я не сразу сообразила, что он просто хотел усадить меня так, чтобы лучше слышать. Когда мы поменялись местами, я сказала:

– Мне казалось, ты уже и без того под завязку налился кофеином.

– На данный момент бесспорно. А если нам придется торчать здесь несколько часов?

– Но ведь рассвет уже не за горами. Если он конечно же появится в тот час, который нам назвал парень из музыкального магазина.

– Это точно.

Дэниэл уперся локтем в стену и вытянул шею, желая оглядеть город. Затем сказал:

– Нужно как-то скоротать время.

Я посмотрела на него.

Он поднял на меня глаза и сказал:

– Не так…

– У меня и в мыслях ничего такого не было, – возразила я, и мой пульс чуть рванулся вперед.

– Это хорошо, потому как большинство детективов, осуществляя наблюдение, этим не занимаются. Разве что Ник и Нора.

– Ну, они, пожалуй, исключение, – с нервным смешком ответила я.

– Я больше имел в виду поиграть.

– Во что именно?

– Как насчет того, чтобы попрактиковаться в «Правду или ложь»? – спросил он, и уголки его рта поползли вверх.

12

«Я жажду истины. А сам лгу».

Детектив Роб Райан, «В лесной чаще» (2007)

Я подняла бровь, глянула на Дэниэла и сказала:

– Может, ты имеешь в виду действие? Есть такая игра – «Правда или действие».

Когда мы еще жили с мамой и тетей Моной над ресторанчиком и я ходила в обычную школу, мы с ребятами часто играли в нее на переменке. И почти всегда кому-нибудь приходилось взбираться на ветви непомерно разросшегося дерева, нависавшие над забором.

– Не-а. Моя игра называется «Правда или ложь», – гнул свое он. – Правила таковы. У каждого из нас есть три хода. Когда ходить выпадает очередь тебе, ты задаешь мне вопрос. Что-то такое, что тебе хочется обо мне узнать. А я могу либо сказать правду… либо солгать. Потом ты решаешь, что лучше – поверить мне или поставить мой ответ под сомнение. Например, я могу спросить, какая у тебя сейчас любимая песня.

– Понятно.

– И какая у тебя сейчас любимая песня?

– Прямо сейчас?

– Да, Берди, прямо сейчас.

– У меня такой нет.

– Любимые песни есть у всех. У меня, например, это «Under Pressure» в исполнении Дэвида Боуи и Фредди Меркьюри. Как думаешь, это действительно так или я тебе вру?

– Думаю, не врешь.

– Правильно. Засчитываю тебе очко. Вот так мы и будем в нее играть.

– Я что-то не догоняю. И кого тогда считать победителем?

– А победителем здесь, Берди, будет знание, – с широкой улыбкой сказал он. – Просто задай мне вопрос. Что-нибудь такое, что тебе действительно хочется обо мне знать. Мой ответ может быть как правдой, так и чистой воды вымыслом. Никаких компромиссов, не отвечать на вопросы нельзя. Когда я отвечаю, ты решаешь, ложь это или нет.

– Что-то типа перекрестного допроса?

– В самую точку. Вообще-то эту игру следовало назвать «Допроси меня». Для таких леди-детективов, как ты, это звучит куда привлекательнее.

– Постой-ка. Ты что же, изобрел эту игру прямо сейчас?

– Это твой первый вопрос? У тебя всего три, так что не трать их впустую.

Я засмеялась. Он тоже.

Отлично. Думаю, у нас все получится.

Я попыталась придумать хороший вопрос, время от времени поглядывая на парк, пока мне кое-что действительно не пришло в голову.

– Ладно, один у меня есть. Готов?

– Давай.

– Как ты потерял слух? Это мой первый вопрос.

– Ха, – сказал он и небрежно откинулся назад, – по правде говоря, это забавная история. Видишь ли, моя мать, ее зовут Черри, работала помощницей у иллюзиониста. Ты знаешь, это такие красотки, которые залезают на сцене в ящик и позволяют себя распиливать на мелкие кусочки.

Я прищурилась и посмотрела на него. Неужели он уже взялся кормить меня баснями?

– В 1990-х годах она каждые выходные выступала с известным в Сиэтле магом, звездой местного масштаба. Они начинали с клубов и только потом добились некоторой известности. Потом мама познакомилась с моим отцом, забеременела, и поскольку никто не желал видеть, как беременную ассистентку запихивают в ящик и начинают протыкать шпагами, эту деятельность ей пришлось прекратить. А отец, как тебе уже известно, был бездушным отбросом человеческой плоти и считал, что она помешает его карьере. Да и как он мог сообщить своей белой семье, так трепетно следящей за чистотой крови, что обрюхатил юную азиатку? В итоге он ее бросил, она в своей магической профессии взяла паузу, а потом ее сценический партнер, тот самый иллюзионист, погиб в какой-то непонятной авиакатастрофе, и о сцене ей и вовсе пришлось позабыть.

– Интересно, – с опаской произнесла я, не уверенная, что он говорит правду, – но я не понимаю, какое отношение это имеет к заданному вопросу.

Он поднял вверх указательный палец и сказал:

– Сейчас поймешь. Мама хоть и распрощалась с магическим ремеслом, но сценические реквизиты сохранила. А когда я стал проявлять интерес к исполнению трюков, дедушка стал меня в этом поощрять. Мамин отец. Я зову его Джиджи. Сам того не замечая, я старался произвести на всех впечатление… Ты когда-нибудь слышала о придуманной Гудини «Китайской камере для пыток водой»?

– Э-э-э… Ты имеешь в виду тот фокус с исчезновением?

– Совершенно верно. Иллюзиониста заковывали в цепи и опускали в аквариум с водой, после чего опускался занавес, и он благополучно исчезал. И вот как-то летом, на каникулах, перед тем как идти в последний класс, я наполнил на заднем дворе чан с водой. Мне помогали другие ребята. И все было бы хорошо – я знал, как оттуда выбраться, – если бы не заел хитроумный замок, запиравший крышку бака. Я запаниковал и случайно ударился головой о стекло. Один мой друг схватил топор и вскрыл бак, не дав мне утонуть… но при этом я пробил барабанную перепонку. У меня началось опасное воспаление. После этого я и перестал слышать левым ухом. Еще как результат – мне запрещают заниматься трюками и фокусами с исчезновением. Чтобы, типа, больше никогда. Для этого конечно же есть и другие причины, но…

В какой-то момент мне показалось, что он хотел сказать что-то еще, но тут же передумал:

– Ладно, проехали. Давай решай.

Я вгляделась в его лицо, пытаясь понять, верить ему или нет. История казалась странной и нелепой, но ведь он сам раньше говорил, что ему не стоит показывать на рынке Пайк Плейс никакие фокусы.

– Какие еще другие причины?

Он покачал головой:

– Никакие. Все в прошлом. Разве что это будет твой второй вопрос.

Неужели он хотел, чтобы я его об этом спросила? Непонятно. Детектив в моей душе жаждал все выведать, но между нами повисло неловкое напряжение, будто я ступила на частную территорию, презрев огромное предупреждение «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

– Ну и что ты по этому поводу думаешь? – после нескольких секунд молчания спросил он.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что я тебе только что рассказал. Ты спросила, я ответил, – сказал он, ткнув пальцем сначала в себя, затем в меня. – Теперь тебе надо решить, правда это или нет.

Так. Хорошо. Возможно, все это напряжение я сама же и придумала. Теперь лучше всего снять с себя шляпу детектива и сосредоточиться на том, что он сказал, а не на том, что обошел молчанием. Прокрутив еще раз в голове всю историю, я решила положиться на интуицию.

– Думаю, я тебе верю.

Он с довольным видом кивнул:

– Правильно, я не солгал. Ты заработала очко. Теперь моя очередь. Как умерла твоя мама?

Серьезного вопроса с его стороны я не ожидала. Поэтому мне понадобилось какое-то время понять, хочу я говорить ему правду или нет.

– У нее было слабое сердце.

– Погоди, так не пойдет, – сказал Дэниэл. – Ты хочешь сказать, с ней случился сердечный приступ?

– Это твой второй вопрос? – спросила я, сложив на груди руки.

Теперь наша игра определенно начинала мне нравиться.

– Хм… Ты сказала, что мама умерла, когда тебе было десять. А еще раньше говорила, что она забеременела в твоем нынешнем возрасте. Значит, она умерла… в двадцать восемь лет?

Я кивнула, ожидая, что внутри все сожмется в тугой комок, как бывало каждый раз, когда мне приходилось долго говорить о ее смерти, однако… ничего такого не случилось. Самым странным образом мне, казалось, даже хотелось с ним об этом говорить.

– Да, – ответила я, – ей действительно было двадцать восемь.

Он издал неопределенный звук и тяжело вздохнул:

– Ладно, думаю, ты сказала… правду.

– Я обязана твою догадку подтверждать?

– Да, обязана.

– Ну что же, это действительно правда. Формально.

– Как это? Ты что, солгала?

Я застыла в нерешительности. Здесь, в темноте, высоко над городом, где мы, казалось, были бесконечно далеки от всего, говорить было легче.

– Ты знаешь, что такое внематочная беременность? – спросила я.

– Да, кое-что такое мне действительно приходилось слышать.

– Это когда оплодотворенная яйцеклетка попадает не туда, куда надо, например в фаллопиевую трубу. Ребенок там начинает расти и развиваться, труба в итоге лопается и кровоточит, это ужасно больно, и если вовремя не принять меры, можно даже умереть. Но мама не знала, что беременна. Думала, что это пищевое отравление. А ей было все хуже и хуже, а тетя Мона – она тогда жила с нами – была на работе. Не зная, что делать, я спустилась в ресторанчик, позвала миссис Пэтти, и мы вызвали «скорую». На обследование в отделении неотложной помощи врачам понадобилась целая вечность. Потом, когда они наконец поняли, что у нее кровотечение, и стали готовить к хирургическому вмешательству, наконец приехала Мона. Но прооперировать маму не успели – у нее случился сердечный приступ.

– О боже, Берди… – прошептал Дэниэл. – Какой ужас.

Я заставила себя пожать плечами, желая держать эмоции в узде.

– Слепой случай, не более того. Так бывает. Но именно по этой причине я теперь ненавижу больницы.

– Я тебя не виню. Мне действительно очень жаль, что все так получилось.

– Самое странное, что бабушка тоже скончалась от сердечного приступа. У них обеих были врожденные патологии. Я потому и объяснила мамину смерть слабым сердцем. Поэтому формально ты отгадал правильно.

Он протянул руку, и я ощутила нежный вес его пальцев на моих – шепот прикосновения.

Потом легонько пожала ее и отпустила:

– Я в порядке. Давай играть дальше.

– Давай, – сказал он. – Я тоже заработал очко, так что счет теперь равный. Теперь твоя очередь, давай задавай свой вопрос.

Когда он не стал раздувать из моего откровения целую историю, мне стало легче. Это позволило немного расслабиться. По парку пронесся резкий порыв ветра, и мне пришлось отбросить с глаз волосы. Ночное небо окрасилось кровавым багрянцем. Близился рассвет. А поскольку цель нашей наблюдательной миссии все не показывалась, я продолжила:

– В ресторанчике ты сказал, что мама пытается запихнуть тебя в «якобы школу». Что это значит?

– Ха, тоже мне нашла вопрос, – сказал он.

– Но ты все равно обязан на него ответить, разве нет?

Он тяжело вздохнул:

– Ладно, так уж и быть. Дело вот в чем. Мама хочет, чтобы я пошел учиться в школу клоунов.

Я несколько раз моргнула:

– В школу клоунов?

– Ну да. Красные носы, разрисованные лица, непомерные башмаки.

– Разве для этого есть школа?

– Она говорит, что я веду себя как клоун, а раз так, то почему бы не превратить это в профессию и не сделать на данном поприще карьеру.

– Э-э-э… нет. Неправда. Ты врешь.

Он засмеялся:

– Молодец. Но однажды она все же поднимала этот вопрос, так что доля правды в моих словах есть.

– Я заработала очко, а теперь ты должен рассказать мне правду.

– Ладно, – сказал он, делая вид, что расстроился. – Тогда слушай. После того облома с трюком Гудини мне пришлось несладко. Прошел через всякую хрень и все такое прочее. Пропустил кучу занятий, в итоге запорол оценки и школу закончил с большим трудом. В колледж поступать не стал, потому что…

– Потому что?

– В моей жизни тогда наступил сложный период.

Я ждала от него объяснений.

Он тщательно взвесил слова, пару раз начал и умолк и только потом определился в выборе.

– Я совершил одну глупость…

– И?

– Понимаешь, потеряв слух, я был зол на весь мир, – продолжал он, – что вообще-то было странно, если учесть, что в первую очередь сам был во всем виноват. А потом, когда начал… – Он умолк, повернул голову, поглядел на огни города, подумал и продолжил: – Когда я начал собирать в кучу все это дерьмо, когда сразу по окончании школы тем же летом устроился на постоянную работу в отель, то несколько… приноровился. Моя жизнь, можно сказать, потихоньку пошла на поправку. Но весь минувший год меня не покидала одна мысль – эй, ты что, собираешься до конца жизни работать в «Каскадии»? Нет, не собираюсь. И вот я попытался решить, что же делать дальше. Да, мне конечно же хочется зарабатывать трюками на жизнь, но у меня нет желания стать в конечном счете печальным фокусником, который устраивает детям дни рождения или развлекает публику в сетевых ресторанах, получая плату аперитивами. А поскольку Лас-Вегас я ненавижу, то что мне остается? Стать карманником?

– Дело, может, и прибыльное, но можно и в тюрьму угодить.

– Вот именно. Так или иначе, мама хочет, чтобы я пошел учиться в плотницкую школу.

– Чего?

Он небрежно махнул рукой:

– Есть одно учебное заведение, где можно научиться столярничать, строить катера, изготавливать мебель. У нас в общине живет женщина…

– Это то самое Гнездо, о котором ты мне говорил.

– Ага, оно и есть. Так вот Кэти как раз там и училась. А потом стала делать нам всем столы для пикника, шкафчики, даже перестроила пару домов. Она просто гений. Так или иначе, она мне многое показала, и, должен тебе сказать, у меня тоже неплохо получается. Именно поэтому мама говорит, что мне надо не в колледж идти, а постичь какое-нибудь ремесло. Не знаю. Сама мысль о том, чтобы не учиться в университете, мне кажется странной.

Мне показалось, он намекал мне на какой-то вариант, поэтому я сказала:

– Из того, что ты взял пару уроков, еще не следует, что тебе следует посвящать этому всю жизнь, так?

– Наверное, хотя я из тех, кто посвящает себя без остатка, – сказал он и опять небрежно махнул рукой. – Так или иначе, но я и сам ничего толком не знаю.

– Понятно. Я и сама на перепутье.

– Собираешься поступить в колледж?

– Хотела бы, – сказала я, – но у меня нет аттестата.

– А разве тем, кто учится дома, не выдают аттестатов? Я, конечно, не знаю, как это делается, но бабушка ведь тебя учила. У тебя было расписание занятий, как в школе? Она преподавала тебе те же предметы, что и там? Какие-то тесты ты сдавала?

– И тесты, и экзамены, и уроки, и расписание – все как в обычной школе. До маминой смерти бабушка сама преподавала в старших классах и поэтому знала, что делала. В определенном смысле я, вероятно, получила образование получше многих ребят, хотя бы потому, что занималась один на один с учителем, ни на что не отвлекаясь. Хотя в других отношениях мои дела обстояли похуже. Понимаешь, я хотела ходить в обычную школу, но она меня не пускала. Они с дедушкой по этому поводу долго спорили, однако верх одержала она. А потом умерла, так и не позволив мне получить аттестат, поэтому с формальной точки зрения я хоть и получала хорошие оценки, а потом сдала с высоким баллом тесты на проверку академических способностей…

– Она ставила тебе оценки?

– Ну да, это же была не школа для бродяг, и я, как уже говорилось, действительно получала оценки и сдавала тесты. Но поскольку аттестата у меня нет, официально я, считай, школу не окончила. И подавать в этой ситуации документы в колледж весьма затруднительно.

– Ни хрена себе. Вот это жесть. Первый раз в жизни встречаю человека, который учился дома. У меня к тебе еще целый миллион вопросов.

Я улыбнулась:

– Мне казалось, что у каждого из нас их только по три. А этот был твой второй. Кстати, я заработала очко, поймав тебя на лжи о клоунской школе. К тому же счет должен отражать и тот факт, что я поверила рассказу о плотницком училище.

– А ты, я думаю, сказала правду о твоей школе для бродяг – или, по твоему выражению, о домашнем обучении.

– Ага, а еще я могу, как никто, заскакивать в поезд и разогревать на костре банку бобов.

– В самом деле? – спросил он и улыбнулся, сверкнув в темноте зубами. – Пойди я в это плотницкое училище, обязательно сделал бы тебе посох, чтобы ты носила на нем свои вещи.

– Ты имеешь в виду узелок?

– А для этой штуковины даже есть свое название?

– Если бы ты ходил в школу для бродяг, то знал бы это наверняка.

Он захохотал. Фотограф на противоположном конце парка повернулся, посмотрел на нас, и я тут же цыкнула на Дэниэла, веля замолчать. В какой-то момент меня словно обуяла паранойя. Скульптуру посреди парка кто-то обходил. Может, Рэймонд Дарке?

Нет. Но нас это все равно отрезвило.

Потом мы долго молчали, каждый погрузившись в собственные думы. Мой мозг вернулся к его словам о совершенной глупости. Я отчаянно хотела узнать, в чем же она в действительности заключалась, но не желала на него давить, если он не был готов мне все рассказать. Он во всем демонстрировал такую открытость, поэтому подобный шаг с моей стороны выходил бы за рамки здравого смысла. Поэтому мои мысли медленно переместились на другие ответы, которые мне хотелось от него получить. В особенности на этот.

Я прочистила горло.

– Когда я сказала, что случившееся между нами в первый раз было ошибкой, ты согласился. Но если так, то почему все же разместил пост на сайте «Ищу человека»?

Все линии его тела, до этого расслабленные и небрежные, тут же напряглись.

– Ты видела мой пост?

– Да, после того, как ты сам мне о нем рассказал. И до того, как удалил.

– Но я же тебя отыскал, поэтому оставлять его там было бессмысленно.

О.

– Просто я предположила, что потом ты изменил свое мнение. Имеется в виду о нас. Сказал мне все эти слова о судьбе, а потом добавил, что, может, и сам в нее не веришь.

Но может быть и так, что, проведя со мной в отеле побольше времени, понял, что на самом деле я совсем ему не судьба. Сама я тоже так совсем не думала. Тем более что едва его знала, как и он меня.

Он стал отвечать, передумал, потом заговорил опять:

– Я сказал себе, что если ты откликнешься на этот пост, то это будет знак?

– Знак?

– Ну да, знак. У тебя никогда не возникало ощущения, что Вселенная пытается тебе что-то сообщить? Что тебе надо лишь сосредоточиться, прислушаться и обратить внимание на то, что происходит вокруг. Знаю, это звучит немного странно, но со мной такое бывает. Когда я прохожу под уличными фонарями, они мигают, в иные разы взору предстают какие-то вещи, о которых я перед этим думал. Мне трудно толком тебе объяснить, но иногда мне кажется, что знаки действительно есть. И если следовать им, они приведут к чему-то очень важному. Например, столкнут с какими-то значимыми людьми. Поэтому я думаю, что для нашей с тобой встречи была определенная причина.

Я не знала, что на это сказать, и поэтому попыталась перевести разговор на более непринужденные рельсы.

– Во многом звучит как судьба.

– Судьба всегда отыщет свой путь, Берди.

– Ты что, пытаешься цитировать Джеффа Голдблюма? Правильно «жизнь». Жизнь всегда отыщет свой путь. Это не судьба, а апокалипсис, устроенный динозаврами Юрского периода.

– А разве одно другому мешает? – с улыбкой спросил он. – Вот послушай, я не собираюсь здесь разводить философию. Лишь говорю, что мы с тобой встретились из-за Рэймонда Дарке. А может, и ради чего-то большего. – Он несколько раз дернул себя за ухо и продолжил: – Что же до остального, то заняться тогда сексом действительно было ошибкой. Ошибкой, и все. Четко и ясно. Все вышло… просто ужасно.

Вот оно что. Давно знакомое мне унижение и соответствующее ему красное лицо.

– Нет-нет, ты не подумай… – быстро поправился он. – Я не хотел… то есть… да, потом получилось неловко, но начиналось ведь все хорошо, правда? Просто… Почему ты не сказала мне, что девственница?

Упс… Он что, знал? Мне не хотелось знать откуда, но я ему точно не говорила. И почему он вообще об этом спросил? Пусть отмотает кадр назад! Пусть отменит действие!

После напряженной паузы я еще раз прокрутила в голове его вопрос и немного рассердилась:

– Ты меня обвиняешь?

Он поднял руки, давая понять, что сдается:

– Нет, что ты… Просто… просто в первый раз все может быть совсем иначе.

– Я не идиотка. И представляю, как устроен женский организм. Хотя бы потому, что у меня у самой есть экземпляр.

Да, я конечно же чувствовала боль, мне не давали покоя пятна от крови, пока я не вернулась домой, не расплакалась под душем, а потом не выбросила нижнее белье, старательно его спрятав, будто улику по делу об убийстве. И, думаю, почти даже ожидала, что бабушка встанет из могилы и скажет мне, что я точно такая же, как моя мать. Как бы я маму ни любила, иногда мне казалось, что мне ни в жизнь не отмыться от ее ошибок… и не избавиться от бабушкиного осуждения за них, потому что мамы больше не было в живых, чтобы и дальше за них отвечать.

– Все вышло как-то не так, – со вздохом промолвил Дэниэл.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Что… – Он сделал резкий вдох и выпалил: – Мы неслись вперед, будто мир обуял пожар. Будто нас кто-то мог застукать. Это надо было сделать совсем в другом, более сокровенном месте. В постели, при свечах. Или, может, после свидания на Космической Игле, – сказал он и вяло махнул на освещенную белую башню, маячившую вдали.

– На Космической Игле?

– Ну да, чтобы было романтичнее. Или где еще, я не знаю, – добавил он, вскидывая руки.

– Мне не нужна вся эта романтическая хрень.

– Может быть. Зато нужна мне, – чуть возмущенным тоном ответил он, – я лишь хочу сказать, что чувствовал себя просто кошмарно оттого, что все так вышло. Надо же быть таким идиотом, чтобы ничего не понять. Да, детектив из меня дерьмовый. Ты так мне понравилась. А я повел себя как жадный тупица и даже ни о чем не подумал. Но ты ведь тоже могла со мной поговорить.

– Да ты же мне ничего не сказал! Я подумала, ладно, он закончил, наверное, так и надо.

Он поморщился и поднял палец:

– Не-а, как раз не закончил. Это так, для протокола. Я остановился, а это большая разница.

Все мое существо накрыла новая волна замешательства.

– Ну хорошо, прости, что я ничего не поняла, – сердито бросила я, – может, тебе вручить приз за то, что вел себя этаким пай-мальчиком?

– Что? Нет! – с досадой и злостью в голосе проворчал он, прижав к глазам ладони. – Не нужен мне никакой приз. Хочу сказать только одно – я жалею, что все, нахрен, пошло наперекосяк, и чувствую за это ответственность. Как бы мне хотелось, чтобы ты тогда осталась и поговорила со мной. Как бы хотелось набраться ума и поговорить с тобой до того, как у нас все тогда завертелось… Как бы хотелось… Даже не знаю, Берди… Я чувствую себя полным козлом и жалею только об одном – что у меня нет машины времени, чтобы вернуться назад, все изменить и сделать гораздо лучше. В тот вечер мы могли с тобой сходить в кино. Могли сначала получше друг друга узнать. – Он протяжно выдохнул через нос. – Я хотел бы лишь одного – чтобы ты тогда не убежала, а поговорила со мной. И только это пытаюсь тебе сказать.

– И что, по-твоему, я должна сейчас на это ответить? Что, когда мы садились к тебе в машину, у меня отшибло мозги? Что я сходила с ума, понимая, что ты совершенно чужой мне человек, но происходящее накрыло меня с такой силой, что не было никакой возможности остановиться? Что я совершенно не умею водить задушевные разговоры, потому что мне страшно слишком сближаться с другими – по той простой причине, что все, кто мне небезразличен, в конечном счете меня все равно бросают, а раз так, то какого хрена тогда вообще заморачиваться?

Он в изумлении смотрел на меня, распахнув глаза и напрягшись всем телом.

У меня защипало внутреннюю сторону век. Не плачь. Только не плачь. Я поднялась со скамьи и подошла к стене, чтобы проветрить голову и отойти от него на некоторое расстояние. Дэниэл за мной не последовал.

Все сказанное им безостановочно кружилось у меня в голове. И теперь, немного успокоившись, я уже жалела о произнесенных мной словах. По отношению к нему это было нечестно. Именно поэтому я подобными вещами никогда не занималась. Мне хотелось стереть все, что слетело с моих губ, и вернуться к первой части затеянной Дэниэлом игры, когда все было беззаботно и просто, когда сердце в моей груди не чувствовало, будто его утыкали осколками битого стекла.

Однако извиняться, пожалуй, было уже поздно.

Но не успела я собраться с духом, чтобы повернуться и понять, так это или нет, как в поле моего зрения появился человек с двумя собаками. Упитанный мужик в бейсболке.

Тот самый, из лифта. Можно было спорить на что угодно. Продавец в музыкальном магазине оказался прав. Билл Воддл, большой поклонник оперы, и в самом деле выгуливал на рассвете своих псов.

Мог ли это действительно быть Рэймонд Дарке?

У меня на руках вздыбились все волоски. Мозг захлопнул дверь за всеми нашими прочувственными беседами и переключился в режим расследования, честно говоря, почувствовав себя от этого гораздо комфортнее.

Я быстро повернулась сказать об этом Дэниэлу, но он уже стоял буквально передо мной. Из моей груди вырвался негромкий, испуганный крик и тут же понесся по парку. Фотограф опять бросил на нас взгляд. Мужик с собакой тоже.

– Нет, только не это, – прошептала я, – думаю, это он. Он нас засек.

– Черт, – прошептал Дэниэл, – иди сюда. Не переживай, все будет хорошо.

Теперь я стояла к мужику спиной.

– Он все еще на нас смотрит? – сорвался с моих губ шепот. – Это Дарке?

– Определенно он, – прошептал мне в ответ Дэниэл. – Я сейчас положу тебе на плечо руку. Не бесись. Веди себя естественно, только и всего. Он может меня узнать, а мне этого совсем не хочется.

Еще бы. В мои планы это тоже не входило! Я хотела проследить за ним, когда он во вторник вечером опять заявится в отель, и выяснить, что он там каждую неделю делает. Нельзя было допустить, чтобы он увидел сейчас меня здесь, а потом узнал на работе и перепугался. Допуская подобную небрежность, любой детектив лишь даром ест свой хлеб.

Рука Дэниэла покоилась у меня на плече. Пролетело несколько напряженных секунд. Пока Дэниэл из-под полуприкрытых век наблюдал за Дарке, я загляделась на его лицо, и мои мысли отправились в свободное плавание. От него исходил приятный аромат. По всей видимости, это пахли его волосы. Рассыпавшись по плечам и груди, они были прямо у меня перед носом. Чтобы зарыться в них лицом, достаточно было податься вперед всего на пару дюймов. Они у него шелковистые и…

Что это со мной? Шелковистые волосы? Такие мысли, вероятно, посещают серийного убийцу. О боже, с какого перепугу я вообще об этом подумала? Разве мы перед этим не поссорились? Нет, у меня определенно не получалось совладать с чувствами.

Рука Дэниэла скользнула мне на затылок. У меня закружилась голова, перед мысленным взором промелькнули сцены из всех виденных мной фильмов, участники которых делали вид, что целуются, чтобы их не заметили. Он что, тоже собирался провернуть сейчас подобный трюк?

А я сама этого хотела?

Но это уже было неважно, потому как он вдруг опустил руку. Все правильно. Ха. Ну да, не будет никакого поцелуя, поэтому обо всей этой чуши можно было забыть.

– Он больше не смотрит, – прошептал Дэниэл. – Давай двигать отсюда, пока он не направился к выходу из парка.

Он схватил меня за руку и припустил к металлической скульптуре. Я старалась бежать как можно тише. Влажная трава приглушала наши шаги, а когда подошвы обуви ощущали под собой бетон, мы тут же сбавляли темп. Скульптура отбрасывала густую тень, но на улице постепенно светлело и окружение приобретало расплывчатые предрассветные очертания. Темень отступала. Ночь была на исходе, и до утра оставалось совсем чуть-чуть. Рэймонда Дарке я различала совершенно отчетливо – вплоть до высунутых языков его здоровенных псов. Но если его видела я, то и он тоже вполне мог меня видеть.

– Может, потопаем за ним? – прошептал Дэниэл. – Он, скорее всего, пойдет домой. Можно было бы выяснить, где он живет. Как думаешь, это далеко отсюда? Судя по виду, этих дворняг разводят не для длительных прогулок.

– Не знаю… На мой взгляд, идея не блеск. Что, если…

Из тени на краю парка выступил человек. Одетый по форме коп. Дарке остановился и заговорил с ним. Один из бульдогов натянул поводок, пытаясь обойти ноги полицейского. Блин, а псы-то ведь злобные – запросто могут оттяпать человеку руку.

Бульдог неожиданно рванулся вперед и залаял. К нему тут же присоединился и брат, из их ртов вырвалась какофония, от которой в мою кровь тут же выплеснулась приличная доза адреналина: собаки лаяли на нас.

На короткий, полный ужаса момент я представила себе, как псы рвут поводки, мчатся вперед и бросаются на меня и Дэниэла. Но то, что последовало, было еще хуже: писатель с копом повернулись и Дарке махнул в нашу сторону.

– Черт! – громко прошептал Дэниэл. – Уходим. Быстро!

Полицейский нам что-то крикнул, но что именно я не разобрала, ведь мы синхронно повернулись и пошли прочь. Не то чтобы побежали, потому как это показалось бы подозрительным, но припустили все же достаточно быстро, чтобы у меня заболели икры, когда я пыталась не отставать от шагавшего размашистым шагом Дэниэла. Понятия не имея, куда мы направлялись. Машину, по-моему, он оставил совсем в другой стороне, разве нет?

Мы перешли на другую сторону улицы и прошагали полквартала, пока не свернули за угол и не перевели дух. Полицейский все еще был у нас на хвосте или мы от него оторвались? Я не слышала, чтобы в нашу сторону кто-то шел. Вполне возможно, с нашей стороны все это было просто смешно.

– Мы не сделали ничего противозаконного, – сказала я не столько Дэниэлу, сколько себе.

– Черт! Он, нахрен, мог видеть мое лицо! – выругался Дэниэл.

– Кто, коп?

– Да нет, Дарке.

Дэниэл, похоже, расстроился даже больше меня.

– Идиотизм какой-то. Я даже толком не знаю, чего мы добились, притащившись сюда.

Узнать что-нибудь о Дарке нам так и не удалось. Но вот обнаружить себя мы могли запросто. На нас чуть не набросились злобные бульдоги. Ах да, плюс наша ужасная попытка секса, которую я до этого так отчаянно пыталась забыть. Теперь рана вновь открылась и болела еще больше, чем раньше.

Совершенно верно, мы ничего не добились, лишь выкопали у себя под ногами огромную яму страданий, а потом сами же в нее и свалились.

Когда он молча повез меня в центр города, мои переживания отнюдь не пошли на убыль. На этот раз не было ни Дэвида Боуи, ни ссор, вообще ничего… и лишь пару часов спустя, когда я уже вернулась домой и собиралась лечь спать, из нашей хрестоматийной ямы страданий брызнул свет. Я получила от Дэниэла сообщение с таким текстом:

ПРАВДА ИЛИ ЛОЖЬ, ВОПРОС-БОНУС:

Как думаешь, мы бы сейчас были вместе, если бы в тот день не забрались в мою машину?

Я несколько раз его перечитала и наконец отстучала ответ:

Не знаю.

После чего выключила телефон и легла в постель. Теперь пусть думает, солгала я или нет.

Впрочем, мне и самой не мешало бы об этом подумать.

13

«Я совсем не против разумного количества неприятностей».

Сэм Спейд, «Мальтийский сокол» (1930)

После катастрофической поездки в Керри-Парк о той ночи больше ничего сказано не было. Ни о нашем эмоциональном разговоре перед тем, как появился этот человек со своими бульдогами, ни о сообщении Дэниэла с бонусным вопросом в игре «Правда или ложь», ни о моем ответе на него, на который с его стороны так и не последовало никакой реакции. Паузе в нашем общении способствовал и тот факт, что в следующие две ночи наши рабочие графики не совпадали. С одной стороны, я от этого чувствовала облегчение, но с другой – беспокоилась: мне казалось, что мы так толком ничего и не закончили, в результате мои мысли двигались в каких-то странных направлениях.

Возможно, он сожалел о своих словах. Возможно, после моего ответа на его сообщение решил, что это все уже неважно и что я в конечном счете не заслуживаю потраченных на меня усилий.

Но почему тогда меня охватывала паника? Почему я вообще не могла приказать себе обо всем этом не думать?

Не переживать.

А еще – не желать, чтобы мы обо всем опять поговорили.

Дедушке я не обмолвилась об этом ни единым словечком, а когда позже попыталась обратиться за советом к тете Моне, она ничем мне так и не помогла – ее без остатка поглотила подготовка к свиданию с этим пустым местом, Леоном Снодграссом, который уговорил ее покататься на «Духе Моны». Я ненавидела эту его кретинскую яхту и никак не могла понять, как тетя вообще могла повестись на всю эту приторную чушь.

А в тот самый момент, когда у меня от всего этого стала потихоньку съезжать крыша, вдруг откуда ни возьмись нарисовался с сообщением Дэниэл, напомнив о еженедельном визите в отель Дарке и предложив вернуться к нашему «делу», как он его теперь называл. От волнения я даже задрожала. Мы по-прежнему оставались партнерами! Я его от себя не оттолкнула. Просто удивительно, какие радость и облегчение на меня после этого свалились.

В качестве влюбленной пары из Дэниэла и Берди, по-видимому, не получилось ничего хорошего. Но с командой детективов, Ника и Норы, все по-прежнему было в полном порядке.

После недолгих разговоров мы решили предпринять попытку тайком подслушать, что будет происходить в номере Дарке. Без бульдогов и полицейских.

Он предложил где-нибудь сегодня увидеться перед работой, и мы пришли к выводу, что паромный терминал в качестве места встречи ничем не хуже других.

По пути на паром в Бейнбридже я зашла во вторую в списке моих любимых кондитерских купить булочку с корицей. Женщина, когда-то придумавшая рецепт лакомства, известного как синнабон, жила на нашем острове, поэтому тот факт, что они у нас были просто удивительные, выглядел совершенно справедливым. Поначалу я хотела купить только одну булочку, для себя, но в последний момент подумала о Дэниэле и попросила две. А потом понесла их, как раненых птичек, в крохотной кондитерской коробке и направилась к терминалу.

До отправления парома оставалось всего несколько минут – наступил час пик, и он был забит теми, кто возвращался с работы, – поэтому времени было в обрез. Если мне хотелось увидеть, как в семь часов вечера Рэймонд Дарке, по своему обыкновению, явится сегодня в отель, то этот рейс был последним, которым для этого можно было воспользоваться. Я помчалась в зал ожидания, готовая рвануть вверх по трапу…

И вдруг застыла как вкопанная.

Передо мной совершенно неожиданно возникло видение.

Дэниэл.

– Привет, – сказал он и поднял в знак приветствия руку.

Мое сердце тут же заколотилось о ребра.

– Что ты здесь делаешь?

– Злишься?

– С какой стати мне злиться?

– А вопрос, похоже, с подвохом.

– Я просто…

Я просто до ужаса смущена.

– Мне казалось, мы договорились встретиться на терминале в городе.

Дэниэл прищурил один глаз:

– Мне дома стало скучно, я подумал, будет неплохо поглядеть, что представляет собой поездка на пароме… прикинул, каким рейсом ты сегодня можешь воспользоваться, но промахнулся. – Он придал лицу забавное, самоуничижительное выражение. – Так или иначе, но я полный кретин, потому что проторчал здесь больше часа. И за это время прочел все буклеты Департамента транспорта. Ты, например, знала, что здешние паромы ежегодно перевозят шесть миллионов человек?

– Нет, не знала.

– А на пристани для яхт можно увидеть тюленей.

– Там есть один большой, его зовут Герберт, – проинформировала я его, – а в заливе Флетчер-Бей водятся выдры.

Он слегка стукнул по гладкому полу пяткой своего черного конверса:

– Сегодня после обеда я отправил тебе несколько сообщений, а когда не получил ни на одно из них ответа, испугался, что ты передумала и не собираешься ехать в город заранее. Поэтому заявился сюда в надежде тебя переубедить, но не знал твоего точного адреса… а ты, оказывается, совсем не передумала… раз сейчас стоишь передо мной. – Дэниэл нервно хихикнул. – Так что поведение мое было явно непродуманным, впрочем, как и вся жизнь.

Сердце в моей груди пару раз подпрыгнуло и понеслось вскачь. Стараясь не выронить кондитерскую коробку, я кое-как вытащила телефон и увидела три непрочитанных сообщения от Дэниэла.

– Блин, я же выключила звук. И, похоже, не проверяла его после того, как мы с тобой договорились о встрече. Поэтому ни одного из твоих сообщений не слышала.

– Вот и хорошо, а то я уже было подумал, что ты меня заблокировала.

– С этим еще успеется.

– Справедливо, – сказал он, сверкнул улыбкой и показал на мою руку: – Слушай, а почему ты постоянно считаешь пальцы? Я уже и раньше замечал.

Я посмотрела на руку с таким видом, будто видела ее впервые и никак не могла сообразить, что это.

– Ой… – озадаченно прозвучал мой голос. – Ерунда, небольшой трюк, позволяющий убедиться, что я не сплю. У меня много проблем со сном.

– Типа, засыпаешь на людях?

– Ну да, вроде того, – ответила я, перекладывая в другую руку коробку с булочками с корицей, – считать пальцы – это… тебе никогда не приходилось думать во сне, спишь ты или нет, не зная на этот вопрос точного ответа?

– То есть не зная во сне, сплю я или нет? – не без скепсиса в голосе спросил он.

– Ну да, в этом случае можно либо поискать глазами часы, либо что-нибудь почитать, либо попросту посмотреть на свою руку. Если циферблат часов расплывается, если ты не можешь прочесть слова или у тебя на руке слишком много пальцев, то это, скорее всего, сон.

– Хм… – сказал он. – Не знал.

– Проверка реальности.

– Так мы что, отрубились? – спросил он, сверкая глазами. – Это все сон?

– Я нет. А ты?

Он сосчитал пальцы:

– Все на месте, как положено. Ну слава богу, потому как торчать на этом терминале – маленький кошмар. Надеюсь, ты пожалеешь меня и разрешишь составить тебе компанию на обратном пути. То есть этот соленый воздух конечно же полезен для легких, – добавил он, глубоко вдохнул через нос и стукнул себя в грудь кулаком, – но слоняться здесь в ожидании третьего парома я уже не выдержу.

Дэниэл ошибался. Мне не было его жаль. Я лишь… была рада снова его видеть. На удивление рада. После неоконченного спора в парке той ночью я чувствовала себя так, словно гигантский фремонтский тролль покинул свой дом под городским мостом и повис на моих плечах, но теперь, когда собственными глазами видела, что у нас все будет в порядке, этот самый мостовой тролль тут же потерял в весе несколько фунтов.

– Я рада, что ты сюда приехал, – робко прозвучал мой голос, удивив как его, так и меня саму, – и даже кое-что захватила, чтоб тебя умилостивить.

– В самом деле?

Я кивнула.

– Идем. Паром ждать не будет.

Мы побежали сесть на бело-зеленую «Такому» и поднялись на борт буквально за две минуты до отплытия. Народу на судне было больше обычного, но даже сейчас там можно было найти с дюжину потайных щелей и укромных уголков, дабы обрести тишину и покой. Миновав главный ярус, по виду чем-то напоминавший зал ожидания аэропорта, мы остановились у буфетной стойки купить горячего кофе и чая. Затем нашли свободную кабинку у окна, выходившего на верхнюю прогулочную палубу, и устроились поудобнее, чтобы совершить получасовой рейс в город.

Июньское уныние было в самом разгаре. Сквозь серые облака не мог пробиться даже крохотный лучик света, а ребята, носившиеся по продуваемой всеми ветрами верхней палубе, щеголяли в куртках из плотной ткани и легких толстовках с капюшонами. Но с неба хотя бы не сеялась морось, поэтому, когда паром отчалил от острова, я махнула рукой в сторону пляжа и показала свой дом. После того как тот скрылся из виду, Дэниэла потянуло на поэзию, и он решил воспеть красоты парома.

– А жареная картошка и вай-фай здесь есть? – спросил он, не забыв проинформировать меня, что это намного лучше, чем сидеть полчаса в плотном транспортном потоке.

Поскольку сидеть в машине на запруженной дороге мне особо не приходилось, я ничего по этому поводу сказать не могла. Но потом мы сравнили расстояние, которое каждому из нас приходилось преодолевать по дороге на работу, и не успела я даже ничего заметить, как стали болтать без умолку. О наших семьях. О работе. О магазинах, которые он видел в центре города и в районе пристани, коротая время в промежутке между паромами.

А еще о славных булочках с корицей острова Бейнбридж.

– Боже праведный, – прошептал он, слизывая с пальца сахарную глазурь.

– Да, в мире очень мало вещей, способных их перещеголять, – подтвердила я.

– Почти так же вкусно, как утренний пирог в «Лунном свете».

– Мне требовался сахар, – сорвалось с моих губ признание, – я плохо спала.

– А ты вообще никогда не спишь хорошо, – сказал он, бросив на меня украдкой взгляд.

Если честно, то я начинала подозревать, что эта работа в отеле в ночную смену еще больше усугубила мои проблемы со сном. После бабушкиных домашних уроков мне впервые пришлось придерживаться строгого графика, и меня не покидало ощущение жизни в мире между сном и бодрствованием.

– Тебе когда-нибудь снилось, что ты просыпаешься, хотя на самом деле все еще спишь? – спросила я Дэниэла.

– Один раз, в детстве.

– А со мной в последнее время такое случается довольно часто. Мне всегда снились сумасшедшие сны. Яркие и будто живые. Когда я порой засыпаю, они начинают сниться мне так быстро, что очень трудно сказать, явь это еще или уже нет.

– Считай пальцы, – ответил он.

Я немного смущенно кивнула и продолжила:

– Но сегодня на рассвете произошло нечто совсем иное. Мне пригрезилось, что я проснулась и не могу двинуться с места. Меня полностью парализовало. Я смогла открыть глаза, но легче от этого не стало. А хуже всего было то, что на моей груди кто-то сидел. В подробностях мне это существо разглядеть не удалось, но выглядело оно как большой, тяжелый, явившийся из мрака… демон. Я так испугалась! Потом попыталась закричать, но у меня ничего не вышло. И тогда на самом деле проснулась.

– Ну ты даешь! Это как на том зловещем готическом полотне, – сказал Дэниэл и несколько раз щелкнул пальцами, пытаясь вспомнить. – О нем еще рассказывают на уроках рисования… Вспомнил! «Ночной кошмар»! Его написал какой-то мужик, то ли Фуссолини, то ли Фюзели, что-то в этом роде. Ты его знаешь?

Теперь, после слов Дэниэла, картина действительно показалась мне знакомой.

– Там еще на кровати лежит женщина?

Он кивнул:

– Совершенно верно. Женщина спит, а на ней сидит странный, напоминающий тролля демон.

– Ладно, раз со мной такое случается, можешь считать меня произведением искусства. Но этот кошмар меня до чертиков напугал.

– Может, тебе во сне был знак? Тебя что-то гнетет? Ты чувствуешь себя раздавленной?

Нет, единственное, у меня на шее повисли воображаемые, обитающие под мостом тролли.

– Да, я действительно чувствую тяжесть… в животе… от изумительной булочки с корицей. Это в счет идет?

– Сегодня, думаю, тебе приснится, что ты превратилась в выпечку, – сказал Дэниэл.

– А к тебе тогда во сне явится исполинская девица из теста и сплющит всю грудь.

– Ох, Берди, да мне такое каждый день снится, – ухмыльнулся он.

Мы допили чай и кофе, покинули кабинку, вышли на палубу и перегнулись через леер насладиться соленым морским бризом. Как легко было теперь с ним говорить. Почему? Мне очень хотелось верить, что причиной тому было наше нежелание продолжать спор о той истории на заднем сиденье, достойной всяческих сожалений, хотя в душе шевелилось подлое подозрение, что на самом деле все обстояло с точностью до наоборот.

Похоже, оттого что мы с ним обо всем уже поговорили.

После открытого обсуждения проблемы случившееся тогда казалось… более сносным, что ли. Уже кое-что, если учесть, что мне удалось расслабиться – до такой степени, что получасовая поездка на пароме пролетела как один миг. И я взаправду удивилась, когда увидела рекламу ресторана морской кухни «Акры моллюсков Ивара», когда взору предстала береговая линия Сиэтла.

Когда паром втянулся в терминал и откинул передний борт, мы, все так же разговаривая, вместе с остальной толпой сошли на берег. Немного похохотали над тем, как улепетывали от собак Дарке и копа: теперь, по прошествии времени, это приключение казалось нам смешнее, – потом сами не заметили, как свернули на Пятую авеню и оказались прямо перед фасадом отеля.

– У нас в запасе пятнадцать минут, – сказал Дэниэл, сунув руки в карманы толстовки, – ты по-прежнему считаешь наш план толковым?

– Уж получше реализованного нами в парке и обернувшегося катастрофой.

– Будем надеяться, на этот раз он не притащит с собой своих чертовых псов, – произнес Дэниэл. – Идем.

Залитый светом дня отель в моих глазах выглядел странно, хотя большую часть коллег из дневной смены Ястребов мы знали, потому как перенимали у них эстафетную палочку, когда они заканчивали. Причем Дэниэл, казалось, был со всеми на короткой ноге, хотя бы потому, что без труда подольстился к швейцару и девушке на ресепшене, уговорив их послать ему сообщение, как только в районе семи появится мистер Иванов.

Когда нам подтвердили, что дежурный менеджер в служебном офисе, мы вошли в один из золоченых лифтов, и Дэниэл с помощью своего электронного ключа обеспечил нам доступ на пятый этаж.

Раньше я была здесь только раз – во время инструктажа. В принципе, помещения на всех этажах располагались одинаково, их заливал один и тот же золотистый свет, а коридоры устилали темно-зеленые с желтым отливом ковры, однако здесь вместо репродукций висели настоящие полотна. Напоказ была выставлена коллекция деревянной резьбы местного племени салишей. Никаких автоматов по продаже кока-колы или мороженого, от которых один только шум: постояльцам с пятого этажа специально выделили служащего, без конца сновавшего взад-вперед, дабы выполнять каждое их пожелание. Кроме того, здесь имелась и ниша алькова с двумя обитыми бархатом креслами со спинками, чем-то напоминавшими распростертые крылья. А по бокам его стояли растения в горшках, скрывавшие каждого, кто там сидел, от взоров постояльцев, входивших в номер 514.

Идеальное местечко понаблюдать за Рэймондом Дарке.

Мы нервно подождали несколько минут, пока у Дэниэла не зажужжал телефон и на экране не высветилось входящее сообщение.

– Орел на подлете к гнезду, – тихо сказал он мне, – повторяю, орел на подлете к…

– Мы же не шпионы.

– Ты лучше за себя говори, ведь я работаю под глубоким прикрытием.

– Ага, как же, ты просто сидишь за комнатным растением в горшке.

– Но даже не сомневаюсь, что Джеймс Бонд тоже использовал бы такой горшок, если бы захотел спрятаться.

– Ого, значит, ты теперь Джеймс Бонд?

Он ткнул себе в грудь пальцем:

– Обходительный и крутой. Бьюсь врукопашную на крышах поездов. А перед этим тощим, изнеженным телом не устоит ни одна леди.

– Скажи лучше, устоит любая леди, так будет точнее.

Он схватил пятерней рубашку и напустил на себя страдальческий вид:

– Мое нежное мужское эго… разбито… на миллион мелких осколков.

Я замахнулась ногой и попыталась его в шутку пнуть, но он поймал ее и зажал меж своих коленей. Я подавила приступ смеха и предприняла попытку ее вырвать:

– А ну пусти, а то сейчас как съезжу по твоему нежному мужскому эго.

– Не посмеешь.

– Ха! Еще как посмею!

Он только сильнее сжал мою ногу:

– Не заставляй меня вытаскивать мои шпионские супергаджеты, а то я прикончу тебя прямо здесь, за этим комнатным растением в горшке. Это будет…

Звякнул лифт.

Мы неподвижно застыли. Я тут же пришла в чувство и быстро высвободила ногу. Дэниэл поднес к губам палец, вытянул шею и бросил через ветки взгляд. Вдали кто-то говорил, вероятно, по телефону. Разговор длился недолго и казался каким-то странным, хотя я и не могла сказать почему – было слишком далеко. Но вот человек подошел ближе. Зашуршала ткань… потом все стихло.

Я осторожно повернулась и посмотрела сквозь буйно разросшуюся в горшке зелень.

Высокий, бледный мужчина в костюме с зализанными назад волосами вставил электронный ключ в замок, тот издал мелодичный гудок, и гость вошел в номер, заодно вкатив небольшой черный чемодан с ручкой и на колесиках.

Когда за ним закрылась дверь, Дэниэл сказал:

– Кто это, черт возьми, был?

Я на мгновение задумалась, и тут до меня дошло. Ну конечно же.

– Это Иванов.

– Тот самый человек, который вселяется в номер? Значит, это не псевдоним? Значит…

– Значит, это человек, с которым встречается Дарке, – довела его мысль до конца я.

В этот момент конечно же опять звякнул лифт, и по коридору зашагал второй, Рэймонд Дарке. Ни в нем, ни в его синей бейсболке ошибки быть не могло. Его сопровождала белокурая женщина с колючими глазами и длинными ногами фотомодели, одетая в дымчатое платье. Она была моложе Дарке, ей, вероятно, совсем недавно перевалило за сорок, за ее манерой себя нести явственно мелькали образы поместий стоимостью не в один миллион долларов и официальные приемы.

Дарке остановился у номера 514 и трижды постучал в дверь. Та открылась, и вошедший в него незадолго до этого постоялец поприветствовал их с весьма специфичным акцентом.

Может быть, русским?

Мы внимательно ловили каждый звук, но дверь тут же затворилась. Через пару секунд Дэниэл, снимавший коридор на телефон, жестом дал мне понять, что хочет подобраться к номеру ближе. Показал двумя пальцами сначала на свои глаза, затем на меня, потом на коридор, призывая покараулить.

После чего подкрался, нырнул вниз, чтобы не попасть в поле зрения глазка, и прильнул ухом к двери на миг, затянувшийся, казалось, на целую вечность. По крайней мере, достаточной долгий для того, чтобы у меня заболела шея, потому как я без конца вертела головой, следя то за одним, то за другим концом коридора. А заодно и для того, чтобы вовсю разыгралось воображение. Что могло в этот момент происходить в номере? Может, они снимали какую-то роскошную порнушку? Кто эта женщина? Проститутка? Юрист? Представитель кинокомпании? Может, Дарке обсуждал там права на свои книги, оценивающиеся в цифры с многими нулями?

А может, мы с Дэниэлом напали на верный след, когда пошутили о русских торговцах оружием? Может, Иванов был русским мафиози? Может, Дэниэл, валяя дурака и изображая из себя Джеймса Бонда, оказался ближе к истине, чем мы могли предположить?

МОЖЕТ, ЗДЕСЬ БЫЛА ЗАМЕШАНА МЕЖДУНАРОДНАЯ ШПИОНСКАЯ СЕТЬ?

Едва мне в голову пришла мысль, что я больше не могу, как Дэниэл отскочил от двери и быстро сделал в мою сторону четыре шага. Скользнул за растение в горшке, притаился рядом со мной, и в то же мгновение Дарке с женщиной вышли из номера.

Они удалялись, а я смотрела им вслед. Пойти за ними мы не могли. Нет, я совсем не искала причин уклониться от этого после того инцидента в парке. Но пытаться вести наблюдение сразу за двумя казалось куда опаснее, особенно если один из них мог узнать Дэниэла в лицо.

И что теперь?

Я вопрошающе посмотрела на него широко открытыми глазами. Он ответил мне тем же, затем взял мою руку и приложил к своей груди. Та опускалась и поднималась, под моей ладонью неистово стучало сердце. Не так, как мое собственное, превратившееся в перепуганного кролика, а уверенно и мощно: бух, бух; бух, бух. Он поднял брови, будто пытался сказать мне: «Видишь? Я вот-вот умру от приступа». Или: «Видишь? Мы с тобой просто сбрендили, впутавшись в международную шпионскую сеть». А когда я не стала убирать руку и его веки отяжелели, его лицо словно попыталось сказать: «Видишь? Между нами действительно что-то было».

Он выпустил мою руку, я быстро отняла ее от его груди, не в состоянии справиться с замешательством, но уже в следующее мгновение поняла, что он просто вновь хочет сосредоточиться на гостиничном номере, из которого теперь выходил Иванов со своим чемоданом. Когда его долговязая фигура свернула за угол и направилась к лифтам, я прошептала Дэниэлу:

– Ты что-нибудь слышал? Чем они там занимались?

– Только гул голосов. Двери слишком толстые. Мне жаль, но нас постигла неудача.

– Что, вообще ничего?

– Ближе к концу женщина засмеялась. Судя по разговору, они чему-то радовались. На том и все.

Я дала бой разочарованию, попытавшемуся слишком глубоко запустить в меня свои когти. И вдруг мне в голову пришла мысль.

– Давай последим за Ивановым, когда он выйдет из отеля.

– Ты серьезно? После случая в парке? Когда у нас на хвосте, не исключено, весь полицейский департамент Сиэтла?

Я закатила глаза:

– Это был один-единственный коп, и мы даже толком не знаем, пытался он нас догнать или нет.

– Зато я знаю наверняка, что Дарке видел мое лицо. И хотя ты, вероятно, этого и не заметила, потому что лишь изредка бросаешь на меня томные, преданные взгляды, но узнать меня, вообще-то, не составляет труда.

– Тогда спрячь свои волосы под капюшон, мистер Волшебник, чтоб их не было видно. У нас до смены еще остается полтора часа. Может, нам удастся срисовать номер его машины, может, узнаем что другое.

– Номер машины? – недоверчиво протянул он.

– Да давай же, Ник. Мы, нахрен, расследуем это чертово дело или нет?

На его лице медленно расплылась ухмылка, поделив его пополам.

– Нора, дорогая, тебе прекрасно известно, что я не могу устоять перед твоей руганью.

– Вот и отлично, – сказала я в возбуждении от разгулявшегося в крови адреналина, – давай поглядим, куда этот сучонок отправится после отеля.

14

«Третьим в комнате была опасность».

Ян Флеминг, «Из России с любовью» (1957)

Когда мы бросились по коридору, один лифт был по-прежнему занят. Надеясь, что именно в нем спускается Иванов, мы вызвали другой. Дэниэл тем временем отправил сообщения девушке на ресепшене и водителю отельного мини-вэна, работавшему в дневную смену, попросив приглядеть за «мистером Синяя Бейсболка» и «высоким ублюдком в костюме а-ля Владимир Путин».

К тому моменту, когда мы спустились обратно в вестибюль, нам стало известно три вещи: 1) Дарке со своей подругой укатили в частной машине по вызову с водителем, которая ожидала их на обочине с работающим вхолостую мотором; 2) Иванов прямо из номера сообщил о срочном выселении из отеля и на ресепшене больше не появлялся; 3) Иванов только что вышел из отеля и пошел пешком… но перед этим спросил швейцара, как попасть на 54-й причал.

Большего нам и не требовалось. Мы рванули за угол «Каскадии» и совсем скоро – настолько, что за это время нельзя было бы промурлыкать музыкальную композицию из последнего фильма о Джеймсе Бонде, – увидели его на перекрестке. Ожидая сигнала светофора, он говорил с кем-то по телефону через Bluetooth-гарнитуру.

– Кто же он такой, этот парень? – тихо промолвил Дэниэл.

На этот счет у меня не было малейшего понятия, но мы держались на благоразумном расстоянии от незнакомца, который без перерыва болтал по телефону. Потом, махнув непонятно кому рукой, быстро перешел улицу. Я мысленно вычеркнула из составленного мной перечня возможных занятий этого человека позицию «торговец оружием». Нет, лично я никого из них не знала, просто Иванова окружала аура посредника-дельца. Например, биржевого брокера или агента по недвижимости. Мне вусмерть не хотелось огорчать Дэниэла, но вся эта страшная тайна, на которую он наткнулся, могла оказаться сплошной скукотищей. Может, Дарке готовился приобрести крупный объект недвижимости. Он же ведь был миллионер. Может, подобные вещи так и делаются?

Иванов договорил, дал отбой, подождал зеленого сигнала светофора, пересек Аласкан Уэй, направился к берегу, а мы пошли за ним. Вскоре показался 54-й пирс, который, как и остальные его здешние собратья, в первую очередь представлял собой ловушку для туристов. На нем имелся офис по аренде чартерных катеров, к причалу пришвартовалась пара яхт. Чуть дальше располагался ресторан «Акры моллюсков Ивара» – сиэтлское заведение, которое мне доводилось ежедневно наблюдать с парома.

– Может, ему захотелось жареной картошки с рыбкой? – высказал предположение Дэниэл.

Нет, незнакомец зашагал прямо к концу пирса.

– Нет, его заинтересовала «Лавка древностей».

– Может, нам войти внутрь? – спросил Дэниэл и поднял глаза на темнеющее небо, с которого начинал сеяться мелкий дождь. – Иванов ведь не знает нас в лицо.

– И сторожевых псов при нем тоже нет.

– Была не была! – с восторгом воскликнул Дэниэл. – Вперед.

Когда я была маленькой, этот магазин был одним из моих любимейших во всем городе. Мы с мамой приходили сюда раз сто. Здесь были не только торговый зал, но и музей (с настоящими мумиями), карнавальный аттракцион (с подвешенными к потолку чучелами фиджийских русалок) и магазин необычных подарков (со снаряжением охотника на вампиров). Среди туристов заведение пользовалось неизменной популярностью. Если захотите купить тотемный столб североамериканских индейцев, приобрести ожерелье с высеченным на нем вашим именем или же просто поглазеть на забранные стеклом диковинки, бывшие в ходу на рубеже XIX и XX веков, то вам точно сюда.

В этот магазин я уже не заглядывала несколько лет, сам он за это время успел переехать в другое место и втиснуться меж двух других заведений на берегу, но запах в нем остался тот же, что запечатлелся у меня в памяти, – приятный, хоть и чуть отдающий плесенью. В этот момент народу в нем было пусть и не очень много, но все же прилично; куча родителей с громогласными детьми глазели на антикварную развивающую игру в складной коробке на шарнирах, известную как «Медикал Эд».

Поскольку мы всячески старались не обращать на себя внимания Иванова, толпа эта была нам только на пользу. Он посмотрел по сторонам, оглядывая забитый магазин, и направился прямиком к витрине с мумифицированными головами, которые так любили индейцы хиваро.

Все интереснее и интереснее…

Мы с Дэниэлом сделали вид, что смотрим экспонаты, а сами прислушались к разговору Иванова с одним из продавцов.

– Они что, настоящие? – с ярко выраженным акцентом спросил он.

– Некоторые из этих голов мы получили из Центра Густава Хея в Нью-Йорке – еще до того, как правительство пресекло незаконную торговлю человеческими останками. Какие-то из них могли принадлежать обезьянам. Их часто продавали торговцам с севера. Но в случае как с человеческими головами, так и с обезьяньими, процесс ничем не отличался – индейцы хиваро делали сзади надрез, вынимали череп, зашивали кожу обратно и кипятили в специальном растворе, пока она не сморщивалась.

Я надула щеки, пытаясь подавить приступ тошноты. Дэниэл жестом изобразил, как отрубает мне голову, за что получил от меня шлепок.

– Хотя на продажу головы делают из козлиных шкур, – продолжал информировать его продавец, показывая на ряд жуткого вида голов размером с кулак, подвешенных к шесту.

– Очаровательно, – сказал Иванов, – моему сынишке двенадцать лет, он обожает всякую мерзость и будет счастлив, если я приволоку ему такую штуковину.

– А вы откуда? – спросил его продавец.

– Из Киева.

– Это на Украине?

– Ну да, – ответил Иванов.

Он, стало быть, не русский! Мы с Дэниэлом обменялись взглядами.

– Далековато, – произнес продавец, – у нас по делам?

Иванов кивнул:

– Да, в Сиэтле и Сан-Франциско, куда я еду сегодня вечером. В Штатах уже месяц и смертельно соскучился по стряпне жены.

– Да, вдали от дома всегда тяжело, – изрек на это продавец.

– Это точно. Я бы уже уехал, но сначала надо уладить пару дел. На этой неделе Сан-Франциско, затем обратно Сиэтл, после чего наконец можно будет и домой.

Продавец еще немного поразглагольствовал о нарушении биоритмов после многочасовых перелетов и о том, как отрицательно они влияют на организм.

Иванов внимательнее присмотрелся к мумифицированным головам и сказал:

– В следующий мой приезд в Сиэтл, в июле, в этом квартале я появляться не планирую, лишь съезжу ненадолго в одно местечко на окраине поглазеть представление, а потом сразу же улечу в Киев. И поскольку сегодня я оказался в центре, партнер предложил мне зайти к вам в ожидании заказной машины, которая отвезет меня в аэропорт.

– Ничто не будет вам так напоминать о Сиэтле, как мумифицированная голова, – с улыбкой сказал продавец.

Иванов выбрал себе несколько штук, но в этот момент получил сообщение и сказал продавцу, что за ним приехала машина в аэропорт, поэтому ему надо торопиться. Потом на наших глазах расплатился, выбежал на улицу и сел в салон, спрятав купленные головы под плащ, чтобы их не намочил дождь. После чего уехал, а мы остались стоять на улице, понятия не имея, что делать дальше.

Я накинула на голову капюшон куртки и сказала:

– Он украинец.

– И провел здесь месяц – в Сиэтле и Сан-Франциско. Это объясняет, почему он, заселяясь, пользовался тем адресом, и конечно же совпадает с появлениями в отеле Дарке. Самое первое из них тоже состоялось около месяца назад.

– Интересно, а Дарке и есть тот «партнер», который посоветовал ему зайти в этот магазин и купить в качестве сувенира мумифицированную голову?

– Очень даже может быть… Да, мы накопали информации гораздо больше, чем раньше, но…

– Но это все равно нам практически ни о чем не говорит, – довела я до конца его мысль.

– Он сказал, что в следующий раз приедет в Сиэтл только в июле, а в этом квартале вообще больше не появится.

– Лишь отправится на окраину посмотреть представление. На окраину… А разве у нас в городе есть окраины?

– Он, наверное, имел в виду Лоуэ Квин Энн, Сиэтл – Центр или что-то в этом роде, – пренебрежительно махнул рукой Дэниэл. – Меня больше беспокоит тот факт, что в наш отель Иванов больше не придет. Он ведь именно так сказал, да? Как же это получается? Что бы ни происходило в номере на пятом этаже, теперь этому конец? Дарке к нам больше не заявится? Все кончено?

Я тоже задавалась этими вопросами, только вот парень, судя по всему, расстроился от всего этого гораздо больше меня.

– Не падай духом, – сказала я, – темное дело за одну ночь не распутать. В следующий вторник тоже можно будет посмотреть, явится Дарке в отель или нет. Может, это только один фрагмент пазла. Может, кроме Иванова в этой игре участвуют и другие.

Мы пошли вдоль стены здания, стараясь держаться под козырьком крыши. Затем Дэниэл сложил на груди руки и сказал:

– Знаешь, что мы с тобой сделаем? Заглянем в номер 514 перед тем, как там уберутся и наведут порядок. Пошарим везде. Посмотрим, не осталось ли где каких улик.

– Но ведь это противоречит правилам компании!

Лицо Дэниэла расплылось в озорной улыбке.

– Не противоречит… если нас там никто не застукает.

Чтобы вернуться в отель, нам хватило всего нескольких минут. Убедившись, что дежурный менеджер по-прежнему торчит в служебном офисе, мы снова совершили прогулку на пятый этаж, на этот раз с горничной по имени Бет. Она слишком уж дружелюбно вела себя с Дэниэлом – сплошные улыбки и жеманные шутки. Но потом открыла с помощью мастер-ключа номер, заверив нас, что в нем еще никто не убирался. После чего пообещала постоять на стреме, дабы нас не застал на месте преступления дежурный менеджер, и закрыла с обратной стороны дверь.

– Так, посмотрим, что здесь можно найти, – сказал Дэниэл, радостно потирая руки, – я буду искать с этой стороны, ты давай с той.

– Ладно, – сказала я и бросила взгляд на кровать.

Застеленную, вполне естественно, шерстяным покрывалом «пендлтон» ручной работы – из тех, что ткут в племени Нез-Персе. Моя сторона выглядела совершенно нетронутой. На пристенном столике с гнутыми ножками красовалось меню с перечислением блюд, которые можно было заказать в номер. Шторы были раздвинуты, и сквозь забрызганное каплями дождя окно открывался вид на залив Пьюджет-Саунд с расползающимися во все стороны причалами, которые мы незадолго до этого покинули.

Я осмотрела ванную. Все туалетные принадлежности были на своих местах, за исключением мыла, которым кто-то воспользовался, дабы помыть руки. Туалетная бумага по-прежнему была сложена идиотским уголком, призванным сигнализировать гостям, что в номере навели порядок… хотя на самом деле свидетельствовала лишь о том, что ее касались пальцы горничной, вполне возможно даже после чистки грязного, кишащего микробами унитаза.

– Ты с Бет давно знаком? – крикнула я из ванной, заглядывая в джакузи.

– Что? А, сначала я работал здесь в дневную смену. Так что, думаю, с год.

– Ты ей нравишься.

– Да нет, это она по дружбе. Однажды я пригласил ее на свидание. Но ничего хорошего из этого не вышло.

Это задело меня больше, чем должно было.

– Разве поддерживать тесные отношения с коллегами не противоречит корпоративной политике? И многих из них ты вот так приглашал на свидание?

– Да, – ответил он, и в его голосе почувствовалось раздражение, – это действительно против правил, как и то, чем мы занимаемся сейчас. Но все зависит от того, что называть свиданием.

– А кувыркаться на заднем сиденье машины для тебя свидание? – бросила я, не в состоянии сдержать проглядывавшую за моими словами злость.

Он на долгий миг затих.

– Нет, тогда это было не свидание. И кроме тебя, если тебе так интересно это знать, у меня ничего такого больше ни с кем не было.

– А с какой такой стати это должно быть мне интересно?

– Не знаю, Берди. Ты спросила, я ответил. И не я, а ты завела этот разговор.

Я ничего на это не сказала. Он был прав. Я повела себя как мелочная дура. К тому же мы вместе провели такой прекрасный день, так какого черта мне вдруг захотелось все испортить? Я покопалась в стопке банных полотенец и крикнула:

– В ванной ничего нет.

– Вот черт! Не может быть! Берди, иди сюда, взгляни.

Просунув в дверь голову, я увидела, что Дэниэл стоит перед диваном и держит в руках какой-то предмет. Потом подошла к нему ближе, он повернулся и поднял его.

– Да это же…

– Да, пакет, который был в руках Дарке, – подтвердил мою догадку он, – на записи с камеры видеонаблюдения он ни разу не выпускал его из рук… А вот это заметил только сейчас. Смотри.

Он в волнении передал мне черно-белый полосатый пластиковый пакет – сморщенный и мятый, будто его перед этим скомкали. На лицевой стороне можно было разглядеть непритязательный логотип – настолько крохотный, что на него любой мог не обратить никакого внимания. Стилизованные ноты в окружении слов «Тенор Рекорде».

– Ни фига себе! – сказала я. И тут меня осенило. – Да он же пустой. А когда Дарке нес его по коридору, в нем что-то было. К тому же он его здесь бросил.

– Каким бы ни было содержимое пакета, он отдал его Иванову. Думаю, это деньги.

– Где ты его нашел?

– В помойке, – сказал Дэниэл и показал на золоченую корзину для мусора у стола.

– Они, должно быть, сидели вот здесь, на софе и в креслах – диванная подушка валяется на полу.

Я кивнула, разгладила пакет и заглянула внутрь. К его боковой стенке приклеился клочок бумаги.

– Смотри.

– Что это? – Он взял бумажку за угол, и мы попытались ее вместе прочесть.

Это был напечатанный на компьютере лист, но прочитать его оказалось делом нелегким – чернила поблекли, а шрифт казался странным и незнакомым. Края страницы торчали зазубринами, будто по ним прошлись перфоратором.

– Матричный принтер, – прошептал Дэниэл: – У кого мог сохраниться этот архаизм, да еще и рабочий?

– Вероятно, у кого-то на Украине.

Рубрики наверху были начертаны кириллицей, однако внизу шла таблица со словами, написанными латиницей.

– Это список имен, – сказал Дэниэл и стал читать вслух: – Олександр. Анета. Даня. Здесь одни имена. А что у нас в этой колонке?

Инициалы. Хотя, может, и клички, но в сокращенном виде. Потом шла еще одна, в каждой строке содержащая букву М или Ж.

– Что это, пол? Мужской и женский?

– Наверное. А в той колонке, думаю, даты.

– Смотри, они все в европейском формате, – сказала я, – видишь? И все относятся к этому году.

За исключением года минувшего, зачеркнутого синей ручкой, и двух других колонок, тоже с датами, но уже с будущими. Два имени – напротив одного из них стояла будущая дата, напротив другого – число прошлого месяца – кто-то пометил аккуратными синими галочками. Оба мужчины.

– Блин? Что это такое? Нелегальная сеть по поставке на Запад проституток? – спросил Дэниэл. – О господи, если до этого я шутил, то теперь в голову все настойчивее лезут мысли о сексуальном рабстве или невестах по почте.

– Нелегальная иммиграция?

Дэниэл кивнул.

– Это звучит уже не так страшно. Но я не вижу смысла. Какого черта Дарке принимать участие в этих играх, в чем бы они ни заключались?

Ответа на этот вопрос я не знала, но при этом быстренько сгребла в кучу все сведения, которые нам удалось узнать, и состряпала на скорую руку досье.

Подозреваемый: А. Иванов

Социальный статус: украинец; женат; имеет как минимум одного ребенка

Возраст: около 40

Род занятий: неизвестно. Прилетает в Соединенные Штаты по делам, регулярно встречается с клиентами подальше от посторонних глаз в гостиничных номерах (Сиэтл и Сан-Франциско)

Состояние здоровья: неизвестно

Индивидуальные особенности: пунктуален, действует эффективно (каждую неделю проводит с «партнером» короткие встречи в фешенебельном отеле). Без ума от двенадцатилетнего сына. Обожает стряпню жены. Дружелюбен, любит болтать с продавцами в магазинах

Другие подробности: в Сиэтл вернется в июле. После конфиденциальной встречи с клиентом Рэймондом Дарке оставил в гостиничном номере таинственный список. (Какой свет это проливает на его тайные встречи в отелях?)

Мы с Дэниэлом долго вглядывались в страницу, наперебой выдвигая самые разные теории. Но ни одна из них не выглядела здравой. Мы сошлись только в одном – что действительно достигли некоторого прогресса. Иванов, может, и в самом деле вскоре улетит обратно за океан, но у нас все же появился шанс довести расследование до конца. Имея на руках осязаемую улику, мы были в восторге. Единственное, я до конца не знала, что эта улика собой представляет и как вписывается в общую картину.

– Это действительно, может быть, важно. А может, и нет… – ни с того ни с сего прошептал Дэниэл.

– Что именно?

– Твой вопрос. О том, со многими ли девушками из отеля я встречался.

Упс. Я думала, он об этом уже забыл. И какого черта было поднимать данную тему?

– Мне все равно.

– Все равно? – переспросил он, складывая страницу. – Значит, тебе нет никакого дела до того, сколько девушек я звал на свидания?

– Не-а.

– Но почему?

– Потому что мне до звездочки.

– До звездочки? О боже, Берди, да тебе цены нет.

– По барабану, – удрученно добавила я, – и дважды пофиг.

– Лучше уж скажи похрен, – поправил он, – тебе на это дело дважды похрен.

– И то правда, дважды похрен. И положить на него с прибором. А затем наложить сверху огромную кучу дерьма. Опять же дважды.

– Я в шоке… – сказал он. – Надеюсь, что в действительности история с Бет тебя совсем не задевает.

– Как думаешь – пакет лучше оставить себе? Лично я «за». Он может послужить доказательством. Значит так, ты забираешь домой пакет, а я займусь страницей, посмотрю, можно ли ее перевести, – сказала я, забирая у него бумагу и засовывая ее в сумку. – А насчет Бет ты прав, история с ней меня действительно не задевает.

– Это потому, что тебе совсем неинтересна моя личная жизнь, – сказал он.

– Совершенно верно, – твердо ответила я, повернулась и посмотрела ему в лицо, – неинтересна. С моей стороны это было банальное любопытство.

Дэниэл медленно кивнул:

– Мне тоже все равно. Если хочешь, можешь сохнуть по Джозефу.

– По Джозефу? Да он даже в глаза мне теперь не смотрит.

– Тогда по Чаку.

– Ну уж нет, даже если бы, кроме него, на всем белом свете парней больше не осталось.

Дэниэл пожал плечами:

– Я просто говорю, что мне все это до лампочки. Теперь все понятно. Тебе неинтересно.

– Что именно?

А почему это мы по-прежнему так близко друг к другу стоим? Бумагу-то ведь уже прочли.

Я отошла на шаг назад.

В его глазах что-то мелькнуло.

Он, как лев, мягко шагнул вперед и сократил до минимума расстояние, которое по моей милости нас разделяло.

– Тебе неинтересен я.

– О…

И какого он ждал от меня ответа?

– И неинтересны мы, – добавил он, словно это «мы» вообще когда-либо существовало, – ты в этом плане расставила все точки над «Ь>.

Его лицо было совсем рядом с моим. Я уже забыла, что он в аккурат подходил мне по росту – не слишком высок, не недомерок.

– Нас не связывает химия. Вот почему между нами ничего нет. А тот раз был ошибкой.

– Да, ошибкой, – согласилась я.

Единственное, мне хотелось бы, чтобы мой голос звучал увереннее.

– И предпринимать новую попытку ты явно не желаешь. Считаешь, что повернуть время вспять нельзя и никаких повторений здесь быть не может, так? Мы с тобой как прокисшее молоко. Можно только выбросить и купить новый пакет. А спасти уже ничего нельзя.

– Ну, я бы не стала делать таких далекоидущих выводов, – сказала я и вытерла ладони о брюки.

Боже правый, НУ ПОЧЕМУ Я В ЕГО ПРИСУТСТВИИ ТАК ПОТЕЮ?

– Но во второй шанс ты все же не веришь?

– Я этого не говорила.

– Еще как говорила. Когда прислала мне ответ на вопрос-бонус в игре «Правда или ложь».

– Ты спросил, были бы мы сейчас вместе, не очутись в первый же день на заднем сиденье твоей машины. А я ответила, что не знаю.

– И это была ложь.

– Что ты говоришь!

– Я, по крайней мере, подумал именно так.

Я чувствовала, что он расставил мне ловушку, но, пока он стоял так близко, не могла на полную мощность задействовать мозги и поэтому сказала:

– Вернуться обратно и стереть случившееся – имеется в виду физически – мы, разумеется, не можем, поэтому, если ты спрашиваешь, как сделать все заново, но по-другому, я бы не знала, с чего начать.

– С чего начать? – прошептал он и окинул взглядом мое лицо. – Ну, если бы у меня был шанс – и это просто первое, что приходит в голову, – то я бы начал примерно так: «Привет, меня зовут Дэниэл». И ты бы мне тогда ответила: «А я Берди, это самое восхитительное имя на свете, как и я сама».

Я нервно хихикнула.

– А потом сразу бы добавила: «Обожаю разгадывать всякие тайны». На что я ответил бы: «Супер! У меня как раз есть одна на примете, не хочешь раскрыть ее вместе со мной?» А ты бы сказала: «Ох, Дэниэл. Это же просто бомба».

– Я никогда бы так не сказала.

– Ах да, прости, я хотел сказать: «Это же просто бомба, ЧМС».

– Если бы ты только знал, как мне хочется сейчас тебя задушить.

Уголки его рта чуть поползли вверх.

– Это я уже слышал, и не раз. Так или иначе, ты бы согласилась и мы с тобой взялись расследовать какое-нибудь дело наподобие этого. Потом я сказал бы: «Обожаю вести с тобой расследования, детектив Берди. Смотри, как классно мы вместе раскрываем дела».

– Мы еще ничего не раскрыли – это я так, для протокола.

– Тс. Это ведь мои грезы, а не твои. Потом я бы сказал: «Да, раскрывать преступления конечно же волнительно, но как бы нам понять, что все это значит? Погоди, мне в голову пришла мыслишка. Давай завтра вечерком куда-нибудь выберемся и обсудим все, что нам удалось узнать, я тут посмотрел рабочий график и выяснил, что у нас с тобой как раз выходной, если конечно же Мелинде не попадет под хвост шлея и она в очередной раз не назначит идиотское собрание смены».

– Э-э-э… Ты бы сказал именно так? – спросила я надтреснутым голосом.

– Да, именно так.

– Понятно. А что сказала бы я?

Он поднес к моей голове руку и робко коснулся лепестков лилии над ухом:

– А ты бы сказала: «Ох, Дэниэл, ты самый сексуальный парень на земле и самый крутой напарник в расследовании преступлений, это ничтожество Ватсон тебе даже в подметки не годится. Поэтому я, разумеется, схожу с тобой куда-нибудь завтра вечерком в половине восьмого».

– Надо же, какие подробности.

– А потом бы добавила, чтобы я встретил тебя на паромном терминале, но только не на острове, а здесь, в городе, в Кольман Док. Это я так, для ясности.

– В половине восьмого.

– На самом деле в семь, нам понадобится время туда добраться, – объяснил он, не сводя взгляда с моих волос и чертя пальцем от цветка к шее линию. – Так что вот так. Мы с тобой кое-куда поедем и здорово проведем время прямо здесь, в городе. Я, кстати, заказал два билетика на тот случай, если ты вдруг согласишься.

– Да? – выдохнула я, трепеща всем телом. – Билетики? Но куда?

Он взял мою руку и приложил к своей груди. Его сердце стучало также неистово, как тогда в коридоре, когда мы подглядывали за Дарке. С той же скоростью, что и мое.

– Это ты узнаешь, когда согласишься.

– Это вопрос?

– Так да или нет? Думаю, ты должна мне ответить.

Он подался вперед, коснулся носом лилии и глубоко вдохнул. По моей черепушке прокатилась волна трепета. А по руке, от того места, где он прижимал своими теплыми пальцами мою ладонь, рванулся вверх ритмичный гул – слабым, но настойчивым отголоском его бьющегося сердца.

– Просто двое друзей, решивших куда-то сходить и насладиться приятным вечером. На людях. Где с ними ничего такого не может случиться.

Он путал меня своими прикосновениями, своими словами о том, что мы всего лишь друзья…

– В прошлый раз мы тоже были на людях. И посмотри, чем это все закончилось.

Он тихо засмеялся, по его груди пробежала дрожь и тут же отдалась в моей руке.

– И то правда, оттого что мы не смогли держать себя под контролем, вышла целая история. Но не бойся. На это свидание – хотя это никакое не свидание – мы установим строгое правило под названием «Никаких рук!».

– Никаких рук.

– Да, главным образом рук, – заверил меня он, – а для гарантии в этот раз не станем снимать трусы.

– О господи, – пробормотала я.

Он сильнее прижал мою руку к своей груди:

– Берди?

– А?

– Значит, завтра в семь?

Не успела я ничего ответить, как в дверь трижды быстро постучали. Мы отпрыгнули друг от дружки, и тут же загудел замок. В дверь просунулась голова Бет.

– Сюда с двумя постояльцами идет менеджер. Давайте отсюда, быстрее, быстрее!

Сердце заколотилось как бешеное, я рванула к двери, но тут же остановилась – Дэниэл рукой преградил мне путь:

– Я не слышал ответа.

– Ты серьезно? – нетерпеливо воскликнула я в сильнейшем приступе паники. – Дай мне пройти!

– Берди, прошу тебя. Умоляю выбраться завтра со мной в город. Ну пожалуйста, пожалуйста.

– Ну хорошо, как скажешь, я пойду!

Он решительно кивнул:

– И не пожалеешь. А теперь вперед.

Он придержал передо мной дверь и неожиданно вытолкал в коридор. Чтобы не нарваться на мастер-ключ Бет, я нырнула вниз, споткнулась и чуть было не зарылась носом в ковер.

– Блин!

Он подхватил меня и сказал:

– Прости! Да, чуть не забыл. По возможности надень завтра на себя что-нибудь пурпурное.

– Что? – спросила я чуть громче, чем нужно.

– Боже мой, слушайте, вы, заткнитесь оба, черт бы вас побрал! – сердито прошептала Бет. – Если нас здесь застукают, у всех будут большие неприятности.

– Не-а. Нас просто уволят, и дело с концом, – весело произнес Дэниэл, улыбаясь мне широкой, лучезарной, идиотской улыбкой.

Бет в отчаянии застонала:

– И как я только поддалась на твои уговоры и влезла во все это дерьмо? Иногда мне хочется тебя задушить, Дэниэл Аоки.

Мне тоже, Бет. Мне тоже.

15

«Судьба – величайшая из тайн, остальные плетутся за ней далеко позади».

Леди Джулия Грей, «Безмолвие могилы» (2006)

Я понятия не имела, что надеть на свидание, которое на самом деле совсем не свидание, и поэтому переживала. В итоге те несколько часов, что оставались у меня перед тем, как сесть следующим вечером на паром и встретиться с Дэниэлом, мое тело медленно заполоняла паника. Оставалось лишь надеяться, что тетя Мона знает, что делает.

Я критически оглядывала свое отражение в огромном зеркале, стоя в подсобке бутика по продаже винтажной одежды, многим предметам которой место было на помойке, расположившегося чуть дальше на той же улице, где стоял ее кинотеатр. Полки в нем были датированы периодами с 1920-х по 1990-е годы. Присев передо мной на корточки, тетя Мона мерила длину моего подола, в то время как дедушка Хьюго отдыхал на скамейке на улице, болтая со знакомой пожилой парой, которую он остановил, увидев, что они идут мимо.

– Отлично, – выдала вердикт Мона.

Я повернула голову и искоса глянула на бумажную бирку, приколотую сзади к лифу:

– Могло быть и лучше. Это же баснословно дорого.

– Если вещь выглядит так обалденно, ей вообще цены нет! – сказала она, встала и залюбовалась мной из-под веера накладных ресниц, сделанных из крохотных птичьих перышек.

Сегодня парик на ее голове живописал серебристое каре.

– К тому же это мой пунктик. Ты же знаешь, я всегда найду деньги на новую одежду.

В большинстве случаев именно она покупала мне шмотки с тех пор, когда я только-только научилась ходить. Я разгладила рукой ткань легкого повседневного платья 1950-х годов, с узким пояском и плиссированной юбочкой, которое, по выражению тети Моны, выглядело «в точности в духе Нэнси Дрю». К тому же никакой другой одежки пурпурного цвета – на самом деле розово-лилового, но тоже сойдет, какими соображениями ни руководствовался бы Дэниэл, – на меня в магазине не было.

– Будь у нас в запасе неделя, а еще лучше две, я могла бы соорудить тебе что-нибудь поистине сказочное, – сказала она.

Скорее всего, в сплошных блестках и с сумасшедшими аксессуарами.

– Мне платьице нравится, – сказала я. – Нет, честно.

– Это же здорово, – ответила она, похлопав самыми кончиками пальцев. – Немного радости мне сегодня не повредит.

Я внимательнее вгляделась в ее лицо:

– Почему это? Насколько я понимаю, с Леоном Снодграссом ты больше не виделась, так? Мне казалось, завтра ты собираешься прокатиться на этой его идиотской яхте.

– Да, собираюсь. Но только поговорить.

– О чем?

Она отвела в сторону взгляд:

– Да так, ни о чем. Поболтать о том, как каждый из нас жил после расставания, не более того.

– Что-то я тебе не верю… Ты, случайно, не знаешь почему?

Возможно, причиной тому была крохотная складка, от волнения прорезавшая ее лоб. Возможно, я просто не верила Снодграссу. Но при этом понимала главное – Леон собирался обольстить ее, а потом увезти в Техас… или где он там сейчас обретался. Я всегда втайне опасалась, что в один прекрасный день тетя Мона уедет с этого острова, а теперь, работая в городе и готовясь вскорости принимать решения, как и подобает взрослому человеку, боялась этого вдвойне.

Потому как не знала, смогу ли это пережить.

– Может, ты мне что-то недоговариваешь? – спросила я.

– О-хо-хо… – жалобно застонала она, склонила набок голову и опустила опушенные перьями ресницы. – Берди, ты даже хуже моей мамы.

– Ты же с ней не разговариваешь.

– Нет, mi corazon, это она со мной не разговаривает, а это совсем другое дело.

– У меня такое ощущение, что ты от меня что-то скрываешь, – произнесла я. – Это идет вразрез с нашим священным обетом всегда быть искренними друг с дружкой. – С этими словами я подняла три пальца. – Так гласит вторая часть клятвы Бесстрашной Дамы.

– Клянусь честью, – начала Мона, взяла мою руку, погладила ее и вздохнула: – Порой, когда ты мне что-то говоришь, твое лицо принимает такой же вид, каку моей мамы… также, как у нее, звучат твои слова… и от этого я чувствую себя на седьмом небе от счастья. Помнишь, когда я продала свою первую картину и мы с тобой, дабы отметить это событие, закатились в тот фантастический ресторан морской кухни? Ты еще тогда умыкнула целую банку «Нутеллы». Так вот все это было у тебя на лице.

– Потом ты несколько недель обзывала «подлизой». Как и миссис Пэтти.

– Твоя мама так спокойно добивалась от тебя правды: «Берди… в моей душе все больше крепнет чувство, что ты уже успела испортить себе обед…» – произнесла Мона, очень даже прилично пародируя маму.

Я улыбнулась, вспомнив, как стояла посреди кухни, понимая, что у меня проблемы.

– Если честно, мне было невдомек, откуда вы, подруги, об этом узнали. Ведь эту банку я спрятала среди хлама надежнее надежного. И между прочим, даже сейчас, стоит мне услышать слова «лесной орех», как к горлу тут же подкатывает тошнота.

Мона засмеялась глубоким, хрипловатым смехом, дернула лиф моего платья и оглядела меня с ног до головы:

– Если честно, то у меня тоже. Я даже не думала, что такая маленькая девочка может столько блевать. В тот момент ты представляла собой курсы для родителей в самом натуральном виде. За сведения, которые я узнала, когда жила с тобой и мамой, меня полагалось бы наградить какой-нибудь медалью.

– Эй, – сказала я и прищурила глаза, – а тебе не кажется, что ты пудришь мне мозги историями из прошлого. Что с тобой? Я начинаю не на шутку волноваться, а стоит мне распереживаться, как происходящее раздувается до невероятных пропорций. В моем воображении тебе уже осталось жить три дня и сегодня вечером ты вместе с Леоном улетаешь в Джакарту, даже со мной не попрощавшись.

Она фыркнула и тихо хихикнула:

– Если бы мне оставалось жить три дня, то я точно не провела бы их на борту самолета с Леоном. Не волнуйся. Это совсем не то, что ты думаешь, – трагическим голосом добавила она. – Знаешь, о трех последних днях земного существования речь, конечно, не идет, но мне не нужно, чтобы наши островные кумушки, обожающие сплетничать и совать нос в чужие дела, слушали истории из моей личной жизни.

С этими словами она показала на парочку пожилых покупательниц, которые наверняка ловили каждое наше слово и теперь, осознав, что их поймали на горячем, тут же бросились врассыпную.

Затем Мона понизила голос и сказала:

– Обещаю, скоро мы с тобой устроим девичник и обо всем поговорим, договорились?

– Но…

– Перестань. Переживать.

Возможно, с моей стороны это была глупость. В голову пришла мысль, что я, возможно, проецировала на нее собственный стресс и страхи, чрезмерно утрируя ситуацию. А может, просто была прожженной эгоисткой и хотела, чтобы весь свой искристый, дивный свет она изливала на меня, и только на меня, но никак не на Леона Снодграсса.

– Ладно, – со вздохом ответила я.

– Так-то лучше. А теперь поговорим о делах более животрепещущих… В котором часу с тобой встречается наш Дэниэл?

– Никакой он не «наш».

– Ну хорошо, пусть пока не наш, но помечтать-то можно?

А вот с этим никаких проблем. В последние двадцать четыре часа я только о том и думала, как билось в тот миг под моей рукой его сердце. А прошлой ночью на работе эти мысли довели меня до того, что даже лишили возможности надлежащим образом выполнять возложенные на меня обязанности. Я по ошибке запрограммировала не один ключ от номера, а два. Потом попросила Джозефа вывести из гаража для постояльца совсем не ту машину. И даже так накосячила с программой контроля, что была вынуждена обратиться к Мелинде, чтобы закрыть текущую сессию и запустить новую. Свидетелем моих ляпов стал Чак, тут же окрестивший меня новым прозвищем: Простачок. Как в той сказке об идиотской Белоснежке с ее идиотскими гномами.

– Эй, – сказала, нахмурившись, тетя Мона, – это же не часть вашего расследования, верно? Вы ведь не им намерены заниматься этим вечером?

– Думаю, нет. Хотя все это напоминает мне… Мы обнаружили одну улику… Погоди…

Я покопалась в сумке и извлекла на свет божий найденный в отеле бумажный листок.

– Рэймонд Дарке оставил его в номере. Мы толком не знаем, что это такое. Я попыталась сопоставить кириллические символы с алфавитом в Интернете, но это оказалось невозможным. Текст напечатан шрифтом, который придает ему совсем другой вид, а некоторые буквы соединены между собой, поэтому мне в этом до конца жизни не разобраться.

– Это что, на русском?

– На украинском.

Она удивленно подняла брови:

– В самом деле? Я как раз знаю одного человека, который говорит по-украински. Это сиэтлский галерист Дэвид Шарковски.

– Тот, кто купил у тебя первое полотно?

Из-за чего я, в конечном счете, и обожралась «Нутеллы». Об этом мужике я слышала, но видеть его не видела.

– Это ведь он продал твой холст «Юный Наполеон Бонапарт», да?

Картина стала крупнейшей одиночной продажей среди всех работ кисти Моны.

– Он самый. Козел еще тот, но этот текст, бьюсь об заклад, для тебя перевести сможет. Если хочешь, могу организовать с ним встречу. Может, захватим нашего Дэниэла и где-нибудь пообедаем?

– Ты серьезно?

– Я ему позвоню, а завтра сообщу тебе о результатах. В качестве платы пообещай мне сегодня вечером здорово поразвлечься.

– Рада бы, да не могу. Потому как даже не знаю, чем мы будем заниматься.

– Ох, Берди, – молвила Мона и закинула мне на плечи руки, чтобы обнять, – в один прекрасный день ты поймешь, что незнание – лучшее, что только есть в этой жизни.

Может быть, особенно для такой мужественной женщины, как она. А для меня? На этот счет у меня не было никакой уверенности.

Расставшись с тетей Моной, я пошла с дедушкой Хьюго домой и всю вторую половину дня разрывалась между возбуждением и тревогой. Да, Дэниэл назвал это свиданием, которое на самом деле совсем не свидание, и я к тому же не уделяла такого уж значения одному – единственному вечеру. Может, даже не уделяла совсем. Ощущение было такое, что мы отмотали ситуацию назад. Вот если вы, к примеру, печете торт, делаете все до конца по рецепту, ставите его в духовку, но через несколько минут вспоминаете, что забыли положить яйца, поздно добавлять их сейчас или нет?

Мы, может, и не пекли торт без яиц, но я, откровенно говоря, понятия не имела, что мы с ним на данном этапе представляли, и не знала, чем хотела бы видеть нас в будущем. Я тщетно пыталась в этом разобраться, направляясь вечером в город на пароме, но когда покинула терминал, в голове не оказалось ровным счетом ни одной мысли. По той простой причине, что увидела там Дэниэла, сидевшего на капоте своей «субару».

Когда он повернул голову и увидел меня, в моей груди вспыхнуло головокружительное чувство восторга. Он с кошачьей грацией вскочил на ноги и улыбнулся мне с таким видом, будто увидел во мне солнце. Я тоже ответила ему улыбкой, стоя на противоположной стороне улицы и ожидая, когда проедут машины, чтобы ее пересечь. Сердце в груди то рвалось вперед, то замедляло свой ритм. Затем мои ноги пришли в движение, в легкие ворвался воздух, и все стало отлично. Мне это оказалось под силу.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

– Я боялся, что ты передумаешь, – добавил он.

– Но я же здесь.

– Эх, надо было верить моей собственной мантре. Судьба всегда отыщет свой путь.

– Слушай, Джефф Голдблюм, давай не будем впутывать сюда судьбу, – поддразнила я его.

Он молитвенно поднял руки и склонился в поклоне:

– Этого человека следует возвести в ранг святых.

– Знаешь, я начинаю думать, что ты от него без ума даже больше, чем Анджела Лэнсбери.

– Только прошу тебя, Берди, никому не выбалтывай моих секретов.

– Там будет видно, – сказала я и сошла с проезжей части, чтобы меня еще до начала свидания не сбила машина, что в аккурат было бы в моем духе.

– На тебе сегодня пурпурный наряд, – сказал он, кивнув на мое платье и на пучок орхидей на одном стебельке, приколотых над ухом.

Я позаимствовала их у большого цветка в горшке, к которому бабушка ни за что в жизни не позволила бы мне даже прикоснуться. Срезать их было сродни маленькому бунту. Дэниэл расстегнул косую молнию на своей короткой кожаной куртке и продемонстрировал футболку с коротким рукавом – типичная фланель, популярная на северо-западе Соединенных Штатов, но темных, черно-пурпурных оттенков.

– Видишь? – сказал он. – Теперь мы с тобой идеально подходим друг другу.

– И как объясняется вся эта странность?

Он широко улыбнулся.

– Всему свое время, моя дорогая Берди. Ну что, готова? Припарковаться там будет трудновато, поэтому нам лучше поторопиться.

– Куда едем?

– Увидишь, – ответил он, обежал машину и открыл передо мной дверь со стороны пассажирского сиденья.

Несколько минут спустя мы уже катили от побережья под темнеющим над головами небом. Я рассказала ему об украинском галеристе тети Моны, равно как и о ее предложении устроить нам с ним обед и посмотреть, сможет ли он перевести нашу таинственную страницу. На что он тут же ответил:

– Ты серьезно? Но это же замечательно!

Примерно в этот самый момент дождь, поначалу скучно моросивший за моим окном, превратился в настоящий, форменный ливень.

Дэниэл включил дворники, и тут же полило как из ведра. Гроз здесь почти никогда не бывает. Долгие дни напролет туман, серое небо, в итоге тебе кажется, что ты больше никогда не увидишь солнца. Никогда-никогда. Но вот гроз совсем немного. И поскольку они здесь редкость, то, когда все же случаются, либо повергают в трепет, либо напоминают о грядущем апокалипсисе. Нынешняя умудрилась проделать и то и другое.

Когда сверкнула молния, Дэниэл пошутил:

– Зловещее начало для первого свидания!

– Ты же говорил, что это не свидание, – громко прокричала я, стараясь перекрыть барабанную дробь дождя по окну.

За мерно сновавшими туда-сюда по ветровому стеклу дворниками дорогу различить было трудно, и это вселяло чувство тревоги.

– А я передумал, – прокричал он мне в ответ, сгорбившись над рулем и щуря глаза. – Помоги мне, впереди эстакада федеральной автомагистрали, если мы ее не увидим, то пропустим свой поворот.

Когда впереди нас произошла авария и образовалась пробка, Дэниэл стал петлять по паутине боковых улочек, тем самым полностью меня дезориентировав. Затем ливень пошел на убыль. А когда мы проехали пару кварталов и он превратился в обычный дождь, не такой необузданный и взрывоопасный, я спросила Дэниэла, где мы оказались. Ферст Хилл. Не знаю, была я когда-либо в этой части города или нет. Здесь все казалось чужим и незнакомым – сплошные больницы и высокие, многоквартирные дома. Но на углу оживленного перекрестка, между пиццерией и аптекой, прятался за деревьями величественный викторианский особняк.

Мы уже успели объехать разок весь квартал, но в этот момент с частной парковки за ним, на наше счастье, отъехала машина. Увидев ее, Дэниэл быстро припарковался, пока нас не опередил кто-то другой.

– Вот повезло, а! Я уже испугался, что нам придется тащиться под дождем целый квартал, – сказал он и выключил двигатель.

Но когда я в сотый раз попросила его бога ради объяснить мне, куда мы направляемся, он лишь велел положиться на него и не отставать.

– Вперед, Берди!

Мы выпрыгнули из машины и побежали под дождем, накинув на головы куртки и шлепая по лужам на ухабистом тротуаре. Когда проезжавшая мимо машина окатила меня водой, забрызгав подол платья и туфли, я взвизгнула. Дэниэл втолкнул меня в железные ворота, мы рванули по укрытой деревьями дорожке, влетели на крыльцо под навесом и стали отряхиваться, как промокшие крысы.

Над дверью красовалась замысловатая вывеска с таким текстом:

ТОЛЬКО ПО ПРИГЛАШЕНИЯМ.

ЧАСТНАЯ ВЕЧЕРИНКА. НАЧАЛО РОВНО В 19.30.

ПОСЛЕ ЭТОГО ДВЕРИ СРАЗУ ЗАКРОЮТСЯ.

УДАЧИ – ОНА ВАМ ПОНАДОБИТСЯ.

Да, это явно был не обычный дом, в котором живут люди, а отреставрированный исторический особняк, арендованный в личных целях. Куда же я попала? На выступление фокусника? На вечеринку?

Дэниэл ввел меня в вестибюль с высоким потолком. Над нашими головами перемигивалась огнями люстра, мы зашагали по мраморному полу, миновали вереницу дверей, ведущих в другие комнаты, и подошли к крохотному ресепшену, примостившемуся у пролета парадной лестницы, где нас густым басом поприветствовал высокий широкогрудый смуглый мужчина.

– Добро пожаловать в особняк Бодди. Я мистер Уодсворт, – сказал он и вежливо нам кивнул.

Его темно-серый смокинг словно сшили для персонажа фильма «Аббатство Даунтон».

Он махнул белой перчаткой:

– Вы на ужин?

– Я записывался заранее, – сказал Дэниэл, – Аоки.

Мужчина глянул в планшет и улыбнулся:

– Ах да, Пламы. Ну разумеется. Вы назначены в мою группу. Я принесу беджики с вашими именами и конверт.

Бодди. Пламы. Почему это все казалось мне дико знакомым? Когда мужчина склонился над своей стойкой, Дэниэл вытащил из кармана пристегивающуюся темнопурпурную бабочку и прицепил ее к воротнику:

– Ровно сидит?

Я молча кивнула. Мистер Уодсворт встал, увидел на шее Дэниэла бабочку и одобрительно сказал:

– Так больше похоже. Какие имена мне написать на беджиках? Профессор и Миссис? Профессор и Мистер? А может, на обоих Профессор?

– Профессор Ник Плам и Профессор Нора Плам, – ответил Дэниэл.

Я неподвижно уставилась на него:

– Так это же…

Дэниэл закусил нижнюю губу, искоса глянул на меня и сказал:

– «Клуэдо» вживую.

– Значит, мы…

– Будем расследовать убийство, – сказал Дэниэл, – заодно поужинаем. Надеюсь, до убийства, потому как я умираю от голода.

16

«Чего вы боитесь, неужели судьба хуже смерти?»

Профессор Плам, «Улика» (1985)

– Игра называется «Клуэдо для двоих», – уточнил дворецкий, протягивая мне беджик, на котором его аккуратным почерком было написано «Профессор Нора Плам».

Протянув такой же Дэниэлу, спросив, не приходилось ли ему раньше посещать подобные мероприятия, и получив на свой вопрос отрицательный ответ, мистер Уодсворт ввел нас в курс дела.

– Нынешний убийца выбран наугад, – трагичным голосом возвестил он, – вычислить злодея предстоит вам. Это ваш конверт персонажей. Его нельзя открывать до тех пор, пока за ужином с вами не проведут инструктаж, и уж тем более показывать его содержимое другим игрокам. А теперь чувствуйте себя как дома и идите в бальный зал к другим гостям.

– В бальный зал? – переспросила я, вспоминая настольную игру. – А бильярдная здесь тоже есть?

– Разумеется. Особняк мистера Бодди воспроизведен во всех подробностях, позже у вас будут все возможности его осмотреть. Пока же постарайтесь не покидать пределы бального зала. Столы накроют… так, давайте посмотрим… через пятнадцать минут. С нетерпением жду момента, когда смогу выступить в роли вашего наставника, мистер и миссис Плам. Веселитесь!

Мы с Дэниэлом заскользили по полу фойе к открытой двери. Он толкнул меня плечом, наклонился к уху и сказал:

– Ну как? Мне так кажется, я тебя огорошил, да? Ты ничего не говоришь и…

– Это обалденно, – прошептала я.

– Да?

Я кивнула.

– Ну дела! А то я уже стал переживать. Откуда мне знать, может, ты ненавидишь сюрпризы. Может, ненавидишь «Клуэдо» или никогда в нее не играла.

– «Клуэдо» я просто обожаю! Когда-то мы с мамой и тетей Моной постоянно в нее резались.

– Понятно. А это, стало быть, ужин с убийством и его последующим расследованием? Подобные мероприятия театральный факультет Вашингтонского университета проводит с целью сбора средств. Когда я учился в старших классах, сюда ходило много ребят. Понимаешь, это что-то вроде «Шоу ужасов Рокки Хоррора». Участники наряжаются разными персонажами, играют и проникаются духом происходящего.

Блин. Тетя Мона, когда я ей все расскажу, умрет от радости.

– Именно поэтому мы с тобой сегодня все такие пурпурные, – сказала я, – этот цвет в игре носит Профессор Плам.

– Ага, – широко улыбнулся он.

– Мне нравится твоя бабочка.

– Если бы еще не этот противный запашок. Пурпурную мне найти не удалось, поэтому маме пришлось перекрасить одну из дедушкиных. По-моему, в ней я выгляжу прилежным умницей?

– Пять с плюсом, – подтвердила я. – Круче некуда.

Он мазнул взглядом по моему платью:

– Вы, госпожа Плам, тоже выглядите совсем неплохо. Я чертовски счастлив иметь такую жену.

– А мы что, уже женаты? Ты же сказал, что это даже не свидание.

– Пусть это будет урок. Когда веришь волшебнику, оно всегда так выходит, – сказал он. – Сначала думаешь, что это даже не свидание, а потом «трах табидох», и в следующий миг уже замужем за профессором, подозреваемым в убийстве.

Я щелкнула пальцами:

– Отвлечение внимания!

– И ты каждый раз попадаешься на эту удочку, – ухмыльнулся он.

Мы прошли в бальный зал и смешались с несколькими другими парами. В большинстве своем это были люди взрослые, но кроме нас присутствовали еще юноша и девушка. Первым нас поприветствовал среднего возраста мужчина в военном мундире цвета хаки и с пробковым шлемом на голове.

– Пламы пришли, – сказал он и поднял в нашу честь бокал шампанского.

– А вы, надо полагать, полковник Мастард? – произнес Дэниэл.

– Только-только вернулся из Африки, старина. Охота на крупного хищника – вот что я на самом деле люблю. И чем крупнее, тем лучше! – сказал он, в точности следуя своей роли. – Затем поднял руку и махнул кому-то в противоположном углу комнаты. – Прошу меня простить. Мисс Скарлет пытается обольстить мою жену. Мы с вами еще увидимся.

По комнате, с подносом с закусками, наворачивал круги плотный бородатый парень лет двадцати в вульгарной ливрее французского лакея. Проинформировав нас, что его зовут Аполлон, он представил нас друг другу, каждый раз называя именами наших персонажей. Многие гости были здесь уже не впервые, поэтому, когда нас представили другим новичкам, я с радостью обнаружила, что не мы одни делали на этом поприще первые шаги. Появились новые персонажи – доктор Оркид, мисс Пич, принц Ажюр, – в целом девять пар. Не успели мы еще толком со всеми перезнакомиться, как в комнату с двумя гигантскими пакетами для покупок вошел молодой человек в черном костюме.

– Добрый вечер, господа, – сказал он, пресекая все разговоры, – меня зовут мистер Бодди, именно я, хозяин этого элегантного, чудного особняка, пригласил вас всех этим вечером сюда.

После взрыва аплодисментов и хора одобрительных возгласов мистер Бодди сообщил, что у нас всех есть нечто общее. И что же именно?

Жена полковника Мастарда, явно слегка навеселе, закричала:

– Шантаж!

Эта ее выходка явно разозлила актера, играющего мистера Бодди, который на несколько секунд выпал из роли. А потом произнес перед нами пламенную речь о том, что мы все безжалостные типы, каждый из которых свято хранит свою мрачную тайну. И вы только посмотрите! У него был припасены для нас подарки под стать нашим презренным, мерзлым душам. Он вытащил из пакетов кипу коробок, сказал: «Встретимся за ужином, господа злодеи!» – и вышел из комнаты, после чего каждая пара выбрала себе презент. Перед тем как открыть наши коробки, Дэниэл их встряхнул. Внутри оказалось орудие убийства, нам достался подсвечник.

Пока все суетились вокруг бутафорского оружия, вернулся дворецкий и повел толпой нас через фойе в столовую. В сверкании еще одной люстры там стоял стол, кичившийся фарфором, серебром и свежими цветами.

– Попрошу каждого из вас найти карточку с его именем, – проинструктировал нас мистер Уодсворт, – и, перед тем как сесть, положите оружие на столы у стены.

В точности выполнив его приказание, мы отыскали за столом свои места и устроились напротив юноши с девушкой – Пикоков. Они улыбнулись нам, но потом, как я заметила, посмотрели на Дэниэла и о чем-то зашептались, отчего мне сразу стало как-то неуютно.

Когда подали салат, мистер Уодсворт попросил каждую пару вскрыть конверт, не показывая другим его содержимого. В том, который выдали нам, оказался «блокнот детектива», чтобы помечать галочкой доказательства и улики, а также там вкратце описывались мотивы, которыми руководствовались наши персонажи (мистер Бодди нас шантажировал после того, как мы провезли контрабандой из Южной Америки ряд артефактов, и если бы дело вскрылось, преподавательских должностей в университете нам больше не видать как своих ушей). К тому же там присутствовала совершенно белая карточка с одним-единственным словом – невиновны.

– Я почти что разочарован, – прошептал Дэниэл, – этот мистер Бодди полный кретин, а я так надеялся его сегодня укокошить.

– Слушай, а зачем мы вообще занялись контрабандой артефактов? Да и потом, нам, пожалуй, надо бы больше бояться не работу потерять, а угодить в тюрьму. Какой-то он нелепый, этот мотив.

– Нам, наверное, понадобились деньги на операцию больному ребенку, поэтому мы продали их на черном рынке.

– А у нас есть ребенок?

– И не один, а целых десять. И может случиться так, что малыш Тимми больше никогда не будет ходить.

– Значит, он у нас не один, – пробормотала я, – десять детей? Нехило!

– Ты была не в силах меня избегать. Я пытался сопротивляться, но тебя так возбуждал запах мела и классной доски, что мы постоянно занимались сексом в той же аудитории, где преподавали.

– Ну раз в той же самой, то этого было достаточно, чтобы нас уволить.

– Ну не перед студентами же, – сказал Дэниэл, напуская на себя отвращение. – Боже мой, Нора, вытаскивай свои мысли из этой сточной канавы.

Ужин представлял собой мешанину блюд и оживленных бесед. В воздухе искрилось предчувствие шумного веселья. Все, казалось, радовались жизни – одни больше, другие меньше, в зависимости от того, кто сколько угостился в платном буфете. Единственным пятном, ложившимся мрачной тенью на этот жизнерадостный стол, были юноша с девушкой, которые продолжали бесить меня своими настойчивыми взглядами. Когда подали десерт, парень наконец заговорил.

– Привет, – сказал он Дэниэлу и махнул рукой.

В окружавшем нас хохоте и болтовне им обоим пришлось податься вперед.

– Ты, часом, в Гарфилде не учился?

– Учился, – ответил Дэниэл, отодвигая вазу с цветами, чтобы получше присмотреться к собеседнику. – Закончил в прошлом году.

– Я так и думал. А мы заканчиваем в этом, – сказал он, показывая на свою напарницу, – то-то мне твое лицо показалось знакомым.

Девушка быстро моргнула и спросила:

– А ты, случайно, не тот парень, что…

– А ну помолчи, – набросился на нее парень и ткнул локтем в ребро, – не задавай здесь таких вопросов.

– Не бери в голову, – пробормотала она Дэниэлу.

В повисшей над столом тишине набирало обороты напряжение. Может, они шептались о его неудавшемся трюке Гудини? Но всю эту непонятную неловкость явно порождал не он. И вдруг мне вспомнились слова, которые Дэниэл произнес, когда мы играли в «Правду или ложь»: Мне довелось сделать одну глупость.

Что же он такого натворил?

Дэниэл не поднимал глаз от столового серебра. Мне в голову пришла мысль, что он мог их не услышать – за столом царил гам, и его здоровое ухо не могло уловить невнятные голоса. Но потом он проявил инициативу и сказал:

– Я знаю, о чем вы говорите. Да, это действительно был я.

Парень отвел взгляд. Девушка, не зная, куда девать руки, положила их на колени и ответила:

– Прости. Нехорошо получилось. С моей стороны это было чистой воды любопытство. Я не хотела…

– Все нормально, – ответил Дэниэл.

– Мне не надо было…

– Да все нормально, говорю, – не отступал от своего он.

– Ну и ладно, – вставил слово парень, – еще раз извини.

Дэниэл беспечно покачал головой, но когда посмотрел на меня, в его глазах плескались стеснение и неловкость. Затем он опять уткнулся взглядом в столовое серебро, потерянный и отрешенный. Я никогда его таким не видела. Теперь мне, с одной стороны, жутко хотелось узнать, на что намекала эта парочка, но с другой – было жуть как жалко, что они вообще завели этот разговор, потому что добродушная веселость, которой мы с Дэниэлом до этого наслаждались, в мгновение ока улетучилась, а сиплый смех вокруг зазвенел пустотой.

Совершенно не думая, я протянула под белой льняной скатертью руку и накрыла его ладонь. Он оторвал от стола глаза, и суровые линии его лица смягчились.

В этот момент погас свет.

Комнату затопил мрак. Вездесущий и непроглядный. Я не видела ни стола, ни гостей за ним. От стен эхом отразились ахи и крик – один-единственный. Меня охватила паника – показалось, что за окном вновь разгулялась гроза и вырубила электричество. Что это – гром?

В этот момент я со всей очевидностью поняла две вещи: 1) гром звучал в записи из динамиков; 2) кричала жена полковника Мастарда, но не от ужаса, а от радости.

Из дальнего угла столовой донесся душераздирающий вопль, за которым последовал гулкий звук падения. Кто-то закричал: «Убили!» Несколько человек засмеялись. Потом послышались шаги, причем сразу везде – за нашей спиной, сбоку, на том конце комнаты. Кто-то ударился о спинку моего стула. В чем дело? Неужели гости носятся в темноте? И наверху тоже?

– Всем сохранять спокойствие! – прогрохотал в темноте голос мистера Уодсворта. – Это всего лишь гроза.

Кто-то захихикал.

– Электричество вот-вот включится обратно. Но пока его не дали, попрошу всех оставаться на местах. – Потом уже тише добавил: – Миссис Мастард, я чувствую запах ваших духов. Прошу вас, уберите с моей ноги Руку.

Дэниэл сильнее сжал мою ладонь, и я инстинктивно ответила ему тем же. Потом не успела даже понять, что происходит, как он уже обнял меня за талию и подвинул ближе к себе вместе со стулом. Я прильнула к нему, прижавшись рукой к груди. А потом вдохнула теплоту его шеи, ощутив запах мятного шампуня и краски, которой выкрасили бабочку.

– Ты в порядке? – прошептал он, дыша мне в волосы.

Я толком не поняла, что же он, собственно, сделал – спросил меня о самочувствии или же попросил разрешения, – но осталась вот так сидеть с ним в обнимку, прислушиваясь к суете, хихиканью, окликам «Марко!» и «Поло!».

Без всякого предупреждения вновь зажегся свет. Я отстранилась от Дэниэла, гости стали кричать, и мистер Уодсворт произнес фразу, которую мы и без него уже знали:

– Мистера Бодди убили!

Актера, игравшего мистера Бодди, нигде не было видно, как и его трупа, да и черт с ним. С этим вполне можно было смириться. И поскольку каждому из нас за убийство грозила тюрьма, нам предстояло отыскать подлинного злодея, обшарив девять комнат в поисках улик. Закипела бурная деятельность, мистер Уодсворт и Аполлон в ливрее повели нас обратно в фойе, разбили на две команды, одна из которых должна была искать внизу, а вторая – наверху, и проинформировали о длиннющем перечне правил. Суть их сводилась к тому, что каждую комнату пары осматривают по очереди – на это им отводилось по пять минут. В каждой комнате находились одно бутафорское оружие и одна карточка с персонажем, которые мы должны найти, чтобы вычислить настоящего убийцу.

Проще простого.

Хотя на деле все оказалось гораздо сложнее. Когда нам определили комнаты и мистер Уодсворт скомандовал начало нашей первой пятиминутки, мы с Дэниэлом оказались в кабинете: два стола, письменный и круглый, из числа тех, за которым ведут переговоры, огромный глобус, уголок для отдыха. И нигде никаких улик.

– А как выглядит карточка персонажа? – разочарованно спросил Дэниэл. – Она хоть большая?

– Понятия не имею. Но почему мы не можем найти даже оружие? Куда его могли спрятать?

Дэниэл остановился, посмотрел на письменный стол и хлопнул себя по лбу.

– Черт! – крикнул он и бросился открывать ящички, через мгновение поднял игрушечный пистолет и показал его мне: – Ага! Значит, орудием убийства послужил не пистолет. Вычеркивай его из списка, Нора.

– Это водяной пистолет. А тот был револьвер. И цвет у него должен быть коричневый.

Дэниэл склонил набок голову:

– Значит, они, чтобы сбить нас с толку, подсунули ложные улики.

Совершенно верно. С одной стороны, это выглядело блестяще, с другой – попросту бесило. Но бесило как минимум вдвое меньше, чем разговор за ужином между Дэниэлом и ребятами из его школы, который теперь застрял у меня в голове занозой, маленькой, но болезненной и постоянно доставлявшей неприятности. Единственное, я сомневалась, стоит ли поднимать этот вопрос, надеясь, что это сделает сам Дэниэл, чем избавит меня от необходимости спрашивать его и выведет из затруднения.

Но он так ничего и не сказал. Ни в кабинете, где мы так и не отыскали никаких улик, ни потом, когда Уодсворт крикнул, что время вышло, и заставил нас перебраться в бильярдную. Там мы обнаружили карточку персонажа мисс Скарлет, спрятанную в одной из луз. Едва я успела достать наш блокнотик детектива и вычеркнуть ее из списка, как нам опять пришлось перейти в другое место, на этот раз в библиотеку, где в камине горел небольшой огонь.

– Только не это, – простонал Дэниэл, – они же не сунули карточку персонажа в какую-то книгу? Их же тут не меньше тысячи.

– Ты лучше смотри, да поживее, – сказала я, оглядывая пространство за книгами на нижних полках.

Но мозг мой работал отнюдь не над решением стоявшей перед нами задачи.

– Слушай. Тогда, за ужином… ребята из твоей школы…

Он тяжело вздохнул и ответил:

– Я понял. Хотя и надеялся, что ты все забыла.

– Прости, – извинилась я, – мне не надо совать нос куда не положено. Это не мое дело.

Из его груди вырвался еще один вздох.

– Ты не так меня поняла. Дело в том, что… Знаешь, я так хотел, чтобы сегодня вечером все было здорово… и теперь совсем не хочу все испортить.

– Не надо больше ничего говорить. Я не буду тебя больше донимать.

Сказать-то я сказала, но сама постоянно об этом думала и думала, рисуя самые ужасные картины, готовая в любой момент взорваться. Что бы он ни натворил в прошлом, это, вероятно, было просто ужасно, ведь те ребята из его школы пришли в совершеннейшее возбуждение и вели себя так, словно знали о нем какую-то безумную историю, чуть ли не страшилку, выдаваемую за правду. Может, он сдуру угнал чью-то машину. Может, его арестовали. Может, поджег школу.

Чем упорнее я гнала от себя подобные мысли, тем больше меня волновала эта тема – и то, что я ничего не знала, и то, что он не желал со мной ничем делиться. В результате мне было больно, поэтому я, как черепаха, в целях самозащиты ушла в себя, позабыла на время об игре и убийстве и принялась размышлять о другой тайне, которую представлял собой Дэниэл.

Подозреваемый: Дэниэл Аоки… если конечно же это его настоящее имя

Возраст: 19, по его собственным словам

Род занятий: ночной водитель гостиничного мини-вэна

Индивидуальные особенности: 1) упрям; 2) уклоняется от объяснений; 3) приглашает девушку на свидание, но не доверяет ей своих секретов, хотя другие о них прекрасно осведомлены; 4) может оказаться маньяком, обожающим орудовать бензопилой, а меня все время попросту дурачит своим обаянием и умом; 5) И ПОЧЕМУ ОН ВСЕ-ТАКИ НЕ ГОВОРИТ МНЕ, ЧТО НАТВОРИЛ?

– Ладно, так только в миллион раз хуже, – после некоторого молчания произнес он.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что ты сейчас делаешь, – объяснил он и махнул в мою сторону рукой.

– Но я ничего не сказала.

– Не сказала. Но при этом включила что-то вроде эмоционального силового поля и закрылась от меня.

– Ничего я не закрылась.

– Еще как закрылась. И здесь сразу на десять градусов похолодало.

– Ты слишком драматизируешь.

– Или ты сама впадаешь в пассивную агрессию.

Блин. Похоже, так оно и было, а мне этого совершенно не хотелось. Время от времени в этом же меня обвиняла и тетя Мона, утверждая, что я научилась этому, живя с бабушкой. Мало кто владел искусством пассивной агрессии так же мастерски, как Элеанор Линдберг.

Я подняла руку и нажала воображаемую кнопку:

– Вжик. И нет больше никакого силового поля. Прости, я правда не хотела. Давай все забудем.

– Произнося фразу «давай все забудем», никто и никогда на самом деле не собирается ничего забывать. В действительности ты лишь выражаешь досаду оттого, что я тебе ничего не сказал. Поверь, я прекрасно это понимаю и тоже очень расстроен. Но точно не хочу поднимать этот вопрос здесь и сейчас. При этом клятвенно обещаю все рассказать как-нибудь в другой раз. Договорились?

– Ну конечно, – ответила я, – нет, серьезно, все в порядке.

– Ты уверена?

Я кивнула, он немного расслабился, а вслед за ним и я.

Стараясь выбросить все это из головы, я продолжала осмотр комнаты. Вот моя рука скользнула по какому-то выступу на книжной полке. Я заглянула под нее и увидела кнопку.

– Эй, а если мы обнаружим на полке потайную кнопку, ее можно нажимать? – бросила я через плечо Дэниэлу.

– Ты не шутишь? Если нет, то я бы нажал. А-ну покажи.

Мы несколько мгновений глазели на кнопку, но потом любопытство взяло верх, и я ее нажала. Полка скользнула в стену, будто раздвижная дверь, и нашим взорам предстало крохотное помещеньице размером ненамного больше стенного шкафа.

– Потайная комната! – прошептала я.

Обыскивать здесь особо было нечего – всего-то пара полок на стене. И…

– Бинго! Обрезок трубы и карточка персонажа Мисс Уайт! – победоносно воскликнула я.

Но не успела я нащупать в кармане куртки наш детективный блокнотик со списком, как полка за нашей спиной пришла в движение и стала затворяться.

– Блин! Держи ее!

Но не тут-то было. Дверь закрылась, и мы оказались запертыми в крохотном, темном шкафу.

– Чтобы выйти наружу, здесь где-то должна быть еще одна кнопка либо какой-то другой механизм, – сказала я.

Он ощупал рукой стену:

– Вот она.

– Что же ты медлишь? Нажимай ее!

– Только если ты пообещаешь больше на меня не злиться.

– Это не злость, это паника.

– А чего здесь паниковать? Это просто шкаф. Или у тебя, может, клаустрофобия?

– Раньше не наблюдалось, но с сегодняшнего дня все может быть.

Он ухмыльнулся:

– Да вот она.

Он взял меня за руку и притянул к себе. Совсем близко. Видеть я Дэниэла не могла, но тут же почувствовала, что его руки обвили меня за шею.

– Эй… – вяло запротестовала я.

– Упс… – сказал он, и в его голосе наконец прозвучало сожаление. – Боже мой, как же приятно к тебе прикасаться. Клянусь, ты самый нежный и милый человек на свете.

– Могу поспорить, что то же самое ты говоришь всем девушкам, которых заманиваешь в ловушку в такие вот потайные комнатки.

– Можешь мне не верить, но ты первая, с кем мне довелось оказаться в подобной западне.

– Надеюсь, это не очередной идиотский трюк, чтобы подцепить подружку?

– Теперь, после твоих слов, я вспомнил – думаю, мне действительно приходилось читать об этом в одном из этих руководств для тех, кто желает снять девочку. Как по-твоему, работает?

– Из всех афродизиаков паника – самый лучший.

– Ты в самом деле так паникуешь?

– Зависит от того, сколько у нас здесь воздуха.

– Да полно. Сколько пожелаешь.

– Тогда все в порядке, – прозвучал мой ответ, – я не паникую.

– Отлично, – молвил он, прижимая меня к себе ближе.

Отчего я почувствовала себя… по правде говоря, очень даже здорово.

– Мне в голову пришла великолепная мысль. Хочешь поделюсь?

– Разве у меня есть выбор?

– Я хочу опять тебя поцеловать.

– Прямо здесь?

– И прямо сейчас. Поцелуй под названием «Вторая попытка». Сделаем вид, что у нас это впервые. Ну как?

Вероятно, мне следовало от него отстраниться. Еще минуту назад я так расстраивалась, что он так и не посвятил меня в свою тайну, и вот теперь бесстыдно прижималась к нему всем телом, то есть делала именно то, из-за чего в прошлый раз у нас возникли проблемы.

– Берди, – прошептал он мне на ухо, и по моей коже побежали мурашки, – мне нужен ответ.

– Э-э-э…

Он коснулся меня губами, но потом нерешительно замер, обдавая своим теплым дыханием. У меня задрожали руки. Теперь я уже боялась, что он сам от меня отстранится.

И поэтому поцеловала его.

Лишь слегка прижалась к нему ртом, словно для пробы. Но его губы никак на это не отреагировали. На миг мне показалось, что я его не поняла, что все только что им сказанное было единственно плодом моего воображения. Происходящее конечно же воспринималось сном. А потом… потом…

Потом он тоже меня поцеловал.

Прижался губами. Теплыми. Открытыми. Страстными. Он целовал меня, как и хотел, словно пытаясь сказать сразу тысячу самых разных вещей. Могло показаться, что с момента нашей первой встречи Дэниэл только и делал, что лежал без сна, мечтая вновь слиться со мной в поцелуе, даже когда узнал, какая я на самом деле.

Мы будто были созданы друг для друга.

Откуда-то снаружи в наше темное убежище пробился голос. Это мистер Уодсворт крикнул, что время вышло. Тяжело дыша, мы отстранились друг от друга, хотя объятий так и не разомкнули.

– Черт… – прошептал Дэниэл, выпуская меня из рук.

Колени подо мной слегка подгибались.

– Ох…

– Эй, – сказал он, сильнее сжимая мою талию, – ты в порядке?

Я прильнула к нему, и с моих губ сорвался хриплый смешок.

Он широко улыбнулся. Я толком даже не понимала, что в нашем положении было такого смешного, но улыбалась и раскачивалась в темноте, вцепившись в его рубашку.

С той стороны полки вдруг донеслись голоса.

– Блин! – прошептала я, отодвигаясь от Дэниэла.

– Эй! – послышался чей-то крик.

Дэниэл нажал кнопку, полка открылась, и в мои сощуренные глаза ворвался свет. Я моргнула, стараясь побыстрее к нему привыкнуть, и сосредоточилась на стоявшей перед нами паре. Идиоты из его школы. Дэниэл посмотрел на них. Они посмотрели на нас. Затем он поднес пальцы к воротнику, на котором больше ничего не было.

Я опустила глаза и посмотрела на свою руку; мои пальцы сжимали пурпурную бабочку.

Вот тебе и правило «Никаких рук!». Хорошо хоть трусы остались на месте.

– Улики в потайной комнате, – сказал Дэниэл парочке, когда мы ее обогнули.

Они промямлили что-то неразборчивое, но в их голосах явно сквозило осуждение.

«Валяйте, пяльтесь сколько угодно», – с вызовом подумала я. Может, теперь к скандальным сплетням о Дэниэле они добавят и меня.

Хотя мне на это, пожалуй, было начхать.

17

«Если усиленно занимаешься каким-то делом, в итоге оно становится твоей неотъемлемой частью».

Инспектор Чен Сао, «Смерть Красной Героини» (1990)

Победителями в «Клуэдо» мы так и не вышли. Не знаю, как Дэниэл, но я списывала наше поражение на то, что случилось в потайной комнате. Потому что потом все время, отведенное на поиск улик, прокручивала тот поцелуй в голове – беспрестанно, отрывисто и бессвязно. А поскольку в других комнатах возможности побыть у нас наедине не было, мы не могли его ни повторить, ни даже просто признать, что на него решились. Проблема заключалась в том, что, хотя у нас для подобного признания были все возможности, мы их так и не использовали. Ни во время игры, ни когда полковник Мастард со своей хмельной женой догадался, кто убил мистера Бодди, ни когда Дэниэл отвез меня на паром.

Хотя это не совсем правдиво. Когда мы подъехали к терминалу и вышли из его машины, он, не обращая внимания на огибавших нас прохожих, чмокнул меня в щечку, пожалуй, дольше, чем надо бы. А может, это просто фантазии моего измученного воображения. Он вполне мог запечатлеть самый обычный поцелуй, на какой имеет полное право близкий друг. В конце концов, для свидания, которое на самом деле было совсем не свидание, это было просто чудесно.

К тому же Дэниэл, похоже, смущался не меньше, чем я. И именно поэтому не захотел признавать, что мы решили поцеловаться. Или поцеловать меня, как в той потайной комнате. Или хотя бы намекнуть на свои чувства, когда я, вернувшись домой, отправила ему сообщение, о чем он меня перед этим попросил.

Я: Привет, я дома. Со мной все в порядке.

Он: Спасибо, что сообщила.

Я: Пожалуйста.

Он: Спокойной ночи.

Спокойной ночи? Ни тебе вежливого «Я прекрасно провел время», ни «Я был в восторге, целуя твое лицо». Неужели Дэниэл уже пожалел?

И НЕ ТОЛЬКО О ПОЦЕЛУЕ, НО И НАШЕМ СВИДАНИИ ВООБЩЕ?

Этого я не знала. В таких делах у меня не было никакого опыта, и я оказалась совершенно не готовой к всепоглощающему шквалу эмоций, который пришел вместе с неизвестностью. Я тревожилась и недоумевала. И хотя его безликие сообщения повергли меня в состояние тихой истерии, какая-то часть моего естества испытывала истому-тоску по Дэниэлу, отчего мысли в моей голове превращались в огромный спутанный клубок.

Я чувствовала себя полной развалиной, а поскольку на работе организм привык проводить всю ночь на ногах, не могла уснуть. Всю ночь. Весь последующий день. И только под вечер пару часов вздремнула, чуть не пропустив паром на смену.

Едва ли не шаркая ногами, я вошла в отель, когда от опоздания меня отделяли всего несколько секунд. Под глазами залегли черные круги, все мои движения отличались изяществом зомби. Особых занятий на работе в тот вечер у меня не было. Я одновременно боялась

и страстно хотела увидеть Дэниэла, поэтому, вполне естественно, избегала его в комнате отдыха для персонала (делая вид, что в упор не замечаю). А потом в вестибюле (полностью посвятив себя приему очередного постояльца). На ресепшене тоже (в прямом смысле ныряя вниз и прячась, когда он проходил мимо).

Но у зомби в отеле не так много шансов долго и успешно прятаться, рано или поздно удача отвернется от него. От меня она отвернулась в полночь, в тот же час, что и от Золушки. В этот момент я как раз стояла на стремянке перед аквариумом осьминога Октавии и открывала потайной люк, чтобы бросить ей размороженных сырых креветок. Человек, который этим обычно занимался, заболел, но я совсем не возражала. Мне нравилось возиться с Октавией и взятыми в аренду золотыми рыбками.

– Привет, – сказал Дэниэл.

Когда он посмотрел на меня, стоя у стремянки, по его лицу пошел волнами таинственный, излучаемый аквариумом свет.

– На тебя возложили креветочную обязанность?

– Да, – резко бросила я.

– Интересно, а Октавия знает, что эти замороженные ракообразные из Таиланда, а не из залива Пьюджет-Саунд?

– Не знаю, – ответила я, глядя, как Октавия всасывает в себя безголовые тельца по мере того, как они падают в воду, – но начинаю думать, что претензии защитников животных в чем-то обоснованны. Гигантские тихоокеанские осьминоги умны. Тебе известно, что они быстро находят выход из лабиринта и могут отвинчивать с банок крышки, чтобы заполучить еду? Октавии, надо полагать, в этом аквариуме смертельно скучно.

– Джозеф говорил, что предыдущая Октавия, перед тем как ее заменили, перестала есть и спряталась в главной пещере. Может, тосковала по океанской свободе, может, расстраивалась после разлуки с восьминогими друзьями, может, не желала никому верить.

Я бросила на него взгляд:

– Вполне возможно.

Мы стали наблюдать, как Октавия обвила креветку щупальцем с присоской.

– Слушай, – сказал он, – я тут собрался взять минивэн и съездить купить Мелинде что-нибудь поесть. Поскольку у нее распухли ноги, она не в состоянии даже выйти из служебного офиса и попросила меня сгонять в китайский ресторанчик.

– Твой вояж внесет в систему Джастин, – сказала ему я и махнула в сторону старшего смены, который как раз направлялся в нашу сторону, чтобы меня подменить. – Он отпустил меня перекусить.

– Прямо сейчас? – спросил Дэниэл.

– Ну да.

– Поехали со мной, – прошептал Дэниэл.

Мой пульс тут же зачастил. Я моргнула, опустила на него глаза и посмотрела на Джастина.

– Мы успеем обернуться за твой перерыв, – добавил Дэниэл, – поехали.

– В отельном мини-вэне? – прошептала я. – А это разрешается?

– Вообще-то нет. Но я хотел бы поговорить с тобой наедине, а не посреди вестибюля, где любой любопытный Чак может подслушать. Пожалуйста.

– Ладно, – сказала я, – встретимся у входа.

Не в состоянии оправиться от шока, я закрыла люк на аквариуме Октавии, после чего побежала в зону для персонала помыть руки и отметить уход с работы. А уже в следующее мгновение вместе с Дэниэлом запрыгнула в отельный мини-вэн. Вновь оказаться с ним наедине было странно. Но мне стало хорошо. Может, даже слишком. Сердце в груди опять запрыгало, потом полыхнула та ужасная истома-тоска, только на этот раз гораздо хуже, потому как теперь он сидел рядом со мной.

Сидеть-то сидел, да только ничего не говорил.

Хотя не совсем. Когда мы рассказали друг другу, как проводили ночи – ничем не примечательные и для обоих бессонные, при этом он три раза зевнул, – вокруг нас сгустилась неловкая тишина и все мои надежды дали задний ход. Я ждала, что он что-нибудь скажет, а он все молчал.

– Мне казалось, ты хотел поговорить со мной с глазу на глаз, – наконец произнесла я, когда это напряженное молчание стало невыносимым. – Если тебе и дальше хотелось меня игнорировать, легче это было делать в отеле.

– Это я-то? Я?

– Ты, а то кто же, – подтвердила я.

– Ты же сама с самого начала смены от меня прячешься!

– А кто мне пожелал доброй ночи!

Он бросил на меня вопросительный взгляд:

– Что?

– Ты меня запутал. Я думала, наше вчерашнее свидание прошло отлично. Или как минимум… неплохо. Ты же сам предложил все начать сначала. А потом попросил выбраться с тобой в город. В итоге я теперь понятия не имею, что с нами происходит. Весь день не спала, ожидая встретиться с тобой, ожидая, что ты что-то скажешь… ну хоть что-нибудь! Ты сначала целуешь меня, утверждая, что очень этого хочешь…

– Я действительно этого хотел!

– …а потом говоришь мне «до свидания» с таким видом, будто я какая-нибудь кузина, которую ты больше в жизни никогда не увидишь, но вокруг много народу и тебе кажется уместным платонически чмокнуть ее в щечку.

– Во-первых, у меня нет кузин, одни только кузены, которых я, черт возьми, ни в жизнь не стану чмокать в щечку, это так, для протокола, – сказал он, – а во-вторых, если ты хочешь знать правду…

– Мне только того и надо.

– …то хорошо. Увидев ребят из моей школы, я конечно же расстроился. А когда подумал, что если так на меня реагируют они, то что тогда подумаешь ты, и чуть не сошел с ума. Ведь может случиться так, что, узнав мои самые темные, самые сокровенные тайны, ты решишь, что на меня вообще не стоит тратить сил.

Я хотела спросить в чем конкретно дело, но он будто говорил с самим собой – причем говорил оживленно – и вел машину, небрежно положив руку на руль, но время от времени бурно жестикулируя.

– Так что вот так. Поэтому, когда я высадил тебя у терминала, у меня все было далеко не в ажуре. Ты словно от меня отшатнулась, и мне от этого сделалось совсем паршиво. А потом прислала мне сухое сообщение. Сухое донельзя. Если же тебе хочется знать, чем я занимался сегодня перед работой, то у меня была ежемесячная встреча, которую я не мог пропустить. Из тех, когда никакие извинения не принимаются. После нее я почувствовал себя лучше и увереннее, но потом приехал на работу и увидел, что ты от меня прячешься. Такие вот дела.

Ох.

Ого.

Он сказал… многое. Я стала сортировать все услышанное в голове, но для этого требовалось время. К тому же я не переставала гадать, что за обязательная встреча. Вряд ли это был обязательный педикюр. Но не успела даже особо о ней поразмыслить, как он уже притормозил на обочине перед рестораном с неоновыми драконами, и поэтому задала один-единственный вопрос:

– Ты не пожалел, что провел со мной вечер?

Дэниэл заехал на стоянку:

– Даже с учетом разыгравшейся драмы, это было лучшее в моей жизни свидание.

– Правда?

– Правда, – ответил он.

– У меня оно было хоть и единственным, но тоже лучшим.

– Единственным?

Он повернулся на сиденье и посмотрел на меня. В его глазах мелькнула тревога.

Я почувствовала, что щеки полыхнули жаром.

– Вообще-то у меня были отношения… – сказала я, вспомнив о неудачной попытке завести роман с Уиллом Коллинзом под баскетбольной корзиной. – Но о них никто не знал, ни о каких появлениях вместе на публике и речи быть не могло. Бабушка была безумно строга и в попытках защитить чуть ли не держала меня под замком.

– Я…

На его лице поочередно отразилось несколько гримас.

– Чего-чего, а этого я не понимаю. Не понимаю, и все… Это…

– Да, это странно, – быстро сказала я, – никто и не спорит.

– «Странно» меня не удивляет. С этим самым «странно» мы вот так сроднились, – сказал он и в доказательство своих слов скрестил пальцы вместе.

Я нервно хихикнула.

– Просто… Бабах! – Он поднес руки к голове и изобразил взрыв. – Примерно то же самое произошло с моим мозгом. С этой девочкой нужно поступать честно и правильно, а учитывая, что я мастер наломать дров, теперь я беспокоюсь…

– Глупость это все, – прошептала я.

– Не понял… – изумленно посмотрел на меня он.

– Глупость это все, мне не нравится, когда ты отталкиваешь меня или что-то таишь. В итоге я начинаю нервничать и поэтому не хочу, чтобы ты так поступал. Пусть лучше между нами все будет как в тот вечер, когда мы вместе плыли на пароме в город, помнишь?

– Помню, – тихо молвил он.

– Нам было хорошо, мы чувствовали себя естественно и непринужденно, я не переживала, что ты мне чего-то недоговариваешь. Я хочу, чтобы было именно так, а не иначе. Да и потом… – Здесь мне пришлось сделать глубокий вдох. – Я хочу продолжить то, что мы начали в потайной комнате того особняка. Спросишь почему? Наверное, ты прав, было бы действительно лучше, если бы у нас все только-только начиналось. Не знаю. Но если мы не можем получить все сразу, если вопрос стоит ребром и мы должны выбирать либо секс, либо партнерские отношения между Ником и Норой, то я, вероятно, выбрала бы партнерство. Но мне непонятно, почему нам нельзя иметь одновременно и то и другое. Почему так сложно? Разве это нормально? Неужели нельзя как-нибудь полегче?

Но вот о чем я умолчала, так это о том, что глубоко внутри подозревала – проблема не в нем, а во мне. И переживала оттого, что он что-то недоговаривал. Может, дело было в тайне, о которой упомянули те ребята, когда мы играли в «Клуэдо». Но что, если все же в чем-то другом? Мое сердце, так напоминавшее перепуганного кролика, съежилось в углу. Мне не хотелось слишком много об этом думать.

Он прищурился, посмотрел на меня и сказал:

– Ну хорошо.

– Хорошо?

– Хорошо, – повторил он, выдохнул и несколько раз кивнул.

По правде говоря, я даже не догадывалась, с чем это он таким соглашался, и уже собралась его об этом спросить, но в этот момент он наклонился ближе к рулю и скользнул куда-то мимо меня взглядом. Затем немного подался вперед к окну со стороны пассажира и взмахом руки поприветствовал средних лет женщину в очках и переднике, которая улыбнулась нам, придержав перед каким-то посетителем дверь.

– Это Энни, здешняя хозяйка. Жди меня. Я возьму поесть. Никуда не уходи.

Интересно, куда, по его мнению, я могла бы пойти после полуночи на забитой барами улице? Я сидела, глубоко погрузившись в свои мысли, обдумывая все, что он сказал, а заодно пытаясь заполнить пробелы в моем мысленном досье на него.

Подозреваемый: Дэниэл Аоки

Возраст: 19

Род занятий: ночной водитель гостиничного мини-вэна

Состояние здоровья: 1) после неудачной попытки повторить трюк Гудини с исчезновением оглох на одно ухо;

2) настолько хорош собой, что повергает в смятение;

3) изумительно улыбается; 4) отлично целуется; 5) целуется даже не отлично, а превосходно

Индивидуальные особенности: знает множество карточных фокусов и обожает выступать на публике. Общителен, хотя со мной, пожалуй, не настолько, как хотелось бы. Порой утаивает информацию

Краткие сведения: обитает на западе Сиэтла, неподалеку от Олки Бич. Живет с матерью (Черри), бывшей ассистенткой иллюзиониста. Обладает скрытым талантом к столярному делу. Мать хотела бы пристроить его в специализированную школу обучаться этому ремеслу

Нераскрытая тайна: раз в месяц по какой-то непонятной причине ходит на встречи, которые нельзя пропускать. В старших классах с ним что-то приключилось, впоследствии это событие стало предметом сплетен, но он до сих пор мне о нем не рассказал. ПОЧЕМУ? (Вопрос находится в стадии изучения)

Несколько минут спустя Дэниэл вернулся. В руках у него были туго перевязанные пакеты с едой на вынос, которую ему заказала не только Мелинда, но и другие коллеги из отеля. Мне он протянул небольшой пакет с яичными роллами и объяснил:

– Подарок Энни.

Я посмотрела в окошко на женщину, стоявшую в дверном проеме ресторана, и в знак благодарности подняла руку. Она тоже махнула мне в ответ.

– У меня такое ощущение, что в этом городе тебя любят все до единого, – пробурчала я.

– Знаешь, быть таким классным парнем ой как нелегко, – сказал Дэниэл и улыбнулся мне улыбкой, не лишенной некоторой робости.

Вот так, имея в запасе мини-вэн, набитый едой на вынос из китайского ресторанчика, и непонятное, но все же достигнутое нами соглашение, мы покатили обратно в отель, каждый задумавшись о своем. Но не успели еще к нему подъехать, как я вспомнила сообщение, которое раньше получила от тети Моны.

– Слушай, помнишь я тебе говорила об украинском галеристе? Знакомом моей тети? Он пообещал завтра после обеда посмотреть наш листок. Если хочешь, можем пойти вместе.

Дэниэл нахмурил брови:

– А он знает, что эту бумагу мы стащили из номера Дарке? Твоя тетя много ему рассказала?

– Ничего он не знает, – сказала я, удивившись, что он так встревожился, – мы с ней сразу договорились помалкивать. Надо только придумать, зачем нам понадобилось перевести этот текст.

Его плечи расслабленно опустились, а вместе с ними и брови.

– Тогда ладно. Я согласен. Звучит здорово. Можно даже сказать отлично. Сообщишь мне, где и когда вы встречаетесь.

18

«Истина приходит к нам дорогой вопросов».

Мейси Доббс, «Мейси Доббс» (2003)

В роли «где и когда» выступил вход в «Лунный свет» в три часа дня.

Тетя Мона – одетая как персонаж популярного телесериала «Безумцы» и не преминувшая присовокупить к своему наряду мандариновый парик, слайдеры с изображением кнопок печатной машинки и «кошачьи» очки на бисерной цепочке – вкатила в своем приземистом джипе на паром, и мы поплыли за Дэниэлом. Стоя на обочине перед ресторанчиком, он увидел нас сразу. Вполне возможно, этому способствовал нарисованный на капоте улыбающийся скелет в натуральную величину, лежащий в поле гигантских цветов и распластавшийся практически по всей машине, за исключением окон и колес.

Но это так, всего лишь догадка.

– Эй, милый юноша! Мы как раз ищем, с кем бы оторваться на вечеринке! – крикнула она ему с водительского места, предварительно опустив окно. – Дорого берешь?

– О боже, – пробормотала я, сползая ниже на пассажирском сиденье и оглядывая тротуар, дабы убедиться, что ее никто не слышал.

Но Дэниэл только ухмыльнулся:

– За кусок пирога сделаю что угодно.

– Это точно, – подтвердила я.

– Тебе повезло, у нас на заднем сиденье как раз лежит дюжина яблочных пирогов, – сказала она, – забирайся.

Небо затянули тучи, но когда мы направились на север в сторону Лейк Юнион, не моросило. Мне казалось, что наши с Дэниэлом отношения на тот момент в точности соответствовали погоде. Он был весел и дружелюбен с тетей Моной, без конца спрашивал о машине и засыпал ее кучей вопросов, сидя посередине заднего сиденья и подавшись вперед, чтобы было удобнее разговаривать. Со мной тоже болтал довольно оживленно, но я чувствовала: в наших отношениях явно что-то не так, хотя и не смогла бы точно сказать почему. Может, всему виной был вставший между нами незримый барьер, в котором он обвинил меня, когда мы играли в «Клуэдо».

А может, я просто была чересчур восприимчива.

Мистер Шарковски, человек, к которому мы ехали на встречу, жил на восточном берегу Лейк Юнион, известного как Портедж Бей. Там имелся крупный анклав плавучих домов, причем не судов, приспособленных для жизни, а настоящих жилищ, намертво пришвартованных к берегу. Самым известным из них был дом Тома Хэнкса из «Неспящих в Сиэтле», но располагался он в западной части озера. Когда мы туда приехали, тетя Мона повела машину по лабиринту холмистых улиц жилого квартала, упиравшихся в воду. Затем свернула на подъездную дорожку, змеившуюся между роскошными строениями, тесно сгрудившимися на берегу, доехала до конца и припарковалась на частной стоянке, заняв одно из трех мест.

– Это здесь, вон его дом, – сказала она, отстегивая ремень безопасности.

Плавучий дом Шарковски был выкрашен в серый цвет – квадратное, трехэтажное, современное строение с окнами, забранными японскими полупрозрачными панелями «шоджи», сделанными словно из прозрачной бумаги. Стильно и аристократично. В аккурат то, что нужно арт-дилеру.

Когда мы вышли из машины, Моне пришлось ответить на назойливый телефонный звонок. Пока она объясняла собеседнику на том конце провода, что не может говорить, Дэниэл ткнул меня плечом и прошептал:

– Эй, вообще-то, я думал, мы будем заниматься этим делом одни. Типа Ник и Нора. И уж никак не Ник, Нора и Мона.

Я смущенно на него посмотрела и моргнула – с озера дул стылый ветер, бросая в глаза волосы. Он что, рассчитывал, что это будет еще одно свидание?

– Я же написала тебе в сообщении, что мы заберем тебя у ресторанчика.

– Но о Моне там не было ни слова.

В самом деле? Я подавила желание заглянуть в телефон и доказать, что он не прав. Потом попыталась восстановить в памяти мои сообщения и поняла, что они действительно были довольно туманны.

– Я не вожу машину, – прозвучал мой ответ, – и поэтому подумала, что…

– Да все нормально, – прошептал он, когда Мона дала отбой, – я совсем не против ее компании. Она у тебя просто супер. Просто мне казалось, что… – Он покачал головой и предпринял еще одну попытку: – Просто мне нужно было тебе кое-что сказать. Ты понимаешь, с глазу на глаз. Вчера я на это так и не решился.

Вчера? Мне понадобилась секунда, чтобы сложить два плюс два и понять, что он имел в виду нашу вчерашнюю поездку на мини-вэне. Он тогда сказал, что ему нужно поговорить со мной с глазу на глаз. Но потом мы перешли на обсуждение его холодного прощального поцелуя и… Он что, хотел обсудить что-то еще? Как же я умудрилась этого не понять?

Не успела я ответить, как Мона спрятала телефон, поглядела на нас, и ее лицо расплылось в напряженной улыбке. Интересно, она слышала наш разговор?

– Готовы? – спросила она.

– За дело! – весело произнес Дэниэл с таким видом, словно для него в этом мире все было в полном порядке, потом повернулся ко мне и прошептал: – Все отлично. Не переживай, поговорим позже.

Все правильно, так обычно говорят, когда есть о чем переживать.

О чем же он все-таки хотел со мной поговорить?

Вход в дом Шарковски располагался на самой красивой пристани из всех, которые мне когда-либо доводилось видеть, и скрывался за стеной бамбуковых деревьев в кадках. Когда мы остановились у пришвартованного у его стены катера, тетя Мона позвонила в дверь, после чего средних лет домработница впустила нас внутрь и проводила в гостиную, обставленную мебелью в холодном минималистском стиле, стены которой покрывали приличных размеров полотна.

Увидев все эти произведения искусства, Дэниэл присвистнул:

– Ни фига себе! Это же стоит бешеных денег, да?

– Больше, чем сам дом, – тихо ответила тетя Мона, – миллионы, как и сам Шарковски.

Мне, по правде говоря, было наплевать. Все мои мысли без остатка занимал вопрос о том, что же Дэниэл хотел обсудить со мной наедине. Но выяснить это прямо сейчас не представлялось возможным – домработница сказала, что Шарковски ждет нас в патио на крыше, и махнула рукой, предлагая следовать за ней. Мы друг за дружкой стали подниматься по ступеням узкой, авангардной лестницы, на ходу поглядывая на обстановку других этажей. Между вторым и третьим пролетами Мона остановилась и уставилась на короткий коридор, судя по виду ведущий в спальню.

– Глазам своим не верю… – не без изумления пробормотала она.

– Что там? – спросила я и перегнулась через ее плечо, чтобы увидеть, на что там такое она смотрит.

Но в этот момент домработница заметила, что мы остановились, и ей это явно не понравилось.

– Нет, нет! Прошу вас, это частные апартаменты!

На миг в глазах Моны появилось выражение, которое я была не в состоянии определить, и я лишь подумала, что она может и не подчиниться этому требованию. Но домработница, расталкивая нас плечом, уже бросилась к двери спальни и сказала:

– Прошу вас, мадам.

Тетя Мона уступила, хотя и без всякой радости, и, пока я пыталась понять, что же, собственно, произошло, мы поднялись еще на два пролета и вышли на крышу, если ее конечно же вообще можно было таковой назвать. На небольшом пространстве теснились деревья в кадках, джакузи и садовый обеденный стол с грилем. Стеклянное ограждение по периметру одновременно служило преградой ветру и открывало гостям прекрасный вид на берег и озеро, на волнах которого дюжинами покачивались суденышки.

За все эти годы я повидала немало галеристов, тетя Мона то и дело таскала меня на всякие инсталляции. Большинство из них принадлежали к верхушке среднего класса и были куда более состоятельными по сравнению с художниками, которых они представляли. Но ни один не был таким, как мужчина перед нами.

Шарковски был невысокий, коренастый, средних лет мужчина с уже наметившейся лысиной и чрезмерно загорелой кожей. Он либо проводил кучу времени на пляжах в жарком климате, либо пользовался солярием. И вся эта загорелая кожа очень бросалась в глаза из-за распахнутого кимоно, под которым виднелись голая грудь, брюшко и шелковые семейные трусы.

Он протянул вперед руки и громогласно изрек:

– Мона, дорогая.

– Привет, Шарки, – ответила она, подставляя для поцелуя обе щеки.

На каблуках тетя возвышалась над ним на добрых пару дюймов.

– А ты тут все переделал.

– Да, пару месяцев назад выстроил здесь на крыше патио, – сказал он, обводя рукой серый городской пейзаж, – лучшего вида и желать нечего. На противоположном берегу озера университетский квартал.

Он похлопал по переносному массажному столу у джакузи. Расположившийся рядом садовый обогреватель разгонял холод.

– Заранее прошу меня простить. Через полчаса у меня сеанс массажа, так что долго я говорить не смогу. У меня проблемы со спиной.

– Прискорбно такое от тебя слышать, – сказала Мона, нахмурилась и сверкнула в его сторону шокирующе яркой, кричащего цвета помадой, – но нам много и не надо. Это моя крестница Берди, а это ее друг Дэниэл.

Пожимать его руку я не пожелала. В нем было что-то неприятное и раздражающее. Может, все дело было в том, что он в ожидании массажа, похоже, уже намазался маслом. Поэтому я сложила на животе руки и поприветствовала его кивком головы, в то время как Дэниэл ответил ему крепким мужским рукопожатием.

– Прошу вас, располагайтесь, – сказал он, сел на садовый стул из ротанга и закинул на голую коленку обутую в сандалию ногу. – Мона, скажи, над чем ты сейчас работаешь?

– Да так, по мелочам, сегодня одно, завтра другое, – ответила она, усаживаясь напротив него, – ничего столь выдающегося, как «Юный Наполеон».

– Да, это полотно превзойти действительно трудно.

Его улыбка смотрелась бы вполне уместно на стоянке подержанных автомобилей. Подобных высот в мире искусства человек достигает благодаря любви не столько к самому искусству, сколько к деньгам. Поэтому от Шарковски, с одной стороны, веяло флюидами скользкого торгаша, а с другой – неряшливого светского льва. А когда мы с Дэниэлом сели на скамью и получили нелицеприятную возможность лицезреть, что у него под кимоно, элемент неряшливости укрепился еще больше.

– Я всегда буду тебе благодарна, что ты пристроил эту мою работу в хорошие руки, – сказала тетя Мона.

Он пожал плечами, будто желая сказать: «О чем ты, это же моя работа».

– Когда будешь готова заработать побольше денег, я отправлюсь на остров и посмотрю, над чем ты трудишься в своей фантастической маленькой студии.

– Ты будешь первым, кому я позвоню, – сказала она.

Но тоном, которым обычно говорят: «Я перережу тебе горло».

Что, черт возьми, между ними происходит? Я посмотрела на Дэниэла, который ответил мне столь же вопрошающим взглядом.

После напряженной паузы Шарковски ответил:

– Ладно, давай к делу. Ты говорила, ребятам надо что-то там перевести.

Я порылась в сумочке и вытащила копию страницы, которую отксерила на работе. После того как Дэниэл в ответ на мое предложение приехать сюда встревожился, я решила таблицу убрать, а арт-дилеру показать только шапку. В конце концов, там был всего лишь перечень имен и дат, в котором мы могли разобраться и сами. От него же требовалось перевести название компании.

– Вот, – сказала я и протянула ему лист бумаги, – мы надеялись, вы сможете сказать нам, что это означает.

Шарковски взял очки для чтения, лежавшие на книге, которую он перед этим читал, надел их и бросил на бумагу взгляд:

– Здесь название и адрес компании из Одессы.

– Это которая в Техасе? – спросила тетя Мона.

– Нет, которая в Украине, – ответил он и бросил на нее поверх очков не лишенный осуждения взгляд.

Затем прочел адрес, который Дэниэл тут же быстро вбил в телефон.

– Компания называется ЗАФЗ. Как это расшифровывается, я вам сказать не могу, но сейчас, когда все можно найти в Интернете, вы наверняка и сами это без труда узнаете.

– Что-то еще вы сказать можете? – спросила я, пока Дэниэл хмуро пялился в телефон.

– Напечатали бумагу две недели назад. Кроме того, здесь написано «Иванов» – это фамилия. Но кем бы он ни был, здесь приводится его должность. Фасилитатор.

– А кто такой фасилитатор? – спросила тетя Мона.

– Человек, облегчающий некую задачу… ну или процесс, – сказал Шарковски и пожал плечами. – Понятия не имею. А что это вообще такое?

– Образовательный проект, – быстро ответил Дэниэл, – в сфере международных финансов. Бонусная программа.

Шарковски посмотрел на него с таким видом, будто не верил ни единому слову, слетавшему с его губ.

– О чем-то еще там говорится? – спросила я.

Он еще раз глянул на бумагу и вернул ее мне:

– Нет, милая моя, ничего такого, что я мог бы прочесть. Если хотите знать мое мнение, то все это очень смахивает на дело, в которое вам отнюдь не стоит совать нос. Когда речь заходит о финансах других, гораздо лучше обходить их стороной и заниматься собственными проблемами.

Ауч. Я смущенно взяла бумагу, сложила ее и сунула обратно в сумочку. Дэниэл выключил экран телефона. Снисходительный тон Шарковски был ему неприятен. Еще бы. Я чуть ли не физически ощущала исходившее от него раздражение.

У арт-дилера зазвонил телефон. Он глянул на экран и сказал:

– Прошу прощения, но мне надо поговорить. Я отойду буквально на секунду. А вы пока угощайтесь.

С этими словами он махнул на поднос с бутылками водки и бокалами без ножки со льдом. Затем он отошел на противоположный конец крыши и ответил на звонок.

Как только он скрылся из виду за стеной бамбуковых деревьев, тетя Мона быстро повернулась к нам и прошептала:

– Идем, надо спуститься вниз, пока не вернулась домработница.

– Что?

– Он мне соврал! Думаешь, я потерплю такие выходки? Это противоречит девизу бесстрашной девчонки.

В моем мозгу зазвенел тревожный звонок. Это явно связано с тем, что она увидела внизу. Если моя физиономия порой принимала выражение Нэнси Дрю, то в запасе у Моны имелся вызывающий взгляд в духе Жанны д’Арк, который мне сто раз приходилось видеть – как правило, в те моменты, когда она задумывала что-нибудь глупое, мятежное, а может, и незаконное.

Она спрыгнула со стула, схватила меня за руку и рывком поставила на ноги:

– Быстрее! Дэниэл, ты тоже.

Смущаясь даже больше меня, Дэниэл вскочил и рванул за тетей Моной, которая уже вела нас обратно в дом, перепрыгивая сразу через две ступеньки, что, должна признать, очень даже мило, когда на тебе оранжевые леопардовые туфли на высоченном каблуке. Оказавшись на последней лестничной площадке, она повернула и вбежала в небольшой коридор, который так возбудил ее любопытство, когда мы поднимались на крышу.

– Что ты делаешь? – жарко прошептала я с бешено бьющимся сердцем. – Здесь же ведь спальни.

– Здесь его спальня, – уточнила она, сунула голову во вторую дверь и исчезла внутри.

Вконец сбитая с толку и морально готовая к серьезному нервному потрясению, я повернулась к Дэниэлу и извинилась – одним взглядом. Он поднял глаза на лестницу вверху, потом опустил на пролет внизу, мы вместе двинулись за тетей Моной и оказались в просторной спальне. Абсолютно белой. Роскошный, пушистый ковер. Дивный вид на озеро. Но тете Моне это все было безразлично. Она потрясенно застыла перед огромным полотном, занимавшим полстены.

Я видела его и раньше. Даже наблюдала за процессом его создания.

«Юный Наполеон Бонапарт». Семи футов в высоту, в дрянной сиэтлской рубашке и со знаменитой адмиральской треуголкой на голове.

– Но… мне казалось, что он по твоей просьбе его продал… разве нет? – сказала я. – За хрен знает какие деньги.

– Ну да, он мне и в самом деле так сказал, но теперь до меня, похоже, дошло, – эта картина стала для него пунктиком. Он долго меня донимал, уговаривая ее продать, пока наконец не согласился выставить в своей главной галерее. Там она провисела несколько месяцев, ею никто особо не интересовался, мне никаких предложений не поступало, я уже была готова отказаться от всякой надежды, как вдруг на нее объявился покупатель, «частное лицо», чтобы забрать ее у Шарки. Только вот выложить за нее он готов был вдвое меньше заявленной цены, которую Шарки называл непомерно завышенной.

Отчаявшись ее продать, тетя Мона приняла это предложение.

– Ты что, не видишь? – сказала она, в ярости тыча пальцем в картину.

Я покачала головой. Дэниэл только и мог, что переводить изумленно открытые глаза с холста на Мону и обратно. Вероятно, подумывая о том, какого черта вообще связался с этой прибабахнутой девчонкой и ее полоумной семейкой. Наверняка. И я его за такие мысли корить бы не стала. Ничуть.

Мона застонала, кусая от досады губы.

– Шарке не продавал картину другому покупателю, а оставил себе, заплатив мне половину заявленной цены. Он меня обокрал!

– О боже, – прошептал Дэниэл.

– Бог до охренения справедлив, – пробормотала она, – и если Шарки думает, что это сойдет ему с рук, пусть думает и дальше. Помогите мне снять ее со стены.

– Что? Ты серьезно? – прошептала я. – Это же воровство!

– Это точно, Элеанор Линдберг, – набросилась Мона на меня.

Ее слова меня возмутили. Но и вселили в душу сомнения. Мне не надо быть такой же, как бабушка.

– Берди, послушай. Этот ублюдок меня надул. Картину написала я. Я, ты понимаешь?! Картина принадлежит мне. Он обобрал меня не на одну тысячу долларов. А раз так, то я сейчас заберу ее обратно, – сказала она. – Ты будешь мне помогать или нет?

О господи. Она говорила серьезно. В последний раз она полыхала таким злым энтузиазмом в тот момент, когда я стояла на стреме, а она снимала с фасада городской мэрии американский флаг, чтобы заменить его другим – с надписью «ФАШИСТЫ».

– Мы думали, ты поможешь нам в нашем деле! – прошептала я. – А ты сюда приехала, чтобы отомстить?

– Месть не планируют, – возразила она.

– Планируют! Еще как планируют! – в отчаянии воскликнула я. – Это запланированный акт мести.

– Для тебя возможно. Но лично я мщу спонтанно.

– Ты знала об этом холсте, когда предложила нам обратиться к нему за советом по поводу той страницы?

Она закрыла один глаз:

– Скажем так, предполагала. Ты же знаешь – одним ударом двух зайцев.

– Как же ты меня сейчас бесишь!

– Это справедливо, – прошептала она, – так ты поможешь мне или нет?

Я уже собиралась ответить отказом, но тут слово вставил Дэниэл.

– Я помогу, – сказал он, – почему бы и нет? Если этот парень такая скотина.

– О боже, – прошептала я, бросив через коридор взгляд на лестницу.

Дэниэл перекинул волосы через одно плечо и спокойно подошел к противоположному краю картины.

– Она висит на крючьях, – сказал он тете Моне, – чтобы снять ее, достаточно просто поднять наверх. На счет три…

Соревнуясь друг с другом в кряхтении, они подняли холст и сняли его с крючьев. Затем шепотом заспорили о том, как его лучше вынести из комнаты. Даже я и то поняла, что его придется повернуть боком. После этого я оставила надежду не замарать руки. Поэтому я помогла им наклонить полотно и направляла их действия, пока они вытаскивали его из комнаты. Оно едва влезло в дверной проем. Перевалить его через перила лестницы и опустить на один лестничный пролет оказалось еще мудренее. Но нам это удалось.

Когда мы уже перетаскивали ее через последнюю ступеньку, меня напугал негромкий вскрик. Я повернулась и увидела домработницу, у которой в каждой руке была кипа полотенец.

– Что вы делаете? – спросила она, вытаращив глаза.

Однако ответа ждать не стала. Всего лишь обежала холст рысцой и крикнула в сторону лестницы:

– Мистер Шарки! Мистер Шарки!

– Вперед, вперед! – завопила тетя Мона.

Я придержала входную дверь, они с Дэниэлом вытащили картину на улицу, и мы втроем… нет, не побежали, это было бы преувеличением. Скорее быстро затрусили по причалу, пока не оказались у ее машины. Я выхватила ключи из блестящей сумочки, болтавшейся на руке у тети Моны, и открыла багажник джипа.

– Она туда не влезет! – сказала я.

– Надо опустить задние сиденья, – ответила она, – тогда влезет. Я именно так и везла ее в галерею.

– Мона! – донесся до нас откуда-то сверху чей-то рев.

Мы подняли глаза и увидели Шарковски, перегнувшегося через свои стеклянные перила в развевавшемся на ветру кимоно.

– Немедленно верни, Мона! – вопил он.

– Да пошел ты, ворье! – заорала она. – Я сначала расскажу каждому художнику в Сиэтле, какая ты лживая змеюка, а потом подам в суд и стребую те деньги, которые ты мне остался должен!

На нас смотрели несколько человек: парень на велосипеде, старик из окна и женщина – по всей видимости массажистка Шарковски, которая в этот момент как раз выходила из машины. Им было настолько некомфортно из-за происходящей сцены, что ни один из них не глядел нам в лицо. Что, собственно, играло нам на руку.

Я сложила задние сиденья и помогла Дэниэлу с Моной засунуть огромный холст в джип. Оно на добрый фут осталось торчать снаружи.

– Без паники! – сказала нам она.

А потом, как и положено человеку, опытному в обращении с крупногабаритными произведениями искусства, по-быстрому закрепила картину упругим тросом, валявшимся в багажнике. Запоздало осознав, что Дэниэлу теперь сесть некуда, мы все скопом в паническом волнении набились на переднее сиденье: тетя Мона – за руль, он – на место пассажира, я – ему на коленки.

Балансируя в таком положении, я сначала старалась сделаться маленькой и незаметной, но вот тетя Мона рванула с парковки, и Дэниэл крепче прижал меня к себе.

– Змеюка! – завопила тетя Мона на Шарковски, который ковылял по причалу, изрыгая в ее адрес ругательства.

С подъездной дорожки она ринулась, как летучая мышь из ада, и последним, что мне запомнилось, была его небогатая шевелюра, которую трепал ветер.

Тетя Мона вскинула руки:

– Все, я отомстила!

– Поверить не могу, что мы только что это сделали! – пробормотала я.

Дэниэл отбил Моне «пять», и на миг машину затопила волна диких эмоций. Но если Мона в основном радовалась и праздновала победу, то я больше злилась и никак не могла оправиться от замешательства. Я рассказала ей о нашем с Дэниэлом разговоре в мини-вэне прошлой ночью, поэтому она знала, что наши отношения движутся вперед черепашьими шагами. Подобная выходка казалась мне возмутительной и эгоистичной, и я не могла поверить, что она вела себя так, будто это был суперприкольный способ провести день. Для подобных трюков Мона казалась мне староватой. Это было унизительно.

Но ничего такого я не сказала. Только не в присутствии Дэниэла. Если честно, то на него я тоже немного злилась по той простой причине, что он выглядел на седьмом небе от счастья оттого, что стал соучастником ее преступления.

Мне точно не хотелось, чтобы сегодня все так вышло.

Когда мы подъехали к ресторанчику, весь адреналин из салона автомобиля уже выветрился. Тетя Мона предприняла робкую попытку принести нам извинения, но Дэниэл их принимать не пожелал. Сказал, что мы «повеселились». А когда она остановилась на обочине и позвонила подруге-художнице похвастаться своими подвигами, мы с Дэниэлом вышли из машины и встали на тротуаре, чтобы поговорить.

– Извини, мне жаль, что все так получилось, – сказала я, когда захлопнула дверцу и убедилась, что Мона нас не слышит.

– Не надо ни за что извиняться. Нет, я серьезно. Это было неожиданно, а твоя крестная вообще безбашенная.

– Типа того, – тихо ответила я.

Он весело мне улыбнулся:

– Да все нормально. Серьезно тебе говорю.

– Я просто… даже не знаю. Все вышло совсем не так, как я хотела. Извини, что я не сказала, что она поедет с нами. И за эти ее идиотские интриги тоже извини. В довершение всего о той странице мы так ничего особо и не узнали.

– Да хватит тебе извиняться, все нормально, – сказал он и слегка прикоснулся к моей ладони пальцами.

– Ты уверен?

– Абсолютно. Да и потом, какую-то инфу о той бумаге мы все же получили. Теперь у нас есть аббревиатура украинской компании и мы знаем должность Иванова.

– А как насчет адреса, который Шарки перевел, когда мы были на крыше? Когда он его прочел, я видела, как ты попытался отыскать его с помощью телефона.

– Его попросту не существует, – сказал Дэниэл и покачал головой, – я тебе потом его перешлю, да и сам попытаюсь еще раз, но на карте он не отображается.

– Может, здесь замешан какой-нибудь черный рынок?

Он кивнул, рассеянно почесал руку и посмотрел в окно на тетю Мону:

– Слушай, а как насчет того, о чем мы говорили раньше… Пообедаем завтра вместе перед работой?

О-хо-хо. О чем он все же хотел поговорить со мной наедине?

– У тебя есть на примете конкретное местечко? – спросила я.

– Ты суши любишь?

– Суши?

– Блюдо моих соплеменников, – пошутил он, – рыбно-рисовое блаженство с добавкой водорослей нори.

– Не уверена, что мне когда-либо приходилось есть настоящие суши, но роллы «Калифорния» мне нравятся. Да и рыбу я тоже люблю.

– Неплохо для начала, – сказал он. – Я знаю одно заведение, которое придется тебе по душе. Обещаю. Заодно там можно будет поговорить. Обо всем.

Обо всем. Проблема лишь в том, что я толком не знала, что именно он имел в виду.

Но не думала, что о странице, оставленной в отеле Рэймондом Дарке.

19

«Доверие, Джонс, очень трудно завоевать и проще простого потерять, к нему нельзя относиться легкомысленно».

Старший инспектор Том Барнаби, «Убийства в Мидсомере» (2007)

Дэниэл прислал мне сообщением инструкцию, как добраться до небольшой треугольной площади к югу от Денни Вей, неподалеку от статуи Сиэтлского вождя, поэтому на следующий день перед работой я, профланировав мимо толпы служащих компании «Амазон» с голубыми беджиками на груди, слишком далеко отбившихся от своего корпоративного кампуса, явилась туда с ним пообедать.

Над моей головой бежал монорельс, а буквально в паре кварталов отсюда вездесущая Космическая Игла отбрасывала на лабиринт улиц длинную тень.

Я сошла с городского автобуса и в нескольких шагах увидела Дэниэла, который стоял, засунув в карманы руки.

– Должно быть, это сердцевина города, – пошутила я.

– Я слышал, если встать у бюста Сиэтлского вождя и трижды произнести слово «наркодилер», то явится дух Курта Кобейна.

– Что ты говоришь!

Он улыбнулся мне слабой, беззащитной, полной надежды улыбкой, от вида которой у меня в груди вспорхнул целый рой трепетно-нервных бабочек.

У нас все хорошо? Или все же нет? Он явно позвал меня сюда не для того, чтобы обсуждать наше расследование. Может, собирался рассказать о глупости, которую совершил в старших классах школы? Или, может, изменил мнение о вчерашнем мероприятии под названием «хватай-беги» с участием тети Моны и решил, что с моей шизанутой семейкой ему не справиться?

Чтобы разгадать его намерения, я стала с величайшим тщанием наблюдать за невербальным языком его тела. Он засунул в карманы руки. Что бы это могло значить? Может, он нервничал, собираясь сказать мне, что нам надо остыть?

Нет, с моей стороны это конечно же была паранойя. Просто он казался… каким-то другим. Напряженным.

По Денни Вей уносились прочь останки часа пик. Мы молча прошли под выстроившимися вдоль площади деревьями, пересекли дорогу, зашагали по тротуару мимо череды непритязательных ресторанчиков и остановились у двери с вывеской «СУШИ ТИЛИКУМ».

Ресторан оказался простенький и уютный. По периметру стояло несколько столов, но мое внимание привлекла открытая кухня посередине. Там за квадратной деревянной стойкой двое поваров резали рыбу. А вдоль нее неспешным поездом мимо клиентов медленно скользил конвейер с блюдами.

– Кайтэн-дзуси[11], – объяснил Дэниэл, – пробовала когда-нибудь?

Я покачала головой.

– Порой конвейерные суши далеко не самые лучшие, потому как это главным образом фастфуд. Но здесь… пальчики оближешь. Я знаю хозяина.

Ну еще бы, как же ему не знать хозяина. Со всех четырех сторон стойки толпились посетители, в основном технари и юристы в костюмах. Мы сели на пару свободных стульев, и повар, японец лет двадцати, завидев моего спутника, широко улыбнулся.

– Привет, волшебник, – сказал он.

– Если из нас кто-то и волшебник, то это ты, – поправил его Дэниэл, – да и потом, не смущай меня в присутствии дамы.

– Я Майк, – сказал мне повар и поднял вверх острый нож.

Его голову покрывала красная бандана, усы были подкручены вверх а-ля Сальвадор Дали.

– Его, кстати, очень легко смутить, это я так, для протокола, – добавил он.

– Что верно, то верно, – с улыбкой ответил Дэниэл.

– Как Черри? – спросил повар.

Дэниэл потянулся к батарее китайских чашечек под конвейером, взял парочку, поставил одну передо мной и ответил:

– Немного для тебя старовата.

– У меня были и постарше. Впрочем, помоложе тоже, – сказал он и адресовал мне улыбку. – Сколько тебе лет?

– Вот так прямо при мне?

Дэниэл покачал головой, зачерпнул нашими чашечками немного какого-то зеленого порошка, повернулся и с видом заговорщика сказал:

– Ты его не слушай, Берди. Он только на слова горазд, а как до дела дойдет, так сразу в кусты. И суши у него выходят на редкость дерьмовые.

Повар показал на Дэниэла кончиком своего ножа:

– А вот за эти слова, Аоки, можно и схлопотать.

– Ладно. Если честно, то он в этом деле один из лучших, – сказал мне Дэниэл. – Раньше работал в «Широ’с», но в прошлом году открыл здесь собственное дело. А до всего этого жил напротив моей тетушки и вечно болтался без дела в компании моих кузенов. И всякие гнусные разговоры стал со мной водить, когда я был еще нежным мальчиком, смотревшим на мир широко открытыми глазами.

– Ага, а когда я учился в кулинарной школе, ты вечно тырил у меня деньги, как самый заправский карманник, – бросил в пику ему повар, – а ведь я откладывал их, чтобы попить пивка.

Дэниэл поднес мою чашку к торчавшему под конвейером крану и дернул за рычаг. Из него струей полился кипяток, завихрив порошок. А когда он поставил чашку обратно передо мной, над ней поплыл цветочный аромат зеленого чая.

– Я же не виноват, что ты был самой легкой добычей, – сказал он повару.

– Да таким, похоже, и остался. Сейчас нас хотя бы разделяет прилавок. Закажете что-нибудь особенное?

– Не-а. С нас будет достаточно и того, что в меню. А ты давай работай.

Повар кивнул, потянулся к конвейеру и протянул нам на продолговатых бамбуковых подносах теплые полотенца:

– Если что-то понадобится, дай мне знать.

Затем он оставил нас в покое, вернулся к гигантской рыбине с серой чешуей, которую до этого разделывал, и стал резать на кусочки розовую плоть.

– Это тунец, – сказал мне Дэниэл.

– У меня такое ощущение, что он все еще шевелится, – прошептала я, чувствуя себя в этой обстановке не в своей тарелке.

Здесь все странно выглядело и так же странно пахло. Рядом с блюдами на конвейере можно было увидеть небольшие бирки с надписями на двух языках, японском и английском. Окружение меня потрясло. Особенно если учесть, что я по-прежнему даже не догадывалась, зачем меня сюда позвал Дэниэл.

– Никогда не ела сырую рыбу, – сказала я ему.

– Может, тогда помаленьку начнем? – спросил Дэниэл, толкнул меня плечом и улыбнулся одними глазами.

– Давай, – ответила я, пытаясь развеять охватившую меня тревогу.

Он кивнул и принялся мне в подробностях объяснять предназначение всех этих бутылочек, баночек и крохотных тарелочек, стоявших перед нами. Куда класть палочки для суши. Чем отличаются роллы «нигири», «маки» и рожки «темаки». Затем поставил между нами небольшую подставку с соевым соусом, пастой васаби и кусочками маринованного имбиря, мы уставились на конвейер и смотрели на него до тех пор, пока он не увидел то, что я, по его мнению, должна была попробовать в первую очередь.

– Ролл с тунцом, – сказал он, снимая с ленты небольшую тарелку, – самый обычный, никаких изысков.

– Он что, сырой?

– Лучше считай его первой свежести, в смысле только что выловленным. Палочками для суши пользоваться умеешь?

– Вроде да.

Хотя в действительности мне до этого было ой как далеко.

– Лучше тогда давай пальцами. В этом ничего такого нет, так очень многие делают. Гляди!

Он вытер пальцы о теплое полотенце, которое нам дали, то же самое сделала и я. Затем намазал немного зеленой пасты васаби на два кусочка ролла с тунцом, показал мне, как макать его в соевый соус, и съел.

– Мм… – сказал он, работая челюстями. – Видишь? Давай попробуй.

Я набралась смелости и отправила кусочек ролла в рот. Он был… соленый. Даже очень соленый. А еще рыхлый. И…

– О боже, – прошептала я, когда на глаза навернулись слезы и жутко защипало в носу.

И что мне теперь делать – выплюнуть его или проглотить. А если я подавлюсь?

– Васаби, – со смехом произнес Дэниэл, – глотай, сейчас все пройдет. Запей чаем.

Чай оказался слишком горячим. Я чуть не обожгла язык. Но жуткое жжение в носу все же пошло на спад.

– Ну как?

– Я не почувствовала никакого вкуса.

– Тогда попробуй еще раз, – сказал он и посмотрел на меня взглядом, от которого в груди опять затрепетали крыльями тревожные бабочки. – Иногда со второго раза бывает лучше.

Я положила в рот второй кусочек, на этот раз уже без васаби. Вкус был… необычный, но хороший. Дэниэл снял с ленты конвейера еще несколько тарелочек – ролл с лососем, ролл с тунцом и приправами, «нигири» с креветками. Милые такие кусочки в обрамлении розовой или оранжевой икры. И не успела я даже ничего понять, как уже стала все это поглощать, причем, что бы ни пробовала, мне неизменно очень нравилось. Даже жжение пасты васаби и то теперь казалось приятным. До такой степени, что хотелось еще и еще.

За едой наш разговор перепрыгивал с одного на другое, но не прекращался ни на минуту. Мы беседовали о работе. Об осьминоге Октавии и местных защитниках животных. О карточных фокусах. О книгах. О холсте, который помогли стащить тете Моне. Ну и, как водится, о странице с фамилией Иванова. Ни он, ни я так и не смогли отыскать какой-либо информации о компании ЗАФЗ, название которой нам перевел Шарковски. Дэниэл даже предпринял попытку включить на своем ноутбуке кириллическую раскладку клавиатуры, тыкая вслепую в поисках символов, из которых состоял адрес… Ничего. Ноль. Шиш с маслом.

Наше расследование дела Рэймонда Дарке зашло в тупик.

Но несмотря на обманутые надежды, нам было приятно вот так сидеть, болтать обо всем понемногу и наслаждаться обществом друг друга. Соприкасаться плечами. Улыбаться. Словно у нас и в помине не было никаких проблем.

А в действительности – были они или нет?

Неужели Дэниэла до сих пор не отпустило напряжение?

– Вот видишь? – сказал мне он, когда из наших маленьких тарелок образовалась целая горка. – Я же говорил, что тебе понравится.

– И оказался прав, – согласилась я.

– Бывает.

Он улыбнулся, но какой-то нервной улыбкой, и в этот момент я нутром ощутила, что в нашей непринужденной болтовне наступил перелом.

После долгой паузы Дэниэл сказал:

– Ну хорошо. Я обещал рассказать тебе, о чем меня спрашивали ребята, когда мы пришли сыграть в «Клуэдо». Откладывать это и дальше, похоже, нет никакого смысла.

– Оно и правильно, – ответила я, уже успев запутаться в эмоциях.

Мне стало легче, что он не сказал что-то типа «давай все это дело прекращать», но при этом было не под силу игнорировать чувство под ложечкой. Тот странный, зудящий трепет, который наступает в момент, когда тебе несомненно предстоит услышать что-то плохое, но ты еще не знаешь насколько, и все эти возможности, что мелькают у тебя в голове, намного хуже самой правды.

Дэниэл вытащил телефон и стал в нем что-то искать. А когда нашел, протянул мне.

На экране высветилась полуторагодичной давности статья из «Сиэтл Таймс» под заголовком «ПРОБЛЕМА САМОУБИЙСТВ СРЕДИ УЧАЩИХСЯ ШТАТА ВАШИНГТОН СТАНОВИТСЯ ВСЕ АКТУАЛЬНЕЕ».

В ее первом параграфе говорилось о старшекласснике из Гарфилда, который принял чрезмерную дозу лекарств и был обнаружен уборщиком в библиотеке. Уборщик услышал подозрительный шум: юноша, проглотивший огромное количество антидепрессанта флуоксетин, опрокинул бюст Шекспира. И без постороннего вмешательства наверняка бы умер. А так его лишь отвезли в местную больницу, и теперь он «проходит курс реабилитации дома с близкими».

– Это был я, – тихо молвил Дэниэл. – А уборщик – тот самый Джозеф, которого ты теперь знаешь по работе. За год до этого он закончил школу, правда другую, и только-только стал работать в Гарфилде. В статье написана правда – не найди он меня тогда, я бы умер.

У меня внутри все сжалось от ужаса.

Да это же…

Такого я не ожидала.

Половина моих мыслей понеслись вперед, пытаясь сопоставить этот факт с тем, что я знала о Дэниэле, отматывая назад и вновь проигрывая фрагменты разговоров. Когда я пыталась отыскать в Интернете сведения о нем, ничего такого мне не попадалось. Оно и неудивительно, ведь в статье лишь говорилось о несовершеннолетнем, но имя его не называлось. И аккаунты в социальных сетях подобного рода сведениями украшать тоже не будешь.

Я не могла найти слов.

– Это случилось когда я перешел в последний класс, – объяснил он, – тем летом я оглох на одно ухо и из-за этого в начале учебного года пропустил немало занятий. Меня одолела жуткая депрессия, мама испугалась, и по ее настоянию мы отправились к нашему семейному врачу. А он, вместо того чтобы направить меня к специалисту, попросту выписал антидепрессант и отправил восвояси. Чтобы был результат, антидепрессантам требуется время. Тогда я этого не понимал… Злился, считал себя ущербным и, вероятно, подумал… что сделать уже ничего нельзя. – Он поерзал на стуле и прочистил горло. – У меня было ощущение, что я живу в каком-то пузыре, который сжимается все больше и больше. И мне стало лучше только после того, как я начал посещать психолога.

– Так вот что за ежемесячная встреча, которую тебе нельзя пропускать… – прошептала я.

Он медленно кивнул и несколько раз потер подушечками ладоней бедра, будто набираясь храбрости продолжить разговор.

– Перед этим… я никак не мог смириться с потерей слуха, срывал злобу на учителях, постоянно оставался после уроков в качестве наказания, потом во второй раз сдал тест на проверку академических способностей и опять получил ужасные оценки. – Он украдкой бросил на меня взгляд, быстро моргнул, однако в глаза так и не посмотрел. – Сейчас все это звучит неубедительно, но тогда… Я оказался в нехорошем месте… душевно. Провалился в черную дыру. Человеку, ни разу не пребывавшему в таком состоянии духа, это объяснить трудно. Не знаю… С моей стороны это не был крик о помощи или что-то в этом роде. Я действительно был убежден, что хочу умереть.

Проживи я даже миллион лет, ни за что бы ни о чем подобном не догадалась. Он казался таким счастливым. Был так общителен. Из него ключом била жизнь…

И вместе с тем он что-то скрывал. Я вспомнила, как искала его пост на сайте «Ищу человека» и наткнулась на профиль в социальной сети с подписью: «Хватит спрашивать меня, в порядке я или нет». Вспомнила, как он небрежно назвал себя человеком, «несколько склонным к депрессии», когда говорил о музыке Дэвида Боуи. Как рассказывал об инциденте с трюком Гудини, когда мы играли в «Правду или ложь», и как я тогда чувствовала, что он что-то недоговаривает. Его ежемесячные встречи, которые ни в коем разе нельзя было пропускать… и то, что случилось во время игры в «Клуэдо».

– Те ребята из твоей школы, – сказала я, – имели в виду это?

Он кивнул:

– О том моем поступке судачат все кому не лень. И чем больше говорят, тем больше бреда появляется в их историях. Я превратился в страшилку. До меня как-то дошел слух, что на самом деле я перерезал себе вены, потом долго истекал кровью… и если присмотреться к полу в определенном месте, можно до сих пор увидеть пятно.

Я застонала – не без некоторого ужаса – и почувствовала, как рядом с моим стулом он нервно трясет ногой.

– Так или иначе, я не хочу, чтобы ты жалела меня, – сказал он, – моя жизнь постепенно налаживается. Мы с мамой переехали и теперь живем вместе с ее родителями. Она нашла мне хорошего врача. Мне пришлось перепробовать еще несколько препаратов перед тем, как найти тот, который мне помог. Иными словами, это долгий процесс. По сравнению с тем, что со мной тогда было, я чувствую себя в миллиард раз лучше, но при этом… не хочу вновь оказаться в депрессии. И поэтому раз в месяц хожу к доктору Санчес, просто для гарантии, чтобы ситуация и далее оставалась стабильной.

– Это твой врач?

– Ну да. Просто… – начал он, но тут же застыл в нерешительности, пытаясь подобрать правильные слова. – Я знаю, мне предстоит пройти долгий путь. Мне не нужно, чтобы ты меня спасала или что-то вроде этого. Мне и правда уже намного лучше. Но это часть моего прошлого, и я не могу вычеркнуть ее из своей жизни. Хотя однажды подумал, что мне это удастся. В тот первый вечер в ресторанчике. Ты меня не знала, и это давало мне ощущение свободы. На какой-то момент я стал совсем другим человеком. Мне не нужно было говорить ни об ухе, ни о совершенной когда-то дерьмовой глупости. Передо мной сидела прекрасная девушка с убийственно красивыми глазами и смеялась над моими шутками, девушка, которой я нравился…

«Ты и сейчас мне нравишься», – хотела сказать ему я, но слова застряли в горле.

– Мне было здорово вести себя так, повинуясь лишь инстинкту, и просто… жить. А потом ты пришла работать в отель, и все неожиданно стало неизмеримо больше.

– Судьба, – сказала я.

У него смягчился взгляд.

– Судьба. Ты настолько меня взволновала и взбудоражила, что я все забыл. Даже не то что забыл… Не знаю. Скорее сказал себе, что это больше не важно, что это осталось в прошлом, что теперь мне намного лучше и я в порядке. – Он вздохнул. – Помнишь тех ребят на игре в «Клуэдо»? Увидев их, я понял, что мне от этого никуда не деться. В жизни всегда будут те, кто знал меня до тех событий, и некоторые из них, такие как Джозеф, будут супер.

Я подумала о Джозефе, который стоял на часах и приглядывал за входом в отель. А может, заодно и за Дэниэлом…

– Так вот как вы с ним познакомились… – сказала я.

– Да, хотя это довольно странный способ подружиться. Джозеф постоянно оставался на связи и узнавал, как я. А после того, как нашел работу в отеле, узнал о еще одной свободной вакансии и замолвил за меня словечко.

Я опять умолкла, переваривая все, что он мне сказал.

Повар Майк веселил клиентов по ту сторону стойки, показывая им голову только что разделанного тунца. Я сделала вид, что рассеянно за ним наблюдаю, но помимо своей воли после всех этих слов о том, что они вместе выросли, задумалась…

– Да, Майк тоже знает, – тихо произнес Дэниэл, прочтя вопрос на моем лице, – и не делает из этой истории ничего особенного. Но хотя очень многие меня понимают, немало и таких, кто относится к ней совсем иначе. Есть такие, кто говорит за моей спиной всякие гадости, обзывает слабаком и все такое прочее. Некоторые школьные друзья отдалились от меня только потому, что и сами едва держатся на плаву, и если они попытаются помочь кому-то еще, тут же пойдут ко дну. Еще есть энтузиасты, в восторге наблюдающие за скандалом, но только со стороны.

– Типа ребят, которых мы встретили, когда играли в «Клуэдо»? – спросила я.

– Совершенно верно. – Он улыбнулся натянутой, невеселой улыбкой. – Та история просто… всегда рядом со мной, так или иначе. Я прошел через все до единого чувства – вину, отрицание, сожаление, стыд. Чаще всего мне попросту хочется забыть, что в моей жизни когда-то было что-то подобное, и, черт возьми, двинуться дальше. Но мне постоянно об этом напоминают. Порой меня чересчур стремится опекать мама, опасаясь, что такое может повториться, и тогда мне приходится иметь дело с ней. Я знаю, что именно ей причинил больше всех боли, знаю, что она старается изо всех сил, но тем самым делает только хуже. У меня даже нет возможности запереть дверь комнаты на ключ, потому как она тут же ее выломает из страха, что я попытаюсь сделать это еще раз. В последнее время она немного успокоилась, но порой все же сходит с ума, если не может сию же минуту связаться со мной.

Судя по всему, примерно так же вела себя со мной бабушка. Это у нас, надо полагать, общее.

Он сел обратно на стул, сложил на груди руки и вздохнул:

– Похоже, я вывалил на тебя целый ворох сведений.

– Да, это было неожиданно.

На самом деле очень даже неожиданно, но я этого не сказала, не желая ставить его в неловкое положение только потому, что он мне все рассказал.

– Думаю… – начал он, замялся и предпринял еще одну попытку. – Думаю, я просто решил выложить все начистоту. Тебе это неприятно?

– Нет, – прозвучал мой решительный протест, – прости, но я потрясена. Пытаюсь переварить услышанное. Но при этом рада, что ты обо всем мне рассказал.

Звучало, пожалуй, неправильно?

– То есть не то чтобы рада…

О боже. Я выгляжу идиоткой. Ну почему все так непросто?

– Я понимаю… – ответил он, – и лишь хочу сказать… Не думай, будто я все время борюсь или что-то в этом роде. Попросту делаю все возможное, чтобы больше не соскользнуть в ту черную дыру, и сегодня, по правде говоря, нахожусь в состоянии гораздо лучшем, чем два года назад. В тысячу раз лучшем. Так что тебе не надо нянчиться с моими чувствами. – Он почесал затылок. Дернул себя за ухо. Тяжело вздохнул. – Я… не умею обо всем этом хорошо говорить. Не знаю… Думаю, больше всего я сейчас боюсь, что ты станешь смотреть на меня как-то иначе и видеть вместо меня только депрессию. Трудно поддерживать отношения с человеком, который тащит за собой такой мрачный багаж.

Я беспечно фыркнула, но какая-то частичка моего естества задалась вопросом, удастся ли и правда их поддерживать. Это была ужасная мысль. Почему я вообще об этом подумала?

– Уж поверь мне. Я это знаю по собственному опыту. И просто пытаюсь тебя защитить. И чем больше к тебе привязываюсь, тем мне будет больнее, если ты решишь, что не в состоянии со мной справиться.

Я повернула голову и посмотрела на него:

– Зачем ты мне это говоришь?

– Предлагаю выход из трудной ситуации. Если положение дел тебя пугает, если ты боишься не справиться, я пойму.

– Дэниэл…

Он поднял руку:

– Не надо сейчас ничего говорить. Перед тем как что-то решать, как минимум подумай о том, что я тебе сказал, ночку поспи и… утро вечера мудренее. Посмотри, что будешь думать об этом после выходных. Договорились?

Он посмотрел на меня, я подняла глаза и вгляделась в его лицо. Он говорил серьезно.

– Если решишь, что это не для тебя, и захочешь поставить точку, просто пришли сообщение, – сказал он, – так будет лучше. На работе мы будем поддерживать сугубо профессиональные отношения, так что об этом не беспокойся. Я не буду тебя напрягать.

В ресторан вошла пара болтливых клиентов, плюхнувшихся на стулья рядом со мной и тем самым вторгшихся в наше личное пространство. Но это не имело никакого значения, потому что я не могла найти слов. Грудь болела, в горле застрял ком, грозивший вот-вот меня задушить. Он что, предлагал мне забить на наши отношения? Внешне выглядело именно так. Мне было больно, я не знала, что и думать, хотя я и понимала, что веду себя эгоистично, так как не мне сейчас пришлось рассказывать про попытку самоубийства.

Из ресторана мы вышли вместе молча и на автобусе поехали в центр на работу. Когда первоначальный шок прошел, мне захотелось его обнять. И прижать к себе. Прикоснуться к его руке. Сделать хоть что-то. Дать ему понять, что я благодарна за доверие ко мне, позволившее ему всем со мной поделиться, но не знала, как это сказать, особенно в общественном месте и в окружении незнакомых людей. Поэтому не сделала ровным счетом ничего. И ничего не сказала. Держала себя в узде, как ходячий, говорящий робот с холодным механическим сердцем. Всю дорогу в отель, а потом и во время смены старалась ни о чем таком не думать. Убеждала себя, что это ерунда. Притворно улыбалась, притворно кивала, притворно отработала ночь, как и подобает профессионалу. И только когда вернулась домой, мое механическое сердце дало сбой и развалилось на запчасти.

Причем я даже не могла сказать почему. Просто была потрясена и очень расстроилась. В моем представлении Дэниэл был сродни солнечному свету. Именно таким он показался мне в момент нашей первой встречи в ресторанчике. Но за внешним фасадом оказалось серое небо и дождь. От трезвого осознания того, что он так страдал и боролся, мое сердце разрывалось на мелкие кусочки снова и снова. Я плакала и плакала до тех пор, пока не выплакала все слезы.

Мне пришлось потерять маму.

Мне пришлось потерять бабушку.

Возможность потерять кого-то еще меня пугала.

Может, даже слишком пугала.

От осознания всего этого я чувствовала себя так, будто меня сбили с ног и я упала, расплескав все свои эмоции. Теперь мне предстояло самое трудное – поднять все эти фрагменты, рассортировать и вернуть на прежнее место.

20

«Да, люди такие. Всегда найдут, чем меня удивить».

Старший инспектор Джон Лютер, «Лютер» (2010)

Уснуть в то утро я не смогла. В смысле, по-настоящему. И вряд ли смогла бы сказать, что же, собственно, стало причиной этой бессонницы – то ли я так расстроилась от откровений Дэниэла, то ли усугубились мои привычные проблемы со сном. А может, и то и другое. Наконец около полудня мне волей-неволей пришлось сесть в постели – к этому меня побудил громкий стук, донесшийся из-за двери спальни. Ориентируясь по звуку, я вышла из комнаты и увидела в коридоре второго этажа дедушку Хьюго, который в этот момент вытаскивал из шкафа старый чемодан.

– Ты чего? – зевая, спросила я.

Он оперся на свою палку для ходьбы и улыбнулся:

– Прости, не хотел тебя разбудить.

– Ерунда, я все равно почти не спала. Зачем тебе понадобилась эта рухлядь?

– Собираюсь смотаться в Каньон Якима Ривер. Сестра Кэсса купила неподалеку от Элленсбурга лачугу и попросила меня половить нахлыстом рыбу.

– Чего? – удивленно спросила я. – Половить рыбу нахлыстом?

– Ну да, радужную форель. Ты не видела мою удочку? Ту, что поменьше?

– На чердаке. Я сейчас ее принесу. Когда и на сколько ты уезжаешь?

– На две недели.

– Тебя не будет две недели?

– Собираюсь на две. Если не будет клевать, вернусь раньше. Уезжаю через два часа.

– Что? – Мне показалось, что я не расслышала.

– Я узнал об этом в самую последнюю минуту.

Дедушка почесал затылок, будто смущался, как делал частенько, когда я была младше, а он не знал, как вести себя со мной, совершенно незнакомым ему человеком, который приехал жить в его доме.

– Кэсс, правда, сказал мне еще несколько дней назад, в то утро, когда наведался в теплицу. Я ответил отказом. Ты только-только начала работать, и мне казалось, что уехать означает бросить тебя. Но ты, похоже, прекрасно втянулась в рабочий график, поэтому утром я проснулся и подумал: и какого черта мне здесь сидеть?

– Ты уезжаешь? – повторила я, все еще не в состоянии до конца стряхнуть с себя сон.

– Если не хочешь, я могу позвонить и отказаться. Это не…

– Да нет, ты не думай, со мной все будет в порядке. Конечно же езжай.

– Ты уверена? Элеанор всегда помогала мне принимать решения, – сказал он, и между его бровей залегла складка. – А сейчас в моей жизни сплошная кутерьма.

– Конечно, уверена. Ты в моем возрасте уже пошел служить в Береговую охрану. Думаю, несколько дней я вполне смогу справиться сама.

Наверное. Мне еще никогда не приходилось оставаться одной так надолго. Когда он уезжал куда-нибудь с Кэссом, рядом со мной всегда оставалась бабушка, а когда она отправлялась проведать родных на север, приглядывал уже он.

– Это всего в паре часов езды отсюда, – сказал он, поправляя подтяжки, – поэтому в экстренном случае я смогу тут же вернуться. Но о тебе обещала заботиться Мона, она проследит, чтобы ты хотя бы питалась.

Знай он, какой фокус мы провернули в доме у Шаровски, он бы не стал говорить о ней с таким пиететом, будто об ангеле-хранителе. Но этого я ему не сказала.

– Если тебе так будет удобнее, на время моего отсутствия можешь пожить у Моны, – сказал он.

Ух ты. Когда-то мне, чтобы сходить к Моне, приходилось жуть как воевать с ним и бабушкой. Поэтому теперь было странно слышать это предложение, сделанное им мимоходом.

– Мне восемнадцать лет, дедушка, я не ребенок.

Он улыбнулся и ответил:

– Если бы я считал тебя ребенком, Берди, то не уехал бы.

– Кто повезет тебя в каньон Якима?

– Кэсс.

Да, однорукий за рулем и то лучше дедушки. Поездки на дальние расстояния и нарколепсия представляли собой поистине убойную парочку.

– Как ты вообще? – спросил он. – На работе все в порядке? И как у тебя дела с этим парнем, с которым вы вместе работаете?

– Его зовут Дэниэл.

– Я помню, – сказал он и подмигнул. – Моне он нравится. Давай-ка ты как-нибудь пригласишь его к нам и познакомишь с твоим замечательным дедушкой.

– Может, и приглашу, когда ты вернешься.

Если он, конечно, еще будет маячить на моем горизонте. Когда в голове вновь пронеслись фрагменты нашего разговора за обедом в суши-ресторанчике, у меня внутри все сжалось.

– У тебя точно все в порядке? – спросил дедушка. – Или все же нет?

Я протянула ему палку, подняла чемодан и направилась в его комнату.

– Вот скажи мне, если человек признается тебе, причем не обязательно в чем-то плохом… – начала я, старательно избегая упоминать что-либо из рассказа Дэниэла и поэтому пытаясь подобрать правильные слова. – Если тебе от этого станет тяжело, если с этим откровением будет трудно смириться, хотя и не совсем понятно почему… как ты поступишь?

– Все зависит от того, что это за откровение.

– Скажем так, совсем не из той категории, когда все думали, что видят перед собой обожающего изысканный стол и вроде как цивилизованного психиатра, а потом вдруг поняли, что это не кто иной, как Ганнибал Лектер.

– Значит, о маньяке-людоеде речь не идет.

– Никоим образом, – ответила я и слегка улыбнулась, – здесь скорее… ты думаешь, что жизнь прекрасна, а потом тебе рассказывают одну историю из прошлого, и теперь ты не уверен, что справишься с таким грузом.

– Никто не совершенен, Берди.

– Знаю.

– И когда ты возводишь кого-нибудь в ранг недосягаемого идеала, в итоге все только проигрывают. Это как раз то, чего никогда не понимала твоя бабушка. Если ты судишь людей несправедливо, то это характеризует не их, а тебя. В итоге всех ждут одни лишь разочарования.

– Я никого не сужу. Просто в тупике и не знаю, что делать.

А еще меня немного обуял страх оттого, что я не чувствовала в себе достаточно сил справиться с эмоциональными проблемами Дэниэла.

– Большинство людей просто живут своей жизнью, стараясь кто как может. Принимать окружающих такими, какие они есть, тяжело, но в долгосрочной перспективе это гораздо лучше, чем сидеть и ждать, когда они станут теми, кем им быть попросту не дано.

Я сомневалась, что он уловил ход моих мыслей, но и рассказывать ему все до конца тоже не хотела.

– Все будет хорошо, – с убежденностью в голосе сказал он, словно не слышал ни слова из того, что я говорила, и только сейчас решил, что съездить на рыбалку отличная идея. – Если нащупаешь какие-нибудь следы в деле Рэймонда Дарке, пока меня не будет, пришли сообщение.

Я пообещала так и сделать.

Поднимаясь по лестнице на чердак за рыболовными снастями, я поразмыслила над его словами и поняла, что он был прав в одном: ожидать, что Дэниэл станет волшебным мальчиком, лучащимся солнечным светом, было нечестно по отношению как к нему, так и к самой себе.

Может, надо просто надеть шляпу сыщика и обмозговать все это логически?

Дело совсем не в том, что попытка самоубийства Дэниэла и его борьба с депрессией повергли меня в шок. Я нервничала по другой причине – он хоть и сказал, что его не надо спасать, но все же упомянул тех, кто бросил его, не в состоянии тащить на себе такое бремя. И даже не попытался выдать это за мелочь и ерунду. Для него это было важно, и он прекрасно это сознавал, когда рассказывал мне, – важно до такой степени, что в ночь после «Клуэдо» даже не смог со мной ничем поделиться. Важно настолько, что он даже дал мне возможность поставить в наших отношениях точку и попросил прислать сообщение, если у меня отпадет желание их продолжать.

Ему требовался человек, способный в трудную минуту послужить опорой.

Разве я могла ему это дать? Могла взять на себя обязательство стать для него нерушимой скалой, если раньше у меня никогда не было настоящих отношений? Я даже не могла долго ни с кем дружить, и после смерти мамы близких друзей у меня не было. В довершение всего я даже не знала ни одного человека, чьи отношения с противоположным полом можно было бы назвать нормальными. Мама встречалась с кучей парней, которых я почти никогда не видела. Амурный список Моны был не столь обширен, но ни один из ее ухажеров надолго не задерживался, если не считать этого идиота Леона Снодграсса, превратившего мое существование в сплошную муку. Даже дедушка с бабушкой, когда она еще была жива, казалось, лишь терпели друг друга, но не более того. У него были работа и увлечения, она же занимала себя тем, что беспощадно контролировала каждый аспект моей жизни.

А если я подведу Дэниэла? Если не найду нужных слов, если ему опять придется бороться? Я боялась оказаться для него недостаточно сильной. Недостаточно веселой. Да и вообще, что меня ему будет… мало. Что, если из-за моей неспособности помочь он опять провалится в черную дыру? Что, если опять попытается причинить себе вред и рядом не окажется никого, чтобы его остановить?

Я могла потерять его, как теряла всех в этой жизни.

И это меня пугало.

Мне приходилось прилагать массу усилий, чтобы мои мысли не затмил иррациональный страх. Может, я просто забегала вперед со всеми этими «а что, если…», которых боялась в будущем. У нас ведь свидание-то было только одно. Это если не считать расследования. И секса.

В десяти шагах позади нас во тьме постоянно присутствовала недосказанность.

Да, мы конечно же немного поговорили обо всем в Керри-Парке, но какой урок из этого извлекли? Пришли к выводу, что совершили ошибку? Что у нас проблемы с общением? Дэниэл, похоже, считал, что мы можем начать все по новой, но что, если мы с ним немного повстречаемся, а потом выясним, что попросту не подходим друг другу в постели? Разве такого не бывает?

Обычно в роли моего эксперта-советника по подобным вопросам выступала тетя Мона, но когда я отправила ей сообщение об отъезде дедушки, в надежде забежать к ней и обсудить все проблемы, ворочавшиеся у меня в голове, она ответила, что как раз проводит напряженную встречу с адвокатом, и пообещала перезвонить позже. Если ей придется отвечать за кражу того полотна… Я попросту не могла разруливать сейчас ее проблемы. У меня и без того было о чем волноваться.

Мне очень хотелось услышать от кого-нибудь совет о том, что делать с Дэниэлом. А еще хотелось во что-нибудь верить, чтобы попытаться увидеть знак. В судьбу. В Бога. В себя. В Элвиса.

В Элвиса. Я громко расхохоталась.

Как смешно.

Но что мне, собственно, было терять?

Покопавшись в ящичке стола, я нашла то, что искала: карточку, которую получила в магазинчике магических товаров, когда была там с Дэниэлом. Ту самую, которую механический прорицатель обещал выдать за цент, но обещание так и не сдержал.

Я вижу, тебя ждет шанс встретить чернявого незнакомца, который откроет тебе великие тайны. Если ты с ним скооперируешься, в будущем тебя ждет лихое, волнующее приключение. Но берегись опасных ловушек – они могут все погубить. Чтобы с честью преодолеть все трудности, понадобятся решимость и холодная голова. В великих начинаниях достойно даже проиграть, потому как через противостояние друг другу вы вместе придете к взаимопониманию.

Не самый точный совет, но, пожалуй, и не худший. Я засунула карточку механического прорицателя в уголок зеркала над туалетным столиком. В голове беспорядочно проносились мысли, жужжа и кружа, как отбившиеся от улья пчелы. И в этот момент я кое-что поняла: именно Дэниэл в такой короткий срок позволил мне почувствовать свою значимость. И отказываться от этого мне совсем не хотелось.

21

«Мы все стараемся забыть то, что причиняет нам боль. Порой это единственный способ жить дальше».

Инспектор Уильям Монк, «Смерть внезапна и страшна» (2010)

Нужный проход в аптеке я дважды обошла стороной. В первый раз какая-то болтливая мамаша глазела на витрины и одновременно разговаривала по телефону, а за ней с воплями носился карапуз. Во второй раз там был мужчина. Я подождала, пока он не уйдет, и ринулась в проход.

Глаза стали вглядываться в цветные коробочки на полках.

Пламенный лед. Пупырышки. Удовольствие. Особое удовольствие. Нагота. Вторая кожа. Натуральная овчина. Идеальное соответствие. Наслаждение. Колосс длительности. Глайдер. Безопасный секс. Тройная безопасность. Доспехи богов.

– Боже праведный, – прошептала я.

Ну почему, почему их такой огромный выбор? Причем на доброй половине – зловещие предупреждения о возможных аллергических реакциях. МОЖЕТ ВЫЗЫВАТЬ РАЗДРАЖЕНИЕ И/ИЛИ ЖЖЕНИЕ. А еще В КАКИХ СЛУЧАЯХ ОБРАЩАТЬСЯ К ВРАЧУ. Наверное, это все ошибка. Наверняка ошибка. Пусть мне явится знак, что это все ужасная, невероятная ошибка. Чтобы купить их, надо было уехать куда-нибудь с острова. А если мне повстречается кто-то знакомый?

Надо успокоиться. Дедушка уехал на рыбалку час назад, поэтому с ним я точно не столкнусь. Все хорошо. Мне это под силу.

По проходу двигался еще один покупатель. Я отошла в сторонку и сделала вид, что разглядываю… тампоны. Какой ужас. Когда он прошел, я схватила первую попавшуюся коробочку. Она содержала в себе комплект из нескольких видов, но кричащих предупреждений на ней не оказалось. Уже неплохо. Я опрометью ринулась к кассе и, затаив дыхание, с грохотом поставила коробочку перед блондинкой в возрасте. Эх, надо было купить что-то еще, чтобы коробочка не восседала так подозрительно в гордом одиночестве на прилавке. Но теперь уже было слишком поздно, и кассирша, поднеся к ней сканер, подняла брови.

– Неплохой выбор, деточка, – сказала она.

Я ничего не ответила, молясь в душе, чтобы правительство не отслеживало мои покупки по банковской карте, о чем как-то говорила тетя Мона. Затем схватила небольшой пакетик и вылетела из аптеки на максимальной скорости, которую только смогли развить ноги.

Я чувствовала себя юной девушкой, избавленной от надзора родителей. В эту ночь не работала и при этом имела упаковку презервативов. Лучше жизни и не придумаешь.

Итак, испытание номер один позади.

Теперь испытание номер два.

Отыскать общину, о которой говорил Дэниэл, особого труда не составило. Но чтобы добраться туда, сначала на пароме, а потом на автобусе, пришлось поднапрячься – поездка заняла у меня пару часов. Оказавшись в восточном Сиэтле, я зашагала по серым улицам жилых кварталов под еще более серым небом. Мой путь лежал мимо домов, набитых жильцами, как сардинами в банке, мимо моря растрескавшихся подъездных дорожек, мимо синих мусорных контейнеров и деревянных заборчиков, огораживающих личное пространство. Однако в конце небольшого тупичка, за чьей-то личной дорожкой, я узрела небольшую парковку.

Нест. Гнездо. Территория совместного проживания.

Она приютилась на нескольких акрах зеленого пространства и, судя по виду, занимала промежуточное положение между скромным жильем и домами для представителей верхнего сегмента среднего класса. Большинство двухэтажных домов были выкрашены в яркие цвета. Они окружали кольцом более крупное строение, стоявшее посередине, – тот самый общий дом, о котором говорил Дэниэл. Парковка располагалась на участке перед ним. Я зашагала по ней, прошла мимо батареи почтовых ящиков и двинулась по широкой пешеходной дорожке, змеившейся меж домов. Территория отличалась роскошным ландшафтным дизайном, у общего дома виднелись обширный огород и детская площадка, набитая орущими ребятишками.

Вот так фланируя, я вдруг вспомнила, что не знаю, в каком доме живет семья Дэниэла. На каждом из них присутствовал номер, но, кроме красного силуэта лошади у чьей-то двери с надписью «Velkommen» да нескольких датских флагов, никаких указателей на фамилии нигде не было и в помине.

Над головой пролетел самолет, чуть не задевая деревья. Да, шумновато здесь у них. И ярко. Мимо пронеслась пара велосипедистов. А когда рев самолета стих, я вдруг поймала себя на мысли, что смотрю на седовласого старика в голубом берете и с румянцем на щеках.

– Вы, вероятно, заблудились, – с легким скандинавским акцентом сказал он и улыбнулся.

– Да, – согласилась я, – думаю, да. Это Гнездо?

Он утвердительно кивнул головой:

– Совершенно верно. Основано в 1972 году моими родителями. Идею территории совместного проживания они привезли из Дании. Каждому ребенку по сотне родителей – вот каков был их девиз. Сейчас здесь у нас двадцать восемь родителей плюс семнадцать бабушек и дедушек. Так что приблизительно столько и есть, – с улыбкой произнес он. – Меня зовут мистер Йессен, я старейшина общины. А вы? Тоже хотите здесь поселиться?

– Нет. По правде говоря, я кое-кого ищу. Семью Аоки.

– Ага, – ответил он, – будете брать у Черри частные уроки?

– Э-э-э…

– Но в журнале об этом нет никакой записи, – сказал он, и меж его бровей залегла глубокая складка.

– В журнале?

– Обычно Черри дает уроки в общем доме, но я почти уверен, что в комнате, которой она пользуется, намечается партия в бридж. Миссис Гриффит заболела, но игра, по всей видимости, все равно состоится. Впрочем, без нее даже лучше, потому как Боб в последнее время слишком уж любит с ней пофлиртовать.

Хм… Мистер Йессен явно был не прочь перемыть кости другим членам общины. Ну да ладно.

– Я слышал, вы пришли позаниматься у Черри? – послышался за моей спиной еще один мужской голос.

Я повернулась и увидела перед собой коренастого азиата с густой бородой, который бережно прижимал к груди железную миску с салатом и другой зеленью. На нем были джинсы, сандалии и небесно-голубая гавайская рубашка с вулканами и пальмами. К ременной петле на его брюках был пристегнут поводок, тянувшийся к самой огромной кошке, какую мне только приходилось видеть в жизни. Угрожающе огромной. Типа небольшого медвежонка.

– Джек, – сказал мистер Йессен, поправляя на голове берет, – эта девушка ищет вас.

– Меня? – спросил тот.

– Она пришла на урок к Черри, – объяснил мистер Йессен, – но комната в большом доме занята. Мы говорили об этом на прошлом собрании. Всегда надо записываться заранее. Я, конечно, не против, что Черри дает уроки, но…

– Я пришла не на урок, – в отчаянии перебила его я, – мне нужен Дэниэл.

Бородач бросил проницательный взгляд на цветок у меня в волосах.

– Ага, – тихим, взволнованным голосом произнес он, – значит, ты она и есть. Та самая девушка.

Да?

– Нэнси Дрю.

– Берди Линдберг.

– Берди Линдберг, – прошептал мистер Йессен с таким видом, будто пытался что-то вспомнить.

– А вы… – обратилась я к бородачу.

Он выглядел моложе дедушки Хьюго. И явно был не такой старый, как мистер Йессен. Что это у него в ухе? Неужели пирсинг?

– Я его джиджи, – сказал он и приложил к сердцу руку.

– Джиджи… – с улыбкой ответила я. – Это означает дедушка.

Он улыбнулся, в точности как Дэниэл:

– Совершенно верно.

Исполинская кошка подняла в мою сторону голову и принюхалась. Она была больше многих собак, ее шею опоясывал безумно мягкий, как пух, воротник, пушистый хвост превосходил в длину мою руку.

– Это Черничка, – сказал мне он, – американская енотовая кошка. Пусть ее габариты не вводят тебя в заблуждение. На самом деле она у нас леди, очень даже нежная и ласковая.

С этими словами он бросил на мистера Йессена колючий взгляд.

– Я рад, что она теперь на поводке, – промолвил тот, – главное, следите, чтобы она и близко не подходила к детской площадке. Инциденты нам больше не нужны.

Судя по виду, джиджи хотел что-то сказать, но сдержался. Он на миг закрыл глаза, потом повернулся ко мне и спросил:

– Ты пришла повидать Дэнни?

Дэнни? Неожиданно.

Не успела я ничего ответить, как в разговор вклинился мистер Йессен:

– По вечерам в субботу Дэниэл обычно отправляется в магазин приколов играть в ту игру. Он уже ушел.

– Ой, мне, наверное, надо было предварительно позвонить, – сказала я и тут же почувствовала себя неуютно.

Джиджи небрежно махнул рукой.

– Он на эти игры уже какую неделю не ходит. Ты обедала? – спросил меня он и кивнул на миску с зеленью.

А что, уже наступило время обеда? Как это я не заметила? Похоже, что с началом работы в отеле мое восприятие времени явно дало сбой.

– Жареные цыплята «а-ля бабуля», – сказал он. – Ты любишь жареных цыплят?

– Ну да, – сказала я, даже не догадываясь, что именно он имел в виду.

– Их все любят. Лучшее в мире блюдо. Идем.

Он махнул мне, приглашая пойти с ним, подставил локоток свободной руки, и я не смогла ему отказать. А что мне было говорить? Нет, спасибо, я только пришла узнать, не желает ли ваш внук еще раз заняться со мной сексом, чтобы проверить наши едва начавшиеся отношения? Так сказать, устроить тест, который может что-то сообщить по поводу нашего будущего, но может и нет?

Спокойно, Берди. Спокойно.

Я взяла его под ручку, и он повел меня, будто кавалер даму на выпускном балу. Гигантская кошка вышагивала за нами. Мистер Йессен попытался с нами попрощаться, но дедушка Дэниэла попросту его проигнорировал.

– Не трудись быть вежливой со стариком Йессеном. Если бы дряхлая задница могла носить берет, то вид у нее был бы в точности такой же, – негромко произнес он, когда мы пошли по дорожке, свернули на развилке влево и обогнули общий дом. – Некоторые никак не могут найти себя, выйдя на пенсию. Он тратит свое время на то, чтобы нас контролировать. Чихал я на все его расписания и предварительные заявки. Я пропалываю огород больше, чем кто другой. И ни в каких графиках не нуждаюсь. – Он повернулся и бросил на Йессена злобный взгляд. – А теперь вот он добрался до Чернички. Никакой это был не инцидент. Если уж на то пошло, то жертвами стали мы сами. Этот паршивый малолетний задира, сын миссис Беркист, дернул ее за хвост.

– Кошек никогда нельзя дергать за хвост, – изрекла я.

– Это любому здравомыслящему человеку известно, – согласился он. – Черничка, само собой разумеется, огрызнулась и оцарапала ему руку. Зато шуму потом было… Я бы еще понял, если бы пацану пришлось накладывать швы. А так делов-то – побрызгать антисептиком и посадить малолетнего забияку под домашний арест за домогательства к моей кошке.

– Первый раз вижу, чтобы кошек выгуливали на поводке, – сказала я, – она у вас здорово выучена.

– Она привыкла к нему за один день. Умнее кошки днем с огнем не сыщешь, – сказал он, повернулся и широко улыбнулся: – Ну вот мы и пришли, Берди. Это здесь.

Джиджи остановился перед бирюзовым домом, высвободил руку, отстегнул с поводка Черничку, и та через открытую дверь с противомоскитной сеткой прошествовала в некое подобие пристройки, которая выглядела так, словно сначала в ней был гараж или навес для машины, но потом ее переоборудовали в небольшую мастерскую. Туда он меня и повел. Внутри стоял стойкий запах стружки. Я обвела взором верстак. Пилы. Перфорированная плита с инструментами. А на паре деревянных козлов вверх ногами сушился стол; протрава для древесины на нем все еще выглядела влажной.

– Его сделал Дэниэл? – спросила я.

– А то кто же еще? Это для мистера Фонтейна, – сказал он, будто я знала, кто это, и жестом обвел мастерскую. – Все это Дэнни сделал собственными руками. Даже полки на стенах. Я помогал ему начинать, но он очень скоро превзошел все мои знания и умения. Если бы он не торопился, если бы все взвешивал и обдумывал, то смог бы еще лучше. – Джиджи принюхался: – Чувствуешь? Цыплята поджарились. Нам лучше поторопиться.

Джиджи подошел к другой двери, остановился, сбросил сандалии и поставил их на полочку с другой обувью. Потом положил ладонь на дверную ручку, на мгновение замер и повернулся ко мне:

– Бабуля не разрешает заходить в дом в обуви.

– Да?

Он явно ожидал, что я последую его примеру. Без обуви мне стало как-то странно, но он поднял вверх большой палец руки и улыбнулся, очень похоже на Дэниэла, поэтому я поставила туфли, вошла в дом и ступила босиком на холодные плиты большой кухни. На потолочной рейке висели сковородки и кастрюли. Под ними островком стоял стол, на котором восседали два крупных цыпленка, обжаренных до хрустящей золотистой корочки. В воздухе витал их пленительный аромат.

У плиты пререкались две темноволосые женщины, склонившиеся над исполинской сковородой с зелеными бобами. Одна – маленькая, в очках в красной оправе. Другая – высокая и худая, в мешковатой блузке с открытыми плечами и спортивных штанах, из которых торчали босые ноги. Они никак не могли договориться, сколько соли положить в готовившееся блюдо.

– Мама, ну зачем столько мисо?[12] – сказала младшая.

– Мисо много не бывает.

– Скажешь это завтра моему распухшему лицу.

– Эй, леди, глядите, кого я повстречал на улице, – весело произнес джиджи, будто я была солдатом, давно считавшимся пропавшим без вести и вот теперь вернувшимся с войны.

Женщины повернулись. Маленькая через свои очки оглядела меня с головы до ног. Брови высокой поползли вверх и уперлись в линию роста волос на голове.

– Кто это?

– А вы угадайте, – сказал джиджи, поставив миску с зеленью. – Ни за что не догадаетесь. Посмотрите на ее цветок. Ну-ка, скажи им, кто ты, деточка.

– Я пришла к Дэниэлу.

– Ты Берди? – спросила та, что моложе.

Она была удивительно хороша, по всему ее лицу искрились бликами очаровательные веснушки.

Я кивнула.

Она быстро окинула меня взглядом и протянула ладонь:

– А я Черри, мама Дэниэла.

– Он мне много о вас рассказывал, – сказала я и пожала ей руку.

– А это моя мама, бабушка Дэниэла.

Черри показала на вторую женщину.

– Можешь называть ее бабулей, – сказал джиджи.

– Меня все так зовут, – дала свое добро бабушка. – Стало быть, ты та самая девушка с острова Бейнбридж из дома на пляже? Та, что живет с бабушкой и дедушкой?

– С дедушкой. Бабушка несколько месяцев назад умерла.

– Ой, прости. И мамы у тебя тоже нет, да?

Черри скорчила ей рожу:

– Мама, хватит сплетничать. Она работает с Дэнни в отеле.

– Я знаю, – ответила ей бабуля и сделала вид, что разозлилась.

Потом они показали друг другу языки, бабуля засмеялась, повернулась ко мне и спросила:

– Ты к нам обедать? Дэниэл мне ничего не говорил. Хотя у нас всего полно.

– Дэниэл ничего не знал, – сказала Черри, вглядываясь в меня внимательнее, – он… думаю, он все это время ждал от тебя новостей.

Ждал новостей? Мне стало неуютно. Интересно, он много им обо мне рассказал? А о нас? Одна часть моего естества почла за честь, что он вообще обо мне упомянул, зато вторая пришла в ужас. Они вообще были в курсе, чем мы с ним занимались?

Ну почему я об этом не подумала? Не надо было мне сюда приходить.

– Ты же не собралась с ним расстаться? – тихо спросила бабуля.

– Успокойся, не собралась, – сказал джиджи и повернулся ко мне: – Правда?

– Это вас не касается, – сказала Черри, – и хватит уже этих праздных вопросов. А то вы оба даже хуже старика Йессена.

И бабуля, и дедуля что-то едва слышно пробурчали.

– У меня и в мыслях не было нагрянуть к вам на ужин, – сказала я.

– Подумаешь. К нам постоянно кто-то падает на хвост, – сказал джиджи, перекладывая зелень в стоявший в раковине дуршлаг. – Кому интересно питаться в общем доме? Только идиот может класть в пиццу тофу и лосося.

– И тем самым лишь переводить отличную рыбу, – согласилась бабуля.

У ее ног теперь вилась Черничка.

– Поэтому-то мы и готовим двух цыплят, – сказал джиджи, – одного мне, другого кому-нибудь еще.

Жена хлопнула его по руке, потянувшейся было к торчащему кусочку цыплячьей корочки:

– Зелень помыл? Ты нас задерживаешь.

Черри вытерла кухонным полотенцем руки:

– Не обращай на них внимание, Берди. Давай я лучше отведу тебя к Дэниэлу. Он здесь. Идем со мной.

Мы прошли в гостиную с высоким потолком – перекрытия второго этажа над ней не было. Стены украшали цирковые постеры в рамках, на полках выстроился реквизит – винтажные колоды карт, шляпы-цилиндры, деревянные шары, чучела кроликов… Даже стоял вертикально ящик с разрисованным саркофагом. И повсюду фотографии, фотографии, фотографии…

– Ничего себе…

Я остановилась перед большим снимком в рамке, живописавшим иллюзиониста с ассистенткой, которые стояли у постера с надписью «Великий Альбини и Черная Бабочка». Черри показала на женщину на фото.

– Так это вы? Черная Бабочка?

– Мой сценический псевдоним, – ответила она.

Ого, какая она молодая.

– Удивительно, что вы не выходили на сцену как «Черри Бомб»[13].

Она взволнованно вытянула в мою сторону палец:

– Сначала я как раз этот псевдоним и взяла, но Майкл, мой партнер, посчитал его лишенным загадочности. Хотя если честно, мне кажется, он просто переживал, что Черри Бомб будет звучать слишком броско и отвлекать внимание от его собственной персоны.

– А вы долго выступали?

– Четыре года. Начала сразу по окончании школы. Нас постоянно приглашали во все крутые клубы, а я была просто ребенком, мне даже нельзя было пить. Этот снимок сделали в «Велвет Элвис», было когда-то такое заведение на Паяниа-Сквер. В один день там давали концерт «Мадхани» или «Меде Сити Дэвилс», на следующий выступали мы. Готовили шоу с Цирком Джима Роуза, после того как он засветился в «Секретных материалах» и «Симпсонах». – Из ее груди вырвался вздох. – А потом у меня родился Дэниэл, а ребенка в дорогу не возьмешь.

Я украдкой бросила на нее взгляд. Она и правда была на удивление хороша. Когда Черри посмотрела на меня, я тут же отвела глаза и стала дальше оглядывать комнату. Бутафорские мечи, украшенные бижутерией тюрбаны, ящички с секретом. На фоне этого дома магазину магических товаров на Пайк Плейс следовало бы стыдиться. Но здесь присутствовали и театральные постеры, не имеющие к оригинальному жанру никакого отношения. Это что, «Богема»?

– А теперь вы даете уроки? – спросила я.

– Да, уроки танцев, – ответила она.

– Танцовщица, – прошептала я.

– Театр. Клипы. Реклама. Большинство мюзиклов сейчас совершают турне, и если ты этой осенью отправишься в один из организованных Диснеем круиз на Аляску, то увидишь меня – в представлении по мотивам мультфильма «Холодное сердце», которым на палубе развлекают туристов.

Ого. А почему Дэниэл мне ничего об этом не говорил? Его мама была поистине удивительной. Мы еще немного поговорили, рассматривая отголоски ее прошлого. Но перед тем, как зайти за ширму, отделявшую гостиную от столовой, она неожиданно отвела меня в сторону и прошептала:

– Послушай, Дэниэл прошел через настоящий ад, и он для меня все. Если ты разобьешь ему сердце или причинишь боль, меня это не обрадует. Поняла?

В груди разлился жар и рванулся вверх к щекам. Я запнулась, не зная, что ответить, и ничего так и не сказала. Это не имело значения. Она не ждала от меня никаких слов. Просто натянуто мне улыбнулась, будто говоря: «Я пошутила… но в каждой шутке есть...» Потом прошла в столовую, махнула рукой и сказала:

– Эй! Тут к тебе кое-кто пришел.

В противоположном углу комнаты мелькнули черные волосы и один-единственный наушник – второй свободно болтался на проводе. Затем Черри отошла в сторону, и я увидела Дэниэла – в джинсах с низкой талией, черной футболке с надписью «Хаос добра» и выражением испуга на лице. Он как раз накрывал на стол и, вытаскивая наушник, чуть было не воткнул себе в глаз вилку.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – ответила я.

Из его наушника по-прежнему лились замысловатые, металлические гитарные переливы. Он с трудом нажал на паузу. Черри стояла у меня за спиной. Я посмотрела на нее, она тихо сказала, что ей надо готовить, и оставила нас одних.

– Что ты здесь делаешь? – спросил Дэниэл и несколько раз быстро моргнул. – Нет, ты не подумай, я не расстроился, просто…

– Я подумала, что… то есть… не знала, что нагряну к вам на обед.

Он немного расслабился:

– Дай бабушке с дедушкой волю, они вообще обедали бы в половине четвертого.

– Не наговаривай, они у тебя классные, – сказала я и почесала руку.

– Ты уже со всеми перезнакомилась?

– Даже с Черничкой. Это такая здоровенная кошка.

– Ну да, долбаная здоровенная кошка, – согласился Дэниэл, – вечно таскается за джиджи – куда он, туда и она. Даже спит вместе с ними. Для пущего комфорта они даже купили матрас размера «кинг-сайз».

– Круто, – ответила я.

Моя семейка, конечно, с прибабахами, но теперь у нее, похоже, появились конкуренты.

В следующее мгновение он дернул себя за больное ухо и сказал:

– А ты детектив получше меня, раз нашла мой дом.

– Это было совсем не трудно. Мне повезло – сойдя с автобуса, я повстречала твоего дедушку. Вот найти адрес с указанием улицы действительно оказалось сложновато. Удивительно, но в Сиэтле совсем немного коммун в духе хиппи.

– Черт бы его побрал, это Гнездо. Самое паршивое место. Но и самое лучшее. А еще – совсем странное. Даже не знаю. Думаю, что нас в конечном счете отсюда вышвырнут. Дед, который здесь всем заправляет, нас ненавидит. Он любит правила, в то время как мы обожаем их нарушать. Словом, вода и масло…

Нас разделял стол.

– Слушай, Берди…

– Что?

– Я думал, ты вчера ночью работала.

– Нет, два дня назад Мелинда поменяла график.

– Вот оно что, – сказал он, ровненько раскладывая на столе приборы. – Тогда почему ты здесь?

Я застыла в нерешительности и бросила через плечо взгляд на гостиную. Вдоль стен плыл тихий, приглушенный разговор. Не самое лучшее место обговаривать вопросы, которые мне хотелось обсудить. Поэтому я попросту сказала:

– После суши ты попросил меня прислать сообщение, если я решу все прекратить.

– Но ты ничего не прислала, – осторожно произнес он.

– Не прислала, – медленно покачала головой я.

Он поднял глаза и посмотрел мне в лицо, но если и собирался что-то сказать, то все же промолчал, услышав донесшийся из гостиной смех: сюда шли его близкие.

– Давай поговорим потом, – быстро сказал Дэниэл.

– Наедине, – добавила я.

22

– Это мы устроим, – с робкой улыбкой ответил он.

«Этим вечером валить в одну кучу романтику и расследование преступлений не получится!» Нэнси Дрю, «Нэнси Дрю и тайна лесного домика» (1930)

Ужин с семейством Аоки можно описать в двух словах: веселый и шумный.

За разговором, во время которого все постоянно друг друга перебивали, я узнала об их семье сразу несколько фактов. Что джиджи и бабуля на пенсии. Что отец джиджи в годы Второй мировой войны был вынужден жить в лагере для интернированных американцев японского происхождения в Пуйаллапе. И что в Японии они впервые побывали на свою годовщину в прошлом году. Что когда Дэниэлу было три года, Черри в качестве бэк-танцовщицы участвовала в съемках национального рекламного ролика «Кока-Колы». А еще, что бабуля и Дэниэл видели все серии «Она написала убийство».

После часа нескончаемых разговоров я была благодарна Дэниэлу, когда он сказал:

– Все, мы поели, нам пора. Берди скоро надо на паром, а мне еще надо отдать ей гостиничную карту-ключ, за которой она, собственно, и приехала.

– В самом деле? – спросил джиджи и удивленно посмотрел на меня.

Ну конечно. Почему бы и нет? Мне никто даже не дал шанса ответить, так что от этой пули я увернулась.

Когда мы вышли из столовой, я подумала, что Дэниэл попросит меня подняться к нему в комнату, чтобы поговорить. Но мы прошли через кухню, вышли и надели обувь.

– Прости, – прошептал он, когда мы миновали мастерскую и оказались на улице, – но если бы мы не ушли сейчас, то застряли бы там на несколько часов.

– Куда пойдем?

– Я сторожу для пары пенсионеров дом – они уехали в Калифорнию навестить дочь, поэтому теперь я там ночую и кормлю их птиц. Пойдем через двор, нам сюда.

Он повел меня по газону к одноэтажному строению, выкрашенному в необычный ярко-зеленый цвет, открыл боковую дверь и опять снял обувь.

– Это японская традиция или так делают только Аоки? – спросила я.

– И то и другое. На обуви полно грязи, Берди. Зачем тащить ее в дом – бактерии, собачье дерьмо и прочую дрянь, пристающую к подошвам? Кроме того, снимая обувь, ты сообщаешь мозгу, что входишь в святилище. Чтобы стресс и прочий негатив оставались снаружи.

Сама я ни о чем таком не думала, но в его словах явно присутствовал смысл. Я снова сбросила обувь, мы поставили ее у двери и вошли внутрь.

У меня сразу же отвалилась челюсть.

Дом был зеленый не только изнутри, но и везде. Зеленая кухня, в которой мы оказались. Зеленые утварь, стойки и обои, лейтмотивом которых служило авокадо. Зеленые комнатные растения на каждом подоконнике. Роспись на стене в гостиной, воспроизводившая зеленый лес. Мохнатый зеленый ковер. И книжная полка, заставленная томиками с зелеными корешками.

– Что это? – прошептала я.

Дэниэл закрыл за нами дверь и засмеялся:

– Добро пожаловать в «Зеленые Фронтоны». Здесь навсегда сохранилась атмосфера 1980-х годов.

От большой, просторной гостиной кухню отделяла стойка, вклинившаяся полуостровом и окруженная высокими барными стульями. Дэниэл включил свет, отчего зелень полыхнула еще невыносимее. Зачирикали птицы.

– Знакомься, это Черпачок, Выпивоха, Бодрячок и Копченка, – сказал Дэниэл, подведя меня к заставленной искусно выполненными клетками стене, в которых сидели четыре зеленых попугая.

– Они говорящие?

– Не настолько, как можно было бы надеяться. Вот этот время от времени произносит слово «Дотти» – так зовут их хозяйку. Ее Дотти, а его Роман. Вон они, – он показал на фотографию четы лет за пятьдесят с целой кучей птиц, – милые, славные и чокнутые.

Я бросила взгляд на гигантский старый телевизор в углу и на стереосистему, которая выглядела так, словно ее сделали специально для третьесортной научно-фантастической картины.

– И кому в голову может прийти мысль сюда забраться?

– Никому. А если и придет, он тут же осознает ошибку и бросится обратно. Но Дотти с Романом, понимая, что мне нужно немного отдохнуть от семьи, уговорили маму разрешить мне ночевать здесь, пока они на пару недель уедут. В первые пару ночей мне снились кошмары на тему «Чарли и шоколадная фабрика», причем все сладости в них были зеленого цвета.

На журнальном столике перед огромным зеленым диваном с разбросанными на нем одеялами и подушками стоял ноутбук. В кресле и на полу валялась одежда. Дэниэл поспешно отбросил одеяла на край дивана.

– Не ожидал, что у меня будут гости, – с извиняющимся видом сказал он, – садись вот сюда.

Держа сумочку на коленях, я опустилась на засаленный диван, проваливаясь в него все глубже и глубже…

– Ух ты, – я попыталась встать и подо мной заскрипели пружины, – прямо как аттракцион в парке развлечений.

– Да, пружины в нем действительно дрянные. Внутри скрывается раскладная кровать, но от нее жутко несет плесенью, а под матрацем торчит железный стержень, от которого потом ломит спину.

Я погладила плюшевую обивку:

– И как, по-твоему, называется этот оттенок зеленого – «блевота»? Или, может, «инфекция»?

– Нет, больше похоже на «протухший маринованный укроп», – сказал он, устраиваясь рядом со мной.

Рядом, но не совсем. Явно желая, чтобы нас разделяло некоторое расстояние.

– Итак… Ты хотела со мной поговорить?

Я? Поговорить? Вряд ли мне сейчас удалось бы с уверенностью ответить на этот вопрос. От всего происходящего я исчерпала все уровни бесстрашия и отваги. А от раздававшегося время от времени щебета попугаев меня охватывала тревога.

– Как ты можешь в таком галдеже спать?

– Это и есть то, о чем ты хотела со мной поговорить?

– Нет.

Посмотреть ему в лицо мне казалось трудным, но ничего страшного в этом не было – бросив на него несколько раз украдкой взгляд, я увидела, что он на меня тоже старается не глядеть.

– Я… э-э-э… У меня было время подумать о том нашем разговоре. Я старалась быть честной по отношению к себе. Не могу сказать, что у меня на этот счет нет сомнений и тревог, конечно же есть. Но я попыталась с ними разобраться.

– Ладно, – сказал он и сложил на груди руки, – давай тогда о них поговорим.

– Помнишь, ты прислал мне сообщение с вопросом-бонусом, когда мы играли в «Правду или ложь»? Спросил, были ли бы мы сейчас вместе, не заберись тогда в твою машину?

– Помню.

– А потом, когда мы в парке вели наблюдение… сказал, что отношения между нами могли бы быть лучше.

– Верно, я действительно это говорил.

– Я постоянно об этом думала. О том, к чему бы мы сейчас пришли, будь с самого начала все по-другому, нам никогда не узнать. Но ты, на мой взгляд, прав в другом – у нас действительно есть право попытаться еще раз.

Я порылась в сумочке и осторожно положила на стол пачку презервативов, будто она могла взорваться. А потом, надо полагать от нервов, никак не могла заставить рот замолчать.

– Сначала я не была уверена, что мы можем на что-то решиться, если у нас есть сомнения. В том смысле, что… А вдруг у нас с тобой в этом плане какая-то несовместимость? И что тогда? Мы опять станем друзьями? Вообще перестанем общаться? Однако потом поняла, что здесь не стоит гадать.

Из моей груди вырвался тяжкий вздох.

Молчание.

– То, через что ты прошел… что пережил… Это мучительно, больно, поэтому можно только догадываться, что человек при этом чувствует и как трудно ему порой бывает. Но я очень рада, что ты мне все рассказал, что доверяешь мне достаточно, чтобы со мной делиться. В твоем рассказе не было ничего, что отпугнуло бы меня или подтолкнуло держаться подальше. Названные тобой причины здесь ни при чем.

– Значит, для этого есть другие? – спросил он, прищурив глаза.

– Нет! – с трудом выдавила из себя я. – Все это не то. Просто… Я боюсь – всего чуть-чуть, – что окажусь не такой, какой нужно… А теперь еще и твоя мама грозится меня по стенке размазать, если я разобью твое сердце…

– Что?

– Правда, после обеда она меня обняла, и мне не совсем понятно, актуальны теперь ее слова или нет.

Я засмеялась, но смех получился ужасно натужный.

Затем вытерла руки о коленки джинсов и продолжила:

– Как бы то ни было, думая об этом, я отыскала карточку Элвиса. Ту самую, помнишь? По сути, в ней говорится расслабиться и идти вперед навстречу приключению. Просто перейти к действию! Рискнуть и отважиться на испытание. Броситься в омут с головой. И тогда я подумала, что… может, слишком заморачиваюсь. В первый день нашего знакомства в ресторанчике мы просто пошли на поводу у собственных инстинктов. И все было просто здорово, пока я не подумала, что мы зашли слишком далеко, не сбрендила и не убежала. Да и Мона постоянно говорит мне расслабиться и наслаждаться текущим моментом, а не забивать себе голову мыслями о будущем, о последствиях и всяких плохих вещах, которые могут со мной случиться. Поэтому нам, вероятно, просто надо предпринять еще одну попытку.

– Какую именно?

– Заняться сексом. На этот раз все будет гораздо лучше. Я даже не сомневаюсь. И больше не буду сходить сума.

Все будет здорово, у нас получится намного лучше, Дэниэл справится с депрессией, я его не подведу, и он меня не бросит.

Так?

Опять молчание. Чирикнула птичка.

Он ничего не говорил, но смущение в его взгляде, обращенном на меня, сказало все, что мне нужно было знать. Я закрыла руками лицо и застонала:

– Теперь, когда эта мысль прозвучала вслух, до меня дошло, каким она выглядит идиотизмом. Прости. Я сама не знаю, что делаю… меня одолела усталость, эта «логика спящих мозгов» никогда не отличалась четкостью…

– Прекрати, Берди. Посмотри на меня. – Он взял меня за руку и потянул на себя, чтобы я подняла на него глаза. – Ты просто сходишь с ума от всего, что я вчера тебе рассказал. Это естественно и нормально.

– Если ты подумал, что я испугалась, то нет. То есть беспокойство конечно же присутствует, но только потому, что для меня это обычное состояние.

Потому что я не справлюсь, если опять кого-нибудь потеряю.

– Но я больше не желаю продолжать так и дальше. Хочу избавиться от всей этой тревоги.

– И поэтому предлагаешь нам опять заняться любовью? Чтобы мы, типа, прошли испытание сексом? Бросились в омут с головой?

– Это сказала не я, а Элвис.

Он почти что засмеялся. Но именно почти.

– Ты ведь знаешь, что в омут бросали и в виде наказания? А раз так, получается, что для тебя без разницы: заняться любовью или подвергнуться суровой каре.

– У меня ничего такого и в мыслях не было!

– Ты хочешь сказать, что если мы займемся сексом и что-то пойдет не совсем так, то на наших отношениях можно будет ставить крест?

– Нет! Но это не должно быть поводом для беспокойства, потому что все будет классно. Как твои суши.

Он нахмурился и искоса глянул на меня.

– От пасты васаби у меня так защипало в носу, что я захотела ее выплюнуть, но потом съела еще чуть-чуть и поняла – это замечательно.

– Понятно.

Он помолчал – достаточно долго для того, чтобы я от смущения съежилась, – и сказал:

– Вчера я рассказал тебе о весьма значимой части моей жизни. Потом сидел здесь и ждал, чтобы ты все переварила. Боялся, как бы ты не решила, что я не стою трудов. Надеялся, что этого все же не случится. А теперь даже не знаю, у меня такое ощущение, будто ты хочешь и того и другого одновременно. Будто стремишься найти выход!

– Нет, этого мне точно не нужно!

– Уверена?

– Я лишь хочу сказать, что, если мы расслабимся и вместе повеселимся, ни тебе, ни мне плохо не будет.

– Иными словами, тебе хочется отношений типа «дружба с бонусами»?

– Нет. Хотя… Нет! – Я подняла руки. – Если честно, я сама не знаю, что делаю. То, что ты мне вчера рассказал, хоть и не должно было меня напугать, но все же напугало. И тогда я подумала, что проблема может заключаться во мне. Что, если бы я пережила тот момент и перестала так осторожничать, у нас бы все получилось. Но истина заключается в том, что я понятия не имею, как поддерживать отношения с другим человеком. Не знаю ни что такое дружба, ни что такое дружба с бонусами, ни что-либо другое. Порой мне кажется, что ты опередил меня на несколько световых лет и с другими девушками у тебя подобных проблем не было.

– Боже правый, Берди. И сколько, по-твоему, их у меня было?

– Не знаю. Я только предположила, что…

– Одна.

– Одна? – переспросила я, до конца ему не веря.

Это же Дэниэл. Очаровательный и прекрасный. Он же общается с окружающими с той же легкостью, с какой дышит. И у него была одна-единственная подружка? Как же так?

– Ее звали Эмили. И что ты хочешь от меня услышать? Что это было здорово? Она… – Он умолк. – Я увлекся ею еще до того несчастного случая. Потом она стала меня жалеть. Нет, я, конечно, ее привлекал, однако присущая ей потребность меня утешать оказалась сильнее, если в этом вообще есть хоть какой-то смысл. Тогда я этого не понимал. Думал, что нравлюсь ей. Представь себе мое удивление когда она, несколько месяцев повстречавшись, переключилась на другого парня, который быстренько привел ее в норму, а мне не оставалось ничего другого, кроме как сидеть с раной в сердце у разбитого корыта, пытаясь не провалиться в очередную черную дыру.

Ого. Чего-чего, а этого я не ожидала.

Возможно, мы не такие уж разные, как мне казалось вначале.

Возможно, другие подводили не только меня, но и его.

После долгой паузы я сказала:

– Мне жаль, что тебе пришлось через все это пройти. Знаешь, а ведь раньше я считала, что твоя жизнь не такая лажа, как моя.

– Нашла, в чем соревноваться.

– Спорим, что твоя попытка свести счеты с жизнью и смерть близкого мне человека – вещи одного порядка.

На миг я испугалась своей чрезмерной игривости. Затем Дэниэл расслабил плечи и улыбнулся мне улыбкой, от которой я почувствовала себя так, будто получила благословение королевы.

– А кому нужна обыденность? – спросил он. – Уж точно не нам.

– Обыденность только для слабаков.

Его теплые пальцы взяли меня за руку и сжали.

– Забудь обо этом. Помнишь, что ты сказала мне тогда в мини-вэне? Я тоже этого хочу. Хочу всего. Но не могу тебе ничего гарантировать и от тебя тоже не жду никаких гарантий. Мне нужно лишь твое согласие, только и всего.

– Уж это я тебе точно могу дать. Но при этом попрошу тебя не умирать, потому как начинаю от этого уставать.

Мне хотелось говорить беззаботно и шутя, но меня вдруг захлестнула волна эмоций и глаза наполнились слезами. Я их сморгнула, хотелось одновременно плакать и смеяться.

– Эй, – сказал он, глядя на меня сияющими глазами, – я даже не сомневаюсь, что смогу с этим справиться.

– Идет! – сказала я.

– Идет! – согласился он.

Потом нежно погладил большим пальцем мои костяшки. Я не удержалась и тоже сжала его руку. Казалось бы какая ерунда – всего-то взяться за руки. Но когда мы друг друга коснулись, между нами проскочила электрическая искра, и я внезапно почувствовала, что все, так или иначе, будет хорошо.

– Какой же я теперь чувствую себя дурой, – сказала через мгновение я.

– Для этого нет никаких оснований. Я действительно хочу опять заняться с тобой сексом, – сказал он и бросил взгляд на коробочку на журнальном столике. – Но на будущее, не швыряй мне вот так запросто презервативы, надеясь, что я окажусь в настроении. То есть, конечно… Слушай, а ведь это разнообразие просто манит, – игривым голосом добавил он. – Всегда хотел попробовать ароматизированный презерватив, сияющий в темноте. Так, что тут у нас, киви? Ха, они же зеленые, так что вполне впишутся в обстановку этой комнаты.

– Боже праведный, – не без ужаса прошептала я, – мне просто пришлось схватить первое, что оказалось под рукой.

– Считай, что я это оценил, – сказал он, стараясь не улыбаться, – безопасный секс – хороший секс.

– Что-то в прошлый раз твоя ремарка не сработала, – фыркнула я.

– И то правда, – ухмыльнулся он, – а знаешь что? Думаю, нам надо…

Несносно заверещал телефон, напугав нас обоих.

Дэниэл сунул руку в карман:

– Черт, это же телефон моей мамы. Как так могло случиться? Наверное, я, убегая, схватил его со стола.

– Это означает, что твой остался у нее?

– Похоже, что да. Побудь здесь. Я сбегаю и заберу свой, пока она не выломала здесь дверь. Ты пока располагайся, будь как дома. В холодильнике есть кока-кола. Давай… отложим все это на пару минут, а потом обсудим варианты, хорошо?

– Хорошо.

– Никуда не уходи, – инструктировал меня он, – я через минуту вернусь, договорились?

Мне не хотелось, чтобы Дэниэл уходил. Я хотела, чтобы он закончил свою фразу, прерванную телефонным звонком. Думаю, нам надо… Что нам надо? Подождать, когда немного улягутся эмоции? Выключить свет и посмотреть, действительно ли презервативы светятся во тьме? Проверить их вкусовые качества и убедиться, что это действительно ароматизатор киви? ЧТО НАМ НАДО?

Разнервничавшись, я встала со старого дивана и побрела на кухню. Прохладный напиток сейчас будет в самый раз. С помощью содержащегося в нем сахара можно будет пробиться сквозь туман, который заволок мои мозги. Мой взгляд прошелся по коллекции необычных железных банок для хранения пищевых продуктов – в основном в виде лягушек и гномов, – а затем упал на стойку, на которой стояла стеклянная посудина со сладкими, тягучими квадратными пастилками. Задумавшись о том, не лежат ли они здесь с 1980-х годов, я открыла крышку и осторожно понюхала. Пахнуло чем-то сладко-фруктовым. Выглядели эти конфетки так, будто их готовили дома. Вытащив одну из них, я убедилась, что они не окаменели, и откусила маленький кусочек. Вишня. Отлично. Я схватила парочку, бросила в рот, открыла холодильник, вытерла о джинсы липкие от сахара пальцы, схватила кока-колу и хотела было взять еще одну пастилку, но в этот момент распахнулась дверь.

– Не ешь их! – завопил Дэниэл, бросаясь ко мне.

Я в ужасе уронила сладкий квадратик на стойку:

– Почему?

– Ты их уже ела?

Я кивнула.

– Сколько?

– А в чем дело? – в жуткой тревоге спросила я. – Ты меня пугаешь.

– Сколько, Берди?

– Штучки две… Я не знаю.

– Только две, не больше?

– Нет! Да что с ними не так? В них что, микробы? Яд? В чем дело?

Дэниэл стиснул зубы.

– Они с лекарством, – ответил он, а когда я отупело на него посмотрела, объяснил: – Типа с травкой.

23

«Я упорно стараюсь не повторять одну и ту же ошибку больше трех-четырех раз».

Стефани Плам, «Три проблемы для Золушки» (1997)

Ну ни хрена себе.

– Получается, что мне пришлось полакомиться конфетками с марихуаной?

Я помассировала горло, будто могла выдавить их обратно.

– Если только две, все будет хорошо, – заверил меня Дэниэл, – они совсем слабенькие.

В своей жизни я ни разу не сделала даже глотка пива.

– Какого черта они тогда здесь делают? На вкус ничего необычного. Откуда мне было знать?

– Я даже не предполагал, что ты сюда пойдешь! И совсем забыл, что они здесь.

Я была в ужасе. На грани приступа паники.

– Теперь я под наркотой.

– Ради бога, Берди, – пробормотал он, – вовсе ты не под наркотой.

– Может, мне сунуть в рот два пальца, чтобы стошнило? Или лучше отправиться в отделение неотложной помощи и промыть желудок? Я никогда еще не была в больнице!

Дэниэл положил мне на шею руки, не давая двинуться с места, и сказал:

– Успокойся. Ни в какую больницу тебе не надо. Эти пастилки – не наркота сомнительного качества. Их сделала дочь Дотти и Романа, совсем недавно родившая ребенка. Ее муж выращивает коноплю. Они слабенькие, обещаю тебе.

– А ты откуда знаешь? – громко ахнула я. – Ты ел их сам?

– Буквально парочку. Дотти оставила их здесь специально для меня в виде платы за охрану их дома.

– Дэниэл! – решила отругать его я.

Но мой голос, к сожалению, слишком уж напомнил бабушкин, что отнюдь меня не обрадовало. А он просто засмеялся. Засмеялся!

– А мама твоя знает? – спросила я.

– Хрен она что знает, – ответил он, – иначе мне не поздоровилось бы. Но вот джиджи несколько дней назад сам съел три такие пастилки. Мой врач тоже в курсе.

Я никак не могла все это переварить. Мой собственный дедушка порой позволяет себе выкурить сигару, но есть пастилки с наркотой в жизни бы не отважился. Когда наши богатенькие соседи устраивали вечеринки и по нашему участку пляжа плыл сладковатый дым, он постоянно ворчал, что там «курят травку».

– А если человек слопал из банки слишком много сладостей, разве его в больницу не отвозят? – спросила я.

– Разве что тех немногих придурков, которые поглощают все, что им ни подсунут на вечеринке. Ты знаешь, сколько человек в прошлом году умерли от передоза травки? Ни одного. От этого вообще не умирают. Послушай, эти пастилки ел мой дед, – доказывал он, поглаживая указательным пальцем мой подбородок. – Их ел Джозеф. Их ел я. Они совершенно безопасны.

– Тогда почему ты чуть с ума не сошел, когда увидел их у меня в руках?

– Не знаю. Думаю, испугался, что ты могла сожрать полбанки и слишком окосеть, а в этом уже ничего веселого нет. А еще потому, что ты…

– Что?

– Не знаю, – пожал плечами он.

– Я слишком наивна?

– Я этого не сказал.

– Зато подумал.

– Но не в плохом же смысле слова. Я просто не хочу, чтобы ты переживала. И не думаю, что у тебя для этого есть повод. Если серьезно, то с тобой все будет в порядке. И ни в больницу, ни в ад ты не попадешь.

– Иными словами, мне не надо их вытошнить?

– Это было бы глупо. К тому же ты лишь впустую переведешь отличный продукт. Это при том, что можешь вообще ничего не почувствовать. Одна такая пастилка едва позволяет мне расслабиться. В самом худшем случае ты где-то на час самую малость окосеешь.

– На час?

– Или на два.

– На два часа?

Не снимая с моего плеча руки, он протянул другую к банке и открыл крышку. Затем изобразил заокеанский акцент, популярный в Голливуде в 1930-х годах, и сказал:

– Бармен, два мартини. Поставьте их вот сюда.

– И ты еще осмеливаешься в такой момент цитировать мне Ника и Нору!

Он взял две квадратные пастилки и сунул в рот:

– Видишь? Теперь мы с тобой идем наравне. – Он пожевал, проглотил и показал мне язык. – М-м-м-м…

Я немного расслабилась:

– Ты уверен, что все в порядке?

– Еще как уверен, – весело сказал он, – слушай, почему бы нам не отложить предыдущий разговор и просто весело провести время. Можно было бы лечь на этот диван и посмотреть кино.

Теперь у меня точно не было никакого настроения обсуждать серьезные вопросы, особенно в отношении секса – я дрожала в ожидании эффекта пастилок и больше ни о чем думать не могла. Мы еще немного поговорили, всячески обходя серьезные вопросы, он опять несколько раз заверил, что со мной все будет в порядке, и мы через заднюю дверь вышли в небольшой дворик подышать свежим воздухом. А когда устроились в лучах закатного солнца, я выпила газировки и сразу почувствовала себя лучше.

Наконец мои нервы успокоились достаточно для того, чтобы можно было вернуться в дом. Прошел час, я так ничего и не почувствовала, так что Дэниэл, по всей видимости, был прав. Вероятно, я сходила с ума без видимой на то причины. Мы осмотрели хранившуюся в доме подборку фильмов – здорово смахивавшую на «капсулу времени» – и выбрали совершенно непонятное фэнтези под названием «Лабиринт».

– В нем есть куклы Джима Хенсона, а короля гоблинов играет Дэвид Боуи, – взволнованно сообщил Дэниэл, показывая коробку от видеокассеты.

– Звучит безумно.

– Так оно и есть. Тебе понравится.

Мы вставили кассету и вместе сели на диван. Затем он чуточку подвинул меня к краю и прилег, прислонившись ко мне спиной и закинув на подлокотник ноги в носках. От чего атмосфера вдруг… приобрела характер интимного очарования.

Напряжение потихоньку спадало – медленно, как гаснущий свет. Он бы сказал, что мне наконец удалось расслабиться, но я никак не могла понять, чем это было обусловлено – приятным ощущением веса Дэниэла на мне, запахом его спадавших на плечи волос или же пастилками. Я что-то чувствовала или нет? Может быть, и чувствовала. По крайней мере, паниковала куда меньше. Потом постаралась получить удовольствие и сосредоточилась на экране телевизора. О чем он вообще, этот фильм? Какой-то птенец гоняется по лабиринту гоблинов, пытаясь спасти своего маленького братца? Но вот вдруг появился Дэвид Боуи в безумном парике, очень похожий на сумасшедшего вампира, а чуть погодя… Ого. Что я вижу?

– Эти трико – сущая порнография, – сказала я.

Дэниэл засмеялся:

– То, что ты видишь, эпические киношные округлости.

– Это не округлости, а живые существа.

Живые существа? О боже… я, похоже, все-таки окосела.

– Ха-ха-ха! – засмеялась я, причем так громко, что Дэниэл даже подпрыгнул.

А потом случилось худшее, что только могло: мои мышцы напрочь отказались мне повиноваться.

Это подкрался приступ катаплексии.

Нет, нет, нет! Только не сейчас!

Из рук отхлынула кровь. Затем из шеи и лица. А потом я застыла в полной неподвижности. Все слышала и оставалась в сознании. Это продлится недолго – каких-то несколько секунд. Самое большее минуту. Но Дэниэлу я этого сказать не могла – меня не слушался язык. Челюсть отвалилась, приведя меня в полное смущение, на лице отразилась гримаса.

А Дэниэл уже тряс меня, выкрикивал мое имя и чуть ли не сходил с ума. Я на миг отключилась, но уже в следующее мгновение мышцы – все скопом – вдруг оттаяли. Я закрыла рот и протянула руки, не давая ему меня больше трясти.

– Со мной все хорошо! Все хорошо! – сказала я ему.

– О боже, – встревоженно ответил он, – я думал, ты хлопнулась в обморок. Все твое тело как-то в одночасье обмякло.

– Со мной такое пару раз и раньше бывало, особенно когда я очень сильно смеялась.

– Что? – сказал он, впадая в некоторую истерию.

– Прекрати! Все в порядке, – сказала я, по-прежнему пытаясь стряхнуть с себя ощущение покалывания во всем теле. – Дедушка называет это состояние «бесхребетностью», потому как ты чувствуешь, будто из тебя вынули все кости. Ощущение такое, будто ты стоишь на эскалаторе и не понимаешь, то ли едешь сама, то ли мимо тебя едут стены.

Он ошарашенно смотрел на меня. От изумления не мог вымолвить ни слова и только моргал.

– Ерунда, – сказала я, – однажды это случилось, когда я сидела в ресторанчике «Мэдисон» и над чем-то очень смеялась. А потом вдруг обнаружила, что меня поднимают с пола. Соскользнула вниз прямо со стула, – сказала я. – Слышала все, как они говорили и как совещались, не вызвать ли «скорую». Но долго это никогда не длится.

– Берди? – осторожно спросил он. – А ты… не страдаешь нарколепсией?

– Что-о-о? – переспросила я голосом укурка из дрянного тинейджерского фильма.

– О боже, значит страдаешь!

– Может быть. Официально мне такой диагноз никто не ставил. Врачей не люблю и по этому поводу к ним не обращалась.

– Господи! Теперь все понятно. Так вот почему ты постоянно спишь. Вот почему уснула в вестибюле отеля перед нашим походом в Керри-Парк.

– Я, может, и в самом деле унаследовала несколько досадных сонных генов.

– Эй! Это называется нарколепсия!

Я тяжело вздохнула и попыталась сесть, но все еще чувствовала слабость, и Дэниэл возник перед моим лицом, не давая зайти слишком далеко в моих движениях.

– Да, у меня может быть нарколепсия. Дедушке этот диагноз поставили, когда он служил в Береговой охране, но только после того, как он уснул за штурвалом катера и сломал ногу. А до этого он, типа, справлялся сам. – Я пожала плечами и вытянула шею в попытке вернуть к жизни мышцы. – Один доктор полагал, у него эпилепсия, другой подозревал бессонницу. Думаю, что ошибиться с диагнозом в подобном случае проще простого.

– Это серьезно?

– Да нет, скорее всерьез раздражает. Приступов катаплексии сродни тому, что был сейчас, у меня случилось всего ничего. Иногда я выпадаю из реальности, когда вокруг говорят, и пропускаю в предложении несколько слов. Дедушка называет такие моменты потерей сознания, но я предпочитаю считать, что на пару секунд задремала. Проходит все быстро – настолько, что я даже не успеваю опустить голову.

– Значит, в вестибюле ты тогда уснула не из-за этого?

– Нет, просто от усталости. Порой на меня вдруг, ни с того ни с сего, наваливается такая усталость, что мне просто необходимо где-нибудь сесть и вздремнуть. В иные разы бывает что-то вроде галлюцинаций, когда я засыпаю, но во сне думаю, что бодрствую, и тогда в голове возникает путаница.

Он несколько раз моргнул:

– Так вот зачем тебе трюк с пересчитыванием пальцев.

– Точ-чно, – нарочито медленно произнесла я, – но на этом все.

– Все? Блин! Так вот почему ты рассказала мне о том кошмаре, где у тебя на груди сидел демон, как на той знаменитой картине.

– Это случилось только однажды, в тот самый раз.

– И ты ни разу не обращалась с этим к врачу?

– Лекарств против данной патологии не существует, а раз так, то какой смысл?

– Не глупи. Тебе обязательно нужно проконсультироваться со специалистом.

– Пришлите мне доктора Дэнни, – воскликнула я.

– Боже правый, – прошептал он, – да ты все-таки обдолбалась.

– Я себя прекрасно чувствую, – сказала я, не в состоянии сдержать улыбку.

– Я вижу.

– Ладно, расслабься, насчет пастилок ты был прав, – сказала я, – в них нет ровным счетом ничего плохого.

– Почему ты не рассказала мне о нарколепсии?

– Честно?

– Честно.

– Для меня это несколько затруднительно, – призналась я, – мне приходилось общаться в Интернете с другими людьми, страдающими от этой патологии. Так вот они, все как один, предупреждают никому ни о чем не говорить. Типа, если босс узнает, то может и уволить. И тогда окружающие будут смотреть на тебя как на прокаженную.

– Мелинда тебя за это не уволит, и никакая ты не прокаженная.

В данный момент он практически лежал на мне, и это было очень приятно.

– Эй, – сказала я, – так ты хочешь заняться сексом?

– О боже мой!

– Так-так-так. И кто из нас двоих сейчас корчит из себя недотрогу, а?

Я засмеялась. Точнее, даже расхохоталась.

– Видишь? На этот раз я не превратилась в бескостную массу. Куда это ты? Вернись!

Он сел и схватился за телефон:

– Мне надо посмотреть как травка влияет на нарколепсию, пока я от страха за тебя не сошел с ума. Подожди.

– Жду, – ответила я и подняла глаза на потолок.

Тоже зеленый. Эти чокнутые свято хранили преданность зеленому цвету, а мне теперь восхищайся. По сути, весь этот сумасшедший дом выглядел…

– Берди!

– Что? – спросила я, вскидывая голову. – Я не сплю!

– Уверена?

– Может, только чуть вздремнула. Надолго я отключилась?

– Я уже подумал было, что у тебя случился новый приступ катаплексии, но потом услышал, что ты слегка похрапываешь.

– Блин… – пробормотала я, – похоже, утром мне не удалось толком выспаться. Вот этот недосып наконец и сказался.

Он окинул меня долгим взглядом и сказал:

– Я посмотрел, какое влияние может оказать травка на нарколепсию.

– Хочешь сказать, что я теперь умру?

– Когда-нибудь да, но не сегодня. Тетрагидроканнабинол в большей степени оказывает на тебя сонное воздействие, чем на среднестатистического человека. – Он провел ладонью по моей щеке, внимательно изучая глазами. – Тебе надо было раньше мне раньше все рассказать.

– Похоже, каждый из нас утаил от другого часть своих секретов, да?

– Видимо, да, – медленно кивнул он.

– Эй, – сказала я, прижимаясь щекой к его ладони, – разве мы с тобой не говорили о том, чтобы заняться любовью?

– Никакого секса, – фыркнул он.

– Никогда?

– Там будет видно.

Мы засмеялись, а потом и вовсе расхохотались. Но «бесхребетности» на этот раз я, слава богу, избежала. Он помог мне встать и со всех сторон оглядел, просто убедиться, что со мной все в порядке, как оно конечно же и было. Я просто чувствовала некоторую слабость. А поскольку сосредоточиться на фильме больше не могла, мы стали смотреть коллекцию записей. Записей, записей и еще раз записей…

Потом сознание вернулось ко мне опять в момент пробуждения – Дэниэл усаживал меня на журнальный столик, чтобы застелить диван простыней. Телевизор не работал. Клетки с птицами закрывали накидки. Свет, за исключением лампы у дивана, не горел.

– В чем дело? – спросила я, пытаясь отыскать глазами часы. – Сколько сейчас времени?

– Три. Ты засыпала четыре раза.

Ого. Это… больше обычного.

– Сегодняшней ночью останешься здесь со мной, – сказал он.

– Ладно, – ответила я, чувствуя себя совсем не плохо, – а где мой телефон? Надо бы отправить дедушке Хьюго сообщение. Хотя нет, погоди. Не стоит. Он уехал на рыбалку. В прямом смысле этого слова – уехал удить рыбу, а не заниматься чем-то еще. Пожалуй, нужно убедиться, что меня не разыскивает тетя Мона…

Никаких сообщений мне не пришло. Меня никто ни в чем не подозревал. Я отправила ей коротенький текст, сообщив, что ложусь спать, и пообещав позвонить завтра.

– Все хорошо? – спросил он, когда от нее пришел ответ «спокойной ночи» в сопровождении целой кучи сладеньких смайликов.

– Все хорошо.

– Завтра отвезу тебя домой.

Он поставил меня на ноги, аккуратно снял с волос цветок, бросил на журнальный столик и показал на джинсы:

– Можно?

– Можно.

Он расстегнул на мне джинсы:

– Ты не думай, мы просто ляжем спать.

– Вместе?

– А ты что, против?

– Наоборот, это лучшая мысль, которая могла прийти тебе в голову, продолжай в том же духе, – сказала я и обняла его за шею, пока он расстегивал мою молнию и стаскивал с бедер джинсы.

Затем Дэниэл предложил мне лечь на диван и снял джинсы с себя. Потом рубашку. Вот тебе и на! Я совершенно забыла, как классно он выглядит. Перегнувшись через меня, чтобы выключить свет, он явил мне во всей красе свои семейные трусы. Затем лег и прижал меня к себе, заставив на него немного навалиться, чтобы нам обоим хватило места.

– Ты в порядке? – спросил он, и я щекой почувствовала, как этот вопрос пророкотал в его груди.

– Еще как в порядке.

Странную комнату заполняли странные силуэты, но никакого дискомфорта от этого я не испытывала, потому что меня обнимал Дэниэл, а запах его кожи нес ощущение счастья и безопасности.

– Я никогда еще ни с кем не спала в одной постели. В смысле, не уносилась в царство Морфея.

– Я тоже.

– Даже с этой девушкой Эмили?

– Даже с ней.

Хм.

– Ладно, свой вердикт я тебе скажу завтра, но пока мне это нравится. Значит, просто немного поспим, да?

– Ну конечно. Немного поспим, и не более того.

– Эй, Дэниэл? Как думаешь, если мы с тобой сейчас вместе уснем, нам приснятся одинаковые сны?

– Надеюсь, что нет. Мне может пригрезиться что-нибудь развратное, и в итоге ты вообще откажешься со мной разговаривать.

– Мои сны могут оказаться еще развратнее. У меня они знаешь какие яркие. Не исключено, что я и сейчас уже сплю.

– Сосчитай пальцы.

– Я их не вижу – здесь слишком темно.

– Тогда, по-видимому, придется довериться ощущениям. – Он провел рукой вверх-вниз по моей спине. – Ты меня сегодня напугала.

– Я нечаянно.

– Все нормально. Я просто очень рад, что ты здесь, даже если мы не бросились в омут с головой.

– Но и в опасную волчью яму тоже не свалились, так?

– Если бы даже и свалились, то смогли бы из нее выбраться.

И на какой-то момент, проваливаясь в сон под ритмичное биение сердца Дэниэла, я поверила, что нам это действительно было бы по плечу.

Пока на следующее утро не проснулась и не увидела, что над нами стоит его мама.

24

«Мы неизменно знаем, что в состоянии бодрствования нам не могут сниться сны».

Рут Ренделл, «Один напротив, двое внизу» (1971)

– Подъем, – сказала Черри, – да поживее.

С грохочущим в груди сердцем я слетела с дивана и чуть не растянулась на полу, запутавшись в одеяле, не успев даже осознать, что на мне нет штанов. Дэниэл громко вскрикнул, но увидел маму и тут же прикрыл свои семейные трусы.

– О боже, – жалобно произнес он глубоким, хриплым со сна голосом, – мам, в чем, черт возьми, дело?

– А дело, черт возьми, в том, что ты мне соврал, – сердито бросила она, – сказал, что отвезешь ее вечером домой. А теперь я прихожу и обнаруживаю, что вы вместе спите!

Мне хотелось умереть. А еще хотелось напялить джинсы, но рядом с ними стояла она.

Дэниэл застонал и отбросил с глаз волосы:

– Мы не… мы просто спали.

– Ну конечно, – фыркнула Черри, – в твоем возрасте я тоже так говорила бабуле. И она мне тоже не верила. Да и потом, мне кажется, что Дотти пустила тебя сюда приглядывать за ее домом, а не устраивать секс-вечеринки с подружкой.

– Ты хотя бы слышишь меня? – огрызнулся он.

– Отлично слышу. – Она показала на журнальный столик, где рядом с моей увядшей лилией по-прежнему лежала коробочка с презервативами. – И так же отлично вижу.

Вот хрень!

– Я понимаю, как все это выглядит в действительности, – продолжал Дэниэл, – но мы их даже не распечатали. Взгляни сама. Давай же гляди. Между нами ничего не было. Я попросил Берди остаться, потому что… – Он посмотрел на меня. – Неважно. Из соображений безопасности, да и потом, это не твое дело.

– Я твоя мать. И все, что происходит с тобой, всегда будет моим делом! – сказала она, швыряя ему рубашку. – Иди одевайся. А тебя, Берди, попрошу поговорить со мной с глазу на глаз.

– Мам…

Она злобно на него зашипела, он уступил и сердито подхватил с пола обе пары джинсов. Затем протянул мне мои и посмотрел большими, печальными глазами, но у меня даже не было сил выдержать его взгляд. Я лишь сунула ноги в штанины и, пока он проходил мимо меня, быстро их натянула. При этом дышала с таким трудом, что, казалось, вот-вот хлопнусь в обморок.

Черри направилась на кухню, я прошла за ней. Когда мы подошли к стойке, она повернулась:

– Что ты делаешь рядом с моим сыном?

Я покачала головой.

– Между нами ничего не было, – надтреснутым голосом ответила я.

– Мне плевать, было между вами что-то или нет. Я задала тебе вопрос. Что ты делаешь рядом с моим сыном?

– Э-э-э…

Я даже не знала, чего она от меня хочет. Сказать «мы на работе пытаемся на пару разрешить одну загадку» казалось неправильным. Произнести «я случайно налопалась пастилок с травкой, после чего со мной случился приступ катаплексии» тоже было бы неуместно. Как и фразу, от которой будет в восторге любая мать: «Ваш сын лишил меня девственности, и теперь я, вероятно, воспылала к нему чувствами».

После неловкой паузы она наконец дала мне подсказку о том, что творилось у нее в голове, и сказала:

– Насколько я знаю, он признался тебе, что когда-то предпринял попытку причинить себе вред.

Да? Теперь это называется так?

– Да, признался, – согласно кивнула я головой.

– Тогда тебе не составляет труда понять, что ему в жизни не нужны девушки, готовые делить с ним только радости, – сказала она, – он нуждается в стабильности. И если ты из тех девиц, которым нужны уик-энды с оттяжкой, лучше поищи кого-то другого. Потому что он хороший парень, и сейчас ему это точно не нужно.

– Что «это»? Мне даже неизвестно, что такое «уикэнд с оттяжкой», – произнесла в свою защиту я, вконец сбитая с толку.

– Тебя я не знаю, зато знаю своего сына. Он эмоционален и очень быстро привязывается к другим. Я всеми силами стараюсь поддерживать его в стабильном состоянии, чтобы он опять не погрузился в депрессию. Ты готова взвалить на себя такую ответственность?

И что мне полагалось на это ответить? В этом странном месте, с этой странной женщиной я смущалась и паниковала. Глаза наполнились слезами. Не плачь… Не. Плачь.

На кухню влетел Дэниэл.

– В чем, нахрен, дело? Что она тебе сказала? – спросил он меня.

А когда я покачала головой, обратился к матери:

– Ты серьезно? Что с тобой? Никак не можешь взять себя в руки? Это же не нормально!

– Не тебе говорить мне, что нормально, а что нет. Я твоя мать и отвечаю за благополучие сына. Ты не отвечал на телефон.

– И в итоге ты вломилась сюда, чтобы меня проверить…

– Дверь черного хода была открыта.

– …и это при том, что я специально просил тебя никогда ничего такого не делать.

– Я не собираюсь сейчас обсуждать этот вопрос.

Только не в моем присутствии. Вот что подразумевали ее слова. Уловив намек, я вышла из кухни собрать вещи.

– Берди, – с мольбой в голосе сказал Дэниэл.

– Все нормально, – сказала я, чувствуя, что в мое сердце выстрелили дюжиной стрел, вжик, вжик, вжик, – поговори с мамой, я поеду домой.

– Я тебя отвезу, – сказал Дэниэл.

Я покачала головой. Вжик, вжик, вжик.

– Берди…

– Я не ребенок. И домой вполне могу добраться сама.

Я быстро вытерла глаза и нашла сумочку. Он просил меня остаться, но я не могла. Все мое существо кричало «Беги!». Рви когти. Пулей мчись подальше отсюда. Я сунула ноги в туфельки и вылетела в дверь, а когда он попытался пойти за мной, остановила его и сказала:

– Не надо было мне сюда приходить. Мне жаль, что все так получилось… извини меня за все.

Каким-то образом, спотыкаясь на пешеходной дорожке, избегая обращенных на меня взглядов и рыдая, как маленький ребенок, я сумела выбраться из квартала. Но потом мне удалось собрать достаточно сил, чтобы сесть на утренний автобус. И пока запад Сиэттла удалялся, я, сжатая со всех сторон жителями окраин, торопившихся в центр на работу, ошеломленная и потрясенная всем только что случившимся, старалась опять не расплакаться – Да соберись же ты, Берди! – понимая, что слова, сказанные мной Дэниэлу, были ложью: я отнюдь ни о чем не жалела.

Да, купить целую пачку презервативов только для того, чтобы их нашла Черри, было действительно унизительно, но я ничуть не сокрушалась, что мы с Дэниэлом поговорили о сексе. Да, меня действительно смущало, что минувшей ночью я столько раз отключалась, но при этом радовало, что теперь он знал о моей нарколепсии – от этого было легче. А как насчет того, что мы с ним провели на одном диване ночь? Об этом я не сожалела ни на секунду.

По крайней мере до того момента, когда вошла Черри.

Что ты делаешь рядом с моим сыном?

Хороший вопрос. Что же я на самом деле рядом с ним делаю?

Над этим, похоже, надо подумать. Но сейчас я могла только одно – сдерживать слезы и пытаться заглушить чувство, будто грудь проваливается внутрь и рушится на мое израненное сердце. И только по возвращении на остров Бейнбридж вспомнила, что дедушка Хьюго уехал рыбачить с Кэссом. В итоге, вместо того чтобы пойти домой, миновала портовые магазинчики и зашагала по главной улице к дому тети Моны. Сквозь тучи робко проглянуло солнце. Но едва показались красные буквы «РИВЕРА», выполненные в стиле ретро, как в глаза бросился припаркованный у входа черный внедорожник. Сначала я подумала, что к Моне заявились полицейские – арестовать за украденную из дома Шарковски картину, но когда ускорила шаг, сильнее прижав к ребрам сумочку, поняла, что это нечто гораздо хуже.

Леон Снодграсс.

Он как раз что-то укладывал на заднее сиденье внедорожника. Затем захлопнул дверцу, поднял глаза и встретился со мной взглядом. В последний раз я видела его больше года назад, и во многом он выглядел таким же, каким я его помнила: богатеньким мальчиком нездорового, бледного вида. Длинный нос. Футболка с изображением какой-то идиотской рок-группы, популярной в 1990-х годах, чтобы не так походить на биржевого брокера, коим он, собственно, и работал.

Но кое-что в нем все же изменилось. Светло-каштановые волосы, раньше неизменно коротко подстриженные, теперь отросли до подбородка и он стал заводить их за уши. Нижняя часть лица поросла соответствующего оттенка бородой. К тому же на нем были джинсы. Раньше мне ни в жизнь было не увидеть его на улице в хаки.

Доведись мне составить на него досье, выглядело бы оно примерно так:

Подозреваемый: Леон Снодграсс

Возраст: 39

Род занятий: Инвестиционный банкир

Индивидуальные особенности: 1) аллергия на манго; 2) никудышный, но упорный игрок в гольф; 3) считает крутым описывать все, что ему нравится, фразой «это же бомба»; 4) утверждает, что «Монополия» лучше «Клуэдо»; 5) возможно, фетишист, без ума от ступней – вечно пялится на ноги Моны

Краткие сведения: Родился на острове Бейнбридж в семье представителей верхнего сегмента среднего класса; в начале XX века его прадед владел в Шотландии судостроительной компанией. Поступил в Вашингтонский университет, получил степень магистра в сфере финансов, хвастается, что в 2010 году встречался с Бараком Обамой, когда тот зашел в булочную на Паяниа-Сквер, и что президент сделал ему комплимент, похвалив за хорошие туфли. После колледжа выиграл несколько состязаний по парусному спорту. Четыре года назад стал встречаться с Моной, но потом они разошлись. Два года назад сошлись снова, однако год спустя она дала ему отставку – после того как семнадцатилетняя Берди Линдберг сфотографировала его хохочущим с Кэти Вонг за поеданием осьминога в «Док’с Марина Гриль». Через месяц переехал в Техас. Некоторым очень хотелось бы, чтобы там он и остался.

– Берди, – сказал Леон и моргнул, словно посчитав меня плодом своего воображения.

– Леон, – ответила я, крепче прижимая сумочку, – слышала, тебя видели в нашем городке.

Он нервно завел волосы дальше за уши:

– Ну да. Решил вернуться обратно на остров. В Остине было круто, но слишком жарко, а от транспортных потоков с ума можно сойти. К тому же мне до смерти опротивело стоять в очередях, чтобы взять на завтрак тако.

Он что, сказал «вернуться»? Типа, насовсем?

– Вот оно что, – бросила я, не в состоянии скрыть в голосе сарказм и досаду, – значит, ты вернулся сюда, в настоящую ресторанную мекку, да? Теперь, насколько я понимаю, будешь стоять в очереди в «Пегас-Кофе» за миссис Кармайкл, которую хлебом не корми, а только дай поболтать?

Он тихо засмеялся и почесал затылок:

– Хочешь – верь, хочешь – нет, но мне всего этого не хватало. Только уехав, я понял, какой здесь свежий воздух.

– Ты имеешь в виду отмели Мерден Коув?

Они расположены на севере острова и летом, во время отлива, жутко воняют серой.

– Ну… по отмелям Мердер[14] Коув я, может, и не скучал, – поморщившись, произнес он, – но вот по всему остальному точно. К тому же на противоположном берегу залива лежит огромный город, и если мне захочется куда-нибудь ночью закатиться, туда вполне можно будет сгонять.

– На твоей суперстильной новой яхте? – спросила я. – Как ты там ее назвал? Дух женщины, которой я совсем не заслуживаю?

– О-хо-хо… – тяжело вздохнул он. – Ну почему все тинейджеры такие злобные?

– Потому что еще не научились искусству лгать, мистер «Саундгарден».

Он опустил взгляд на свою футболку:

– Они стали первой группой, на концерте которой я побывал.

– А как насчет прически и джинсов? Пытаешься воскресить золотые годы? Ты поэтому опять преследуешь Мону? Тебе ведь известно: она не вписывается в твой гольф-стиль, разве нет? И в этом плане все осталось как прежде.

– Да не придерживаюсь я никакого гольф-стиля. А играть в него научился, только чтобы болтать с клиентами. Это называется «хорошо делать свою работу».

– Так ты теперь у нас заделался этаким капиталистом-плохишом, который покупает яхты и вызывает дождь?

– Я понятия не имею, о чем ты таком говоришь.

– Это меня не удивляет.

– Берди, почему тебе то и дело хочется бросить на меня тень? – спросил он, то ли поддразнивая меня, то ли смущаясь.

От моего терпения остались жалкие клочья. Что совсем не удивительно, если учесть, что мне пришлось пережить за последние пару дней: исповедь Дэниэла, когда мы ели суши, наш эмоциональный разговор в «Зеленых Фронтонах», мое случайное погружение в жизнь укурка, приступ катаплексии минувшей ночью, устроенная Черри взбучка сегодня утром… У меня было такое чувство, будто я плыву посреди озера в каноэ и упорно пытаюсь грести, но какая-то невидимая сила пробивает в днище все новые дырки. Мое каноэ шло ко дну, а Леону не повезло стать той рыбкой, которая оказалась не в том месте и не в то время.

Меня охватило жуткое желание дать ему по башке веслом.

– Почему ты пытаешься отнять у меня Мону? – почти закричала я голосом полоумного уличного проповедника, который предвещает конец света и исступленно обвиняет невинного прохожего в активном содействии погибели человечества. – Неужели я не могу оставить себе хоть что-то хорошее?

– Берди, – умоляюще произнес он и вытянул вперед руки, словно призывая меня к спокойствию, – обещаю тебе…

Что он намеревался мне пообещать, я так и не узнала: дверь кинотеатра распахнулась, на улицу вышла тетя Мона и заторопилась к нам – в белых брюках, танкетках, полосатой бело-голубой блузке и синем блейзере с вышитой от руки золотом надписью AHOY! Короткий белокурый парик увенчивала блестящая матросская шапочка.

– Солнышко! – сказала она мне, едва переводя дух. – У тебя все хорошо? Ты не подожгла дом, а? Ну как вы тут? Ладите?

Мона бросила на Леона вопрошающий взгляд.

– Отлично ладим, – ответил он с таким видом, будто мы сейчас грабили банк, а он выступал в роли самого хладнокровного и призывал нас сохранять спокойствие, – все будет хорошо.

«Ты бы лучше за себя говорил», – подумала я.

– Что с тобой? – спросила меня Мона. – У вас с нашим Дэниэлом все в порядке?

Я робко качнула головой.

Тетя Мона подняла руку, веля Леону подождать, и потащила меня обратно к входу в кинотеатр.

– Эй, – тихо молвила она, – давай выкладывай. Что у тебя случилось?

– Значит, это больше не разовое свидание? Ты опять встречаешься с Леоном?

Она на мгновение закрыла глаза:

– Все… очень сложно. Мы общаемся. На этом все.

– Общаетесь? И о чем же говорите? Он сказал мне, что решил вернуться на остров… а если это ложь? Может, он приехал только убедить тебя переехать в Техас.

– Чтобы летом до смерти обливаться потом? Никогда в жизни.

– Тогда что? Я прихожу к тебе, потому что мне надо поговорить, и что вижу? Он стоит в лучах утреннего солнца с таким видом, будто провел здесь всю ночь.

– Да, ты права, он действительно был у меня… – застонала Мона. – Но это совсем не то, что ты думаешь. Поверь, между нами ничего такого нет. Дело даже не дошло до французского поцелуя. Мы просто засиделись за разговором допоздна, и он лег спать на диване. Клянусь!

Она подняла вверх три пальца.

Я все еще до конца ей не верила. Впрочем, утреннее происшествие с Черри могло напрочь лишить меня возможности мыслить рационально и превратило в буйного, вечно паникующего параноика.

– Так, а теперь перестань дуться, – произнесла она голосом, призванным меня успокоить, – и расскажи мне, по какой такой надобности сюда пришла.

Я с шумом выдохнула воздух, попыталась выбросить Леона из головы и изложила ей краткую версию событий минувшего вечера: поездку на запад Сиэтла, знакомство с семьей Дэниэла, идиотские пастилки.

– Святой младенец Иисусе, – прошептала она, глядя на меня глазами с два блюдца, – Хьюго сожрет меня живьем за то, что я это допустила, хотя должна была за тобой присматривать!

– Ты с ума сошла? Не говори ему ничего! Хочешь, чтобы у него случился сердечный приступ?

– Ну хорошо! Хорошо! – сказала она. – Продолжай. Рассказывай, что было дальше.

И я рассказала. О том, как мы с Дэниэлом легли спать на диване. И о том, как нас потом обнаружила Черри.

– Охренеть можно, – жалобно простонала тетя Мона, – она такая злая?

– Если честно, я в этом сомневаюсь.

У меня, разумеется, не было намерения вдаваться в проблемы Дэниэла, в то время как Леон с показным видом разглядывал поток машин, поздним воскресным утром возвращавшихся с церковной службы.

– Мне кажется, она просто чрезмерно его опекает. На самом деле… Не знаю. Тебе, думаю, она бы понравилась. Черри на пару лет старше тебя. В 1990-х она работала ассистенткой иллюзиониста. У нее был сценический псевдоним Черная Бабочка и все, что положено в таких случаях.

Тетя Мона в изумлении уставилась на меня.

– Не может быть. Так это мама Дэниэла? Ну ни хрена себе. Погоди! – сказала она мне. – А потом крикнула Леону: – Еще буквально секундочку, ладно?

И не успела я ее остановить, как она уже ринулась обратно в кинотеатр. Я же тем временем смущенно кивнула Леону подбородком, будто желая сказать: «Понимаю, это откладывает реализацию твоих планов, к тому же несколько минут назад я вела себя как настоящая идиотка, но очень прошу тебя больше сюда не приезжать, а прямо сейчас постараться быть со мной паинькой». После чего уставилась на картонные афиши к фильмам в билетной кассе кинотеатра Моны и смотрела до тех пор, пока она не вернулась обратно, на этот раз держа что-то в руках.

– Смотри! – сказала она, протягивая мне старую рекламную листовку, наклеенную на кусок упаковочного картона и хранящуюся в чистом пластиковом пакете.

Рисунок был нанесен черными чернилами на неоново-розовой бумаге шелкотрафаретным способом. Флаер относился к 1999 году и возвещал о проведении «Джим Роуз Секес Сайд Шоу» в одном из клубов Сиэтла, которое начиналось выступлением Великого Альбини и Черной Бабочки.

– Это она! – сказала я и ткнула пальцем в размытое шелкотрафаретное изображение нескольких человек.

– Я знаю! Мы с твоей мамой смотрели это шоу в старших классах школы! Нам не было еще и шестнадцати, и я, чтобы на него попасть, даже подделала наши удостоверения личности, хотя их так никто и не проверил. А когда уходили, сорвала этот флаер со стены.

– Ты видела выступление Черри?

– Да! Помню ее костюм – самый поразительный черный корсет с розочками…

– Ты видела выступление Черри… – повторила я, пораженная до глубины души. – Она тогда как раз могла носить в утробе Дэниэла.

Мона молчала.

Я подняла взгляд, увидела, что у нее заблестели глаза, и спросила:

– Что с тобой?

Она быстро мотнула головой и ответила:

– Нет-нет, ничего, прочь тоску. Просто я вспомнила времена, когда мама была беременна тобой… Ну вот, не хватало еще, чтобы у меня размазался макияж. Хватит ностальгических воспоминаний, лучше сосредоточимся на том, что важно сейчас. Потому как, на мой взгляд, это знак. Судьба!

– Судьба ненавидит меня… Как и Черри.

– Ты сказала, что она слишком его опекает, будто мама-медведица. Тебе надо всего-то ничего: продемонстрировать, что ты ничем ей не угрожаешь. И тогда медведица успокоится.

– Но как?

– Понятия не имею, это ведь вы у нас обожаете разгадывать всякие загадки, госпожа Вероника Марс. – Она подмигнула мне обрамленным золотыми ресницами глазом и сунула флаер в руку: – На. Держи. Теперь он твой, можешь делать с ним все что захочешь. Я знаю только одно: когда судьба зовет, на ее зов обязательно надо откликаться. В данный момент она зовет меня, и я иду ей навстречу.

– Вместе с Леоном? – скривившись, спросила я.

Она поцеловала меня в макушку:

– Посмотрим. Пока это всего лишь прогулка на яхте.

Да конечно. Я ни на секунду в это не поверила. Но она сообщила мне, когда ее ждать обратно, и пообещала – в который раз! – потом поговорить со мной больше. И пока я стояла на тротуаре, сжимая в руке листовку, которую она мне дала, Леон помог ей сесть во внедорожник. Потом повернулся ко мне, на мгновение нерешительно застыл, но потом все же обнял.

Обнял.

Меня.

Я остолбенела, все мои мышцы окаменели, совершенно не зная, что делать. Он отстранился, посмотрел мне в лицо, взял за плечи и тихо сказал:

– Сегодня у нас с тобой разговор не получился, но я хочу, чтобы ты знала – все останется как прежде. Я понимаю, Мона тебе практически мать, и поэтому не сделаю ничего такого, чтобы ее у тебя отнять, договорились? Так что не волнуйся, все будет нормально.

Он, по-видимому, говорил серьезно, но когда отпустил меня, я была настолько сбита с толку, что могла на него только тупо смотреть. Затем побежал к машине и сел за руль. Тетя Мона махнула мне в окошко, они отъехали от обочины и влились в поток машин.

Все останется как прежде? А что, собственно, происходит? Надо понимать, что они вновь официально стали парой? И если ничего не изменится, то почему у меня внутри все сжималось тугим узлом?

Зажужжал телефон. Я вытащила его и увидела череду сообщений:

Дэниэл: Мне жутко жаль, что все так получилось.

Дэниэл: Ты в норме? До парома добралась хорошо? Я поехал за тобой на машине, но на автобусной остановке тебя не оказалось. Ты уже дома?

Дэниэл: Хоть ты и расстроилась, надеюсь, с тобой все в порядке.

Я: Я дома.

Дэниэл: ХВАЛА ЭЛВИСУ. У тебя все хорошо?

Я: Физически да. Морально я сожалею, что ушла.

Дэниэл: Серьезно? Я вообще в шоке.

Я: Да?

Дэниэл: Да. Ты не представляешь, как мне досадно, что все так вышло. Я просто убит. И очень не хочу, чтобы ты меня ненавидела. Пожалуйста.

Я: Я и не думаю. Даже близко. Ненависти ну ни капли.

Дэниэл: Даже передать тебе не могу, как я счастлив это слышать.

Дэниэл: Этой ночью я спал лучше, чем когда-либо. За всю свою жизнь.

Я: Я тоже. Опять хочу оказаться там.

Дэниэл: Я тоже хочу, чтобы ты оказалась здесь. (Смайлик.)

Я посмотрела на розовую рекламную листовку, которую мне дала тетя Мона. Становиться между Дэниэлом и его мамой не хотелось. Вот беда. А беда никогда не приходит одна, если учесть все события, которые привели к утренней стычке с Черри.

До знакомства с Дэниэлом моя жизнь представляла собой уютный детектив, в котором нужно было спокойно расследовать одно-единственное злодейство. Но теперь повсюду громоздились трупы, на волю вырвался маньяк-убийца, а я превратилась в раздумчивого, печального сыщика, страдающего нарушениями сна и упускающего все до единой улики.

Хороший детектив восстанавливает порядок.

Но почему я, куда бы ни пошла, везде оставляю за собой один только хаос.

25

«В выстреле никакого ужаса нет, ужас лишь в его ожидании».

Альфред Хичкок, «Спутник киномана» (1984)

Когда я немного поспала и доела разогретую в микроволновке булочку с корицей, жизнь предстала передо мной если и не в розовом свете, то, по крайней мере, не в таком безотрадном. У меня по-прежнему не было ни малейшего понятия о том, что делать с Черри, но мы с Дэниэлом всю вторую половину дня переписывались, обсуждая другие темы, в том числе и сказанные мне Леоном Снодграссом слова, которые, по его мнению, были сущей ерундой.

Но может, и нет. Я определенно сожалела, что в пылу момента наговорила Леону много лишнего. Но решила этим не заморачиваться. У меня и без него было о чем волноваться, мне отчаянно хотелось увидеть Дэниэла. Я надеялась встретиться с ним перед работой, но он был занят – столярничал, заканчивая мастерить что-то для соседей.

Когда я приехала в отель, его уже выдернули на собрание охранников и других служащих, подчиняющихся непосредственно господину Кеннету. Это было как-то связано с ОЗЖС – Обществом по защите животных. Сегодня они устроили у отеля еще один протест, на этот раз попавший в местные новости.

– Они вывесили из окон второго этажа огромный баннер, – прошептал позже Дэниэл, когда в минуту редкого затишья подошел к ресепшену, предварительно убедившись, что в пределах слышимости никого нет.

На диванах посреди вестибюля развалились пара бизнесменов, но их без остатка поглотил собственный разговор.

– Баннер? – переспросила я.

– По всей видимости, пока они протестовали у входа, двое их членов под вымышленными именами вселились в соседние номера и вывесили баннер с надписью «Октавия – узница», – объяснил Дэниэл. – В отеле целый час никто ничего не замечал. Начальство говорит, что ОЗЖС в плане рекламы превращается в настоящее бедствие, и отныне велит нам следить за их членами. Хотя меня, должен признать, их действия приводят в восхищение. Мужества им не занимать.

То же самое чувствовала и я. Незадолго до десяти вечера мне пришлось оформлять выселение целой женской футбольной команды, улетавшей ночным рейсом обратно в Чикаго, директор которой придирался к каждой строчке в счете. Помимо прочего, они арендовали пять золотых рыбок, и одна из девушек призналась, что случайно опрокинула аквариум. Пока она искала рыбку на полу под кроватью, та уже успела умереть, и ей не оставалось ничего другого, кроме как спустить ее в унитаз.

Так что да, некоторые претензии, которые нам выдвигают защитники животных, действительно могут иметь под собой некоторую почву.

– Кстати, – не без колебаний сказала я, – хотела тебя спросить… Как твоя мама?

– Мы с ней не разговариваем. – Он посмотрел на меня, увидел на лице выражение вины и поспешил добавить: – Не переживай. В ссоре мы всегда избегаем друг друга. Я всегда позволяю ей сделать первый шаг, потому как именно она у нас считается взрослой. Так или иначе, сейчас, когда мы живем в разных домах, это в тысячу раз легче, так что да здравствуют «Зеленые Фронтоны».

Он старался говорить беспечно. Теперь я могла определить это по едва заметному взмаху его ресниц, по тому, как он пожимал плечами.

– Мне очень досадно, что вы поссорились, – сказала я, чувствуя себя от этого просто ужасно.

Он открыл рот, словно собирался что-то сказать, но промолчал. Потом его взгляд долго блуждал по моему лицу – настолько, что сердце бешено ринулось вперед, а в груди разлилось тепло.

– Хочешь, покажу фокус? – спросил Дэниэл, извлекая из застегнутой на молнию фирменной куртки отеля колоду карт.

Его невероятно быстрые пальцы ее перетасовали и развернули веером, представляя мне на обозрение.

– Вытащи карту.

– Колода крапленая?

– Этого тебе спрашивать не положено, – ответил он, приподняв уголки рта, – испортишь все впечатление. Просто вытащи карту, и все.

Мои пальцы застыли над истертыми голубыми уголками карт, одну из которых я действительно вытащила.

– Не показывай ее мне, – сказал он, сложил колоду обратно и сжал в руке. – Теперь посмотри ее и запомни.

Я сложила руки вместе, дабы закрыть от него карту, и быстро на нее глянула.

– Запомнила? – спросил он.

Это была двойка червей, посреди которой красовалась выполненная маркером от руки прописными буквами надпись: ПОДНИМИ ГЛАЗА.

Я так и сделала – в тот самый момент, когда он прижался ко мне губами.

Отвлечение внимания.

Это оказалось полной неожиданностью, и я, ни о чем не думая, поцеловала его в ответ. Его губы были теплые и податливые. Колоду он по-прежнему держал в руке, теперь я чувствовала ее прикосновение к моей шее. Все мое тело затопила волна наслаждения. Затем он от меня отстранился, и когда мои пальцы перестали ощущать бугры мышц на его груди, я пошатнулась, к щекам прилил жар, а от нахлынувшего удивления закружилась голова.

– Минувшей ночью мы напрочь об этом позабыли, – хриплым голосом произнес он.

В ответ я сумела издать лишь невнятный звук, больше похожий на скулеж, чем на выражение согласия.

– Фокус был так себе. И как теперь прикажешь мне работать?

– Никогда не верь иллюзионисту, Берди, – сказал он, улыбаясь глазами.

Затем бросил через плечо взгляд и швырнул колоду в мусорную корзину за стойкой администратора. Один из сидевших в вестибюле бизнесменов встал и направился в нашу сторону.

– Увидимся после работы, – прошептал Дэниэл, – на завтрак у нас будет пирог. Когда я с мамой в ссоре, в этом есть и положительный момент – она не может стенать, что я не вовремя явился домой.

Я посмотрела, как Дэниэл пересек вестибюль. Во мне по-прежнему мурлыкало тепло, в туфельках машинально поджимались пальцы ног. Подобные чувства не положено испытывать на публике.

Бизнесмен подошел к стойке и попросил у меня ручку. Я дважды ее уронила – в тот самый момент, когда из служебного помещения появился Чак.

– На тебя опять напала одурь, – пробормотал он, проходя мимо меня, – проснись, ночь будет долгой.

С приклеенной улыбкой, предназначенной специально для постояльцев, я дождалась, когда все ушли, быстро присела на корточки перед мусорной корзиной и вытащила выброшенную Дэниэлом колоду карт. На каждой из них присутствовала одна и та же фраза: ПОДНИМИ ГЛАЗА.

Друзья так не поступают.

Я представила себе, как он их метил, все эти карты, может, даже сидя на том зеленом диване. Интересно, сколько времени это у него отняло? Затем вспомнила, что они с Черри не разговаривают, и подумала, что это моя вина. Если мы с Дэниэлом собирались дружить, то мне не хотелось, чтобы она меня возненавидела. Нельзя допустить, чтобы ему пришлось выбирать меня в ущерб собственной матери.

Что ты делаешь рядом с моим сыном?

Возможно, теперь у меня на этот вопрос имелся ответ получше.

Возможно, пришло время решить проблему, мною самой и порожденную.

На следующее утро я села на паром, отправилась в город и запрыгнула в автобус, останавливавшийся за Интернешнл Дистрикт. И поскольку раньше мне в этих краях бывать не приходилось, не сразу сориентировалась на месте. Но когда увидела через дорогу черно-красное одноэтажное строение, то сразу узнала его по фотографиям в Интернете. Танцевальная студия «Сальса».

После ночной смены между мной и Дэниэлом не произошло ровным счетом ничего заслуживающего внимания. В «Лунном свете» оказалось на удивление много народу, нашу обычную кабинку заняли другие, поэтому нам в итоге пришлось устроиться за стойкой, которую никак нельзя назвать идеальным местом для задушевных разговоров. Но я особо и не возражала. Мне было просто радостно сидеть рядом с ним и чувствовать прикосновение его плеча. Мы взяли на двоих кусок дежурного пирога: «ГРУШИВВЕРХ: с приправленными пряностями анжуйскими грушами и божественным облаком штрайзеля сверху». Он меня настолько впечатлил, что не дал приуныть, даже когда мы заговорили о деле Рэймонда Дарке, хотя ни он, ни я понятия не имели, с какой стороны к нему теперь подойти. Это был просто один из многих моментов, неудачных для нас на этой неделе. Нареканий – и то только чудом – не вызывало только одно: наши с Дэниэлом отношения.

И надо было добиться, чтобы так продолжалось и дальше. Чем я, собственно, сейчас и занималась, усиленно подавляя желание развернуться и ринуться в противоположную сторону.

Она просто его слишком опекает, как мама-медведица. Тебе вполне это под силу.

Когда за моей спиной по Джексон-стрит опять рванули машины, я опасливо переступила порог танцевальной студии. От входа зал для занятий танцами, по виду очень похожий на склад, отделяла стойка администратора, за которой в данный момент никого не было. По полированному деревянному полу в окружении кирпичных стен к двери стайкой направлялись несколько мокрых от пота человек, по всей видимости возвращаясь с урока бачаты, который аккурат только что закончился. Расписание занятий, как и список преподавателей, присутствовало в Интернете, так что отыскать Черри Аоки не составило никакого труда.

Увидеть, впрочем, тоже – в этот момент она как раз шла по танцполу в свободных, желто-одуванчикового цвета брюках для занятий танцами и футболкой без рукавов с надписью «ВСТРЯХНИСЬ!». Но когда она в свою очередь тоже меня узрела, у меня пересохло во рту и я почти даже струсила. А что, если это огромная, невероятная ошибка, ЧМС? Я ничуть не сомневалась, что она посчитала меня какой-нибудь дурой с улицы, которая пришла записаться в танцевальный кружок или позаниматься один на один с преподавателем, дабы подготовиться к студенческому балу либо свадьбе. Момент, когда Черри меня узнала, можно было безошибочно определить по тому, как перестал вихлять из стороны в сторону ее высокий «конский хвост».

– Берди? Что-нибудь случилось с Дэниэлом?

Так, бежать теперь поздно.

– Нет-нет, что вы! Я нашла вас в Интернете. Он не знает, что я здесь.

– Ну слава богу. – Она облегченно вздохнула и прижала к груди руку. Затем прищурила глаза: – Тогда зачем ты сюда пришла?

– Я просто… хотела поговорить. Но если у вас нет времени…

– Пару минут до следующего занятия есть. Пойдем вон туда, – сказала она и повела меня в угол зала для танцев.

Мы оказались в зоне отдыха с диваном и двумя стульями.

Она села и вытерла лицо висевшим на шее полотенцем:

– Так что тебя сюда привело?

Особой сердечности в ее тоне не было, но и ледяного холода тоже, отчего говорить мне с ней стало гораздо легче.

– Мне просто хотелось извиниться за то, что вы из-за меня огорчились, – сказала я.

Она невероятно долго молчала, затем сказала:

– Я оценила твой поступок.

– У меня не было намерений оставаться на ночь с Дэниэлом. Просто так получилось. И я понятия не имею, что в подобных случаях предписывает протокол.

Или почему мои руки сами не знают, что делают, когда я нервничаю. Будем надеяться, она ничего не заметила.

Она бросила на меня взгляд, осторожный и любопытный:

– Дэниэл говорил, вы познакомились где-то в центре.

– Да, в ресторанчике «Лунный свет», – прозвучал мой ответ.

Нервы тут же зазвенели от напряжения, я лишь надеялась, что не выдам ничего из того, что случилось в день нашей первой встречи.

– Новость о том, что мы вместе будем работать, повергла меня в шок. Его, думаю, тоже. Мы с ним стали больше общаться, а потом… даже не знаю. По-видимому, где-то запутались в наших отношениях. Но в ту ночь, когда я с ним осталась, между нами ничего не было.

Она пристально на меня посмотрела:

– Что-то я тебя не пойму.

– Не вы одна, – сказала я и почесала затылок, – я и сама не знаю, что делаю. Это касается не только Дэниэла, но и всего остального в моей жизни, если хотите знать правду.

Она немного расслабилась:

– И легче, чтоб ты знала, уже никогда не будет. Я порхала с одного на другое всю мою жизнь. Но перемена за все эти годы произошла только одна – у меня больше нет желания отыскать в чем-либо смысл.

– Мне бы тоже хотелось отказаться от таких попыток. Они отнимают массу сил.

– Это точно.

Черри тяжело вздохнула и откинулась на спинку дивана.

– Вот вы спросили меня, что я делаю рядом с вашим сыном, а я так и не смогла вам ничего ответить. До него у меня… ни разу не было отношений. Моя бабушка – вероятно, потому, что мама забеременела мной в семнадцать лет, – самолично определяла, с кем мне можно встречаться, а с кем нет. И не столько разрешала, сколько запрещала вообще с кем-либо видеться. Поэтому сейчас я пытаюсь на ходу во всем разобраться. При этом мне совсем не хочется все испортить, и прошу прощения, если вы вдруг подумали, что я проявила неуважение к вам или же к установленным вами правилам. Уж чего-чего, а этого мне точно не надо. Если честно, то я, наверное, и сама не знаю, чего хочу. Знаете, раньше мне даже в голову не приходило, что отношения могут быть такими сложными.

Повисла долгая пауза, после которой Черри сказала:

– Дэниэл рассказывал тебе, как я познакомилась с его отцом?

– Вообще-то нет, – ответила я, – лишь сказал, что он к вам и дорогу забыл.

Она хохотнула:

– Это еще мягко сказано. С отцом Дэниэла я познакомилась случайно, когда пыталась устроиться в танцевальную труппу мюзикла «Мисс Сайгон», в основу сюжета которого легла война во Вьетнаме. Его давали в «Театре на Пятой авеню». Ты когда-нибудь там бывала?

Я покачала головой.

– Премилый старый театр. Настоящая достопримечательность. Мне отчаянно хотелось там работать и еще отчаяннее – поучаствовать в экспериментальной постановке, ведь в «Мисс Сайгон» использовался настоящий вертолет, который спускали на сцену со стропил. Очень эффектно. В творческом плане это был предел моих мечтаний… в финансовом, впрочем, тоже – у меня было желание дополнить доходы от оригинального жанра более стабильным заработком. Как бы то ни было, я выучила из «Мисс Сайгон» каждую песню, но в постановку в итоге так и не попала. Но зато там, по воле случая, оказался отец Дэниэла – обедал с одним из владельцев театра. Он меня увидел, а потом я даже сама не заметила, как стала с ним каждую неделю встречаться. – Она протяжно вздохнула и продолжила: – Это был лишь короткий миг страсти, когда человек просто наслаждается жизнью и ни о чем не думает, хотя в тот момент я совсем не желала ничего такого признавать. Лишь видела перед собой богатого, значительного, образованного человека на десять лет старше меня, казавшегося мне таким непонятным и утонченным. – Черри скрестила ноги и опять вздохнула. – Мне было известно, что он встречался и с другими женщинами. У него и в мыслях не было это скрывать. А когда я забеременела, что стало для меня полной неожиданностью, сначала испугалась, но потом страшно обрадовалась. Потому как и в самом деле подумала, что без ума от этого парня, да еще и вбила себе в голову, что перспектива заиметь ребенка растопит в его сердце лед. Что он, обо всем узнав, откажется от других девушек и поймет, что любит только меня. Или же как минимум протрезвеет и возьмет на себя ответственность. Я рисовала, как буду жить в его особняке с видом на город, как у меня будут служанка и няня, как мы с ним будем друг друга любить. Тебе известно, что было потом?

Да, я все знала, но не имела никакого желания повторять то, что мне рассказал Дэниэл, и поэтому лишь покачала головой.

– Ничего подобного, – сказала она, рубанув в воздухе рукой, – даже ни капли. Его родители, свято придерживающиеся «традиций», никогда бы не приняли меня, потому как им подавай только белокурую католичку. Именно это он мне и сказал, добавив, что наши отношения обречены. Но это был лишь трусливый предлог. Он просто меня не любил, и ничто не могло внушить ему это чувство. Если на человека не действует перспектива заботиться о собственной плоти и крови, то уже не подействует никакая другая сила на свете. Люди либо тянутся друг к другу, либо нет. И принуждать их к этому не получается. Ты не в состоянии контролировать ни их чувства, ни свои собственные.

– Так вы хотите сказать, что…

– Я хочу сказать, что раньше мысли Дэниэла еще никогда так не занимала девушка. Ни разу.

Я испытала прилив сразу нескольких эмоций.

– Я не могу посоветовать тебе, что делать, – сказала она, – у меня не получается сохранять объективность, когда речь заходит о Дэниэле. Я всегда мечтала только об одном: что он прекрасно проявит себя на каком-нибудь поприще, например как плотник, добьется успеха и обретет свое счастье, а потом приведет милую японочку и подарит мне кучу пухлощеких внуков.

С моих губ сорвался звук, напоминающий скрип двери старого мавзолея.

Черри осторожно подняла на меня глаза.

– Отец Дэниэла надолго отбил у меня охоту встречаться с белыми парнями, – объяснила она, – но это не имеет значения, ведь мечта-то не Дэниэла, а моя. Я не могу планировать его жизнь. Хотя, поверь мне, и пытаюсь. Да еще как пытаюсь. Но только потому, что больше не вынесу, если опять его потеряю.

– Мне так жаль, – сказала я, – даже представить невозможно, через что вам пришлось пройти.

Она согласно кивнула и провела пальцем по шву на брюках:

– Я просто желаю ему счастья. И он, кстати, был прав – я хоть и пообещала ему оставлять немного личного пространства, но все же воспользовалась запасным ключом, чтобы попасть в «Зеленые Фронтоны», и поэтому по сути повела себя как идиотка…

Ого.

– Прости, что наорала на тебя тем утром, – добавила Черри, – просто слишком близко приняла все к сердцу. В принципе, проблема сводится только к тому, что я так же эмоциональна, как Дэниэл. Мы с ним как две булочки с корицей, слишком прекрасные для этого мира, – задумчиво сказала она.

Вдруг я вспомнила о вещице, которую положила в сумочку, прежде чем сюда ехать, вытащила ее и протянула Черри:

– Это завалялось у моей тети Моны. Узнав, кто вы, она вспомнила, что юной девчонкой видела ваше шоу. Ходила на него вместе с моей мамой.

– «Шоубокс», – произнесла Черри, не сводя глаз с неоново-розовой листовки: – О господи… Я тогда как раз узнала, что беременна Дэниэлом. Этот флаер я, похоже, вижу впервые.

– Если хотите, можете взять его себе.

– Это… – Она пару раз кивнула и сильнее сжала листовку в пальцах, не сводя с нее глаз. Затем с грустной улыбкой подняла взгляд и сказала: – Ты хорошая девочка, если пришла передо мной извиниться, тем самым проявив уважение. Я это ценю.

Ну наконец-то мне удалось хоть что-то сделать как надо. Я, по крайней мере, подумала именно так. А пару часов спустя и вовсе в этом убедилась, когда после ухода из танцевальной студии получила от Дэниэла целую серию сообщений.

Дэниэл: Берди!

Дэниэл: Берди!

Дэниэл: Берди!

Я: Ты мне звонил?

Дэниэл: Мама сказала, что ты ездила к ней.

Я: Я так понимаю, вы с ней опять разговариваете?

Дэниэл: Да. Ты даже не представляешь, какая ты классная!

Я: Да не особо.

Дэниэл: Неправда. Это вот ты: < (^^)>

Я: Вы мне льстите, сэр.

Дэниэл: А вот это я, когда думаю о тебе: (>‘-’)> < (‘_’<) ^ (‘_’)\-\m/(-_-)\m/< (‘-’)>\_ (.”)> < (._.)-`

Я: А что это такое? Кого-то хватил удар?

Дэниэл: Это танец, Берди.

Я: Я ведь предупреждала тебя, что я не клевая.

Дэниэл: А я никогда не слушаю предупреждений. Когда ты рискуешь по жизни, она становится куда лучше.

26

«Почему ты обо мне ничего не говоришь?»

Мисс Мэри Рассел, «Ученик пчеловода» (2002)

Теперь в моей жизни многое стало лучше. Я вернула хорошее расположение Черри (слава богу). У меня почти что наладился сон (по крайней мере, мне ни разу не пришлось отключиться на работе). К тому же я стала привыкать жить в доме одна (дедушка прислал фотографии, на которых они с Кэссом демонстрировали целую груду радужной форели).

Но кое-что все же шло не так, как хотелось бы. Мона по-прежнему была слишком занята, чтобы со мной поговорить. Дело Рэймонда Дарке топталось на месте. А после моей встречи с Черри в танцевальной студии мы с Дэниэлом отработали две ночные смены, но он даже ни разу не попытался меня поцеловать.

Вел ли он себя дружелюбно? Конечно. Трепетала ли моя душа каждый раз при виде его улыбки? Еще бы. Заказывали ли мы на завтрак пирог в ресторанчике? А то нет: «Какао-Драйв» (молочный шоколад со взбитыми сливками, посыпанный сверху какао), «Сливочный поцелуй» (пирог на основе пахты, увенчанный пастилками в виде сложенных в поцелуе губок) и «Фрукты от Лесного Короля» (смесь различных ягод с витой короной из коричневого сахара).

Но куда делись наши поцелуи? И почему мы больше не касались друг друга? Почему не шептали ничего друг другу на ушко?

Ведь ничего этого не было. Даже кабриолет нашего расследования и тот застыл на месте, пару раз чихнув мотором. На тот идиотский список мы чуть не махнули рукой. Поэтому во вторник, когда Рэймонд Дарке по обыкновению мог заглянуть в отель, Дэниэл, вместо того чтобы опять превратиться в Джеймса Бонда и занять пост у входа в номер 514, прислал сообщение и сослался на какие-то дела в общине, объяснив, что за человеком в бейсболке в семь часов вечера по его просьбе последит другой работающий у нас парень. Но Дарке, как потом выяснилось, так и не явился, что стало для нас огромным сюрпризом. Нам было известно, что Иванов улетел из Сиэтла в тот самый день, когда мы следили за ним в магазине «Лавка древностей», поэтому я и сама не могла понять, почему это меня так расстроило. Наверное, из-за того, что тайна, связывавшая нас воедино, поблекла и увяла.

А вместе с ней, я боялась, и наши отношения.

По сути, когда Рэймонд Дарке не пришел, у меня в голове только эти мысли и крутились. Следующая ночь у меня была выходной, поэтому, когда я после полудня встала, приняла душ и не увидела от Дэниэла ни одного сообщения, по всем моим костям расползлось мучительное уныние. Может, я что-то сделала не так? Может, Дэниэл провел переоценку своих чувств и изменил мнение о наших отношениях?

Когда я уже досушивала феном волосы, тихо тренькнул телефон. В душе тут же вспыхнула надежда, но это оказалась лишь моя фея, она же крестная мать.

Мона: Ты уже встала?

Я: Да, но еще не проснулась.

Мона: Так даже лучше.

Я: Почему?

Мона: Это единственное предупреждение. Встать. Одеться. Быть готовой. У тебя пятнадцать минут.

Я: Быть готовой? Но к чему?

Мона: Сообщение самоуничтожится через пять секунд…

Я: Ты ко мне заедешь?

Мона: 5, 4, 5, 2, 1. И не надо меня благодарить.

На том и все. Я послала ей еще несколько сообщений, но она мне ни разу на них не ответила. Тогда я оделась, приколола к волосам лилию «старгейзер» и побежала вниз в тот самый момент, когда позвонили в дверь.

Тетя Мона этого не делала никогда – у нее был ключ.

Когда я посмотрела в замочную скважину, все мои мысли разлетелись в разные стороны.

Потом отодвинула защелку, затаила дыхание и широко распахнула дверь.

– Привет, – сказал Дэниэл, покачиваясь на пятках. Его волосы спадали на плечи, руки он засунул глубоко в карманы джинсов.

– Что ты здесь делаешь?

– Притащил твоей тетушке ведро абрикосов.

– Э-э-э… Чего? – прищурилась я.

– У нас в «Гнезде» растут три абрикосовых дерева. И пока к ним не добрался старик Йессен, джиджи собрал с них все до единого плоды, так что это вполне можно назвать Жатвой Мести. Как бы то ни было, у нас образовалось три ведра абрикосов, которым до созревания еще ой как далеко, но джиджи решил избавиться от улик, и мама предложила отвезти немного Моне в благодарность за тот флаер, который ты ей тогда отдала.

– Ух ты!

– Я нашел в Интернете адрес ее арт-студии, и этим утром она пригласила меня к себе. Ты, конечно, говорила мне о ее кинотеатре, но это, я тебе скажу, нечто. Потрясно. Вся эта винтажная мебель, бродвейские постеры… моя мама от этого точно была бы без ума.

– Ее родители когда-то заправляли здесь небольшим театром, – сказала я.

– Ты говорила. Я познакомился с Ца-Ца Габором, – продолжал он, стряхивая с футболки белые кошачьи волоски. – Доброжелательный зверек. Черничка раздавила бы его одной лапой. А еще я видел Леона Снотграсса.

– Снода? Он тоже там был?

– Ты можешь называть его Снодом, но мне больше нравится Снот – если ты вдруг не в курсе, это синоним Соплежуя. Очень даже милый парень.

– Предатель! – сказала я и сделала вид, что собираюсь захлопнуть дверь. – Все, ты для меня покойник!

– Нет-нет, ты меня не так поняла! Он просто ужасен! Настоящее чудовище! – тут же поправился Дэниэл и прислонился к створке спиной.

Я выглянула в щель. Мы встретились глазами, которые оказались на расстоянии всего нескольких дюймов друг от друга. Дэниэл улыбнулся, и я чуть не растворилась в бассейне теплой, головокружительной, животворящей силы.

Не меняя выражения лица, он слегка пнул ногой дверь:

– Эй, поросенок, может я все же войду?

– А если я тебе откажу, ты будешь охать и пыхтеть до тех пор, пока не повалишь своими вздохами дом?

– Нет, просто стану долгие часы ждать, пока ты меня не пожалеешь и не пустишь к себе.

Я открыла дверь и широким жестом пригласила его войти.

– Боже правый, Берди… Это же квартал… – Он умолк и только присвистнул. – Так вот как выглядят дома стоимостью в миллионы долларов, да?

Я ткнула пальцем в соседний особняк:

– Дома стоимостью в миллионы долларов выглядят как этот. А мы живем в лачуге, которая к тому же нуждается в ремонте. Мы даже сантехнику, и ту поменяли совсем недавно.

Он снял обувь, поставил ее у двери и оглядел гостиную:

– Слушай, а мне нравится. Так уютно. Я видел во дворе теплицу и прудик для парчовых карпов.

– Ну, карпов в нем вот уже пару лет как нет, так что теперь, думаю, это просто прудик.

– Похоже, он не очень вам нужен, раз в вашем распоряжении прямо на заднем дворе весь Пьюджет-Саунд, – сказал он, глядя на вид, открывающийся из кухонного окна. – Блин, гора Рейнир отсюда кажется просто громадиной. Когда-нибудь она превратится в брызжущий лавой вулкан, и мы все погибнем.

– Но не от лавы. Сначала нас убьет землетрясение.

– А я так мечтал сохраниться, как древние Помпеи. Какой смысл жить бок о бок с вулканом, если тебя угробит землетрясение?

Он прошел на кухню, я последовала за ним. Было на удивление странно видеть его в моем доме. И пока он оглядывал пляж, я не могла отвести от него глаз.

Вскоре он это заметил:

– Ничего что я сюда к тебе пришел?

– Ну конечно, я очень рада тебя видеть.

– А твой дедушка…

– Он все еще в долине Якима, – ответила я.

– Но, узнав, что я здесь был, он не откусит мне голову?

– Ему не терпится с тобой познакомиться. К тому же у него замечательный, легкий характер. Но поскольку его сейчас нет, это не имеет ровным счетом никакого значения. Я права?

– Думаю, да, – тихо засмеялся он.

– Ну и?

– Ну и… – повторил он. – И у меня, и у тебя сегодня выходной. Ты что-нибудь планировала?

– Ровным счетом ничего? А ты?

– Тоже.

Я кивнула, а когда он ничего не ответил, сказала:

– Может, тогда обмозгуем наше дело? Да, список завел нас в тупик, но, может, есть что-нибудь еще, о чем мы даже не подумали?

– После нашего разговора в ресторанчике у тебя появились новые мысли? Я даже представить себе не могу, как мы сможем ухватиться за нить, если Дарке больше не придет в гостиницу. Единственное, что приходит мне в голову, это опять отправиться в Керри-Парк и еще раз за ним проследить.

Мне эта идея не понравилась. Один раз он нас уже чуть не застукал, а ту улицу наверняка патрулируют полицейские. И вдруг меня осенило.

– Слушай, а может, нам подойти к этому делу с другой стороны? У тебя осталась запись, которую ты сделал, когда Дарке входил в номер?

– Ну да, в телефоне, – сказал он и похлопал себя по карману джинсов.

– Отлично. Тогда нам надо… погоди, для этого лучше воспользоваться моим ноутбуком.

Я пошла в гостиную, но вспомнила, что там его нет.

– Ноутбук наверху, – сказала я, и тут до меня дошло, что он остался у меня в комнате.

Мой рот уже открылся, чтобы попросить Дэниэла подождать в гостиной, но он, ничего не замечая, лишь сказал:

– Веди.

Чувствуя себя так, будто в моем животе кружит целый улей ос, я стала подниматься наверх, перешагивая сразу через две ступеньки. Сзади меня грохотали шаги Дэниэла, явно потяжелее моих. Затем мы пересекли лестничную площадку и вошли в мою комнату.

– Ни фига себе, – сказал Дэниэл, заставив меня подпрыгнуть. Он закрутил головой, глядя по сторонам: – Стало быть, это и есть Каса де Берди? Это все написала Мона? Она показывала мне в кинотеатре свои холсты. Здесь у нас, я вижу, Шерлок. А это что за усач?

– Эркюль Пуаро.

– Ну еще бы. Вообще-то, мне бы положено и самому догадаться.

Дэниэл глянул на зеркало, стоявшее на моем туалетном столике, в уголке рамы которого красовались карточка механического прорицателя Элвиса, предсказывающего судьбу отнюдь не за цент, и его собственная игральная карта с надписью ПОДНИМИ ГЛАЗА. Потом скользнул глазами по букету лилий в вазе, по винтажной пишущей машинке «Смит Корона» на письменном столе и перевел взгляд на примыкавшую стену:

– Боже правый! Это все твои детективы. Блин! Ты ничуть не преувеличивала.

Он присел на корточки и стал смотреть книги на полке.

– Эй, это же Нэнси Дрю. Их здесь несметное количество.

– Два собрания сочинений, причем разных.

– А это кто? Билли Холидей?

Дэниэл опять встал и посмотрел на постер в рамке.

– Для меня она икона стиля, – объяснила я, – обрати внимание на большой цветок в ее волосах. Легенда гласит, что как-то раз, незадолго до выхода на сцену, она сожгла шевелюру щипцами для завивки волос и тогда ее подруга пошла и принесла несколько цветков, чтобы прикрыть проплешину.

– Да? Не знал, – сказал Дэниэл.

– К тому же она конечно же была великой джазовой певицей. Ее голос все узнавали безошибочно. Та женщина, миссис Пэтти, хозяйка «Лунного света»…

– Пожилая дама, работающая в обеденную смену? Высокая и с сиплым смехом?

Я кивнула.

– У нее миллион старых записей. Когда я была маленькой и ей приходилось со мной сидеть, мы постоянно их слушали. Так или иначе, мне нравится, как Билли поет все эти грустные песни, типа «Печального воскресенья», но ее голос почему-то все равно несет утешение. Она словно тебе сопереживает.

Дэниэл посмотрел на постер и сказал:

– Мне нравится, когда в отеле ставят ее песни. Ее и Эллы Фицджеральд. Моя мама много танцует под старую джазовую музыку. Фрэнк Синатра, Сара Воан. Хотя лучше всех конечно же Билли Холидей. Удивительно мила. Я ее одобряю.

Он улыбнулся мне улыбкой, от которой мою грудь затопило тепло. Опасная улыбка. Я это уже знала.

– Эй, – сказал Дэниэл, разглядывая пару фотографий в рамках на стене, – а это кто? Такие же невероятные глаза, как у тебя.

– Это моя мама, – сказала я.

– Боже праведный, да она была просто прекрасна. Здесь у нас, надо полагать, Мона… А что это за игрушечная обезьянка?

– Это она на выставке, посвященной Фриде Кало.

– Так, а что у нас здесь? – спросил он, показывая на другую фотографию моей мамы. – Она что, была официанткой? Постой. Это же «Лунный свет»!

Я кивнула:

– Да, мама работала там и ушла, когда мне исполнилось, думаю, лет пять. Трудилась продавщицей в нескольких магазинах в «Уэстлейк-Центре». Затем перешла в «Мэйси». После этого какое-то время не работала. Мама вообще не любила долго засиживаться на одном месте.

Я показала на другую фотографию, где ей было семнадцать, на год меньше, чем мне сейчас. Она тогда как раз впервые устроилась на работу в кафешку в районе порта, где вовсю торговали булочками с корицей, и на снимке позировала за стойкой, улыбаясь на камеру и демонстрируя фартук с вышитым наверху ее именем. Это была последняя ее фотография, сделанная моей бабушкой, и чувство ее гордости чуть ли не физически ощущалось за камерой. Боже мой, как же потом все изменилось.

– На тот момент мама уже была беременна мной, но ее родители еще ни о чем не знали, она призналась им намного позже, когда больше нельзя было прятать живот, – сказала я Дэниэлу. – В курсе был только один человек – Мона.

Он прищурился, внимательнее вглядываясь в снимок, и повернулся ко мне со странным выражением на лице.

– Твою маму звали Лили? – спросил он, метнув взгляд на лилию «старгейзер» у меня в волосах.

Я кивнула.

У него на лбу разгладились морщины, он посмотрел на меня с такой нежностью, что в груди все сжалось и разлилось тепло. Без всякого предупреждения защипало веки и глаза наполнились слезами.

– Прости, – удалось мне выдавить из себя через застрявший в горле ком, – сама не знаю, что со мной. Мама умерла восемь лет назад, и мне давно пора бы это пережить.

Впрочем, я вроде бы как и пережила. Но когда постоянно думала о маме, мозг словно попадал в ужасную петлю. Дело в том, что я помнила о ней совсем немногое. Она была хорошенькая, обладала сдержанным чувством юмора, от нее всегда хорошо пахло. При этом без конца работала, ее никогда не было рядом, и я помню, что всегда хотела, чтобы она уделяла мне больше времени и внимания. Но суждения других людей погребли другие мои воспоминания о ней. Бабушка говорила, что она была упрямой бунтаркой, никогда не задумывавшейся о последствиях. Мона же утверждала, что мама неизменно была верной, решительной и старалась как могла. Не исключено, что они обе были правы.

– Настоящая Лили практически стерлась из моей памяти, – сказала я, – больше всего из того периода мне запомнилась Мона. Как такое могло случиться? Как я могла ее забыть?

Дэниэл ничего не сказал и лишь меня обнял. Я положила к нему на плечо голову и прильнула всем телом. У меня возникло ощущение, словно я держу в руках солнечный свет. Словно страшно проголодалась, а он стал моим пропитанием. На меня будто снизошло прощение. И облегчение.

Он взял в руки мою голову. Я прочистила горло, хлюпнула носом и засмеялась, как забарахливший киборг:

– Я правда не знаю, что со мной. Мне так неловко. Прости, мне так досадно.

– А вот мне нет, – сказал он, глядя на меня сияющим взором. Затем провел большими пальцами под глазами. – Ты маленькое горе луковое, Берди, – с добротой в голосе прошептал он.

– Какое там маленькое, ты даже понятия не имеешь, какое большое.

– Ну и ладно. Я и сам горе первостатейное. А минус на минус всегда дает плюс.

– Дэниэл?

– Что?

– А что ты здесь делаешь? Я хочу сказать, что конечно же рада твоему приходу. В самом деле рада. Просто… Мне казалось, что с Черри все в полном порядке.

– Так оно и есть. Неужели мне даже нельзя просто так протащить на пароме ведро абрикосов?

Я тихо засмеялась и сказала:

– В последние несколько дней мы очень мало говорили… Я уже испугалась, как бы ты не передумал.

– В каком смысле? Не передумал с тобой встречаться?

– Ну да.

– Я действительно о нас размышлял. – Он опять провел пальцем по моей щеке. – Но ничуть не передумал и только понял одну вещь.

– Какую?

Он протяжно вздохнул:

– Все случилось так быстро… и совсем не так, как в моих предыдущих отношениях. Для меня это стало полной неожиданностью. Когда мы в тот первый вечер только познакомились, ты мне понравилась. После этого мне захотелось проводить с тобой время. А потом что-то изменилось.

В его словах проскользнуло что-то тревожное.

Я попыталась отстраниться, но Дэниэл лишь сильнее прижал меня к себе:

– Выслушай меня. Мне нужно, чтобы ты меня выслушала, хорошо? Пока я не растерял присутствия духа. Когда тебя нет рядом, порой у меня внутри что-то болит, но стоит мне тебя увидеть, как нервы накаляются до предела, к горлу подступает тошнота, накатывает страх, что мне вот-вот станет плохо.

– Но ведь… ты же никогда не нервничаешь.

– Думаю, мне просто удается это хорошо скрывать.

– Вот как?

– Это всего лишь навык. – Он уткнулся в меня лбом. – Я лишь хочу тебе сказать, что… в общем, я даже не предполагал, что со мной может что-то такое случиться. Не сидел и не мечтал ни о чем подобном. Даже не понимал, что происходит, до тех пор, пока оно действительно не произошло. Это примерно то же самое, что зайти за хлебом в работающий допоздна магазинчик и вдруг услышать из динамиков песню – совершенно тебе незнакомую, но просто удивительную, от которой взрывается мозг. Ты хотел всего лишь купить хлеба, но теперь тебя не покидает ощущение, что тебе только что удалось узреть лик Бога. И как это могло случиться?

– Слушай, а после нашей ночи ты тех пастилок, случайно, не употреблял?

Он отстранился, больше не прикасаясь своим лбом к моему, и сказал:

– Ни разу, Берди.

– Уверен?

– Еще как уверен, – со вздохом ответил он. – О страстных желаниях не принято рассказывать другим. За всю мою жизнь у меня, Берди, таковых не было. Ни разу. Но теперь появилось. И это просто жесть.

Истома-тоска.

– Из-за той метафорической песенки, которую ты услышал в метафорическом магазинчике?

– Ага. Это был один из тех судьбоносных моментов, когда у тебя в мозгу все переворачивается с ног на голову. Я знаю точно, в какой момент это со мной произошло, – сказал он, вглядываясь в мое лицо, будто видя в первый раз. – И это как раз самое странное. Все произошло через тридцать секунд после телефонного разговора с мамой. В понедельник она позвонила и рассказала, что ты приходила к ней в танцевальную студию, и я обрадовался… Обрадовался, что она перестала переживать, что вы больше не в ссоре. Обрадовался, что ты оказалась достаточно внимательной, чтобы это сделать… А потом… Весь мой мозг попросту озарился светом.

– Я не очень понимаю, что ты пытаешься мне сказать, – прошептала я.

– Я не думал, что так получится.

– Да что получится-то?

– Ты, Берди, и есть та самая песня в магазинчике. Понимаешь? Я случайно взял в тебя и влюбился.

Из моей головы тут же улетучились все мысли. Задрожали пальцы. Затем руки. Внутренние органы стали плавиться и в груди разгорелся ослепительный пожар. Мое сердце, этот перепуганный кролик, предприняло попытку прорвать в плоти дыру и броситься наутек.

– Можешь мне сейчас ничего не говорить, – заверил меня Дэниэл, – но я был обязан тебе сказать. И именно поэтому сюда приехал. – Затем наклонился и прошептал мне на ушко: – Слушай, так или иначе, а это все весело. Думаю, примерно то же чувствуешь и ты.

Я открыла было рот, но вместо слов с губ сорвались лишь какие-то непонятные звуки. Его признание повергло меня в трепет… но и напугало. Я не знала, что ответить, хотя толком и не понимала почему. Могла лишь сильнее к нему прильнуть, будто у меня из-под ног уходила земля и стоило одному из нас ослабить объятия, как я тут же провалилась бы в бездонную яму.

– Поцелуй меня, – только и смогла произнести я.

И он меня послушался.

Мы целовались отчаянно, словно расставались на долгие годы, словно до конца света у нас оставалось всего несколько минут: торопливо, затаив дыхание, дав волю рукам, языку и зубам. Я крепко держала его за шею, пытаясь увлечь за собой под воду. А когда взяла паузу, чтобы глотнуть воздуха, он опять произнес мое имя, влетевшее в мой приоткрытый рот, прижался бедрами, и по мне разлился темный, хмельной огонь.

Мне даже было наплевать, что он слишком ко мне прижался, заставив даже подпрыгнуть – «Прости, прости, прости», – или что я случайно укусила его за губу и тут же ощутила вкус крови – «Тебе не больно?». Все это попросту не имело значения. Пока не почувствовала, что подо мной подгибаются коленки. Я оттолкнула его, опасаясь, что со мной опять вот-вот случится приступ «бесхребетности», ожидая того предательского момента меж двух ударов сердца, когда мое тело рухнет на пол.

– Что с тобой? – спросил он таким хриплым голосом, будто догонял товарный поезд, чтобы запрыгнуть в него на ходу. – У тебя опять приступ?

Моя тихая комнатка наполнилась нашим сбивчивым дыханием. Я для уверенности подождала, покачала головой и заверила его:

– Со мной все в порядке.

– Точно?

– Ложная тревога. Просто по твоей милости мои коленки превратились в студень.

– Что ты говоришь?

Мой взгляд упал на его нижнюю губу и увидел капельку крови, которую я тут же стерла.

Он взял мою руку и поцеловал пальцы:

– Может, хочешь вздремнуть?

– Я не устала, – прозвучал мой ответ.

– Я тоже.

Мы засмеялись, в моей груди полыхнула радость.

– Всего лишь вздремнуть, не более того, – сказал он, снимая носки.

– Ну конечно, только вздремнуть, и все, – ответила я, последовав его примеру.

Мы сняли рубашки. Джинсы. Он не сводил глаз с меня, я – с него.

Он неуверенно взял меня за руки и увлек за собой к моей кровати с балдахином, на которую мы вместе заползли и легли поверх одеяла.

– Слушай, Берди, а кровать-то маловата.

– Ничего, в самый раз.

– Все лучше, чем на заднем сиденье моей машины.

– И противных зеленых картин, живописующих лес, здесь тоже нет.

– Только этот непонятный, старый бездельник, который пялится на нас с подушки. Это кто, Коломбо? У тебя что, есть подушка с Коломбо?

Да, она у меня и в самом деле была. Под портретом знаменитого детектива, выполненным методом трафаретной печати, шла его фирменная фраза – просто еще один пустячок. Я выдернула ее из-под головы Дэниэла и швырнула на пол:

– Так лучше?

– Еще как. Господи, как же мне приятно тебя касаться… – прошептал он, проводя руками по моим бедрам.

– Мне тебя тоже.

– Если ты вдруг не в курсе, то это пройдет. Может быть. Со временем. Боже, ну никакой от тебя помощи.

– Мне, наверное, не надо…

– Это зависит от…

– От чего?

– Я забыл.

Дэниэл слегка мне улыбнулся, его веки отяжелели, он моргал с таким видом, будто его ресницы увязли в меду, до тех пор, пока я не перестала к нему прикасаться.

– Эй, с твоей стороны это было немилосердно. – Он повернулся, слегка на меня навалился и пригвоздил мою ногу своей к кровати. – Ладно, Берди, слушай.

– Слушаю, – неловко заерзала под ним я.

– Предлагаю новый план. Называется «Ник и Нора пускаются во все тяжкие». Включает: расследование таинственного случая, употребление на завтрак пирога плюс неограниченную возможность повсюду касаться друг друга.

– Звучит рискованно.

– Еще как рискованно! Причем никаких гарантий его успешной реализации я тебе дать не смогу. Но перед тем, как ты ответишь мне согласием или отказом, мне хотелось бы кое-что попробовать. Если не понравится, скажи, и я тут же остановлюсь.

Что мне может не понравиться? Он опять поцеловал меня в шею и стал спускаться вниз, сползая по кровати к животу. Длинные волосы, закрывшие его лицо, щекотали мою кожу. Он скользнул по моему телу еще ниже, а потом…

Ох.

О-о-о-х!

– Просто попробуем, ладно? – сказал он так, будто находился в миллионе миль от меня.

А в следующее мгновение я чуть не отключилась. Сначала от смущения, затем от волны наслаждения. Если мое тело собиралось вновь преподнести мне подарок в виде приступа катаплексии, то только, черт бы его побрал, не сейчас! Но подобных намерений оно не вынашивало, и самый классный момент в моей жизни нарушал только Дэниэл, который останавливался, чтобы задавать мне вопросы. Я попыталась было ответить, однако не смогла. Но постепенно он, как мне показалось, понял, что я сама не особо разбираюсь в этом вопросе.

Потом он вновь прополз по кровати выше, потянулся к джинсам, достал презерватив, хотя ему потребовались для этого три неудачные попытки и мучительный вздох, и мне стало легче вдвойне оттого, что тот не светился во тьме.

– Ну так как, попробуем воплотить в жизнь план «Ник и Нора пускаются во все тяжкие»? – спросил он.

– Думаю, мы уже его пробуем, – произнесла я мечтательным голосом, показавшимся совершенно чужим.

Он засмеялся, и это была самая эротичная вещь, которую мне только приходилось слышать.

– Это еще не все.

– Да?

Если честно, то если бы он сейчас предложил мне взорвать какой-нибудь дом, я лишь спросила бы у него какой.

– Мы можем прямо сейчас все прекратить…

– Спасибо, не надо, – сказала я.

– В каком смысле «не надо»? Не надо продолжать или не надо прекращать?

– Не прекращай.

– Уверена?

Я еще в жизни не была так ни в чем уверена.

Получилось немного неловко и неуклюже, хотя для второй попытки все же ничего. Но некоторое время спустя наступил черед третьей, и вот как раз она…

Буря эмоций.

От того, что произошло в наш первый вечер, ее отделяло расстояние в несколько световых лет. Те люди на заднем сиденье его машины были чужие. А мы теперь – нет. И знаете что? В этом и была вся разница.

Прекратив неистовствовать, мы легли рядом, сплетясь друг с другом руками и ногами. Дэниэл взял мою руку и положил себе на сердце. Сильное и могучее, оно никуда не торопилось и билось в такт с моим. У меня возникло чувство, что мы оказались внутри невидимого кокона. Будто все, что мы только что на пару сделали, создало островок безопасности, места на котором хватало только нам двоим.

Он протяжно выдохнул и откинулся на матрац:

– Эй, Берди.

– Что?

– Между матрацем и передней спинкой кровати торчит что-то пурпурное и пушистое. Да при этом еще одноглазое. И этот глаз сейчас смотрит на меня.

Я протянула руку и вытащила из-за его головы плюшевую игрушку:

– Это всего лишь мистер Флопс.

– Твой мистер Флопс – просто жуть. О боже, у него только один глаз.

– Ему в жизни здорово досталось, – сказала я, – он у меня с самого детства.

– Тебе его подарила мама?

Я покачала головой и ласково потрепала зайчика по ушку.

– Мне жаль, что у тебя осталось мало хороших воспоминаний о маме, – сказал он.

– Ничего страшного, – вздохнула я. – Мистер Флопс тоже хорошее воспоминание. На Пасху перед маминой смертью постоянно лил дождь. Она куда-то ушла, теперь я уже не помню зачем. Может, с кем-нибудь встречалась, не знаю. Но поскольку Мона собиралась взять меня поохотиться за пасхальными яйцами, я из-за всей этой слякоти очень расстроилась. Вместо похода по магазинам миссис Пэтти с Моной разложили по всему ресторанчику бумажки с подсказками, спрятав их в разрисованные пластмассовые яйца. Типа, в первом яйце лежит бумажка, намекающая на то, где искать следующую, и так далее.

– Поиски клада для юного детектива Берди, – с улыбкой сказал Дэниэл, – погоня за тайной.

Я в ответ тоже улыбнулась:

– Вот именно. Я тогда не могла нарадоваться. А в конце этого приключения меня ждали мистер Флопс и огромная гора сладостей. У меня было такое чувство, будто я выиграла в лотерею.

– Здорово, – сказал он и обратился к зайцу: – Простите, мистер Флопс, что назвал вас жутким. На самом деле вы просто чудесный.

Я улыбнулась и сказала:

– Слушай, Дэниэл…

– Что?

– До меня только сейчас дошло. Мы ведь сегодня ночью не работаем?

– Нет.

– И этот дом в нашем полном распоряжении. Может, ты тогда останешься?

– На всю ночь?

– Можно просто отправить твоей маме сообщение и сказать, что ты вернешься утром.

– И от этого она придет в восторг.

– Правда?

– Это сарказм, Берди.

– Но ты ведь все равно останешься, правда? Я разрешу тебе положить под голову Коломбо или мистера Флопса. Выбор джентльмена.

– Ну тогда ладно. Разве я могу тебе отказать?

Я закрыла глаза, пребывая на седьмом небе от счастья.

– Эй, Берди! Вопрос «правда или ложь». Теперь ты веришь во вторые шансы?

Мои пальцы взъерошили его волосы:

– Я верю в нас.

– Я тоже, – прошептал он в ответ.

27

«Странности, привычки.

Те, у кого они есть, их обычно не осознают».

Агата Кристи, «„Свидетель обвинения“ и другие истории» (1948)

– А как же видеозапись Дарке в отеле? – спросил я, спуская из ванны воду и туже затягивая на груди влажное полотенце.

– Блин… – Он неподвижно застыл, хотя еще за мгновение до этого энергично вытирал волосы. – Я так и знал, что мы что-то забыли.

Было далеко за полночь. В последние несколько часов мы немного поспали – на этот раз по-настоящему, – использовали все имевшиеся в наличии презервативы, послушали старые джазовые записи, привели в действие противопожарную сигнализацию на кухне, когда у нас по чистой случайности сгорели сэндвичи с сыром, и вот теперь приняли ванну. Тот факт, что наше старое корыто с подпорками в виде лап оказалось достаточно вместительным для двух человек, приятно меня удивил, и забраться в него на пару с Дэниэлом оказалось лучшей мыслью из всех, что пришли нам за эту ночь.

Если честно, то о Рэймонде Дарке я вспомнила только чудом.

– Помнишь ту женщину, которая приходила в отель с Дарке? – спросила я. – Давай попробуем сделать со стоп-кадра скриншот, а потом запустим в Интернете систему распознавания лиц с последующим поиском. Вдруг что получится?

Голова Дэниэла показалась из-под видавшего виды полотенца в цветочек. Его черные волосы превратились в хаотичный клубок.

– Ты хоть знаешь, как ею пользоваться?

– Не-е-е-а-а-а, – нараспев протянула я и виновато ему улыбнулась. – Но это, похоже, совсем не трудно.

Вот тут я ошиблась.

Все предрассветные часы мы, скрестив ноги, сидели в моей комнате на коврике и занимались бесконечным поиском, поставив ноутбук на подушку с Коломбо. Сделали кучу скриншотов, пробовали и так и эдак, но лишь когда сузили поиск до одного лишь Сиэтла – ну еще бы! – наткнулись на газетную статью.

Фрэн Мэлкович, дизайнер интерьеров. Она во всей красе стояла на своей собственной кухне в старинном доме в районе Квин-Энн, где обитала вместе с новым мужем, туманно описываемым как писатель по имени Билл.

– Билл Воддл, – прошептал Дэниэл, – под этим именем его знают в «Тенор Рекорде».

– Там указано, где находится их дом? Квартал-то большой.

Он прочел статью вслух. Никакого адреса там, естественно, не было и в помине. Зато было слайд-шоу с изображением нескольких комнат, выполненных по ее собственному дизайну… равно как и внешний вид дома. Нам даже не пришлось запускать поиск по изображениям. Старинным домам Сиэтла был посвящен целый сайт, на котором в числе прочих был выставлен на всеобщее обозрение и этот бледно-розовый викторианский особняк стоимостью в восемь миллионов долларов.

Располагался он в трех кварталах от Керри-Парка.

– Вот ты и попался, кретин, – сказал Дэниэл, слегка щелкнув по экрану пальцем, – отличная работа, Нора.

Нам, похоже, надо еще раз наведаться в квартал Квин-Энн и совершить небольшую прогулку.

На следующий день нам это не удалось. Дэниэлу пришлось ехать домой и переодеваться, потому как он, не планируя остаться у меня на ночь, все еще не сменил повседневную одежду. Затем мы отправились на работу, и это немного… действовало нам на нервы. Нет, не в плохом смысле слова. Просто между нами за одну-единственную ночь все полностью переменилось. И каждый коллега наверняка знал, чем мы с ним занимались.

Уж Джозеф точно. Каждый раз, попадаясь мне на глаза, он чуть приподнимал подбородок, а его лицо принимало какое-то забавное выражение. О Чаке я даже и говорить не хочу. Перво-наперво он спросил меня, не выпал ли мне крупный выигрыш в лотерею, посчитав, что я пребываю в «подозрительно хорошем настроении». Потом в присутствии мистера Кеннета отпустил шуточку, сказав, что я выгляжу так, будто «провела выходные в Лас-Вегасе с толпой кутил и целым мешком кокаина».

Честно говоря, мне на это было наплевать. Подходя каждый раз к ресепшену отметить очередную поездку на мини-вэне, Дэниэл так говорил мне «Привет», что у меня внутри все таяло, как сердцевина шоколадного фондана, ведь, кто бы что ни думал, кто бы что ни гадал, ни одна живая душа не знала, что между нами в точности происходило. Это был самый восхитительный секрет, и от него работалось в тысячу раз лучше.

Труднее. Но лучше.

В пятницу наступил парад планет, нам удалось перед работой встретиться и продолжить расследовать дело Рэймонда Дарке. Чтобы не заморачиваться с парковкой, в район, где обитал Дарке, мы решили поехать на автобусе. Тем более что на небе ярко сияло солнце – впервые по-настоящему теплое за все лето. И поскольку мы хотели прогуляться пешком, то решили сойти с автобуса на несколько кварталов раньше, чтобы впитать в себя каждый лучик, будто от этого зависела сама наша жизнь.

– Немного витамина D, и ты чувствуешь себя чертовски хорошо, – сказал Дэниэл, вышагивая по тротуару и подставляя лицо сияющей в небе синеве.

В Керри-Парке мы задерживаться не стали, потому как его зеленые лужайки заполонили другие солнцепоклонники. И как их было винить? Небо было такое ясное, над городом, стражем в снежной шапке, возвышалась вершина горы Рейнир. От этого жизнь казалась просто прекрасной.

Будущее тоже. Дэниэл шел, обняв меня за плечи, мы мило проводили время, фланируя мимо элитных многоквартирных домов и огромных особняков с идеальными газонами, наслаждаясь великолепными видами города. На каждом перекрестке перед нами открывалась картина сверкающего на солнце залива Пьюджет-Саунд.

Вполне возможно, нас слишком ослепила отличная погода. Когда мы оказались в квартале, где обосновался Дарке, нам пришлось немного поплутать. Дело в том, что со стороны улицы дома на склоне холма скрывались за воротами, колоннами и кустами. Они словно сознательно принижали свою значимость, стараясь не бросаться прохожим в глаза – здесь вам, ребята, смотреть не на что, – а всю свою красу демонстрировали с противоположной стороны, обращенной к городу. Но когда Дэниэл дважды сверил в телефоне адрес, я за высокой темно-зеленой изгородью углядела бледно-розового современника королевы Виктории.

– Вот он, – сказала я, махнув рукой на дом через дорогу, – три этажа со стороны улицы…

– И четыре с обратной, – закончил за меня мысль Дэниэл, – все фотографии в Интернете сделаны на заднем дворе.

Дом приютился на углу. Железные ворота в живой изгороди охраняли мощеный передний «двор», на самом деле представлявший собой открытую площадку для нескольких автомобилей.

– Не похоже, чтобы кто-то был дома, – промолвила я.

– Разве что на задах есть гараж или что-то в этом роде. – Он прищурился на солнце. – Я так думаю, на входную дверь нацелена камера, так что давай отсюда отойдем и попытаемся глянуть, что там на задах.

Вдоль боковой стены дома змеилась подъездная дорожка с припаркованным на ней белым мини-вэном с выведенной красивым шрифтом надписью «КВИН КЛИН» на дверце. Спрятавшись за деревом, мы увидели, как из двери рядом с гаражом вышли три уборщицы в одинаковой спецодежде. Одна из них закрыла ее обратно, набрала на панели сигнализации несколько цифр кода и только после этого села в мини-вэн. В следующую минуту он сдал назад и умчался, заставив нас буквально распластаться по живой изгороди.

– Блин, – сказал Дэниэл, – они проехали в паре футов от нас. Целых три уборщицы? Нехило живут.

– Дом-то ведь огромный. Я даже представить не могу, сколько нужно потратить времени, чтобы навести в нем порядок. Ты только посмотри вон на те деревья и кусты. Да у него на лужайке выкошена настоящая площадка для игры в гольф.

– Невероятно, – не без некоторого отвращения в голосе прошептал Дэниэл. – И что мы тогда здесь делаем? Если уборщицы включили сигнализацию, значит, дома никого нет. А раз так, то мы притащились сюда совершенно напрасно. Нам и так было известно, что Дарке живет где-то поблизости, раз он каждое утро выгуливает своих собак, это вполне логично. О его богатстве мы тоже знали. Но разве это поможет нам понять, чем он занимался в отеле?

– Детектив всегда работает не спеша, – сказала я, – но если проявить наблюдательность, можно многое узнать. Сегодня у нас пятница, четыре часа дня, а дома его нет. Он всегда в это время отсутствует? Именно поэтому у уборщиц такой график? Раз они знают пароль, то привыкли работать одни. И куда он тогда днем ходит? Подработка ему точно не нужна, на публике в роли писателя он не появляется. Может, таскается по магазинам? Мы знаем, что ранним утром Дарке любит захаживать в «Тенор Рекорде»? А почему? Не потому ли, что днем у него есть какие-то другие дела?

– Ух ты, – изрек Дэниэл, – ты произвела на меня впечатление, Нора.

– Книги – великие учителя, Ник, – ответила я. – Но это все лишь предположения и догадки. Вот если бы мы придумали, как заглянуть в сам дом, было бы гораздо лучше.

Дэниэл внимательно посмотрел на подъездную дорожку:

– Камера установлена над гаражом. Как насчет вон той калитки в кустах?

Она располагалась рядом с небольшой постройкой на дальнем конце подъездной дорожки, в которой, вероятно, хранился садовый инвентарь. Ни камеры. Ни замка.

Я взглянула на Дэниэла. Он взглянул на меня.

– Нам нужна легенда на тот случай, если поймают, – сказала я. – Может, вернемся, а наведаемся сюда в другой раз? Загримируемся, вооружимся какой-нибудь бутафорией, а?

Он покачал головой:

– Никоим образом. Удача сегодня на нашей стороне, поэтому надо попробовать. А может…

Он вытащил телефон и тыкал в него пальцами до тех пор, пока не нашел фотографию гигантской кошки Чернички и на ходу сочинил импровизированный сценарий:

– Простите нас за беспокойство. Понимаете, мы гостим у друзей, которые живут на этой же улице. Сегодня утром у них убежал кот. Мы решили помочь им прочесать окрестности, в какой-то момент увидели его здесь, по крайней мере, нам так показалось, но теперь он опять пропал. Сэр, вы нигде не видели здесь вот такого кота?

– Ну и мастер же ты врать, – сказала я, – мне даже страшно стало.

Он поцеловал меня в лоб:

– Это чтобы отвлечь внимание, Берди. Пока я буду все это говорить, ты принимайся вовсю звать Сверкушку, нашего пропавшего кота. А потом мы извинимся за вторжение и уйдем.

– Ладно. План не самый плохой. Давай посмотрим, удастся ли нам что-нибудь найти.

С бешено бьющимся в груди сердцем я зашагала с ним по подъездной дорожке, старательно избегая объектива камеры видеонаблюдения. Мы неспешно подошли к боковой калитке, Дэниэл протянул руку и откинул щеколду. Бац – и мы уже на заднем дворе.

Да еще на каком. Изумительная трава. Роскошные деревья. И весь Сиэтл прямо у наших ног.

– Боже милостивый, – прошептал Дэниэл, – вот это и называется «вид на восемь миллионов долларов». Взгляни на Космическую Иглу, Берди. Мы видим ее каждый день, а сколько раз ты на нее поднималась?

– Один, еще в детстве.

– Вот и я о том же. Какие-нибудь пресыщенные хипстеры скажут, что это лишь ловушка для туристов, и, может, оно даже так и есть. Но это наша ловушка для туристов – причудливое, долбаное чудо инженерной мысли с летающей тарелкой наверху, давно превратившееся в символ, который ежедневно дает Эйфелевой башне пинка под зад. А теперь только попробуй сказать, что не хочешь на нее вместе со мной подняться.

– Я, может, и в самом деле рассмотрю ваше обращение, только чуточку попозже.

– Рассмотри, рассмотри, – поддразнил меня он. – Может, и изменишь свое мнение, а, Берди?

Мои глаза метнули на него бесстыдный взгляд, он ответил мне таким же, мы оба улыбнулись, как настоящие идиоты, я выдохнула и сменила тему.

– Ты представляешь, какие они здесь устраивают вечеринки? – сказала я, прикрывая козырьком глаза, чтобы обозреть всю лужайку. – Пирожные к чаю. Шампанское. Изумительные платья. Классическая музыка. Важные особы.

– И при этом все знают его как Билли Воддла, мужа сиэтлского дизайнера Фрэн Мэлкович. Зачем ему так жить? Если бы мои книги продавались миллионными тиражами, я бы повесил на шею табличку и написал: «Эй, козлы, это действительно я!»

– Он, наверное, запрещает уборщицам смотреть ему в глаза, – сказала я. – Слушай, а может, они как раз поэтому и приезжают, когда его нет? Может, это тоже с целью сохранить его анонимность?

– А как насчет его наград и всего прочего? Ведь любая домработница, увидев их, тут же воскликнет: «Эй, да это же дом Рэймонда Дарке!» В том смысле, что… писателям вообще вручают какие-нибудь золотые книги или прочие призы, которые можно повесить на стену? У музыкантов есть «Грэмми», у актеров – «Оскары». А что получают писатели?

– Понятия не имею. Каждый раз, когда мне на глаза попадается фотография кабинета писателя, на ней полно только книг и его любимых безделушек, но уж никак не призов.

Когда мы оказались во дворе Дарке, нас поначалу охватило нервное возбуждение, но вскоре мы с ним успокоились, набрались храбрости и подошли к дому поближе. Крохотные окна нижнего этажа, встроенного в холм, располагались слишком высоко, чтобы в них можно было заглянуть. К двери черного хода примыкал небольшой дворик. На двух верхних этажах имелись балконы, но вот вдоль второго, хвастающегося непомерным количеством окон, тянулась огромная терраса. Подняться на нее можно было с лужайки патио по витой лестнице.

Позабыв о любой осторожности – наверняка по вине солнца, на котором у меня плавились мозги, – я сказала:

– Спорим, что, забравшись наверх, мы сможем без труда заглянуть в дом.

Дэниэл немного поколебался, затем поднял бровь и ответил:

– Ладно, давай выясним.

Стараясь не смеяться, мы стали подниматься по лестнице на второй этаж. Оглядываясь по сторонам в поисках камеры видеонаблюдения или признаков присутствия в доме хозяев, Дэниэл несколько раз негромко выкрикнул: «Твинкл-Тойз! Твинкл-Тойз!» Наверху перед нами открылся великолепный вид на центр города и дома внизу. Я почувствовала себя коронованной особой.

– Смотри, как отчетливо отсюда видно побережье, – прошептал мне на ушко Дэниэл, встав за спиной, от чего я тихонько взвизгнула.

Затем схватил меня за талию, прижал к себе и сделал вид, что хочет укусить за шею. Я тихо захихикала, немного жеманно с ним поборолась, затем вырвалась, погрозила пальцем и прошептала:

– Эй, когда ищут пропавшего кота, так себя не ведут.

– Я мог бы сейчас отпустить шуточку, но не буду. Боже милостивый, а это еще что за хрень? – сказал он, заглянув в окно Дарке и вмиг забыв о своих шалостях. – Взгляни, Берди.

В точности как я и предполагала, нам удалось заглянуть в просторную гостиную, обставленную роскошной мебелью, украшениями которой служили произведения искусства, растения в горшках и большое пианино. Она словно сошла со страниц очередного журнала, воспевающего жизненный-стиль-который-вам-не-по-зубам-так-что-лучше-не-парьтесь.

– Смотри, – сказал Дэниэл, – в рамке вон над тем стулом. Это же иллюстрация с конверта с той самой пластинки «Аиды», которую я купил в «Тенор Рекорде».

Так оно и было. А рядом красовались несколько фотографий местных оперных постановок. На одной из них я узнала театр «Парамаунт», где мы с тетей Моной пару лет назад смотрели «Отверженных».

Но мое внимание привлек следующий снимок. Стоявший перед ним стул не позволял увидеть нижнюю часть, но в строгом дизайне верхней половины – желтый закат на красном фоне с солнцем, закрытым вихрившимся черным пятном, – проглядывало что-то знакомое. Но почему? Где я могла это видеть? Может, на другом конверте в «Тенор Рекорде», наподобие альбома «Аиды» с египетским храмом, который там купил Дэниэл? Пока я щурила глаза, пытаясь разглядеть закрывающий солнце вихрь или надпись под ним, Дэниэл, стоявший в паре футов от меня, сказал:

– Так, а здесь у нас что? Помойка?

Он подошел к краю террасы и заглянул во встроенную камеру, скрывавшую собой три пластиковых контейнера для мусора.

– Слушай, да тут у него целая гора обрывков каких-то бумаг, – заметил Дэниэл и немного в них покопался. – Эй, а это что такое?

В его руках оказался вскрытый конверт. Дэниэл пошерудил среди бумажек и отыскал его содержимое: сложенный лист. И на письме, и на конверте красовался адрес Билла Уоддла.

– Что там? – спросила я, заглядывая ему через плечо.

– Письменное подтверждение из оперного театра Сиэтла. О бронировании ложи для него и пятерых его гостей. Как думаешь, это такие боксы с сиденьями на боковых балконах концертного зала?

– Ну да. Те самые, что стоят кучу денег.

– Так, похоже на то, что оперная администрация попросту напоминает дорогому старине Биллу сообщить его гостям, что билеты они могут получить непосредственно перед представлением, для чего им достаточно обратиться в кассу предварительных заказов для ВИП-клиентов и сообщить служащему, что их пригласил он. После чего их тотчас же проводят в ложу.

Я прищурила глаза и посмотрела на бумагу:

– Им что же, даже не надо будет предъявлять удостоверения личности?

– Что? А, нет. Всего лишь сказать, что их пригласил он. К тому же администрация благодарит его за постоянное покровительство и щедрые пожертвования.

– А когда состоится представление? – спросила я и взяла у него письмо. – Ага, через неделю.

– И что же?

– В «Сиэтл-Центре».

– Что-то я не догоняю, – произнес он и дернул себя за поврежденное ухо.

Я встала так, чтобы он меня лучше слышал:

– Помнишь, что сказал Иванов, покупая эти мумифицированные головы?

Дэниэл уставился на меня, в его глазах мелькнуло понимание.

– Что он в последний раз заедет в Сиэтл, чтобы посмотреть где-то на окраине города представление.

Я медленно кивнула, не в состоянии сдержать улыбку.

– Блин! Ты в самом деле думаешь, что Иванов намерен пойти на эту оперу?

– И если это действительно так, то вместе с Дарке. В его ложу.

– Значит, они окажутся там в одно и то же время, причем на публике, – сказал Дэниэл, быстро моргнув. – И как это может помочь нашему расследованию?

В моем мозгу с криком загорелась и замигала ярким огоньком любовь к расследованию преступлений. Тайная операция.

– Как ты не поймешь! Если письмо не врет, то нам, чтобы попасть в оперный театр, достаточно сказать, что нас пригласил Дарке, точнее, Воддл, потому как администрации он известен под этой фамилией. И вуаля! Мы с тобой на месте. У нас будет отличнейшая возможность для слежки.

– Ты всерьез предлагаешь пробраться в оперный театр и за ними понаблюдать?

– А кто докажет, что он нас не приглашал? Нам же не обязательно взаправду садиться к нему в ложу. Может, мы сможем что-нибудь узнать. Посмотрим, будет ли на представлении Иванов. Не подозревая, что за ними наблюдают такие ребята, как мы, они наверняка ослабят бдительность.

– Ну не знаю, – скривился Дэниэл, – как-то это…

– Рискованно? А разве сейчас мы не рискуем, стоя на балконе Дарке? Вообще-то, за вторжение в чужие владения нас вполне могут застрелить.

– Это ты в самую точку сказала, Берди.

– Тебе не придется надевать смокинг, костюм или что-то в этом роде. Я знаю, что ребята их ненавидят.

– Au contraire, mon ami, – сказал он, – в костюме я выгляжу просто потрясно.

– Потрясно? – засмеялась я.

– Еще как… суперстильно. Скоро сама увидишь, у меня есть удивительно удачный костюм.

– Удачный или удачливый? – прищурилась я. – Он приносит тебе удачу? Или ты в нем удачно кружишь девушкам головы?

– Никаких девушек. Просто пару месяцев назад Диснеевский круиз устроил благотворительную поездку для детей их служащих, и мама купила мне новый костюм.

– Ну что же, – с улыбкой сказала я, – тогда ты меня на шаг опережаешь, ведь у меня подобного «удачного» платья в гардеробе нет.

Придется что-нибудь придумать… может, мне поможет Мона.

– Но нам, Дэниэл, предстоит отправиться в оперу. Ты все еще не понимаешь? Это же судьба.

– Ах-ах-ах! – весело воскликнул он. – Стало быть, теперь ты в судьбу веришь, да?

– Точно не скажу, но у тебя есть удачливый костюм, и нам предоставляется шанс, которого мы так долго ждали, – заявила я, стараясь не слишком волноваться. – Иванов с Дарке вновь окажутся в одном и том же месте! Причем не за закрытыми дверями. Окажутся в стихии Дарке и расслабятся. Может, развяжут языки. Не исключено, что нам удастся подслушать какой-нибудь разговор, который все изменит. Это же мечта любого детектива – вести расследование под носом у всех. К тому же мы будем работать под прикрытием – самая обыкновенная парочка юных оперных фанатов, явившихся посмотреть представление.

– Ладно, Нора. Коль скоро это для тебя так много значит, мы действительно туда пойдем. Но если угодим за решетку, мама устроит нам веселую жизнь.

Когда он сунул письмо в карман, мне захотелось вернуться к веренице окон и бросить еще один взгляд на гостиную Дарке, чтобы проверить, нет ли там чего-либо еще, способного пролить свет на то, что он мог делать в отеле, а заодно попытаться взглянуть под другим углом на постер с закатным солнцем. Но не успела я даже повернуться, как голова Дэниэла резко дернулась к боковой стене дома. Туда же посмотрела и я.

По подъездной дорожке катил пикап с садовым инвентарем.

Если нас здесь увидят…

Меня прострелила тревога. Дэниэл схватил меня за руку и сорвался с места. Мы пулей пролетели веранду, скатились по лестнице и бросились к лужайке на задах дома.

– Может, воспользуемся легендой про кота? – спросила я.

– Ну ее нахрен! Бежим, Берди!

Пикап службы ухода за газонами перекрыл нам путь к бегству. Я в панике посмотрела по сторонам в поисках местечка, где можно было бы спрятаться.

– Туда! – сказал Дэниэл, и мы ринулись в угол заднего двора, где в кустах виднелась калитка по пояс высотой.

Она хоть и была закрыта, но перепрыгнуть ее не составляло никакого труда. По крайней мере, Дэниэлу – когда я застряла, ему пришлось меня через нее перетащить.

Едва переводя дух, мы помчались по узкой пешеходной дорожке для технических нужд, которая пролегала между особняком Дарке и следующим рядом викторианских домов, расположенных ниже на холме. И только когда окончательно убедились, что вышли сухими из воды, отыскали тропинку и зашагали прочь от его жилища, желая оказаться от него как можно дальше.

– Теперь, думаю, нам ничего не грозит, – сказал Дэниэл, оглядывая улицу. – Ну и ну. Меня чуть сердечный приступ не хватил. Вести расследование – работа не из легких.

И порой приносит немало разочарований. Мне так и не удалось глянуть еще раз на тот закатный постер в рамке на стене гостиной Дарке. Что вообще-то не должно меня особо трогать, ведь у нас в итоге появился новый след в виде оперной ложи – гораздо свежее и интереснее.

Но даже самые скучные герои детективных телесериалов прекрасно знают, что дьявол всегда кроется в деталях.

28

«Не верю в совпадения».

Четверг Нонетот, «Дело Джен, или Эйра немилосердия» (1985)

– Стой смирно, – недовольно промычала тетя Мона, держа во рту булавки и подгоняя подол моего наряда.

Я стояла на перевернутом деревянном ящике в жилой зоне кинотеатра Моны в простеньком белом платьице, когда-то бывшем частью ее костюма ледяной принцессы.

Вчера она его раздербанила, дабы переделать в платье, в котором мне можно было бы пойти в оперу, и теперь на месте рукавов торчали нитки, а подол был на пару дюймов длиннее, чем нужно. Но на лифе хотя бы отсутствовали искристые снежинки.

Мона вынула изо рта последнюю булавку, вытянула шею и поглядела на Ца-Ца Габора, катавшегося по отрезанным шифоновым рукавам.

– Думаю, так будет ровно. Так, дневного света у нас больше нет. Будь так любезна, включи лампу.

Я слезла с ящика и потащилась к торшеру, сделанному в космическую эру 1960-х годов. Тетя Мона выглядела уставшей, хотя это мне могло только казаться, потому как она не накрасилась, не надела парик и расхаживала по комнате в розовом атласном халате, зализав назад короткие, каштановые от природы волосы, и без всего стандартного гламура выглядела меньше и как-то ранимее.

– Ты, случайно, не сошла с ума, решив заняться этим в ночь с субботы на воскресенье? У нас ведь в запасе вся следующая неделя. Оперу будут давать только в пятницу.

– Издеваешься? – спросила она. – Это же мое любимейшее занятие.

– Просто я испугалась, что из-за меня ты не пойдешь на страстное свидание с Леоном Снодграссом.

– Тебе совсем не обязательно говорить о нем в таком тоне, – угрюмо проворчала она.

Ого.

– Прости, больше не буду.

Он явно болтался где-то поблизости. Надо терпимее относиться к ее выбору, даже если сама я его не одобряю.

Она покачала головой и вздохнула:

– Нет, милая. Это ты меня прости. Просто мне не дают покоя некоторые мысли, от которых болит голова. И мне вряд ли стоит тебя ими грузить.

– Что-то случилось? – спросила я.

– Да нет, просто всякие взрослые глупости, о которых мне сейчас даже думать не хочется. Скажи мне что-нибудь хорошее. Где у нас сегодня Дэниэл? Отправился на работу?

– Увы.

Чувствуя себя тунеядкой, я подумала было сесть на паром, смотаться в город и повидаться с ним перед началом смены, но потом меня попросила прийти Мона.

– Как думаешь, сможешь одну ночку обойтись без него? – поддразнила меня она.

– Да-а-а-а-а. Наверное.

Скажу только одно – когда два человека живут на разных берегах огромного залива, работают вместе и при этом сохраняют в тайне свои романтические отношения, это просто жесть. Особенно когда ты проводишь ночь в эротических упражнениях, когда во всем мире остаются только ты, он и больше ни единой живой души, а потом наступает несправедливое осознание того, что заниматься такими вещами постоянно не получится. В отчаянии и решения приходят отчаянные, поэтому я, не без некоторого стыда, могу сказать, что после набега на дом Дарке мы во время перерыва злоупотребили служебным положением и воспользовались свободным гостиничным номером.

А в прошлую смену еще раз.

Я ни о чем не сожалела. Просто ловила пьянящий кайф, от которого человеку все становится по плечу.

– Когда вам обоим будет по шестьдесят и вы поцелуетесь на крылечке своего дома, не забудьте, что на этот истинный союз вас благословил не кто-то, а я.

– Эй, тормози, давай не будем забегать вперед.

– Ты уже призналась в нежных чувствах к нему?

Блин. Зря я поведала ей о великом признании Дэниэла в любви ко мне.

– НЕ ТВОЕ ДЕЛО.

От самой мысли о том, чтобы это сказать, испуганный кролик, поселившийся в моей груди вместо сердца, пришел в ужас.

Все, кого я любила, умирали. Или как минимум половина. Вероятность поистине кошмарная. Разве я в действительности желала наслать на Дэниэла такое проклятие? Рациональная часть моего естества понимала, что это смешно, но какое-то дикое начало, прячущееся в глубинах подсознания, похвастаться подобной уверенностью не могло…

Тетя Мона искоса глянула на меня:

– Вы же, ребята, предохраняетесь, правда? Каждый раз?

– Каждый раз.

– Одна-единственная оплошность может изменить всю твою жизнь.

– Мм… Уж кому-кому, а мне это хорошо известно. Все мое существование и представляет собой результат такой оплошности, – сказала я и с трагическим видом ткнула в себя пальцем. – Поэтому повторять этот цикл у меня нет ни малейшего желания. Клянусь, положа руку на эту книгу на журнальном столике… на книгу о… О зависимости от мужчин?

Тетя Мона глупо улыбнулась:

– Я просто увидела ее в продаже. Но ты только посмотри! Решение купить ее пришло неожиданно. Одно мимолетное мгновение, и все деньги, которые ты отложила на оплату электричества, тратятся на какой-то идиотизм.

– Ого, понятно, блин. Счета за электричество оплачиваю не я, поэтому в этом плане у меня пока все в порядке.

– Боже праведный, я ничего бы не пожалела, чтобы опять стать восемнадцатилетней, – сказала тетя Мона, откинулась на спинку дивана и закутала халатом ноги. – На все ровным счетом наплевать и впереди целое будущее.

– Тебе же всего тридцать шесть.

– Это, Берди, называется древняя развалина. Я слишком стара. И слишком напугана.

Я присела рядом с ней, стараясь не уколоть ноги о бесчисленное количество булавок, опоясывавших подол моего платья.

– Нет, серьезно, что у тебя случилось? В последние несколько недель ты от меня что-то скрываешь, и это точно не Леон, потому как о нем я уже знаю.

– Я не хочу тебе рассказывать.

– У тебя проблемы из-за «Юного Наполеона Бонапарта»? Ты поэтому на той неделе встречалась с адвокатом?

– Если бы. Шарковски прислал мне целый миллион сообщений, но я его попросту игнорирую. Моими стараниями о том, как он со мной поступил, теперь трубят все местные арт-блогеры. Будем надеяться, что свою галерею на Паяниа-Сквер он потеряет.

– Ну и ладно. Так почему ты все-таки встречалась с адвокатом?

Мона плотнее закуталась в халат и обхватила коленки:

– Да были причины…

– Какие именно?

Она метнула на меня взгляд и ответила:

– Я беременна.

Я фыркнула. Бред какой-то.

Но она не шутила. По сути, ее лицо сохраняло очень даже серьезное выражение.

Мысли в моей голове сталкивались, как предметы одежды в сушилке.

– Но… как?

– Я так думаю, Берди, мы обе с тобой знаем как.

– Послушай, у тебя же совсем недавно были месячные – в тот день, когда я принесла шоколадные круассаны…

Мона скрипнула зубами:

– Нет, ты сама это предположила, а я не стала тебя разубеждать. С моей стороны это было гнусно, и я очень об этом сожалею. Но в свою защиту могу сказать, что меня тогда все утро тошнило. У меня просто не осталось сил. В тот момент я была не в состоянии соображать.

– Постой. Но кто тогда отец будущего ребенка?

– А ты не догадываешься? – спросила она, судя по всему немного смущаясь оттого, что до меня так медленно доходит.

– Леон Снодграсс? Он же вернулся в город всего пару недель назад! – возразила я. – Ты сама мне об этом говорила. А еще утверждала, что вы даже не целовались.

– Это правда. По крайней мере, после его возвращения сюда, – ответила она и вяло махнула рукой на свой живот. – Это случилось три месяца назад.

Мой мозг вышел на следующий круг.

– Когда ты ездила на арт-фестиваль в Аризону?

– Да, он, типа, меня там встретил.

– И ты от него забеременела?

Она поднесла к глазу большой и указательный пальцы, сложила их в кольцо и посмотрела в него на меня:

– Самую малость.

– Ничего не понимаю.

– Не ты одна, я тоже. Хотя на самом деле нас таких не двое, а трое, если считать Леона… – Она застонала, повернулась, прильнула боком к спинке, свернулась калачиком, положила на нее голову и посмотрела на меня. – Мы обменивались с ним сообщениями. Потом все как-то пошло цепляться одно за другое, в итоге мы провели вместе в Скоттсдейле уик-энд.

Судя по всему, это был последний город, где мне захотелось бы провести выходные с любимым человеком. Мне никак не удавалось переварить все, что она говорила. Я почувствовала, как внутри зарождается паника – не без примеси злости.

– И после этого ты мне еще читаешь лекции об оплошностях?

– Мы пользовались презервативами. Наверное, какой-нибудь из них порвался. Не знаю. Эффективность этой меры против беременности составляет всего девяносто восемь процентов, так что… Прошу тебя, не смотри на меня так… Не надо, я так не могу.

– Почему ты мне ничего не сказала?

– Растерялась. Перепугалась. А еще… Даже не знаю. Хотела, но сначала ты устроилась работать в отель, затем случилась вся эта история с Дэниэлом. У меня просто не было желания портить тебе жизнь.

У нее в жизни такой трудный период, а я тут прыгаю как козочка с любовными сердечками вместо глаз? Злость тут же улетучилась.

– Мы договаривались, что между нами не будет никаких тайн. Даже заключили по этому поводу соглашение, как бесстрашные девчонки.

– Да знаю я, знаю, – сказала она, подозрительно заблестев глазами, – я просто испугалась. Поэтому говорю только сейчас.

– Ребенка сохранишь?

Она кивнула и ответила:

– Срок подойдет в начале декабря. Даже мои родители еще ничего не знают. В курсе конечно же Леон и мой врач. Но вот что касается друзей и членов семьи, то ты первая, с кем я поделилась.

В моей голове от этой новости все плыло. Она меня просто ошеломила. Ошеломила, и все. К тому же мне где-то было стыдно за то, что я сама ни о чем не догадалась. Ведь чувствовала, что Мона что-то недоговаривает, но только сейчас, когда мне вспомнились наши недавние беседы, все встало на свои места. Знаки являлись мне повсюду, их оставалось только заметить.

Подозреваемая: Мона Ривера

Возраст: 36

Род занятий: профессиональная художница; модельер-любитель

Девиз: «Блеск все украшает»

Состояние здоровья: 1) одинаково хорошо владеет правой и левой рукой; 2) в возрасте 22 лет сломала ногу; 3) умеет здорово обнять; 4) помешалась на постоянной смене внешности; 5) питает нездоровое пристрастие к пище, обильно сдобренной приправами, и шоколадным пирожным (не из-за месячных, а из-за беременности)

Индивидуальные особенности: неунывающая. Эффектная. Верная. Умеет поддержать. Любит риск. Хорошее чувство юмора. Прекрасное чувство стиля. В последнее время осторожная (переживала, как сообщить мне о своей беременности)

Краткие сведения: родилась на острове Бейнбридж. Родители – Карлос и Айрис Ривера, которые заправляли небольшим театром, но недавно переехали в другой штат. Братьев и сестер не имеет. Когда ей с Лили Линдберг было по десять лет, они стали лучшими подругами. Дважды состояла в отношениях с Леоном Снодграссом, ее единственным серьезным бойфрендом. После второго разрыва сказала, что поставила крест, заявила, что никогда не выйдет замуж и не родит детей. (Если хорошенько подумать, то каждый раз когда она зарекается что-то делать, потом обязательно отступает от своих слов: взять, к примеру, ее нынешнюю беременность)

Дополнительная информация: когда летом появился Леон, извинилась, сказала, что они не встречаются, но вела себя странно и увиливала от моих вопросов (потому что втайне забеременела). Затем Леон обнял меня и пообещал, что ничего не изменится (потому как знал о ее беременности)

Да, и последнее: МОНА БЕРЕМЕННА, ЧМС

Мой рот пытался произнести какие-то слова, но несколько мгновений не мог из себя ничего выдавить. Когда же ко мне наконец вернулась способность говорить, я спросила:

– А Леон… Он поэтому вернулся? Из-за ребенка?

– И да, и нет. Он и без этого планировал возвратиться. Остин ему опротивел. К тому же он не желает отсиживаться в кустах. Все это время я постоянно пытаюсь решить, что со всем этим делать. В том числе и с ним. Мы не собираемся идти под венец или что-то в этом роде. Именно поэтому я и встретилась с адвокатом. Хотела выяснить, какие у меня есть варианты. Типа, если мы с ним рассоримся, и ему захочется на пару лет оформить на себя опеку.

– Охренеть и не встать.

– Я не то чтобы чего-то подобного ожидаю, нет… Просто… Боже, Берди, даже не знаю, что тебе сказать. Я постарела и закоснела в собственных взглядах и привычках. Взгляни на меня! Это же не человек, а одна сплошная катастрофа. У меня нет стабильного дохода, в отличие от других я не работаю от звонка до звонка. А еще я в высшей степени безответственна – до такой степени, что среди бела дня украла картину!

– Но она же твоя!

– Знаю, но человеку взрослому и ответственному положено вести себя надлежащим образом, а я совершаю просто ужасные поступки. – Она тяжело вздохнула. – Ужаснее всего то, что я никак не могу понять, как быть с Леоном. Он полная моя противоположность, и нам ни разу еще не удавалось сосуществовать больше года-двух. Мы с ним конечно же друзья. Даже хорошие друзья. И в постели нам вместе здорово.

– Блин, у меня совсем нет желания об этом думать, – недовольно проворчала я.

– Но важнее другое – он к этой ситуации проявляет самый живой интерес. Предлагает финансовую поддержку, в которой я отчаянно нуждаюсь, купил в Уинслоу, в десяти минутах отсюда, новую квартиру. Жаждет менять подгузники и все такое прочее.

– Не могу сказать, что он внушает мне такое уж отвращение.

Она слегка толкнула меня плечом:

– Врешь.

– Мне попросту не понравилось, как он повел себя с тобой, не более того.

– Не он один. Со мной все себя так ведут. Я не могу быть женой из живой материи. Даже матерью из живой материи не могу. Посмотри по сторонам! Как, по-твоему, я буду растить здесь ребенка?

– Ну… да, – растерялась я, – но ведь одного уже вырастила.

Ей на глаза навернулись слезы. Она потянулась ко мне, я потянулась к ней, мы обнялись и зарыдали навзрыд. Затем она погладила меня по лицу и сказала:

– Со мной ничего не случится. Я дама здоровая. Ребеночек тоже здоров. Ультразвук показал, что с ним все как положено. Я пройду все назначенные доктором обследования и не пропущу ни одного назначения. Я не Лили.

– Знаю.

– И никогда тебя не брошу.

– Но если бы ты только знала, как я этого боюсь, – шепотом призналась я.

– Берди, если я говорю, что не брошу, то так оно и будет. Ехать никуда не собираюсь и тебя не оставлю. Никогда, – сказала она. – Да и потом, может случиться так, что я в тебе буду нуждаться больше, чем ты во мне.

– Что-то я сомневаюсь.

– Шутишь? Я вот-вот взвалю на тебя бремя, которое тебе придется нести до конца жизни. У одной у меня ничего не получится. Этому ребенку понадобится тетя.

Я шмыгнула носом и засмеялась:

– С ума сойти можно. Мы с тобой не можем одновременно быть тетями.

– Мы можем все, что захотим, Берди, ЧМС. Я обязана в это верить, – сказала она и взяла в ладони мое лицо. – И хочу, чтобы верила ты, потому что сейчас мне действительно очень нужен друг.

Я улыбнулась ей в ответ, и в моей груди полыхнула бешеная радость.

– Вот с этим я точно справлюсь.

29

«Честно говоря, я солгал».

Дж. Дж. «Джейк» Гиттес, «Китайский квартал» (1974)

Следующие несколько дней пролетели как поезд монорельсовой дороги в хмурый, пасмурный день. В перерывах между совместным с Моной чтением литературы для будущих мам я искала сведения о том, что жители Сиэтла надевают, когда отправляются в оперу, и обменивалась сообщениями с дедушкой, который в эти выходные возвращался домой. А в свободное от всех этих хлопотных занятий время работала в отеле, старательно подавляя желание обвить шею Дэниэла руками каждый раз, когда он шел по вестибюлю.

Однажды, когда мы после очередной смены завтракали пирогом в «Лунном свете», я рассказала ему, что тетя Мона ждет ребенка. Предварительно спросила у нее разрешения, и она дала добро, при условии, что он сохранит все в тайне до тех пор, пока она сама не будет готова придать сей факт огласке. Он за нее порадовался, но в то же время просто диву давался тому, как она забеременела.

– Вот тебе и раз, – сказал он, – жизнь, похоже, и правда всегда отыщет свой путь, правда?

– Думаю, это судьба.

– Я тоже, – прошептал он, – я, черт возьми, тоже…

Мне в голову пришла мысль еще и принимать таблетки. В виде двойной гарантии. Обязанности тети я выполнять могла, но этим мои нынешние возможности исчерпывались. Может, моя мама была слеплена из более крутого теста, чем я.

– Тебе вряд ли захочется знать, что происходит при родах, – сказала я ему, думая о сведениях, почерпнутых недавно из прочитанных с Моной книг.

К этому моменту я пыталась понять, как в истории человечества вообще еще есть женщины, которым удается не умереть, подарив другому человеку жизнь.

К пятнице я немного свыклась с мыслью о том, что у тети Моны будет ребенок. Спала на этой неделе хаотичнее обычного, поэтому еще больше выпадала из реальности и то и дело клевала носом, на несколько секунд проваливаясь в сон. Мне даже не требовалось прилечь. Я просто на несколько мгновений отключалась, пропускала несколько слов, если рядом кто-нибудь что-то говорил, непривычно от этого расстраивалась и злилась. И именно этой своей раздражительностью объясняла нашу размолвку с Дэниэлом, когда мы немного повздорили по поводу похода в оперу.

Малость струсив, он передумал следить там за Дарке. Даже предложил вообще свернуть наше следствие.

– Мы вполне могли бы заняться расследованием другого дела. В отеле то и дело происходит что-то странное. Что ты, к примеру, скажешь об этих защитниках животных? Джозеф практически уверен, что они шастают в районе парковки отеля. Вполне возможно, планируют вывесить еще один баннер или подложить другую рекламную свинью.

Мне до защитников животных не было никакого дела. Они даже наполовину не представляли для меня того интереса, который я питала к Дарке. К тому же мы уже себя ему посвятили.

– Детективы просто так не сдаются, – сказала я, – мы не можем просто так прыгать с одного дела на другое, не доводя ни одно до конца.

– Думаю, ты права, – ответил он, – но если бы мне пришлось выбирать между двумя вариантами – обычными Ником и Норой и Ником и Норой, Пустившимися Во Все Тяжкие, – то…

– Ты же ведь знаешь, что для подлинных Ника и Норы одно от другого было неотделимо, правда?

– Берди, ты моя Берди. Мне нравится, что ты считаешь их реальными, – сказал он, чуть приподняв вверх уголки рта. – Ладно, придется идти в оперу.

Порой, когда кто-то что-то говорит, нетрудно заметить, что в действительности он думает о чем-то другом. То же самое я замечала и за Дэниэлом, и это меня немного беспокоило. Впрочем, как и многое другое, в том числе и тот идиотский красно-желтый постер в доме Дарке. Где же я могла его видеть? Мозг упорно пытался связать его с каким-то образом, который я лицезрела, когда была меньше. Так где же? В ресторанчике? На нашей старой квартире. Нет, это было немного не то. Сначала мне подумалось, что это какой-то слоган, но когда я попыталась найти его в Интернете, в глазах тут же зарябило от пляжей и пальм. Тогда в голову пришла мысль, что мои усики детектива дергаются не из-за постера, а из-за написанных на нем слов. Эх, будь у меня возможность хоть на секундочку глянуть на постер под другим углом, я бы наверняка их прочла.

Мне очень хотелось забыть этот идиотский постер, но не получалось. А в тот вечер, когда давали оперу, я, поднявшись на борт парома, чтобы попасть в город, уснула прямо в кресле и во сне увидела, как вернулась в дом Дарке одна, заглянула в те самые окна, но увидела, что они превратились в стеклянные стенки китайской камеры для пыток Гудини, внутри которой тонул Дэниэл. Я разбила стекло, а когда вода хлынула наружу, еще раз взглянула на закатный постер Дарке, попыталась сосредоточить внимание на черном вихре, закрывавшем собой солнце, и точно в нем что-то увидела! Но в этот самый момент в сырой вечерней мгле, затянувшей залив Пьюджет-Саунд, взвыла противотуманная сирена, я проснулась и потом уже не могла вспомнить, что видела во сне.

Вполне возможно, что мысль, не дававшая мне покоя, касалась чего-то совершенно банального. Я попыталась выбросить ее из головы и без особого труда этого достигла, когда сошла на берег паромного терминала Сиэтла и увидела, что меня ждет Дэниэл. Насчет костюма он был совершенно прав – тот выставлял его в самом выгодном свете. Дэниэл выглядел выглаженным и лощеным, костюм безумно ему шел. Стянутые сзади черные волосы сияли в свете уличных фонарей.

Он показался мне ослепительным.

– Боже милостивый, Берди, – сказал он, глядя на меня нежными, любящими глазами, – ты выглядишь изумительно. Я будто вижу сон. Блин, может, мне это и правда снится? Постой, дай-ка я сосчитаю.

– Давай, но тогда и я тоже, – с улыбкой ответила я, чувствуя, как у меня загорелись щеки.

И мы сосчитали пальцы – один, два, три, четыре, пять.

– Все на месте, – подвел он итог и коснулся моего цветочка, – сегодня на тебе не лилия.

– Это гардения из нашей теплицы. Гибрид под названием «Тайна».

– В самом деле?

Я кивнула. На кустике расцвел один-единственный цветок, который так шел к моему белому платью, поэтому меня не покидало чувство, что это, как сказал бы Дэниэл, судьба.

– Этот цветок приносит мне удачу, – сказала я ему, – и прекрасно сочетается с твоим удачливым костюмом. Сегодня вечером нам не мешало бы сыграть в лотерею, потому как шансы выиграть в нее поистине астрономические.

– Мне кажется, что я уже выиграл, – сказал он и поцеловал меня в лоб.

Я могла бы вот так стоять с ним целую вечность. Но потом нас чуть не сшиб на велосипеде какой-то неотесанный хипстер, и мы решили, что нашим удачливым натурам лучше двинуть подальше от этого терминала. Поэтому сели к Дэниэлу в машину, а когда он включил Дэвида Боуи, выехали из центра города.

В 1960-х годах Сиэтл-Центр стал местом проведения Всемирной выставки. Сегодня же он расползся в разные стороны, наполовину зарос травой, наполовину превратился в туристическую достопримечательность – здесь было полно музеев, концертных залов и, разумеется, Космическая Игла. В нем же официально располагался и оперный театр, Маккоу Холл, который поистине удивительно выглядел по ночам, сияя пурпурно-синей отделкой из сплошного стекла. Когда же мы с Дэниэлом припарковались на стоянке через дорогу от него и миновали подвесной мост, открывавший вид на человеческую толчею внизу, я так обрадовалась возможности сделать что-то неординарное, что практически позабыла обо всем остальном.

До такой степени, что, когда мы прошли под стеклянными панелями и нашим взорам предстал вход с его огромными современными затейливыми люстрами, нависающими над головами разодетых в пух и прах поклонников оперы, я без остатка отдалась фантазиям и убедила себя, что это свидание – прекрасное и радостное. Принц и принцесса, решившие куда-то сходить, дабы добавить в свою жизнь немного гламура. И только когда Дэниэл показал на знак «ВИП-зона», на меня будто свалилась тонна кирпичей, и я тут же вспомнила, что никакое это не свидание – по сути, мы совершали преступление.

Ну хорошо, да, грабить банк никто из нас не собирался. Я даже толком не знала, как квалифицировать присвоение чужих бесплатных билетов – незаконным действием или просто некрасивым поступком. Но при этом мы явно чувствовали себя здесь не в своей тарелке и поэтому, чтобы попасть внутрь, врали напропалую.

Для входа в ВИП-зону внутри выделили небольшое прогулочное пространство; именно здесь переступали порог денежные воротилы, жертвовавшие крупные суммы опере и балету «Пасифик Нортвест». Они пользовались услугами отдельных билетных касс, гардеробных и капельдинеров.

Здесь нам было не место.

«Ты же выполняешь тайную миссию, – сказала я себе, – так что сохраняй спокойствие».

Дэниэл протяжно выдохнул, направился прямо к женщине, заведовавшей предварительной бронью билетов, доверительным тоном сообщил ей, что нас пригласил Билл Воддл, и поинтересовался, не успел ли нас кто опередить. Пока они вели разговор, я стояла как вкопанная, готовая рухнуть в обморок, и уговаривала себя, что даже лучшим детективам время от времени приходится нарушать те или иные правила, подлаживаясь под ситуацию, чтобы пойти по следу. А наш нынешний след – последний, имевшийся в нашем распоряжении по делу Рэймонда Дарке. И поскольку терять мы его не собирались, все было в порядке. В самом полном порядке. О ЧЕМ Я ТОЛЬКО ДУМАЛА, КОГДА СЮДА ШЛА? Ведь нас же в конечном счете засадят за решетку! И кто меня будет оттуда вытаскивать? Мона? Черри?

Но напрасно я сходила с ума: Дэниэл вернулся, держа в руках кучу билетов и буклетов оперных программок… с выражением триумфа на лице.

– Поверить не могу, что они на это повелись, – прошептал он.

– Ты назвал им наши имена?

– Ага, сочинил на ходу. Для них мы Ник и Нора Вашингтон.

– Вашингтон?

– Я не запомнил их фамилию!

– Чарльз. Но я рада, что не запомнил. Мог бы вообще назвать нас Шерлоком Холмсом и Джоном Ватсоном! – сказала я, слегка ткнув его кулаком в руку.

– Ай! – прошептал он, едва сдерживая смех. – А это что, важно? Она ввела нас в компьютер, даже глазом не моргнув. Надо полагать, это все костюм. Я же говорил тебе, что он приносит мне удачу.

Оно и правда. Хвала костюму. Вероятно, теперь можно немного расслабиться – все будет хорошо.

Женщина сказала Дэниэлу, что из приглашенных Дарке гостей мы прибыли вторыми. До представления еще оставалась уйма времени. Поглазев немного на гостей, расхаживающих в вестибюле среди стендов художественной выставки, которую предлагалось осмотреть перед спектаклем, Дэниэл спросил меня, знаю ли я что-нибудь о сегодняшней опере. Я открыла программку и пробежала глазами вводную часть. Этим вечером давали «Мадам Баттерфляй» Пуччини – историю несовершеннолетней японской гейши по имени Баттерфляй, которую сволочной офицер военно-морского флота США соблазнил, а потом бросил, оставив в интересном положении, чтобы жениться на американке. Посрамленная и шокированная гейша наложила на себя руки.

– О господи. А спектакль-то… не из веселых, – промолвил Дэниэл, читая через мое плечо.

– Да ужас какой-то, – согласилась я, – кому вообще придет в голову такое смотреть?

Я не хотела, чтобы он наблюдал за тем, как девушка-подросток будет лишать себя на сцене жизни. Ему вообще лучше бы ни о чем таком не знать, но теперь, когда он прочел программку, это перешло в разряд очевидных фактов – у него напряглись плечи.

– Мы пришли сюда не оперу смотреть, и если уж совсем начистоту, то у нас и мест-то нет, – напомнила я ему. – Давай-ка лучше попытаемся отыскать Дарке.

– Ладно, – невозмутимо ответил он, – давай действительно попытаемся его отыскать.

Мы прошли мимо театрального буфета, в котором, помимо прочего, продавались вино и футболки с надписью «Мадам Баттерфляй». Дэниэл шагал целеустремленно и сердито, поэтому я едва поспевала за ним на каблуках, совсем не умея на них ходить.

Ну почему бы им этим вечером не показать что-нибудь более милое и непринужденное? Например, «Кармен». «Кармен» ведь все любят, разве нет? А может, все оперы такие проблемные? Эх, вместо того чтобы заморачиваться, какие тряпки сегодня вечером надеть, надо было побольше узнать о самом представлении.

Впрочем, вся эта идея сама по себе могла оказаться сплошным идиотизмом. Вестибюль постепенно заполнялся народом, и углядеть кого бы то ни было становилось все труднее и труднее. Дарке не было ни в вестибюле, ни во внутренней прогулочной зоне. Он не потягивал вино и не болтал с другими представителями своего круга, явившимися сюда в смокингах и длинных вечерних платьях.

– Скоро здесь будет не протолкнуться, – сказал Дэниэл, – давай-ка мы с тобой разделимся. Ты возвращайся к билетным кассам, а я поднимусь в бельэтаж. Встречаемся здесь через пять минут.

Разделяться с ним мне совершенно не хотелось, но он быстро сжал мою руку и в следующее мгновение уже заскользил в толпе.

Неудачи постигают каждого детектива. Именно это я пыталась себе втолковать, толкаясь в толпе и выглядывая малейшие признаки присутствия Дарке или Иванова. Но когда я прошла еще круг и вернулась обратно на место условленной встречи, то стала искать уже не Дарке, а Дэниэла.

Прошло пять минут. Десять…

Я посмотрела на ряд огромных баннеров, свисавших со второго этажа, – черно-красных, с темным женским силуэтом на фоне красного японского зонтика, который разворачивался веером, будто солнце.

Как закат. Ну и дела.

В голове моей что-то щелкнуло, и я тут же вспомнила, где видела это раньше: у Моны, на увешанной бродвейскими постерами стене. Среди театральных афиш.

Но важно было другое. Потому как нечто подобное я лицезрела не только там.

Я вытащила программку, быстро ее пролистала, нашла нужную страницу и замерла.

Вдруг до меня дошло. Тот постер в рамке, который я видела в доме Дарке… с желтым закатом, красной окантовкой и черным, закрывающим солнце вихрем…

В этот момент я смотрела на его точную копию, воспроизведенную в оперной программке. Черный силуэт, который мне никак не удавалось распознать, когда мы украдкой смотрели на него в окно, теперь виделся совершенно отчетливо и представлял собой несколько мазков кисти или даже росчерков пера в азиатском стиле, дополненных наброском.

Наброском вертолета.

В голове всплыл рассказ Черри о том, как она пыталась получить роль танцовщицы в «Театре на Пятой авеню»: в «„Мисс Сайгон“ использовался настоящий вертолет, который спускали на сцену со стропил».

Во мне зазвенел каждый нерв, я пробежала глазами текст программки, не обращая внимания на сновавшие вокруг смокинги и вечерние платья. В ней объяснялось, что «Мисс Сайгон» была мюзиклом, который давали во времена войны с Вьетнамом: трагической сказкой об обреченной любви американского солдата и вьетнамской проститутки, подцепляющей клиентов в барах, которая, после того как он ее бросил, родила от него ребенка.

По мотивам оперы «Мадам Баттерфляй».

У меня пошла кругом голова: «Мадам Баттерфляй», «Мисс Сайгон». Постер в рамке дома у Рэймонда Дарке. Рассказ Черри о том, как она познакомилась с отцом Дэниэла во время кастинга в «Мисс Сайгон» в «Театре на Пятой авеню»: «Я рисовала, как буду жить в его особняке с видом на город».

Сердце яростно рванулось вперед. Я не хотела делать поспешных выводов – это все могло оказаться просто совпадением.

А если нет?

Куда же запропастился Дэниэл?

Я подняла глаза наверх, куда он обещал отправиться на поиски и где, помимо прочего, располагались отдельные ложи…

Подхватив подол платья, я ринулась по лестнице вверх и оглядела бельэтаж, где в коктейль-баре за разговором и выпивкой кучковались оперные покровители. Дэниэла нигде не было.

Мой взгляд упал на боковой холл. Хотя у входа в него дежурила капельдинерша, вскоре к ней кто-то подошел, она отвернулась, чтобы помочь, я тут же проскользнула за ее спиной и оказалась в одном из длинных, изгибающихся коридоров, обеспечивавших доступ к отдельным ложам.

Вдоль его стены тянулась вереница красных дверей. Представление еще не началось, но большинство влиятельных гостей, казалось, либо опрокидывали по бокальчику в баре, либо уже сидели на своих местах. Ко мне в полном одиночестве направлялась какая-то женщина. Когда она подошла ближе, я узнала ее в лицо.

Дизайнер интерьеров. Жена Дарке.

Опустив голову, она прошла мимо меня, тараторя что-то в телефон с трудноопределимым акцентом. Не удостоив даже взглядом. Я завернула за угол, заглянула в первую попавшуюся ложу и увидела как на ладони огромный зал. Перед пустой оркестровой ямой располагалась просторная, отгороженная занавесом сцена. Ряды кресел перед ней гудели от наплыва зрителей, которые стояли и говорили, уходили и приходили. Атмосфера партера казалась гораздо оживленнее, чем здесь. Но поскольку в этом коридоре для именитых гостей царила такая тишина, я без труда углядела единственного человека, который стоял у двери в следующую ложу. И единственного человека, который из этой ложи выходил.

Я замерла, не дойдя до Дэниэла несколько шагов, и прошептала: «Подожди!» Но он меня даже не заметил. Его взгляд в открытую буравил Рэймонда Дарке, который стоял в дверном проеме ложи, взявшись руками за лацканы смокинга.

Дарке посмотрел на Дэниэла. Затем на меня. И злобно выплюнул:

– Ага, так вы те самые ребятишки, которые копались в моем мусоре!

Слова… У меня их попросту не было.

Дарке ткнул в Дэниэла обвиняющим перстом:

– Ну да, правильно. Вы, малолетние преступники! Камера вас засняла! Великолепный снимок, запечатлевший ваши лица в тот самый момент, когда вы пялились в окно моего дома.

У него в доме есть камеры видеонаблюдения? Ну почему мы вели себя так беспечно?

До какого-нибудь из моих многочисленных приступов мне оставалось всего ничего.

– Это посягательство на частную собственность, – заявил Дарке. – А зачем вы явились сюда сейчас? Обокрасть меня?

– Все, что у тебя есть, старичок, можешь оставить себе, мне ничего не надо, – произнес Дэниэл.

Нет, нет, нет! Ну зачем Дэниэлу понадобилось с ним пререкаться? Нам сейчас надо бежать, смешаться с толпой и ускользнуть. ЭТО В НАШИ ПЛАНЫ НЕ ВХОДИЛО.

– Ну что же ты, давай вызывай копов! – с вызовом бросил ему Дэниэл. – От тебя, человека, который постоянно прячется в своем огромном доме, платит другим за то, чтобы они решали его проблемы, да и вообще выдает себя за другого, я ничего другого и не жду. Ты книги-то свои хоть сам пишешь или на тебя пашут другие?

Затылок кольнуло – меня накрыла легкая волна паники. Я еще ни разу не видела, чтобы Дэниэл так себя вел. Он был непривычно агрессивен, Дарке пребывал на грани вспышки гнева, а мне не оставалось ничего другого, кроме как оставаться от всего этого в стороне и барахтаться в потоке информации, которую я воспринимала с большим трудом.

– Дэниэл, – взмолилась я, но он меня проигнорировал.

– Как тебя называть? Билл? Рэймонд? – спросил он Дарке. – Или ты предпочитаешь какое-то другое имя?

У писателя явственно напряглись плечи и шея. Он подождал, пока мимо не прошла экстравагантно одетая пара, ответив на их приветствие вежливым кивком, и с прищуром посмотрел на Дэниэла:

– Мы с тобой знакомы?

– А ты как думаешь? – фыркнул тот.

– Я видел тебя и раньше, – промолвил писатель, сведя на переносице брови, тут же прикрывшие его глаза. – Но где?

– А ты присмотрись внимательнее, козел! – все с тем же вызовом в голосе продолжал Дэниэл. – Напряги память. Отмотай воспоминания на двадцать лет назад, пока у тебя перед глазами не возникнет лицо девушки, которую ты обрюхатил.

30

«Я просто знаю, что, когда берусь расследовать дело, в любой момент могу угодить в ловушку».

Нэнси Дрю, «Тайна сломанного медальона» (1934)

У Рэймонда Дарке побелело лицо. Судя по виду, его вот-вот могло стошнить. Примерно так же чувствовала себя и я.

Дэниэл знал.

Знал и раньше!

– Здравствуй, папуля! – сказал он. – Сюрприз! Черри не стала делать аборт, на котором ты так настаивал. Ты же ведь и в самом деле ее помнишь, правда?

Черты Дарке окаменели.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь. С тех пор прошло двадцать лет. Что тебе от меня надо? Денег? Ты за ними сюда пришел?

– Ну уж нет, тебе мое молчание не купить! Я пришел разоблачить тебя!

Дарке пытался найти слова, чесал затылок и оглядывал коридор, будто ожидая откуда-то помощи. Затем наконец сказал:

– У меня есть полное право использовать литературный псевдоним. Я просто хотел тихой, мирной жизни и…

– С чего бы это? – спросил Дэниэл. – Я вот все спрашиваю себя: зачем тебе сохранять анонимность? Видишь ли, мама не сказала мне, кто ты. Сохранила это в тайне и лишь сообщила, что ты не из тех, на кого стоит тратить силы. Но в прошлом году секрет выболтал дедушка. И представь себе мое удивление, когда судьба забросила тебя в аккурат на заднее сидение моего мини-вэна и я подслушал, как ты орал по телефону на своего агента.

Судьба. Такое даже представить себе невозможно, подумала я, яростно пытаясь сложить в кучу известные мне факты, даты, когда мне довелось о них узнать, и знаки, которые прошли мимо моего сознания. В тот день я встретила Дэниэла на рынке у магазинчика магических товаров. «Мне доподлинно известно, что в отеле действительно творится что-то непонятное».

– Твою мать… – пробормотал Дарке и с силой провел ладонью по рту, словно надеясь стереть с губ весь этот разговор.

– Так вот где я тебя видел… В «Каскадии»…

– Бинго, папуля.

– Не называй меня так.

– Ты облажался, не натянув тогда на свой хер резинку, но уж как есть, так есть. Да, меня ты действительно знаешь по «Каскадии». Видишь ли, мы проследили за тобой и твоей женой до 514-го номера. Знаем, что ты встречался там с Ивановым. В нашем распоряжении имеется оставленная тобой улика – список с логотипом несуществующей украинской компании. И будь уверен, газетчики будут без ума от скабрезной истории о незаконном секс-трафике.

– Каком еще секс-трафике? – завопил Дарке.

– А что, этот «фасилитатор» Иванов, – сказал Дэниэл, изобразив пальцами кавычки, – помогает тебе проворачивать какие-то другие гнусности?

– Он помогает нам с женой усыновить ребенка.

Когда Дэниэл недоверчиво уставился на Дарке, в отдельную ложу из партера внизу вплыл шум.

– Усыновить ребенка с Украины… – будто в тумане, пролепетала я, мысленно возвратившись к найденному нами списку с именами.

Мужской и женский пол. Даты. Даты рождения.

Дарке посмотрел на меня:

– Моя жена не может иметь детей, да и мне самому сделали операцию несколько лет назад, после того как… – Он перевел взгляд на Дэниэла. – Для усыновления требуется время. Прошлым летом мы встали на очередь в Соединенных Штатах. Нам сказали, что здорового новорожденного ребенка можно прождать пять лет. Мы с женой уже немолоды. И этого времени в запасе у нас нет.

– Фрэн Мэлкович… Ваша жена – украинка… – сказала я, вдруг определив ее акцент.

Он коротко кивнул.

– Она отыскала Иванова, который проворачивает все очень быстро. Усыновление новорожденных ограничено множеством законов – это очень сложно. И дорого.

В моей голове вмиг все прояснилось.

– Значит, вы каждую неделю встречались с Ивановым в 514-м номере, передавая плату за усыновление.

– Не ваше дело! – рявкнул он. – Это касается только меня и жены. Вы вторгаетесь в мою личную жизнь, хотя у вас нет никакого права за мной следить. Я добьюсь, чтобы вас обоих уволили.

– Неужели? – бросил Дэниэл. – Так или иначе, но эта твоя деятельность совершенно незаконна. Да и потом, есть еще один факт – мы знаем, кто ты, Билл Воддл.

– Чего ты от меня добиваешься? Извинений? С тех пор прошло двадцать лет, да и встречались мы всего каких-то пару недель. Ради бога, я даже не запомнил ее фамилию. И никогда ничего не скрывал в плане наших отношений. Она у меня была не одна, я ухаживал за многими женщинами. И к тому же она знала, что я не собирался заводить семью.

– Зато собираешься завести сейчас, – сказал Дэниэл. – Прости, что доставил тебе столько беспокойства.

– Дэниэл… – тихо попросила я.

Он бросил на меня взгляд, но сомневаюсь, что увидел сквозь пелену гнева и боли, от которой у него судорожно сжались зубы и от волнения затуманились глаза.

– Слушай, парень, – сказал Дарке, – не знаю, что ты надеешься от меня услышать, но будь у меня возможность вернуть все назад, я вообще не стал бы встречаться с твоей матерью. Всему виной моя молодость и глупость…

– Ты тогда самую малость не дотягивал до сорока и был вдвое старше ее!

– Танго всегда танцуют вдвоем. Я в жизни не принуждал ее со мной встречаться. И что изменилось сейчас? У вас с ней своя жизнь, у меня своя. Если вам нужны деньги…

– Да подавись ты своими вонючими деньгами! – заорал Дэниэл, напугав меня зашкаливающей враждебностью, прозвучавшей в его голосе.

Дарке поднял руки, давая понять, что сдается:

– Ну хорошо. Но если передумаешь, я попрошу адвоката набросать небольшое соглашение. После теста на отцовство, разумеется. Но если предашь историю гласности, не получишь ничего. А станешь угрожать, как сегодня, я опережу тебя и сам все расскажу. У тебя на меня ничего нет.

– Есть! Список Иванова!

Дарке пожал плечами:

– И что он доказывает? В отель я не вселялся, всего-то встречался с другом пропустить по стаканчику. – Он ткнул пальцем Дэниэлу в лицо: – У тебя ничего нет. Ты просто пацан, не знающий, что такое закон, и напридумывавший в голове всяких историй.

Чуть дальше по коридору в нашу сторону ковыляла на высоченных каблуках его жена.

– Уильям? – позвала она. – У тебя все в порядке?

«Нет, – подумала я, – ничего не в порядке. Все это было одной сплошной ужасной ошибкой».

Дэниэл наклонился ближе к Дарке:

– Знаешь что? То, что хотел, я получил. Узнал, что мой отец – сущий ублюдок, как оно всегда и предполагалось. Мне от тебя ничего не надо, так что свое соглашение вместе с деньгами оставь себе. Живи счастливо с новым, более удобным сыном, – сказал он, презрительно посмотрел на жену Дарке и повернулся к выходу. – Кстати, если ты вдруг вообразил, что моя мама засохла от тоски по тебе, как эта «Мадам Баттерфляй», то извини, но я вынужден тебя разочаровать. У нее все отлично. И порвать с таким чудовищем, как ты, было лучшим в ее жизни решением.

С этими словами Дэниэл стремительно зашагал прочь.

На меня даже не посмотрел. Может, даже вообще забыл о моем присутствии. Я бросилась за ним. Над нашими головами мигнул свет, предупреждая театралов, что представление вот-вот начнется. С каждым шагом смущение в моей душе все больше уступало место ярости. А когда мы вышли в зал, предшествующий бельэтажу, я потеряла как терпение, так и способность соображать.

– Ты мне соврал! – заорала я в спину Дэниэлу.

Его длинные ноги тут же замедлили шаг. Он застыл и резко повернулся. Я никогда не видела его таким – одновременно убитым и злым.

– Ты мне соврал, – повторила я, на этот раз уже тише, – и все это время знал, что он твой отец. Хитростью заставил помогать тебе, чтобы выяснить, чем он занимался в отеле! Ты меня использовал! Или это было одно сплошное отвлечение внимания?

– Нет! – Он зажмурил глаза. – Я не использовал тебя. Я…

– Но ты знал, кто такой Рэймонд Дарке, когда впервые рассказал мне о его визитах в отель. Знал, что он твой отец.

– Да! – заорал он. – Знал. Но тебя и не думал использовать. Просто ты вела себя со мной как с прокаженным, говорила, что не желаешь иметь со мной ничего общего, и я подумал… – Он подергал себя за ухо, на его лице отразилась мука. – Когда ты заговорила о детективах и тайнах, я подумал, что для нас это возможность вместе провести время, чтобы ближе друг друга узнать. Да, ты права, мне действительно хотелось посмотреть, что собой представляет мой отец. Любопытство разобрало, понятно? А когда я стал узнавать его на пару с тобой, это дело для меня стало не таким личным и в эмоциональном плане рискованным. В конечном счете я собирался во всем признаться, но то одно, то другое… в общем, когда мы пришли сюда, мне просто захотелось встретиться с ним лицом к лицу, и рассказывать что-либо тебе было уже поздно.

– Поздно, говоришь? Да ты миллион раз мог сказать мне: «Эй, Берди, этот мужик – мой отец». В сущности, тебе ничего не стоило сделать это после того, как мы побывали у него дома. Я бы тебя простила.

– А теперь? Не простишь?

Честно говоря, я даже не знала. Смутно осознавала, что на нас пялятся опоздавшие, бегущие в театр, но была слишком расстроенна, чтобы переживать по поводу устроенной нами сцены.

– Ты получил от меня все, что хотел, да? Я тебе помогла и даже опять стала с тобой спать.

Он потемнел лицом:

– Ты хочешь сказать, что это я появился на пороге твоего дома с пачкой презервативов в руке?

– Да как ты смеешь меня в этом упрекать! Я поступила так, потому что ты был на редкость очарователен и мил. Или, может, только прикидывался?

– Какой там прикидывался? Как у тебя только язык повернулся такое сказать?

Мои глаза защипало от слез.

– Как, говоришь? А так, что я теперь больше не знаю, где правда, а где ложь.

Он согнул в локтях руки, положил ладони на затылок, зашагал от меня прочь, но повернулся опять:

– Значимыми секретами я с тобой поделился. А этот незначимый. Он для меня не значит ничего.

– Но он твой отец!

– Он мне никто. Прости, что не рассказал тебе. Мне очень досадно. Так поступают только полные дебилы. Я тебя, кстати, предупреждал. Прости, что не сказал тебе, но я боялся, что, если признаюсь, ты тут же убежишь, как в тот первый вечер. Вот ты обвиняешь меня, что я тебя использовал… А сама ты меня разве не использовала?

– Нет! – взвилась я. – Мы уже на эту тему говорили.

– Но не попроси я тебя помочь в расследовании дела Дарке, что между нами вообще могло бы быть общего? Если мне не изменяет память, ты напрочь отказывалась говорить о том, что произошло тогда в моей машине. Попросила все забыть и сделать вид, что вообще ничего не было. Потому что ты всегда так поступаешь, когда чего-то боишься, когда слишком трудно посмотреть правде в глаза, делаешь все, чтобы этого избежать. Ты не хотела говорить со мной после того, как мы впервые занялись сексом. Не хочешь идти к врачу и лечить свою нарколепсию. То же самое и сейчас, ведь куда проще взять и уйти, чем взять и обо всем поговорить, правда? Да, знаю, я действительно накосячил, но накосячил именно потому, что боялся опять тебя отпугнуть.

– Значит, это все моя вина?

– Я сказал, что люблю тебя, а ты даже не смогла ответить мне тем же.

– Ты же сам говорил, что это не обязательно.

– Я хотел, чтобы у тебя самой появилось желание это сказать. Но по какой-то причине тебе лучше просто заниматься со мной сексом, чем взять на себя хоть какие-то обязательства, выходящие за рамки идиотских тайн!

Его слова били больнее пощечин. Предупреждающе замигали сигнальные огни «бесхребетности». Началось все с шеи и лица, затем распространилось на плечи. Отказали руки. Упала сумка, которую я прижимала к себе.

– Берди? – сказал Дэниэл и бросился ко мне.

Но не успел. Подо мной подкосились ноги, и я рухнула на пол, как снятая с ниток марионетка.

Проблема катаплексии для меня сводилась не к самому ощущению, хотя оно, естественно, приводило в совершеннейшее замешательство, а в потере контроля, к отсутствию выбора, потому как мне оставалось только терпеть, пока организм не решит вновь заработать.

Беда лишь в том, что в тот раз он с этим не торопился.

Вокруг меня все двигались, говорили и дышали, чего обо мне сказать было нельзя. Я увидела, как Дэниэл опустился на пол, чтобы мне помочь. Услышала, как он несколько раз позвал меня по имени, прикоснулся к моей голове… и его пальцы окрасились красной кровью. На его лице – и на лицах всех остальных, толпившихся вокруг нас, – отразилась паника. Кому-то приказали отойти. Из всех окружающих мой взгляд выхватил Иванова, мистера «фасилитатора усыновлений». Затем рядом с Дэниэлом на пол опустился Рэймонд Дарке, сразу задал несколько вопросов о состоянии моего здоровья, проверил мои зрачки, присмотрелся к месту на голове, откуда шла кровь, и велел жене вызвать «скорую». Дэниэл дрожащими пальцами тыкал в телефон. Они что, объединились поглазеть на мое унижение? Какая жестокая ирония.

Пока происходили все эти события, я лежала как труп. Мне хотелось ответить Дэниэлу. Хотелось закричать.

Но удавалось только одно – лежать и смотреть.

А Дэниэл тем временем уплывал все дальше из моих грез, из моей жизни.

Меня же опять выбросило на мой остров.

Одну.

31

«Слезам ничего и никогда не дано вернуть».

Оле Голли, «Шпионка Гарриет», (1964)

Когда я вернула себе контроль над телом, детали того вечера помнились смутно. Мне было известно, что приступ катаплексии длился всего пару минут, но стал самым продолжительным из всех, какие со мной когда-либо случались, – достаточно продолжительным не только для приезда «скорой», но и для врачихи, которая пощупала и потыкала меня у театра, пока Дэниэл и Дарке говорили о чем-то, отойдя в сторонку.

Вызвав «неотложку», Дэниэл тут же позвонил тете Моне. К счастью, она как раз приехала в город – поужинать с Леоном Снодграссом на Капитолийском холме, они оба тут же примчались и поехали со мной в больницу. При падении я не ударилась головой, а лишь порезала ушную раковину – ее пропорола вылетевшая сережка. Поначалу врачи заподозрили сотрясение мозга, потому как мне с трудом удавалось оставаться в сознании, да и задаваемые вопросы в значительной степени тоже пролетали мимо меня. Затем тетя Мона рассказала им о дедушкиной нарколепсии. Врачиха «скорой» несколько раз посветила мне в глаза и сказала, что я то и дело проваливаюсь в так называемый микросон. Затем написала целую кучу направлений к другим докторам, которые заняли ни много ни мало три печатные страницы.

Дэниэл все это время был рядом, но я его попросту игнорировала. Это совсем не трудно, когда все представляется каким-то нереальным и от тебя постоянно уплывает сознание. Помню, он без конца извинялся, а в какой-то момент даже заплакал, но тут же отошел в сторону, так что с уверенностью я ничего сказать не могу. В памяти запечатлелось, как я сказала ему, что хочу остаться одна и подумать о случившемся. Он возражать не стал, тем самым, как мне показалось, давая знак, что и ему требуется время на размышления. Когда меня выписали, тетя Мона отвела его в сторонку и поговорила с глазу на глаз, после чего он ушел, даже не попрощавшись.

Только на следующий день, когда я проспала десять часов благодаря лекарствам, которые мне вкололи в отделении неотложной помощи, до меня стало доходить, что же, собственно, произошло. Тетя Мона провела ночь рядом со мной, уснув рядом на моей кровати, а когда я проснулась, дома уже был дедушка – после звонка Моны его прямо ночью привез Кэсс, так что всю эту историю он уже слышал из ее уст. Хьюго был на удивление спокоен. Не проронил ни слова ни об опере, ни о том, как мы оказались там с Дэниэлом. А когда я попыталась объяснить, не стал даже слушать. Сказал, что это неважно.

– Я тебя подвел, – сказал дедушка на кухне, когда я спустилась вниз.

Он стоял, прислонясь к стойке и сложив на груди руки. Мона сидела рядом со мной за кухонным столом.

– Что? Конечно же нет! – сказала я, затягивая поясок халата. – Просто выдался неудачный вечер. Это вполне могло бы случиться и при тебе. Я в полном порядке.

– Ни в каком ты не в порядке. Я подал тебе плохой пример. Постоянно игнорировал проблемы со сном, но теперь пришло время с этим что-то делать.

– Эй, а у меня вообще есть право голоса? Это все-таки мой организм.

– И мои дурные гены. Ты что, в самом деле собираешься пойти по стопам Лили, не обращая внимания на проблемы со здоровьем в надежде, что они пройдут сами собой? Чтобы в конечном счете умереть в отделении неотложной помощи?

– В тот момент она не знала, что беременна! – сказала я, внезапно разозлившись на него за то, что он приплел маму.

– Расскажи ей, Мона. Пусть узнает, как все было на самом деле, а то та сказочная, романтическая версия событий ей больше ни к чему.

Я в замешательстве посмотрела на Мону:

– Что он такое говорит?

Она тяжело вздохнула и ответила:

– Мама знала, что беременна во второй раз.

– Что? Ничего подобного! Она думала, это пищевое отравление. Я знаю! Я сама там была!

Это было самое яркое воспоминание о ней – воспоминание о той ночи, когда все пошло наперекосяк. Порой я боялась, что оно затмит собой все остальные, и в такие моменты ужасно жалела, что в тот роковой момент была с ней. Уж лучше бы ушла ночевать к подруге, оказалась в квартире миссис Пэтти, в ресторанчике… да где угодно, но только не там. И от этого чувствовала себя виноватой.

– О беременности она узнала за несколько недель до смерти и поделилась со мной.

Накладные ресницы, в которых Мона щеголяла минувшим вечером, стали отклеиваться, макияж потек.

– К врачу идти отказывалась. Кто отец ребенка, доподлинно не знала, поэтому сохранять его не планировала, но подозревала, что с ней что-то не так, потому что у нее постоянно…

Мона взглянула на дедушку, но тот только махнул рукой, разрешая ей продолжать:

– Я это слышал и раньше. Теперь пусть послушает она.

– … потому что у нее постоянно шла кровь и она плохо себя чувствовала. Думала, что у нее случится выкидыш. Мы из-за этого здорово ссорились. Меня бесило, что она ничего не хотела предпринимать. Я без конца говорила ей поберечься и пойти к врачу.

– Что? – спросила я, не в состоянии прийти в себя от изумления.

Это никак не соответствовало моим собственным воспоминаниям.

– Но почему она не обратилась за помощью?

Мона медленно покачала головой:

– Насколько я понимаю, она просто тянула время. Думаю, надеялась, что проблема решится сама собой – у нее случится выкидыш, и тогда больше не надо будет ничего делать. И отказывалась принимать какие-либо решения. Ты знаешь, как я любила твою маму… и как люблю сейчас. Но она была не идеал. Когда нужно, могла найти в себе храбрость, но в основном забивалась в угол и, прежде чем что-то сделать, тянула до последнего. А в тот раз слишком заждалась.

Я уставилась на Мону, вытирая непослушные слезы:

– Она могла остаться в живых?

– Этого нам никогда не узнать, – сказал дедушка, в его глазах плескалось волнение. – Мона рассказала мне об этом несколько месяцев назад, вскоре после смерти бабушки. Не уверен, что у меня есть ответы, от которых кому-то из нас станет лучше, но зато знаю одну вещь, которая вселяет в меня надежду.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я.

– У тебя есть все шансы сделать совсем другой выбор.

Я немного всплакнула. Мона прижимала меня к себе, и я, чувствуя на себе объятие ее рук, думала о ее беременности, о том, как она проходит все эти обследования, выполняет предписания врачей, встречается с адвокатами, строит с Леоном совместные планы… словом, обращается за помощью. Делает все то, что отказывалась делать мама. Возможно, у меня остались столь смутные воспоминания о ней потому, что мной в основном занималась Мона. Возможно, Мона больше была мне матерью, чем Лили Линдберг.

И я, возможно, маму за это простила.

– Ладно, – твердо сказала я, вдоволь наплакавшись и настрадавшись, – ведите меня к врачу.

Дедушка встал, отошел от стойки, опираясь на свою палку для ходьбы, и удовлетворенно взглянул на меня:

– Вот и замечательно, а то я уже позвонил доктору Коваль. Она ждет нас у себя в кабинете через полчаса.

Мы втроем набились в машину Моны и все вместе поехали туда. Я рассказала врачу все. О дедушкином диагнозе. О моих симптомах, которые после маминой смерти становились все хуже, особенно когда я начала работать в «Каскадии». Доктор Коваль задала мне целую кучу вопросов, заставила заполнить письменный тест на проблемы со сном и сделала приличный забор крови. После чего позвонила какой-то коллеге в городе и попросила оказать ей услугу.

На следующий день я позвонила в отель и сообщила, что мне придется на несколько дней взять непредвиденный отпуск. А вечером мы с дедушкой и тетей Моной уже переступили порог Клиники сна Вашингтонского университета. Специалисты там оказались сама доброта. Они провели комплексное исследование моего сна, на всю ночь подключив к аппаратам с проводами, чтобы проследить, как я буду спать. Я думала, что не смогу уснуть в лаборатории, но потом удивилась самой себе. На следующее утро мне пришлось пройти множественный тест латенции ко сну. С этой целью меня поместили в помещение, напоминавшее самую обычную спальню, обставленную мебелью из ИКЕА и снабженную отдельной ванной. Попросили пять раз вздремнуть и установили, с какой периодичностью я в течение дня проваливаюсь в быстрый сон. Порой мне казалось, что я совсем не спала, но, поскольку меня периодически спрашивали, что мне снилось, похоже, ошибалась.

В перерыве между двумя обследованиями, когда дедушка отправился в вестибюль взять кофе, у меня состоялся разговор с Моной.

– Ну как ты, держишься? – спросила она, придвинув ко мне стул.

– Вся эта периодическая дремота довольно утомительна, – ответила я и слегка улыбнулась.

Она ответила мне тем же и сказала:

– Ты на меня не злишься?

– За что?

– За то, что я оказалась дрянной бесстрашной девчонкой. Что утаила правду о маме. Не надо было мне этого делать, теперь жалею.

– Но почему? – спросила я, неожиданно занервничав. – Ты же могла мне все рассказать. Я допускаю – в самом начале ты могла считать меня слишком маленькой, чтобы понять, но ведь с тех пор прошло много лет.

Она ответила не сразу.

– Думаю, не хотела, чтобы в твоих воспоминаниях Лили выглядела в дурном свете. Ведь она приняла неправильное решение – точнее, вообще отказалась его принимать. Это досадно. И хотя она была милым, чудесным и славным человеком, хорошее обычно не запоминается. Только плохое.

– Кое-что плохое я уже запомнила.

– Но не о ней, а обо мне… – сказала Мона. – Что было бы, расскажи я кому-нибудь о беременности Лили? Позвони Хьюго и убеди его поговорить с Лили? Надави на нее и заставь все же сходить к врачу?

– Бред какой-то, – сказала я, – твоей вины в этом нет.

– Теперь-то мне это известно. Но тогда я боялась, что ты посчитаешь иначе. А потом вышвырнешь из своей жизни либо за эту ошибку, либо за то, что я ее от тебя утаила. Может, это и глупо, но я боялась, что ты в один прекрасный день тоже уйдешь, как и Лили.

– Не уйду.

– Мое ты солнышко… Я очень на это надеюсь. Но после маминой смерти, после кончины бабушки, после многих других событий я порой смотрю на тебя и вижу тот же защитный механизм, которым пользовалась Лили: передо мной опять девушка, которая, дабы обезопасить себя, держит окружающих на расстоянии.

Глядя сквозь оконное стекло на специалистов Клиники сна, я подумала о Дэниэле и нашей с ним ссоре. Нежелание рассказывать мне, что Дарке – его отец, он объяснил страхом меня потерять. Неужели я действительно такая? Неужели сбегаю каждый раз, когда возникают трудности? Неужели действительно отталкиваю от себя окружающих?

– Я очень люблю маму, но быть такой, как она, не хочу.

– Тогда и не будь, – твердо произнесла Мона, – будь самой собой.

Результаты исследований в Клинике сна мне удалось получить только на следующий день. Приехав туда вместе с дедушкой и тетей Моной, устроившись в кожаном кресле по другую сторону письменного стола врача, я вполуха слушала, как она выдавала фразы типа «латенция ко сну» и «неконтролируемые приступы быстрого сна». Но когда услышала слова «патология», а потом «нарколепсия в сочетании с катаплексией первого типа», села прямее и попыталась вникнуть в то, что мне говорила доктор.

По ее словам, к этой патологии существует некая генетическая предрасположенность, и хотя ее симптомы могут не заявлять о себе до подросткового возраста, со временем, как правило, ситуация ухудшается. Вероятно, именно поэтому мои проблемы со сном в последнее время так усугубились.

Еще врач назвала это хронической неврологической патологией, добавив, что мне никогда окончательно не вылечиться и не прийти полностью в норму.

Но.

Я смогу с ней справиться, если изменю повседневные привычки и стану принимать лекарства. К тому же мне надо проявить волю и приложить максимум усилий, чтобы поэкспериментировать с разными препаратами. Ведь на то, чтобы найти подходящее их сочетание, дабы когда надо – спать, а когда надо – бодрствовать, может уйти пара лет. Вероятно, именно здесь дедушка допустил ошибку, когда ему поставили диагноз: ему не понравилось действие медикаментов, и поэтому он вообще от них отказался. Поэтому, если я хотела, чтобы они оказали действие, мне требовалось проявить больше настойчивости.

Что я и сделала. В некотором смысле перевернула страницу. Больше не пыталась постоянно убежать. Для меня пришло время заняться тем, что действительно важно, и больше не опасаться худшего.

Вооружившись рецептами и графиком последующих посещений врача, чтобы он мог наблюдать за моим прогрессом, я вышла из кабинета, чувствуя себя Рокки Бальбоа, победоносно вскинувшим руки на вершине знаменитой каменной лестницы в Филадельфии, готовая одержать победу над жизнью. Словно совершила что-то поистине монументальное. Бог свидетель – у меня больше никогда не будет приступов «бесхребетности»!

Начало, по крайней мере, было положено. А это уже кое-что. По крайней мере, теперь у меня была возможность обратить взор на горизонт, на котором маячило улучшение самочувствия – пусть и не гарантированное, но все же возможное. Я словно сбросила с плеч тяжкое бремя, устроив в голове генеральную уборку и выметя всю накопившуюся в ней липкую паутину. Поэтому, пока мы, желая отметить это событие, наслаждались обедом с куриными сэндвичами и клубнично-лимонными батончиками, мой новенький, вычищенный мозг смог одновременно думать и о чем-то другом.

Например, о Дэниэле. И о том вечере в опере.

Равно как и о нашей ссоре.

Я все размышляла об этом и размышляла, но не могла понять, как могла так на него злиться, до такой степени по нему тоскуя, что у меня чуть сердце не разрывалось.

Но, только когда вернулась домой от врача, стала кое-что соображать.

Он не лгал, утверждая, что и раньше пытался рассказать мне о Рэймонде Дарке – пусть и не слишком настойчиво. Например, перед оперой, когда мы пререкались с ним, не в состоянии договориться, идти туда или нет. Он вообще предлагал отказаться от этого дела. Но так и не сказал напрямую: «Я все это время знал, что Рэймонд Дарке – мой отец», – и тогда ничего этого бы не было. По крайней мере, мое сердце не чувствовало бы себя так, будто его отлупили.

Но я до такой степени расстроилась, что даже не подумала, насколько Дэниэл должно быть расстроен своим ужасным откровенным разговором с Рэймондом Дарке. Но ведь в этом все и дело, разве нет? Дэниэл не собирался любой ценой рассказать всем, кто скрывается за этим литературным псевдонимом, а лишь пытался пообщаться с отцом. Могла ли я его в этом винить? В возрасте двенадцати лет, через два года после маминой смерти, я несколько недель пыталась выяснить, кто мой собственный отец, хотя у меня о нем не было практически никаких сведений, разве что кличка да школа, которые помнила тетя Мона. Искала в Интернете. Звонила разным людям. Составляла списки. И если все равно ничего не узнала, то отнюдь не от недостатка старания. Причем все это мне приходилось делать тайком от бабушки и дедушки. Лгать. Держать все в тайне. Не потому, что я их не любила, а потому, что выяснять это надо было мне. Они ни за что не поняли бы, что я в тот момент чувствовала.

Да, Дэниэлу не стоило мне лгать. Но я тоже могла понять, каким снежным комом на него все это навалилось, хотя он ничего такого и не хотел. Я понимала и почему он страшился мне рассказать, потому как и сама сейчас боялась. Боялась, что мы подведем друг друга. Боялась очень многое потерять, если бы сдалась и ушла, не приняв его извинений.

Боялась, что нам уже слишком поздно пытаться восстановить взаимное доверие.

Но надеялась, что все же нет.

В ту ночь я набралась храбрости и отправила ему сообщение:

Правда или ложь. Ты веришь в третий шанс?

Ответ от него пришел лишь несколько часов спустя:

Думаю, все возможно.

32

«В жизни все взаимосвязано».

Потомственный полицейский Джим Чи, «Дорога призраков» (1992)

На следующий день после обеда я села на паром и отправилась в город. Перед этим попыталась позвонить на работу, чтобы поговорить с менеджером дневной смены и узнать, не сможет ли она включить меня обратно в график после внепланового отпуска. Немного боялась, что Мелинда будет злиться, что ей пришлось менять расписание, чтобы обойтись без меня, а еще страшилась ее реакции, когда она узнает, что мой врач настаивает на моем переводе в дневную смену. Но когда набрала номер менеджеров, никто не ответил. Поэтому я несколько раз позвонила на основной номер службы размещения гостей, но там постоянно было занято.

Странно. По идее, моим звонкам полагалось бы перенаправляться на автоответчик.

После нескольких бесплодных попыток я растерялась, не знала, что дальше делать, и в этот момент получила сообщение от Дэниэла:

В «Каскадии» сегодня объявлен технический перерыв.

Но тебе все равно надо приехать.

Где-нибудь в половине шестого.

Ты будешь? Да/нет.

Я несколько раз его перечитала. В голове роилось множество вопросов. Какой еще технический перерыв?

Дэниэл что, на работе? Он хочет со мной поговорить? О чем? О нас? И чем объяснялась такая его лаконичность? Тем, что мы с ним в настоящее время не разговаривали, или же желанием со мной порвать?

В итоге я решила отправить простой, односложный ответ:

Да.

Он мне не ответил, и от этого я разволновалась еще больше. В довершение всего я еще стала принимать новый препарат, от которого в душе постоянно шевелилось какое-то странное чувство тревоги. Но тут мне подумалось, что лучше решительно пойти навстречу судьбе, что бы она мне ни уготовила, чем сидеть и гадать, что будет дальше.

Когда я приехала в «Каскадию», вход был отгорожен лентой, а впереди красовалось сообщение о том, что отель временно закрыт на ремонт. Постояльцам, забронировавшим номера, предлагалось обращаться к швейцару. Проблема лишь в том, что рядом не было ни единой живой души. Мини-вэна поблизости тоже не наблюдалось. Я пошла в обход и направилась к служебному входу, протискиваясь на дорожке мимо массивных грузовиков и людей в костюмах химзащиты.

И этот запах. Боже мой, какой же там стоял запах…

Не успела я провести своей картой по считывающему устройству, чтобы войти внутрь, как дверь черного хода распахнулась и передо мной появилась белокурая голова Чака. Его лицо прикрывала хирургическая маска.

– А, Простачок, – весело заявил он, опуская ее вниз, – что ни говори, а странно оказаться здесь в смену Ястребов, правда?

– Я пыталась дозвониться, но так и не смогла. Что случилось?

– Случилось ОЗЖС. Это общество по защите животных сообщило городским властях о прорыве канализации на подземной парковке. Думаю, они сами это и устроили, потому как дерьмо так и прет наружу из туалетов отеля. А на пятом этаже так вообще настоящее Какашка-шоу!

– Что?

– Муниципалитет закрыл нас до устранения проблемы. Мы отсылаем постояльцев нахрен в «Фейрмонт» да при этом еще и оплачиваем там их пребывание. Они бесятся, начальство в шоке, но отвечать никто ни за что не собирается.

Я посмотрела на отряд химзащиты:

– А что с Октавией?

– Да что с ней будет? ОЗЖС ее не тронуло, если ты именно это имеешь в виду. Думаю, они просто жаждут подпортить нам имидж. Роксана считает, им не терпится заставить власти города проголосовать за запрет аквариумов в общественных местах.

– И когда его планируют устранить, этот прорыв? – спросила я, прикрывая рукой нос.

– Если сегодня все закончат, к завтрашнему дню обещают все решить и открыть двери для постояльцев. Но по мнению команды уборщиков, это все чушь собачья. Да ты сама погляди.

– Кто сегодня дежурный менеджер?

– Роксана сейчас на парковке, так что… думаю, Тина. Она сейчас рыдает и вопит в служебном офисе, поэтому лично я сделал бы что угодно, лишь бы не попасться ей на глаза. Кстати, ты слышала? У Мелинды ночью начались роды, и сейчас она наверняка уже произвела на свет ребенка. Узнать поточнее я не могу – вокруг царит настоящий хаос.

– Я вижу.

У меня зажужжал телефон, и, когда Чак окликнул кого-то на дорожке, я вытащила его из кармана. На экране высветилось новое сообщение от Дэниэла:

Ты уже в отеле?

Я быстро отстучала ответ:

Только что приехала.

Буквально через пару секунд пришел его ответ:

Найди Чака.

Я уставилась на телефон. Найти Чака? Но почему? Ничего нового, способного прояснить это сообщение, я так и не получила.

– Эй, – сказала я, – мне, похоже, надо с тобой поговорить, да?

Чак повернулся, посмотрел на меня недоуменным взглядом и хлопнул себя по лбу:

– Ах да, чуть не забыл. Дэниэл оставил для тебя что-то в двадцать седьмом ящичке.

– В зоне для персонала? – с бешено заколотившимся в груди сердцем спросила я. – А сам он где-то здесь?

Чак покачал головой:

– Не-а. Он сегодня с самого утра за баранкой минивэна помогал водителю утренней смены развозить клиентов вместе с их багажом. Сейчас, похоже, уже уехал. И мне, кстати, поручено велеть тебе поторопиться, пока он не закрылся.

– Кто не закрылся? – переспросила я. – Отель? А разве он уже не закрыт?

Чак пожал плечами:

– Понятия не имею. Так сказал Дэниэл. А мне что велено, то я тебе и передал.

Мой пульс тут же перешел в форсированный режим, я по-быстрому его поблагодарила и скользнула в дверь служебного хода. Но тут же остановилась, повернулась обратно к дорожке и крикнула:

– Кстати, не зови меня больше Простачком.

Чак удивленно уставился на меня и открыл было рот, но так и не смог ничего с ходу ответить. А шанса подумать я ему не дала. Просто захлопнула за собой дверь и зашагала по отелю.

Холл для персонала пустовал. Ни охранников. Ни менеджеров. В комнате отдыха тоже никого. Проходя мимо табельных часов, я бросила взгляд на расписание дежурств, но сегодняшний день на нем перечеркивала красная линия.

Затем направилась прямиком к личным ящичкам служащих. Двадцать седьмой был закрыт, к его дверце кто-то прилепил записку с такими словами: «Ключ у тебя есть».

Ее что, написал Дэниэл? Она больше напоминала едва разборчивые каракули. Что он имел в виду? У меня есть ключ? Я заглянула в сумочку, но, разумеется, ничего в ней не нашла. Затем посмотрела по сторонам, дабы убедиться, что за мной никто не наблюдает и не снимает на скрытую камеру, намереваясь устроить жестокий розыгрыш, и вновь уставилась на клочок бумаги… У меня есть ключ… Взгляд скользнул по щелкам в верхней части ящичков. В них можно просунуть ключ? Я подошла к выделенному мне ящичку, открыла его и… И что бы вы думали? На верхней полке обнаружился крохотный ключик.

Я схватила его, вернулась к двадцать седьмому ящичку и сунула в замочную скважину. Есть! Я открыла его, распахнула дверцу и заглянула внутрь. Пусто. Хотя нет, погоди, на полке все же что-то лежало.

Книга.

На обложке красовалась желтая наклейка с выведенной аккуратным почерком надписью «Берди».

Оторвав ее, я уставилась на старое, персикового цвета издание Агаты Кристи в бумажной обложке. «Труп в библиотеке». Этот роман я читала сто раз. Хотя и не это издание, судя по виду, относившееся к 1970-1980-м годам и продававшееся, если верить ценнику, с пятидесятипроцентной скидкой.

Мое сердце удвоило ритм. Я обвела взглядом помещение с ящичками, словно надеялась увидеть притаившегося в тени и наблюдающего за мной Дэниэла. Но нет. Зачем он тогда оставил здесь эту книгу? Что это? Банальный подарок?

А может быть, хуже? Может, в очередной раз решил отвлечь мое внимание?

Так, ладно… Думать об этом все равно слишком поздно, правда?

Я внимательно оглядела и полистала книгу. Внутри никаких пометок. И вообще ничего необычного… разве что выпорхнувший из нее чек.

Ее приобрели в магазине детективов на рынке «Пайк Плейс» сегодня утром. Имя человека, оформлявшего покупку – скучной и туповатой продавщицы Холли, – было обведено красной ручкой. Еще над ним начертали три красных вопросительных знака.

Что это? Подсказка?

Я тщательно просмотрела всю книгу, но больше ничего не нашла.

Может, послать ему сообщение? Нет, подожди. Может, он хотел, чтобы я отправилась в этот магазин детективов? Или лучше дождаться здесь его возвращения и спросить?

Он вполне мог подарить мне книгу лично. Тогда на кой ему понадобилась вся эта морока?

Мне вспомнились слова Чака: «Поторопись, пока он не закрылся».

Пока не закрылся рынок!

Дэниэл предлагал мне решить загадку.

– Вот хрень… – пробормотала я, обращаясь к самой себе, когда до меня наконец дошло.

Он предлагал мне отправиться на поиски клада, устроив примерно то же, что Мона с миссис Пэтти в ресторанчике в тот дождливый пасхальный день.

Я оглядела комнату с ящичками, крепко прижав к груди книгу. Сердце наполнилось радостью. Но, не успев разнервничаться до такой степени, чтобы потерять самообладание, а вместе с ним и способность ясно мыслить, я вспомнила, что у меня совсем нет времени. Дабы отыскать вторую подсказку, оставленную Дэниэлом, нужно хватать ноги в руки и вперед.

Чтобы дойти быстрым шагом до рынка «Пайк Плейс», мне понадобилось десять минут. И поскольку палатки уже сворачивались, я ринулась сквозь толпу, скатилась вниз по пандусу на нижний этаж и побежала к магазинчику детективов. Он еще не закрылся! Едва переводя дух, я толкнула дверь и оглядела тесное помещение в поисках Холли. Она вынырнула из-за прилавка, держа в руках коробку с подержанными книгами.

– Холли, – позвала ее я.

Ее голова, словно на шарнирах, повернулась ко мне.

– Эту книгу оставили мне. После того как купили сегодня утром, – сказала я, махнув у нее перед носом книгой Агаты Кристи и чеком.

– Да, верно, – ответила она, – вы, должно быть, Берди.

– Ага! – сказала я. – А кто ее приобрел? Парень с темными длинными волосами?

– Мы не можем разглашать сведения о наших покупателях, – механически, как робот, произнесла она, будто цитируя строки из какой-то инструкции.

Я уже чуть было не набросилась на нее и не схватила за футболку с изображением кошки, играющей с мотком пряжи, чтобы выбить ответ, но в этот момент она вытащила из-под прилавка какой-то предмет.

– Это вам, – сказала она.

И передала мне затертую коробку с премилым британским детективным телесериалом «Убийства в Мидсомере» на DVD.

– А это еще зачем? – спросила я.

Холли пожала плечами:

– Понятия не имею. Мне за что заплатили, то я и делаю.

Я перевернула коробку другой стороной, на которой шел перечень серий. Одна из них, под названием «Племянник фокусника», тоже была обведена красным кружком и, опять же, снабжена вопросительными знаками.

Фокусник. Маг. Магия. Может, он имел в виду магазинчик по продаже магических товаров?

Это же еще одна подсказка!

Сердце решило устроить забег, его примеру тут же последовали ноги.

– Спасибо, Холли! – крикнула я, выбежала в дверь и понеслась по коридору.

Сама не знаю, что я ожидала там увидеть, но Дэниэла в магазине не оказалось. По сути, я оказалась в магазине одна. На груди механического прорицателя Элвиса висела табличка «Не работает». Видимо даже судьба время от времени не работает.

– Мы закрываемся, – сказал стоявший за прилавком мужчина средних лет.

Я видела его и раньше, когда он показывал ребятишкам, как выгуливать невидимую собаку на поводке с секретом в виде проложенной внутри металлической проволоки, благодаря которой ему можно было придавать вертикальное положение. Я подумала, что это, вероятно, один из сыновей владельца магазина.

Я показала ему коробку с DVD и прочистила горло.

– Э-э-э… Здравствуйте. Вам, случайно, об этой штуковине ничего не известно?

Он окинул меня внимательным взглядом.

Я в ответ улыбнулась.

Он кивнул и нажал на кассе кнопку. Она тренькнула, ящик открылся, и продавец вытащил из него конверт с моим именем, написанным красной ручкой:

– Я так понимаю, это вы?

Я кивнула.

– Его вам оставил Дэниэл?

Он закрыл рот на замок.

– Фокусник никогда не раскрывает своих секретов.

Я взволнованно кивнула, взяла у него конверт и сказала:

– Спасибо.

Затем быстро вышла, остановилась рядом с механическим провидцем и внимательно осмотрела конверт. Он был запечатан, на нем, как уже говорилось, присутствовало мое имя.

Я нетерпеливо надорвала его сбоку и заглянула внутрь. Затем повернула, и мне в руку упала карточка. Это же…

Карточка механического прорицателя Элвиса, предсказывавшего судьбу «не за цент». Я перевернула ее и прочла:

«Я вижу, тебя ждет шанс встретить чернявого незнакомца, который откроет тебе великие тайны. Если ты с ним скооперируешься, в будущем тебя ждет лихое, волнующее приключение. Но берегись опасных ловушек – они могут все погубить. Чтобы с честью преодолеть все трудности, понадобятся решимость и холодная голова. В великих начинаниях достойно даже проиграть, потому как через противостояние друг другу вы вместе придете к взаимопониманию».

То же самое предсказание, что когда-то досталось мне! Хотя карточка, вероятно, другая, потому как у этой уголки были ровненькие, в то время как у моей погнулись, когда я засунула ее в раму зеркала в спальне. Но имелось и кое-что еще: фразу «с честью пройти все испытания» кто-то обвел красным кружком, не забыв присовокупить тройку вопросительных знаков.

В моей груди бильярдными шарами заметались в разные стороны яростные эмоции. Смущение от моего глупого предложения устроить суровое испытание сексом в «Зеленых Фронтонах». Но также и мерцающая вдали надежда, что Дэниэл с достаточным основанием признавал наше право на шутки, понятные только нам одним.

На карточке обнаружились и другие подсказки. Прищурив глаза, я сумела разглядеть несколько слов, приписанных внизу крохотными печатными буквами:

Ресторанчик «Лунный свет», 8 часов вечера.

Что означала эта приписка? Имелось в виду восемь часов сегодняшнего вечера? Но тогда у меня в запасе было еще почти два часа. Я покрутила карточку в руках, еще раз заглянула в конверт, но никакой другой информации не обнаружила.

И что мне делать? Последовать приведенным в ней указаниям?

А разве можно поступить иначе?

Стараясь не возлагать на все это слишком много надежд, я решила двинуть вперед и отправилась в «Лунный свет». Затем села за наш обычный столик, заказав чашку чая у очередной племянницы миссис Пэтти, которую каким-то чудом раньше никогда не видела. После чего воспользовалась не только туалетом и бесплатным вайфаем, но и покоем и тишиной, чтобы подумать. И, пожалуй, задумалась слишком крепко, потому что, как мне показалось, задремала. Но сечь себя розгами за это не стала. Врач сказала, что бороться с нарколепсией совсем нелегко, и посоветовала мне быть готовой порой проигрывать те или иные битвы. Но когда стрелки часов стали подползать к восьми, уже полностью проснулась и, как ястреб, то и дело поглядывала на дверь.

Все поглядывала, и поглядывала, и поглядывала…

Восемь часов. Девятый. Дэниэл не появлялся. Ничего не происходило.

МОЖЕТ, ВСЕ ЭТО КАКАЯ-ТО ХИТРАЯ ЗАПАДНЯ?

– Да соберись ты, Берди, – пробурчала я себе и протяжно выдохнула.

Затем закинула ногу на ногу и вдруг зацепилась коленкой за что-то под столом. Нагнулась, заглянула вниз и увидела не только свой детский карандашный рисунок миссис Пэтти, но и записку, приклеенную скотчем к текстуре древесно-стружечной плиты. Я оторвала и пробежала глазами еще одно рукописное изречение: «Скачи на голубом коне».

Я окинула взглядом ресторанчик. Никаких голубых коней не было и в помине. На улице тоже. По крайней мере, таких, чтобы бросались в глаза.

Я уставилась в окно ресторанчика, оглядела тротуар и вдруг увидела у обочины голубой «мустанг», двигатель которого грохотал на холостых оборотах. Голубой конь! Но за рулем сидел не Дэниэл, а Джозеф с нашей работы.

– Эй, – прозвучал за моей спиной женский голос.

Я быстро повернулась на сиденье и увидела перед собой ярко-рыжую гриву – это подошла официантка Шонда, она же «Изысканная Тигрица», если верить ее сегодняшнему беджику. Девушка на ходу снимала куртку, словно собиралась отметить приход на работу или только что вернулась с перерыва.

– Насколько я понимаю, этот парень на «мустанге» должен тебя куда-то там отвезти, – сказала она, тыча пальцем в окно. – Твой миленок мне заплатил и попросил тебе об этом сказать. Где-то тут вроде как должна быть записка.

– Спасибо, я ее уже нашла.

Я быстро бросила на стол деньги за чай, вышла на улицу и направилась к «мустангу».

Джозеф высунул в окно голову и махнул мне рукой, приглашая забраться в салон. Я открыла дверцу со стороны пассажира, скользнула на сиденье, а когда взревел двигатель, сказала:

– Привет. Мне, надо полагать, требовалось сесть к тебе в машину. Прости, что опоздала. Не сумела вовремя обнаружить записку.

– Не переживай, – ответил он, – я и сам подъехал пару минут назад. Чтобы отхватить свободное место на этой парковке, пришлось сделать два круга вокруг квартала.

– И что теперь? – спросила я, накидывая ремень безопасности.

Он включил скорость:

– Теперь ты воздержишься от вопросов о том, куда я тебя везу.

– Это еще почему?

– Потому что мне не положено об этом говорить.

– Даже крохотными намеками?

– Дэниэл поначалу вообще хотел, чтобы ты завязала глаза, но, на мой взгляд, это было бы слишком уж в духе похищения, поэтому тебе достаточно будет попросту опустить их вниз, хорошо?

Это оказалось довольно трудно, поэтому через пару кварталов я сдалась. В опустившихся на город пурпурных сумерках мы катили куда-то из центра. Я осыпала Джозефа градом вопросов, задавая их под разными углами, чтобы выведать у него хоть что-то об этом квесте, который устроил Дэниэл, но он был нем как рыба.

Мы промчались по Второй авеню и свернули на север, на Броуд. Проехав пару кварталов, Джозеф остановился на красный свет и, стараясь особо не светиться, отправил кому-то сообщение. Когда же я спросила, уж не Дэниэлу оно предназначается, он ответил просто:

– Потом сама увидишь.

Я прокрутила в голове десяток возможных сценариев, пытаясь понять, куда мы едем. Сиэтл-Центр вместе с оперным театром – и то и другое я предпочла бы забыть – остался слева. Затем Джозеф быстро свернул на подъездную дорожку с надписью «Только для клиентов», мы обогнули какой-то фонтан и остановились. Нам помахала среднего возраста афроамериканка в блейзере.

В моей груди бешено заколотилось сердце.

Взгляд скользнул мимо женщины и уперся в колоссальные металлические ноги, поддерживавшие рвущуюся ввысь урбанистическую конструкцию, которую я видела каждый день, когда приезжала в город. Причудливое чудо инженерной мысли, давно превратившееся в символ, который ежедневно дает Эйфелевой башне пинка под зад.

Все произошло слишком быстро. Остановив машину, Джозеф в мгновение ока выпрыгнул из «мустанга» и заговорил с женщиной в блейзере, которая тут же оказалась у дверцы с пассажирской стороны, открыла ее и жестом пригласила меня выйти.

– Меня зовут Марта, – с улыбкой молвила она, – а ты, надо полагать, Берди? Пойдем со мной.

Я бросила на Джозефа взгляд, в котором можно было без труда прочесть: «Помоги мне, пожалуйста, а то я сейчас с ума сойду». Но он лишь пожал плечами, что означало: «Теперь выпутывайся сама». Не успела я даже возмутиться, как Марта быстро потащила меня за собой и втолкнула в стеклянную дверь. Мы миновали магазин подарков с туристами, разглядывавшими футболки и пялившимися на стеклянные витрины, и зашагали по изгибавшемуся вверх пандусу, обходя посетителей, выстроившихся в несколько очередей. Мне не оставалось ничего другого, кроме как поспевать за ее быстрой поступью. На глазах у таращившейся на нас толпы она втолкнула меня в лифт и закрыла дверь.

И мы полетели вверх.

– Обычно, – сказала Марта, когда за стеклом внизу замелькал город, – здесь я рассказываю гостям, что мы поднимаемся на высоту пятьсот двадцать футов со скоростью пять миль в час. Также, что Космическую Иглу построили для Всемирной выставки 1962 года, что ее высота превышает шестьсот футов, благодаря чему она несколько лет оставалась самым высоким строением к западу от Миссисипи. Ты впервые здесь после реконструкции?

– Да, если учесть, что в последний раз была еще в детстве. И личным лифтом тоже пользуюсь впервые.

– Я тоже впервые организую приватный визит, так что в этом плане мы с тобой, можно сказать, равны.

Когда лифт притормозил и мелодично тренькнул, она опустила сложенные до этого на груди руки:

– Вот мы и на месте. Смотровая площадка.

– И что мне теперь делать? Вас тоже попросили вручить мне конверт или…

– Наслаждайся! – попросту сказала она и легонько подтолкнула, побуждая выйти из лифта.

Я ступила на смотровую площадку – круглую часть башни, выполненную в виде летающей тарелки. Закрытое, недавно реконструированное внутреннее пространство теперь отличалось чистыми, гладкими линиями: белые полы и потолки, современные скамейки и окна на всю высоту стен, скошенные наружу и придающие Космической Игле ее характерную форму. По круговой площадке слонялись гости – делали фотографии и через стеклянные двери устремлялись на внешнее кольцо площадки к постепенно темнеющему багровому городу, зажигавшему огни, пока за горизонт уплывали последние лучи оранжевого солнца.

Сердце в груди опять понеслось вскачь, я завертела головой, пытаясь отыскать следующий намек, но в глаза ничего не бросалось. Потом повернулась назад и увидела его прямо перед собой.

Кожаная куртка. Волосы, стянутые на затылке в самурайский пучок.

Дэниэл.

Сердце, с недавних пор превратившееся в испуганного кролика, гулко забилось от радости.

– Привет, – сказал он, засунув в карманы руки, – ты все сделала правильно.

– Ты же специально накрошил хлеба, чтобы оставить мне след.

– Я знал, что ты хороший детектив.

Дэниэл сделал пару шагов, встал передо мной и потеребил ухо. Судя по виду, он здорово нервничал. Скрывать это, похоже, ему удавалось не всегда. А может, я просто его теперь лучше знала.

– Ну как тебе здесь, наверху? Я был прав? Видок отсюда открывается нехилый, правда?

Я ничуть не сомневалась, что зрелище действительно удивительное, только вот любоваться городом в этот миг не могла. В груди у меня все больно сжалось, в голове билась одна-единственная мысль о том, как же мне в последние дни его не хватало.

Не хватало его шуток и веселой улыбки.

Не хватало взгляда, которым он смотрел на меня перед тем, как поцеловать.

Не хватало биения его сердца под моей рукой.

Не хватало его всего.

– Берди, – тихо молвил он, – прости, что все так получилось. Я вел себя как последний идиот и очень теперь об этом сожалею. Мне с самого начала надо было рассказать тебе о Дарке. Какой же я дурак! Знаю, у тебя нет никаких оснований мне верить, но ты все равно попытайся. Прошу тебя, Берди. Между нами никогда больше не будет никаких секретов. Прости меня. Мне жизненно необходимо, чтобы ты меня простила. Я… не могу без тебя…

Я не сводила с него глаз. Он не сводил глаз с меня. Потом я кивнула.

– Но если ты решишь поставить на этом точку, я не стану тебя винить.

Я покачала головой.

– То есть… ты не хочешь ставить точку или…

– Я люблю тебя, – залпом выпалила я.

Он неподвижно застыл. Его глаза подернулись поволокой. Он быстро моргнул, отвел в сторону взгляд и судорожно выдохнул. Потом потянулся ко мне.

Прильнул губами и стал быстро меня целовать, покрывая рот короткими, отчаянными поцелуями, пока я не обвила его руками и не ответила ему тем же. Восторженно и горячо, словно он мог в любой момент исчезнуть.

Мой затылок ласкали теплые пальцы. У него блестели глаза, он тяжело дышал, затем прислонился ко мне лбом и прошептал:

– Я тоже тебя люблю.

Я водопадом пропустила эти слова через себя, впитывая их, словно солнечный свет.

– Теперь у нас все будет хорошо?

– Теперь у нас все будет хорошо, – прошептал в ответ он, – я же говорил тебе: судьба всегда отыщет свой путь.

– А я говорила тебе, что судьбы попросту нет.

– Прости, но я тебя не слышу, – поддразнил он меня, и уголки его рта поползли вверх. – Ты не могла бы мне это повторить?

– Тогда слушай, – произнесла я в здоровое ухо и еще раз сказала, что люблю.

А потом еще и еще. Не могла остановиться и без конца повторяла снова и снова. Мне было плевать, что мы стояли посреди самой оживленной в городе туристической достопримечательности, что на нас таращили глаза посторонние.

Мне вообще было на все это наплевать, потому как я больше не боялась.

Мне не нужно было считать пальцы, потому что я не спала.

И никакие подсказки тоже искать было не надо, потому что тайну я уже раскрыла.

За всю свою жизнь я никогда и ни в чем еще не была так уверена.

Он крепко меня обнимал. Я прижалась лицом к его шее, положила ладони на грудь и ощутила биение его сердца, уверенное и сильное. Тук-тук. Тук-тук. Мое сердце тоже прыгнуло и рванулось ему навстречу.

33

«И ты называешь себя детективом».

Нора Чарльз, «Тонкий человек» (1934)

– Еще вопросы будут? – спросила женщина по ту сторону кабинки.

Затем бросила взгляд на часы и посмотрела в окно, по которому текли капли дождя. Вчера было солнечно и жарко. Сегодня же хлынул дождь. В конце октября погода непредсказуема.

Я в последний раз просмотрела свои записи, чтобы проверить, не случилось ли мне что пропустить. У меня не было ни малейшего желания профукать такую замечательную возможность, но, с другой стороны, я прекрасно понимала, что женщина оказывает мне услугу и мне нечем отплатить ей за потраченное на меня время.

– Думаю, мне все понятно. Просто как-то неправильно принимать меня на работу в агентство до того, как власти штата допустят меня к экзаменам на получение лицензии. Разве мне можно трудиться без лицензии? Какая здесь кроется «уловка 22»?

Женщина сложила на груди руки, скрипнув своей коричневой кожаной курткой:

– Это не дьявольский заговор с целью помешать тебе стать сыщиком. Я лишь хочу убедиться, что ты знаешь, чего хочешь, перед тем как власти штата разрешат тебе вести за другими слежку.

Дороти МакНайт была завсегдатаем «Лунного света». А в дополнение к этому имела лицензию сиэтлского частного детектива и владела агентством «МакНайт Инвестигейшнз». Пару недель назад мы, сидя за стойкой, разговорились, и я немало удивила как ее, так и саму себя, напрямую спросив, не согласится ли она встретиться со мной и ответить на ряд вопросов о том, как стать настоящим сыщиком.

В свои сорок с небольшим, почти на целый фут выше меня, она была поразительно красива, серьезна и умна. Я понимала, почему она занялась детективной работой – с самого начала разговора она оценивающе на меня поглядывала, а ее глаза не останавливались ни на секунду.

– У меня нет сомнений, что никакого заговора против меня конечно же нет, – сказала я, пытаясь не обращать внимания на постоянный поток клиентов с подарками в руках, направлявшихся в банкетный зал «Лунного света», расположившийся в глубине помещения. Официально ресторанчик был сейчас закрыт, его арендовали для проведения вечеринки, обещавшей продлиться еще пару часов. – Просто мне не совсем понятно, почему я не могу пойти на эти курсы уголовного права, о которых вы говорили…

– Кроме них тебе еще придется изучить программирование и криминалистику.

– Да, наук придется познать много, – сказала я.

– В этом мире наука – это все.

И этот мир у меня теперь была возможность изучать: бабушка, может, и не выдала мне официальный аттестат, но в прошлом месяце я сдала экзамены по программе средней школы, получив чуть ли не самые лучшие баллы.

– Мне просто непонятно, почему нет должности начинающего или младшего сыщика, на которую можно было бы устроиться, чтобы изучать профессию перед сдачей экзаменов на лицензию?

– Потому что начинающие сыщики никакому частному детективу не нужны, – сказала Дороти, отодвинула кофейную чашку и перегнулась через стол, – но частному детективу, по идее, нужна секретарша. Человек, который отвечает на звонки, вводит в компьютер информацию, ведет дела, учитывая все их изменения, а также находит нужные сведения, когда детектив звонит в офис. Ты же именно этим занималась в «Каскадии», приобретая необходимый опыт, так?

– Да, верно.

Такого рода обязанности я выполняла всего дважды в неделю – это все, что администрация отеля выделила мне в дневную смену после того, как врач, лечившая меня от нарколепсии, посоветовала больше не работать по ночам.

– Но эта работа у меня уже есть. И каким же образом она поможет мне получить лицензию?

– В отеле? Никак. Но если перейдешь ко мне, то вполне возможно. Ведь так ты кое-что узнаешь об этом бизнесе, а если будешь хорошо справляться и походишь на курсы, о которых мы с тобой говорили, то я, пожалуй, смогу выступить поручителем, когда ты решишь получить лицензию.

Я удивленно на нее уставилась:

– Вы что… предлагаете мне работу секретаря?

– Девушка, работавшая у меня раньше, несколько месяцев назад переехала в Орегон. В делах теперь некоторый бардак, поэтому нянчиться с тобой я не буду. Надеюсь, проявишь инициативу и будешь учиться самостоятельно, задавая вопросы. И если ты хорошая секретарша, это еще не гарантия того, что ты не облажаешься. Учиться и получать лицензию тебе придется самой, здесь я тебе не помощница, понимаешь?

– Да, но…

– А если тебе хочется пару раз в неделю отправляться на Бикон Хилл, чтобы позаниматься, то я могу устроить тебе гибкий график.

– Вы серьезно?

– Много платить не смогу.

Дороти положила мне на пять сотен меньше того, что я зарабатывала в «Каскадии», но после испытательного срока пообещала перевести на полный рабочий день.

– Работать будешь со всеми нами – у меня работает еще один детектив, кроме того, мы держим в агентстве юриста. Как я тебе уже говорила, нам в основном приходится проводить проверки в интересах тех или иных бизнес-структур или, что гораздо реже, выполнять заказ какого-нибудь домовладельца, подозревающего своего нанимателя в торговле кокаином. Интересных дел мало, и случаются они редко. Но человека, проявляющего к этой работе интерес, я задействовать могу. Даже не думай, женщин, мечтающих о карьере частного детектива, можно по пальцам пересчитать. Я могу ввести тебя в курс дела гораздо лучше, чем какое-то крупное агентство, и при этом тебе даже не придется сносить скабрезные шуточки.

Я нервно хихикнула.

– Ну, что скажешь? – спросила Дороти. – Тебе нужно время подумать?

– Честно говоря, я не собиралась ни просить вас со мной встретиться, ни набиваться к вам на работу.

– Я знаю, – с улыбкой ответила она, – у меня тоже и в мыслях не было тебе что-либо предлагать. Но порой человека чувствуешь буквально нутром.

Мое собственное нутро чувствовало точно то же самое.

– Я могу приступить к работе через три недели?

Мне требовалось время, чтобы поставить в известность начальство на нынешней работе.

Она протянула мне руку, и я ее пожала.

– Позвони мне через пару деньков сообщить, когда тебя ждать. Я введу тебя в курс дел, и мы сможем начать заниматься бумагами. Как тебе план?

Как по мне, так самый лучший в мире.

– До скорого, Берди. У меня такое чувство, что и тебе, и мне все это пойдет только на пользу.

Когда я рассыпалась перед ней в благодарностях, она соскользнула с сиденья, вышла из ресторанчика и отправилась на следующую встречу.

Неужели это все произошло на самом деле? Похоже, что да! Я несколько мгновений противилась желанию сосчитать пальцы, но потом все же сдалась: один, два, три, четыре, пять – все на месте!

Едва успев внутренне взвизгнуть, я увидела в окне знакомый темноволосый силуэт, что-то тащивший за собой. Дверь ресторанчика распахнулась, в нее, с трудом переводя дух, задом вошел Дэниэл, тащивший за один конец что-то тяжелое, завернутое в темный полиэтилен. Второй конец сжимал в руках джиджи, одетый в желто-пурпурную гавайскую рубашку. Оказавшись внутри, они опустили свою поклажу на пол и стряхнули с голов капли дождя.

– Стало быть, вы действительно ее сделали, – обратилась я к ним.

– Так обещали же, – с улыбкой ответил джиджи.

– Привет, прекрасная подружка, – сказал Дэниэл, запечатлев у меня на лбу поцелуй. – Ну что, состоялась твоя встреча? Как все прошло?

– Мне предложили работу.

– Работу? – спросил джиджи.

– Секретарши на полный рабочий день.

– Да ты что! – с улыбкой сказал Дэниэл, толкая меня плечом. – Это же фантастика.

Я в общих чертах передала им суть нашего разговора, после чего они очень обрадовались.

– До Бикон Хилл добираться лучше, чем в центр города, – заметил джиджи.

В настоящее время половину своего времени я проводила с дедушкой на острове, вторую – с Дэниэлом в «Зеленых Фронтонах». Роман и Дотти решили пожить немного у дочери, чтобы помочь ей в первый год ухаживать за ребенком, и нам предстояло приглядывать за домом до их возвращения.

По правде говоря, предложила это мама Дэниэла, Черри. А дедушка, познакомившись с Дэниэлом и его семьей, дал мне «добро», что было сродни чуду. На него, надо полагать, прилично надавила Мона, в последние несколько месяцев очень близко сошедшаяся с Черри. Так или иначе, мне было радостно оттого, что семья Дэниэла всегда была рядом. К тому же я добровольно вызвалась пропалывать часть общего огорода в обмен на цветки розовой циннии, чтобы закалывать в волосы. Неплохая сделка.

Не поймите меня превратно: я не собиралась оставаться там всю жизнь. К примеру, настенная роспись на лесную тему в «Зеленых Фронтонах», неизменно бросающая меня в дрожь, представляла собой далеко не тот вид, который мне хотелось бы лицезреть каждый день, да и потом, мне не хватало кабельного телевидения. К тому же нам уже устроили несколько мелких семейных скандалов по поводу нарушения личного пространства и права на свободу. Но голову никто никому не оторвал. По крайней мере, пока. Это дало нам с Дэниэлом возможность немного пожить вместе, прежде чем решиться совершить следующий шаг и снять собственную квартиру.

В ресторанчик ввалилась возбужденная, шумная толпа, в которой я узнала нескольких друзей и подруг Моны из числа художников. Они посмотрели на рукотворную, выполненную из воздушных шаров надпись – ВЕЧЕРИНКА КРОХОТУЛЬКИ РИВЕРЫ – и, следуя указателю в виде стрелки, направились в банкетный зал. Тем временем новая официантка миссис Пэтти собрала чайные чашки и протерла столик, за которым я сидела.

– Ладно, – сказала я Дэниэлу, ткнув упаковку внесенного ими в ресторанчик груза, – давайте смотреть ваш искусный шедевр.

Дэниэл снял полиэтилен, я нагнулась и заглянула внутрь. Там лежала деревянная детская кроватка. Небольшая, незамысловатая, со щелями в боках, обработанная морилкой под серебро. Он целую неделю делал ее после занятий в учебной столярной мастерской. На поручне в изножье кроватки красовалась тоненькая табличка с надписью, вычурно вырезанной механическим лобзиком и отделанная сверкающей серебрянкой. В первой строке шло имя, которое тетя Мона выбрала для своей малышки, – Палома, что в переводе с испанского означает «голубка». Под ней было еще несколько слов: БЕССТРАШНАЯ ДАМА И ДЕРЗКАЯ ДЕВЧОНКА.

– Это же просто чудо… – неожиданно взволнованно сказала я.

– Уверена? – почти даже застенчиво спросил Дэниэл.

Я костяшками пальцев смахнула покатившуюся по щеке слезу.

– Весь этот блеск! Да она от него с ума сойдет. Лучшего подарка новорожденному ребенку и придумать нельзя.

Джиджи похлопал внука по плечу, его лицо расплылось в широкой улыбке.

– А я тебе что говорил, а! Ты же гений работы по дереву. Твои занятия вмиг окупятся.

Дэниэл закатил глаза, хотя я могла с уверенностью сказать, что эти слова его обрадовали. Два месяца назад он ушел из «Каскадии», пошел учиться столярному делу и сосредоточил на этом все свои усилия. И хотя шутил, что, записавшись на эти курсы, полностью перенял имидж Иисуса (плотник, длинные волосы), занятия ему нравились. Поначалу он не был уверен, что в долгосрочной перспективе готов к карьере плотника, однако джиджи убедил его, что подобный навык может в трудную минуту стать для него палочкой-выручалочкой. На весь период его учебы Черри позволила ему по выходным показывать фокусы публике на рынке. Время от времени он даже пару часов работал в магазинчике по продаже магических товаров. А на прошлой неделе увидел там Рэймонда Дарке, но даже с ним не заговорил. Через пару недель после фиаско в опере они как-то отправились пообедать. На мой взгляд, Дарке тем самым предпринял попытку узнать сына поближе, но Дэниэл считает, что он попросту хотел его прощупать и выяснить, не намеревался ли он выманивать у отца деньги. Так или иначе, близкими друзьями они так и не стали, между ними вообще не возникло никаких уз. Дэниэл утверждал, что ничуть от этого не расстраивается, равно как и не сожалеет, что за ним следил.

Как и я. Порой, пытаясь проникнуть в тайну, обнаруживаешь то, чего даже близко не намереваешься найти. Например, остроумного, красивого парня, который может оказаться любовью всей твоей жизни. Даже ничего такого не предполагая. Судьба в этом плане – штука занятная.

Мой телефон зажужжал от входящего сообщения.

– Леон говорит, они отъехали от паромного терминала и через пару минут будут здесь.

Я уже видела наряд, который Мона соорудила по такому случаю, – обвешанной драгоценностями ворожеи в платье с вырезом на раздувшемся животе, через который можно было увидеть кусок латекса, раскрашенный под наполненный пурпурным туманом хрустальный шар: когда Мона клала на живот руки, создавалось впечатление, что она предсказывает будущее.

– Нам, пожалуй, пора обратно в банкетный зал.

– А бабуля уже здесь? – спросил джиджи.

– Да, вместе с Черри, – кивнула я.

– Надеюсь, еда на этой вечеринке будет приличная, а то я уже изголодался.

– Будет торт, – подтвердила я, – а еще пунш.

Джиджи скривился, вслед за ним и Дэниэл.

– Мы остались без пирога? – скорбно спросил он и глянул на черную доску с надписью «Пирог дня»: «КЛУБНИЧНОЕ ДИТЯ, с глазированными кроваво-красными, сдобренными розмарином ягодами, покрытыми дьявольски темной шоколадной корочкой».

– Это ты так надо мной прикалываешься, да? Мне нужен вот этот пирог.

С противоположного конца ресторанчика нам свистнула пожилая афроамериканка в платье с цветочным узором.

– Вы там весь день собираетесь торчать? – сиплым голосом крикнула она. – А ну давайте гребите сюда.

– А как насчет клубничного пирога, а, миссис Пэтти? – ответил ей Дэниэл.

– Да здесь он, рядом с тортом. Тебе тоже не мешало бы подтянуться поближе, если хочешь ухватить кусочек.

– Вы настоящая богиня, миссис Пэтти, ЧМС, – молвил Дэниэл.

– Мне это все говорят, – сказала она, подмигнула и показала на меня: – Пойдем, моя девочка Берди. В чаше с пуншем тает ледяная корочка и я хочу попросить тебя помочь мне разлить его по чашкам. А твой дедушка слишком медленно управляется с черпаком. И скажите кто-нибудь Джине, чтобы заперла дверь, когда со своим мужчиной приедет мисс Мона, иначе гости наплюют на объявление и попрут сюда.

– Слушаюсь, мэм, – ответила я.

На какой-то момент я испытала чувство дежавю и вновь превратилась в десятилетнюю девочку, которая живет над ресторанчиком и ждет, когда вернется домой мама. Тосковать по тем, кого больше нет, трудно. Подпускать к себе новых людей труднее вдвойне. Но вознаграждение за это усилие гораздо больше, чем можно представить. Семья не всегда означает собой только кровные узы. И представляет собой не одно-единственное дерево, а целый лес. Мне понадобилось немало времени понять, что не все в моей жизни останутся навсегда. Но если превратить это в доспехи, душевных терзаний в будущем все равно не избежать. Но даже эти сердечные муки в миллион раз лучше, чем просто бежать.

Если бы мне пришлось обновить свое личное досье, то оно, пожалуй, выглядело бы примерно так.

Подозреваемая: Берди Линдберг

Возраст: 18

Состояние здоровья: 1) нарколепсия в сочетании с катаплексией; 2) на данный момент пытается совладать сотой патологией под присмотром врачей; 3) нездоровое пристрастие к чтению (неизлечимо); 4) еще недавно боролась с приступами тоски, но с каждым днем чувствует себя все лучше и лучше; 5) безумно влюблена и исцелиться от этого недуга даже не пытается

Индивидуальные особенности: робкая, но любопытная. Трусовата, хотя и меньше, чем раньше. Дотошна в деталях. Потрясающе наблюдательна. Может быть, добьется успеха

– Эй, Берди, – сказал джиджи, помогая Дэниэлу освободить кроватку от полиэтиленовой упаковки, – раз уж ты собралась стать профессиональным детективом, у меня для тебя есть одна таинственная история. Только что на вечеринку прошла одна молодая леди, которая, как я вспомнил, как-то самым задушевным образом разговаривала в продуктовом магазине со стариком Йессеном.

Не знаю, что именно под этим подразумевалось, но он заглядывал в дверь банкетного зала, выискивая женщину глазами.

– Вероятно, это совсем другой человек. Откуда старику Йессену знать подругу Моны?

– Не знаю, но это она и есть, клянусь жизнью. И что-то подсказывает мне, что Йессен, который у нас благочестивее даже самого Бога, вкручивает своей жене мозги.

– Вкручивает мозги?

– Может, завел интрижку на стороне, а может, и вовсе содержит тайком вторую семью. Как бы то ни было, но без этой леди здесь не обошлось. Мне нужно, чтобы ты с ней немного поговорила и выяснила, откуда она его знает, чтобы в следующий раз, когда он заведет старую песню о том, что Черничка писает в песочницу, бросить ему все в лицо.

– Что, опять? – спросил Дэниэл.

– Естественные кошачьи инстинкты нельзя укротить, – возразил на это джиджи. – Ну так что, поговоришь с леди? Узнаешь, откуда она знает Йессена?

– А почему бы вам самому у нее не спросить? – спросила я.

– Она может меня узнать. К тому же детектив у нас ты. Так что займитесь этим на пару с Дэнни, а потом мне доложите.

Дэниэл комично закатил глаза, взялся за свой конец детской кроватки и поднял:

– Вперед, Нора. Давай полакомимся пирогом и разгадаем очередную тайну.

Примечания

1

Книги Джен Беннет переводить интересно, но не всегда легко. Всему виной огромное количество культурологических ссылок, которыми изобилуют ее произведения. Другие обычаи, другие нравы, поэтому во всем надо разбираться. К примеру, описывая в Сиэтле рынок Пайк-Плейс, она приводит фразу fishmongers throw halibut for the delight of tourists. И поди догадайся, что они делают с этой рыбой на потеху туристам. Пришлось искать. Оказалось любопытно. Кому будет интересно, посмотрите сами, зрелище весьма забавное. – Здесь и далее примеч. переводчика.

2

«Колесо Фортуны» – популярное американское телешоу, впервые вышедшее в эфир в 1970-х годах. В течение долгого времени неизменными ведущими программы были Пэт Сэджек и ее ассистентка Ванна Уайт. В известной степени передача стала прообразом российского «Поля чудес».

3

Нарколепсия – внезапные непродолжительные приступы сна, возникающие неодолимо вне зависимости от обстановки при некоторых заболеваниях головного мозга.

4

Тед Банди (1946–1989) – американский серийный убийца. Перед казнью сознался в тридцати совершенных им преступлениях, хотя на самом деле его жертвами могли стать более ста человек.

5

Mi corazon (исп.) – сердце мое.

6

Au contraire, mon ami (фр.) – напротив, друг мой.

7

«Капитан Кранч» – популярные в США хлопья из злаков. «Капитан Кранч» – популярные в США хлопья из злаков.

8

Сэр Микс-э-Лот – американский рэпер, настоящее имя Энтони Л. Рэй (род. в 1963 году).

9

Der Ring Des Nibelungen (нем.) – Кольцо нибелунгов.

10

Pains au choclat (фр.) – сдоба с шоколадом.

11

Или иначе «суши-карусель». Ресторан с конвейерной лентой, по которой едут блюда. – Примеч. ред.

12

Мисо – соевая паста, добавляется в супы, используется в приправах.

13

Черри Бомб – фейерверк красного цвета.

14

Игра слов. «Murder» с англ, «убийство». Ну очень вонючие отмели. – Примеч. ред.

Content

Дженн Беннет
Лунный свет

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Примечания