«Долгий XIX век» в истории Беларуси и Восточной Европы. Исследования по Новой и Новейшей истории

Сборник научных статей

“THE LONG 19th CENTURY” IN THE HISTORY OF BELARUS AND EASTERN EUROPE

STUDIES IN MODERN AND CONTEMPORARY HISTORY

Collection of scientific articles

St. Petersburg ALETHEA 2022

Ответственный редактор:

кандидат исторических наук, доцент С. Ф. Шимукович

Рецензенты:

доктор исторических наук, профессор А. А. Гужаловский

доктор исторических наук, доцент А. Л. Самович

ISBN 978-5-00165-506-0 @biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Коллектив авторов, 2022

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2022

Белорусский «Долгий XIX век»: от традиции к модерну (вместо предисловия)

Предлагаемая книга является результатом многолетней работы по организации в Минске научных международных конференций «“Долгий XIX век” в истории Беларуси и Восточной Европы» и публикаций по их итогам пяти выпусков одноименных сборников научных статей[1]. В центре научно-познавательного интереса их участников находится «долгий XIX век», концепт которого, с одной стороны, хорошо известен, а с другой – содержит в себе элементы дискуссионности.

Как известно, различные процессы и структуры, территориально, хронологически и по самой своей сути органично взаимосвязанные, в своем развитии от зарождения до завершения подчас протекают во временных рамках, выходящих за пределы хронологических параметров столетия. В связи с этим в исторической науке начали применять понятие «долгого века», чтобы обозначить время и длительность проявления и функционирования характеризуемого исторического процесса (экономической динамики, общественного движения, революции и т. п.) или структуры (политической системы, общества, государства). При этом представление о «долгом веке» подразумевает выход за границы столетия в периодизации исторического времени. Так, в 1980-е гг. британские историки породили концепцию «долгого XVIII века», которая нашла свое развитие в XXI в.[2]

Фернан Бродель использовал указанное понятие применительно к «долгому XVI веку». Это было время господства в Европе экономически автономного региона, по словам Броделя, «мира-экономики», концентрировавшегося в Средиземноморье: «К 1350 г. Италия также начала индустриализироваться… Сосредоточившаяся вокруг Венеции мир-экономика обеспечит себе относительное, а вскоре и ошеломляющее процветание посреди ослабленной, явно приходящей в упадок Европы. Три сотни лет спустя, в 1650 г. <…> завершается долгое процветание «долгого XVI века»[3], т. е. «долгий XVI век», по Броделю, длился три столетия[4].

Бродель был не единственным ученым, использовавшим подобный подход к периодизации. Известный русский историк Р.Ю. Виппер, определяя общее содержание Новой истории и разделение ее на периоды, время с 1789 г. по 1917 г. охарактеризовал как «век развития капитализма и демократии», т. е. фактически обозначил хронологические рамки эпохи в категориях «долгого XIX века»[5]. Английский историк Эрих Хобсбаум в понятие «долгого XIX века» вместил период с 1789 по 1914 г., т. е. его началом в Европе стали события французской революции конца XVIII в., а окончанием – преддверие Первой мировой войны.

Что касается Центральной и Восточной Европы, то для нее концепт «долгого XIX века» также актуален и наполнен своими драматическими событиями, которые в большей степени определяют местную историческую повестку. Для ряда территорий Речи Посполитой, в том числе этнических белорусских земель, «долгий XIX век» начался даже раньше – с первого (1772) раздела польского государства между Россией, Австрией и Пруссией. Именно это событие и последовавшие за ним второй (1793) и третий (1795) разделы более чем на столетие определили условия и параметры существования народов данного региона в составе Российской и Габсбургской империй, Прусского королевства (впоследствии Германской империи). Окончание его также определяют вполне конкретные события: крах этих империй – Российской в 1917 г., Австро-Венгерской и Германской в 1918 г.

Центробежные процессы разной степени интенсивности наблюдаются во всех империях, и это также формирует повестку исследователя «долгого XIX века», актуальную и для белорусской историографии. В период «долгого XIX века» активно формулируются национальные проекты развития, национально ориентированные элиты обосновывают идеи национальной эмансипации, на карте Европы появляются новые государства. Элиты белорусских земель, вошедших в результате разделов Речи Посполитой в состав Российской империи, – крупнейшего актора в европейских делах, хотя и запаздывали, но тоже не остались в стороне от этих процессов.

Зарождается и получает развитие идея белорусской государственности. Толчок ей придали события Первой мировой войны, которая в данном контексте выступала как комплексное военно-политическое явление, сыгравшее исключительную роль, – и разрушительную (людские и материальные потери) и, как ни удивительно это звучит, созидательную, – в исторических судьбах Беларуси и ее народа. Вследствие трагизма поражений русской армии и падения царского режима появился уникальный шанс реализовать идею белорусской государственности, который был использован в 1918 г. национально ориентированными элитами в форме Белорусской Народной Республики. Белорусская государственность в форме БНР стала историческим фактом, важным хотя бы тем, что именно он завершил «долгий XIX век» для Беларуси. Таким образом, почти полуторавековой период нахождения Беларуси в качестве Северо-Западного края в составе России и образует белорусский «долгий XIX век».

Очевидно, что концепт «долгий XIX век» не является жесткой ментальной конструкцией, и он не исключает специфические особенности в определении его хронологических границ в применении к отдельным странам и регионам.

Структурно сборник делится на семь разделов, которые логично раскрывают ключевые проблемы белорусской историо-графин в освещении истории белорусских земель как специфического фронтира на границах цивилизационных пространств и государственно-политических образований.

Первый раздел книги «Истории Беларуси и Восточной Европы в нарративах эпохи “долгого XIX века”: источники и историография» открывает статья А.С. Хотеева «Публикации российских исторических журналов второй половины XIX – начала XX века как источники по белорусской истории». Автор детально проанализировал содержание 12-ти российских историко-литературных журналов, которые издавались во второй половине XIX – в начале XX в., и выявил более 450 публикаций, относящихся к белорусской проблематике. Автор прослеживает археографические особенности данных публикаций, влияние редакторской программы и цензурного фактора на условия появления материалов, авторских позиций и читательского спроса на их содержание. Так, автор обозначил два круга постоянных авторов данных журналов: столичный и провинциальный (в первую очередь, виленский), отметил текстологические и жанровые особенности публикаций, уникальность и степень новизны сообщаемых сведений в исторических источниках, показал общие тенденции и частные особенности в освещении политической, конфессиональной и этнокультурной истории белорусского края. Изучение выявленных материалов позволило А.С. Хотееву сделать вывод о заметном положительном вкладе редакторов и авторов российских историко-литературных журналов в становление и развитие белорусоведения, а также о том, что многие публикации сохраняют свою актуальность и значимость и для современных исследователей.

Л.В. Николаева проанализировала тенденции изучения Кревского договора 1385 г. и эволюции отношений между Великим Княжеством Литовским и Королевством Польским в 1385–1392 гг. в восточнославянских историографиях XIX – начала XX в. и факторы, влияющие на данный процесс. Л.В. Николаева сделала вывод, что отход от стереотипных заключений, которые опирались на более поздние реалии литовско-польских отношений, в восточнославянских историографиях произошел под влиянием наработок польской историографии. В результате восточнославянскими историками были заимствованы часть тезисов польской литуанистики, что привело к определенной конвергенции исследовательских позиций обеих сторон.

В статье О.И. Дерновича «“Могила героев”: наррация о штурме замка Пиленай в 1336 г. и формирование героического мифа модерной литовской нации в XIX в.» показано, как повествование о штурме тевтонами замка на жемайтийско-прусской границе и коллективного самоубийства его защитников прошло путь от средневековых хроник через практики историописания Возрождения к историографии эпохи Просвещения и Романтизма, показывает инструментальное использование отсылок к историческим событиям в создании модерных наций, в данном случае – литовской. Автор отмечает, что авторы проекта современной литовской нации активно поддерживали пафос повествования о событиях 1336 г. и разрабатывали новые характеристики описания, среди которых одной из главных был не только героизм, но и жертвенность.

Раздел «Идеи и личности в интеллектуальном пространстве» открывает статья С.Ф. Шимуковича «Уроженцы белорусских земель в российских университетах в “долгом XIX веке”», в которой анализируется профессиональная и общественная деятельность представителей интеллектуальной элиты, уроженцев белорусских земель. Ликвидация инфраструктуры высшего образования на белорусских землях в XIX в. привела к вымыванию интеллектуальных элит за пределы региона и их включению в общественные процессы по месту проживания, в результате участие профессиональных ученых в формировании, продвижении и реализации белорусского национального проекта было незначительным. В этой связи автор делает вывод о профессорах – уроженцах белорусских земель как о потерянном ресурсе для белорусского проекта.

Продолжает раздел статья «Трансфер знаний об истории, праве, культуре европейских стран в российское интеллектуальное пространство “долгого XIX века”: вклад выходцев из белорусских губерний». Ее автор И.Р. Чикалова на конкретных примерах показывает, что уроженцы белорусских губерний заняли заметное место в той части университетской профессуры, центром интереса которой была европейская история и литература, государственное и международное право. Выходцы из белорусских губерний, получившие высшее образование в российских и зарубежных университетах, составили заметный слой в составе российской интеллектуальной и творческой элиты, внеся существенный вклад в изучение европейского опыта и популяризацию достижений европейской культуры.

В.А. Теплова анализирует жизнь, научную и общественную деятельность малоизвестного историка, уроженца белорусских земель Платона Николаевича Жуковича (1857–1919). Выходец из среды потомственного православного духовенства, он оставил фундаментальные исследования по церковной и гражданской истории Беларуси, России и Польши. П.Н. Жукович принимал активное участие в подготовке и работе Всероссийского поместного собора Русской православной церкви 1917–1918 гг. После Октябрьской революции историк с энтузиазмом погрузился в работу по объединению культурных сил Беларуси и изучению её исторического прошлого.

В.А. Белозорович в своей статье раскрывает основные положения концепции истории белорусских земель, предложенной в первой половине XIX в. известным общественным деятелем и ученым. А. Киркор ввел в научный оборот ряд малоизвестных с точки зрения современной историографии и фактов из истории Беларуси. При этом автор отмечает отсутствие у Киркора анализа социально-экономических процессов, «бедность» исторической информации, романтизированный подход, обусловленный уровнем развития исторического знания в первой половине XIX в.

Раздел «“Свои”, “Другие”, “Чужие”»: взаимодействие и сосуществование» открывает статья С.А. Захаркевича, в которой автор разбирает сущность образов этнических меньшинств Беларуси в этнографической литературе XIX века. В статье автор показывает, как представление об этнических меньшинствах, а среди таковых автор рассматривает евреев, латышей, русских старообрядцев, татар, цыган, со страниц трудов офицеров Генерального штаба Российской империи (в них они зачастую рассматривались в качестве ненадежных элементов) перетекают в необходимый элемент этнографических и исторических исследований. Автор утверждает, что этнические меньшинства – «свои инородцы» – прекрасно подходили в качестве объекта исследования белорусской этнографии в XIX в., которая стремилась доказать существование отдельного белорусского этноса и самостоятельность белорусского языка.

В статье Н.И. Храпунова «Чужаки в чужом краю: путешествующие иностранцы в Крыму и Беларуси (конец XVIII – начало XIX в.)» рассматриваются некоторые параллели между описаниями Белоруссии и Крыма в записках иностранных путешественников. Сопоставление образов очень не похожих регионов позволяет выявить свойственные путевым запискам стереотипы и шаблоны, определить интересы путешественников и использованные ими механизмы осмысления и описания других культур. Автор отмечает, что специфика жанра приводила к экзотизации объектов наблюдения и описанию «других» как оппозиции собственной культуре. Отсюда и сходство обсуждаемых тем – дорог и гостиниц, этнических особенностей местного населения и истории увиденных краёв. Многие субъективные трудности продиктованы столкновением с незнакомой культурной средой. Более низкий уровень экономического и социального развития окраин Российской империи способствовал формированию тенденциозных и даже расистских суждений авторов путевых записок.

Раздел «Идентичности и культура элит и населения в Восточной Европе» открывает статья С.О. Шидловского «Семейное воспитание и формирование исторического сознания в семьях дворян-помещиков Беларуси (конец XVIII – начало XX в.)». Автор рассматривает традиции мемориализации прошлого в культуре дворянства Беларуси в конце XVIII – начале XX в., показывает разнообразные средства сохранения и трансляции семейных традиций в среде белорусского привилегированного сословия. В частности, С.О. Шидловский описывает способы мемориализации мест упокоения предков и их роль в формировании исторического сознания молодежи. В конце автор делает вывод о наличии специфичной образовательной и социализирующей среды поместья, в которой происходил процесс воссоздания и потребления культуры дворянского помещичьего сословия.

Продолжает раздел статья П.В. Шевкуна «Формирование модерной религиозности: социокультурные аспекты проповеди в белорусско-литовских православных епархиях (конец XVIII – начало XX вв.)» В работе на примере православной церковной проповеди белорусско-литовских епархий в конце XVIII – начале XX вв. показан процесс формирования модерной религиозности. Дана социально-конфессиональная характеристика региона. Автором раскрыты способы адаптации православной церкви к процессам трансформации социальной системы Российской империи с учётом региональных белорусских особенностей. Так, П.В. Шевкун выделил роль проповеди как важнейшего способа такой адаптации и отметил её преимущества, указал пределы возможностей проповеди в рассматриваемую эпоху. Автором сделан вывод о значении проповеди в формировании модерной религиозности.

С.И. Бусько в своей статье рассматривает становление дореволюционного любительского спорта и физической культуры на территории Беларуси в контексте общероссийского и общеевропейского процесса формирования культуры отдыха. Яхт-клубы, крокет и лаун-теннис были элитными видами развлечений, в свою очередь, их доступность и масштабы позволяют оценить процессы становления нового буржуазного общества, распространения меценатства, формирования городской культуры досуга. Автор отмечает эволюцию данных видов спорта в белорусских губерниях, прошедшую путь от вида аристократических забав к массовым занятиям с вовлечением в них различных слоев городского населения.

Раздел «Капиталистическая модернизация: белорусские земли в экономическом организме империи» открывает статья Л.Н. Семеновой «Капиталистическая модернизация городов Беларуси в XIX – начале XX вв.». Автор отмечает, что капиталистическая модернизация в странах ядра мировой капиталистической системы наиболее интенсивно разворачивалась в городах, ставших по воле производственного капитала центрами промышленности. Менее радикальная и более медленная вторичная модернизация затронула и белорусские земли Российской империи, оказавшиеся за пределами центра мировой капиталистической системы. Здесь капиталистическая промышленность первоначально развивалась вне городов. Малочисленные, редкие, находившиеся на большом расстоянии друг от друга города, преимущественно ремесленные, открываемые железнодорожными магистралями для предпринимательской активности с большим трудом становились «центрами напряжения» капиталистической индустриальной трансформации. В этом и заключалась особенность капиталистической модернизации белорусских земель.

А.В. Бурачонок в своей статье анализирует основные факторы эволюции институциональной среды экономической деятельности в белорусских городах и местечках. Среди них он отмечает такие, как: условия доступа на рынок и лицензирование в основных видах экономической деятельности; земельные отношения; формы организации предпринимательской деятельности и т. д., а также выявляет основные направления развития предпринимательства в городской местности Беларуси во второй половине XIX – начале XX в. Автор в динамике показывает количественные и качественные изменения в области промышленности и торговли, определяет место ассоциированного капитала в развитии деловой активности на территории Беларуси. Интересные сведения автор приводит об участии иностранных подданных и компаний в развитии предпринимательства в Беларуси во второй половине XIX – начале XX в.

Завершает раздел статья А.В. Ерошевича, в которой автор анализирует место и роль белорусских губерний в формировании доходной части государственного бюджета Российской империи в 1770–1860 гг. Исследование основано на использовании автором широкого комплекса опубликованных статистических материалов и неопубликованных архивных документов. В работе сделана попытка определения места белорусских земель в системе общероссийских государственных доходов, раскрыто соотношение между общегосударственным и белорусским региональным бюджетами, показана динамика изменений размеров денежных поступлений, оценен вклад белорусских губерний в общеимперскую государственную казну.

Раздел «Государственные институты и социальная жизнь на белорусских землях: повседневность и конфликты» начинается со статьи А.А. Киселева, в которой автор анализирует особенности комплектования городских полицейских команд в белорусских губерниях в XIX в. Автор отметил, что в первой трети XIX в. основным источником комплектования полицейских нижних чинов городских полиций в белорусских губерниях были местные городские жители, вольнонаемные и отставные нижние чины русской армии. После восстания 1831 г. тенденция сохранилась, несмотря на требование комплектовать полицейские команды нижними чинами Отдельного Корпуса внутренней стражи. В период с 1853 по 1868 г. комплектование полицейских команд осуществлялось путем перевода из военных подразделений, однако состояние личного состава было неудовлетворительным, поэтому в дальнейшем комплектование полиции начинает переводиться на вольный найм. А.А. Киселев отмечает, что после расформирования Корпуса внутренней стражи комплектование полицейских команд в белорусском регионе осуществлялось преимущественно из числа местных уроженцев, которые переводились из резервных батальонов, при этом при комплектовании вольным наймом ограничений для местных уроженцев в белорусских губерниях не применялось.

В статье С.В. Меньчени «Культура потребления алкогольных напитков и восприятие идеи трезвости в белорусских губерниях в условиях “винной” монополии и “принудительной трезвости” (1897–1917)» анализируются последствия распространения на территории белорусских губерний государственной «винной» монополии, которая повлекла за собой коренные изменения в системе продажи и, соответственно, потребления водки. Автор отмечает, что данные изменения привели к распространению уличного пьянства, а также создания системы притонов, осуществлявших нелегальную продажу алкоголя или предоставлявших возможность его распития. Вместе с тем уровень потребления алкоголя на территории белорусских губерний был ниже, чем в среднем по империи. Что касается сельской местности, то употребление алкоголя здесь носило «ритуальный» характер и было связано с коммуникативными практиками, народными праздниками и обрядностью. Автор отмечает, что такой подход не содействовал распространению идеи полного отказа от алкогольных напитков, что отразилось на незначительном числе участников официальных обществ трезвости в Беларуси.

В статье Т.В. Воронин «“Цемнякі”, “брухарэзы” и “наша паліцыя” – правонарушения на страницах газеты “Наша Нива” (1906–1915 гг.)» автор на основе контент-анализа содержания газеты анализирует материалы, в которых отражаются криминальные события и проблема осознания причин правонарушений на территории Беларуси. В «Нашей Ниве» широко рассматривались такие вопросы, как нелегальная эмиграция, противоправные действия полиции, проституция, убийства новорожденных, уход и воспитание детей. Отдельно в газете выделялась проблема сельской преступности, характерной для традиционного крестьянского общества. Автор отмечает, что широкое распространение правонарушений было обусловлено целым рядом социально-экономических, культурных, национальных и других причин, таких как пьянство, так называемая «темнота народа», негативное влияние города на деревню и т. д. Автор отмечает, что свои задачи «Наша Нива» видела в культурно-просветительской и воспитательной деятельности по борьбе с правонарушениями.

Раздел «Военный фактор в истории западного региона Российской империи: Первая мировая война» открывает статья И.Р. Чикаловой «События Первой мировой войны на территории белорусских губерний в свете публикаций военного и межвоенного времени», в которой автор показывает, что первые публикации, в которых затрагивались события Первой мировой войны на территории Беларуси, появились уже в ходе военных событий, и что важнейшим этапом в ее научном осмыслении стали межвоенные годы. В массиве литературы этого периода нашлось место и для Беларуси, хотя и недостаточное на фоне тех разрушительных последствий, которые принесла ей война.

В статье А.Б. Арлукевича раскрывается процесс формирования устойчивого контингента вооруженных сил Российской империи на территории белорусских губерний в 1880–1914 гг. Армейские части дислоцировались с учетом возможного военного конфликта на западных границах империи, в первую очередь, в рамках противостояния с австро-германским блоком, отношения с которым обострились в преддверии Первой мировой войны. В исследовании пределены состав и общая численность соединений российской армии в Беларуси. Автор установил наиболее значимые факторы, определившие схему дислокации и точки сосредоточения воинских частей и подразделений в границах белорусских губерний.

Процесс проведения мобилизации на территории белорусских губерний и отношение к ней местного населения в годы Первой мировой войны рассматривается в статье «Мобилизационные мероприятия и отношение к ним населения белорусских губерний в годы Первой мировой войны» В.М. Хаданёнка. Автор анализирует нормативно-правовую базу и причины её игнорирования при проведении мобилизации, рассматривает вопросы, связанные с приёмом на воинскую службу добровольцев. Отдельное внимание автор уделяет «кадровому голоду» в разных сферах государственного управления и социально-экономического организма, а также тем категориям населения, которые получили отсрочку от призыва, обозначает проблемы, которые возникли перед руководством мобилизационных пунктов.

В своей статье О.В. Волкова анализирует два основных направления привлечения немецкими оккупационными властями гражданского населения Беларуси к принудительному труду: это вывоз населения для работы в Германию и использование трудовых ресурсов на местах. Автор отмечает, что на оккупированных территориях, в частности, в зоне Обер-Ост, считалось экономически целесообразным использование труда гражданского населения на месте, на военных объектах, в сельском хозяйстве, лесозаготовках, особенно в Беловежской пуще, и на благоустройстве городов. В рассматриваемый период (с начала оккупации в октябре 1915 г. и по февраль 1918 г.) вербовка для отправки на работу в Германию не получила широкого распространения, но в 1916–1917 гг. на оккупированных территориях создавались гражданские рабочие батальоны из местного мужского населения, в отношении их регулировались условия проживания, питания, заработной платы. Тем не менее, привлечение населения оккупированных территорий к принудительным работам вело к значительному ухудшению его положения.

Культурно-образовательную активность национальных общностей Беларуси в годы Первой мировой войны рассматривает О.П. Дмитриева. Автор отмечает, что осуществлялась она в крайне сложных условиях и демонстрирует особенности культурной жизни многонационального населения Беларуси как в неоккупированном регионе, так и в зоне действия оккупационного режима.

В статье С.И. Никоновой «Русская армия в зеркале событий Великой российской революции 1917 года» показана сложная и противоречивая обстановка в частях действующей армии в революционном 1917 г. Использованный автором круг источников позволяет составить представление об эволюции революционных настроений в действующей армии на материалах дивизий Юго-Западного фронта. Автор привлекает внимание к процессам трансформации характера личностных отношений между командным составом и нижними чинами в 1917 г. В главе показано, что в условиях Великой русской революции трансформируется сознание не только солдат, но и офицерского корпуса, революционизирующегося под влиянием событий, а также пропагандистской работы радикальных партий. Эти процессы существенно влияли на ситуацию на российско-германском фронте.

Основной целью данного сборника является анализ особенностей исторической динамики «белорусского XIX века» (по аналогии с представлением специфики «русского XIX века» в сборнике, вышедшем в 2013 г. по итогам конференции «Наш XIX век»[6]). Безусловно, этот сложный временной период не рассматривается в белорусской историографии как «золотой век» или «наш век», однако процессы модернизации всех сфер деятельности в регионе имели результатом появление новой субъектности на западной окраине империи.

Ирина Ромуальдовна Чикалова, Сергей Фадеевич Шимукович

Истории Беларуси и Восточной Европы в нарративах эпохи «долгого XIX века»: источники и историография

Публикации российских исторических журналов второй половины XIX – начала XX века как источники по белорусской истории

А.С. Хотеев

Российская историческая периодика второй половины XIX – начала XX в. представляет собой огромный комплекс публикаций различных жанров и видов, который в полной мере еще не освоен исследователями. На страницах исторических журналов сообщалось о результатах работы академических ученых, архивистов, археографов, краеведов и публицистов. Тут же печатались письма читателей, критические заметки, велась научная полемика. В периодике, как в фокусе, собиралась самая актуальная информация о текущем состоянии исторической науки. Региональная история среди общероссийской проблематики представлена в этих изданиях фрагментарно, но при этом очень разнопланово в виде публикаций документальных и нарративных источников, а также источников историографических. Заметная часть журнальных статей региональной направленности касается белорусской этнографии, краеведения, освещения событий общественно-политической и конфессиональной истории белорусско-литовских губерний. Изучение всех этих материалов имеет актуальное значение для расширения Источниковой базы отечественной истории. Оно также помогает уяснить тот историографический контекст, в условиях которого становилось и развивалось белорусоведение в России. И наконец, рассмотрение журнальных публикаций по белорусской проблематике дает возможность представить, в каком виде и в каком объеме знакомились читатели столичных российских журналов с белорусской историей и культурой.

На первом месте по степени популярности у читателей среди изданий российской исторической периодики находились историко-литературные журналы. Их отличительной чертой было печатание не только материалов по военной, гражданской или церковной истории, но также истории русской литературы. Это сочетание истории и литературы отражалось в подписи под названием на их титульной странице. Большинство таких журналов выходило в Санкт-Петербурге и Москве. Во второй половине XIX – начале XX в. их число доходило до 17, а период существования отдельных изданий длился от нескольких месяцев, до нескольких десятилетий[7]. Материалы, посвященные белорусской тематике, представлены в столичных историко-литературных журналах в разной мере. Если исключить такое издание как «Киевская старина» (журнал выходил не в столице Российской империи, а в одном из ее регионов), то публикации белорусской направленности обнаруживаются на страницах следующих столичных журналов: «Русский архив», «Русская старина», «Древняя и Новая Россия», «Исторический вестник», «Вестник всемирной истории», «Всемирный вестник», «Былое», «Минувшие годы», «Голос минувшего», «Светоч», «Историческая летопись» и «Наша старина». В этих изданиях находится более 450 публикаций, касающихся белорусской проблематики.

Необходимо сделать оговорку о критериях отбора публикаций. Речь идет о материалах, которые полностью или частично посвящены историческим событиям, происходившим на территории белорусско-литовских губерний, или, по терминологии того времени, в «Белоруссии и Литве», «Западной России», «Северо-Западном крае». Обозначенный регион географически шире современных границ Республики Беларусь, поскольку земли Литовской и Гродненской губерний значительно простирались на запад. Вильно справедливо может считаться культурной столицей всех белорусско-литовских губерний в изучаемый период. Кроме событий на отмеченной территории интерес историка привлекают также судьбы людей, здесь родившихся, но затем по разным причинам выехавших и получивших известность за ее пределами.

К настоящему времени в исторической литературе подготовлена значительная теоретическая база для изучения различных аспектов российской журнальной периодики. Разработана классификация исторических журналов, определено их функциональное назначение, рассмотрены биографии редакторов ведущих изданий и их взгляды, обращено внимание на фактор цензуры, изучены публикации отдельных журналов, преимущественно, по революционной проблематике[8]. Вместе с тем нужно констатировать наличие целого ряда лакун. Малоизученными остаются некоторые периодические издания, например, «Древняя и Новая Россия», «Всемирный вестник». Исследования региональной тематики представлены частично – Украина, Сибирь, Мордовия, в то время как в исторических журналах обозначаются такие регионы как Кавказ, Крым, балканские страны, центральная Россия, Польша, Прибалтика и Финляндия. Белорусская проблематика в исторической периодике известна исследователям преимущественно по публикациям документальных и нарративных источников по отдельным сюжетам. Практически неизученными остаются такие историографические источники как публицистические статьи. Выпадают из поля зрения исследователей некрологи, новостные сообщения, содержащие различные исторические справки, а также библиографические отзывы. Необходимо также отметить, что наряду с письменными источниками в журналах печатались визуальные источники (иллюстративные материалы): памятники историческим лицам, портреты, виды городов, бытовые рисунки, изображения церковных достопримечательностей, картины исторических событий, листовки, планы и карты.

Источниковедческое изучение материалов публицистики предполагает применение методологических процедур низшей и высшей критики. Первая направлена на определение степени аутентичности текста, то есть на установление авторства статей, их тематики и жанровых особенностей, на рассмотрение различных факторов, определяющих публикацию, (издательская программа, цензура), на сравнение оригинала и изданного текста с целью выяснения археографических особенностей печати. Многие статьи выходили без подписи или содержали только инициалы и сокращенные варианты фамилий (криптонимы). При установлении авторства напечатанных материалов кроме отрывочных архивных сведений помогают изданные росписи содержания журналов, снабженные указателями, где иногда раскрываются авторские подписи[9], а также подстрочные редакторские примечания и пояснения. На этапе высшей критики предполагается выяснение достоверности источника: определение статуса его автора (участник событий, свидетель, современник, позднейший историк), степени уникальности сообщаемых сведений, их географических и хронологических рамок, а затем – сравнительный анализ содержания, выявление дополнений, противоречий, полемики. Применение таких методологических процедур, в конечном счете, помогает определению источниковедческого потенциала выявленных публикаций, или их историческую ценность.

Главным лицом, от которого зависела публикация, являлся редактор журнала. Именно он определял направленность и тематику номеров, подбирал соответствующие материалы для печати, договаривался с авторами статей, заключал соглашения на типографские услуги, нанимал и увольнял сотрудников, организовывал распространение, выплачивал гонорары за статьи, вел корреспонденцию и делопроизводство, отвечал за содержание перед цензурным ведомством, а перед подписчиками – за своевременный выход каждого номера. В связи с этим возникает вопрос о личных связях того или иного редактора с белорусско-литовскими губерниями и о его возможной заинтересованности в публикациях по белорусской («западнорусской») истории.

В частности, редактор журнала «Русская старина» М.И. Семевский (1837–1892) был уроженецем Псковской губернии. Его отец служил экономом в Полоцком кадетском корпусе, а мать была полькой из семьи минских помещиков. М.И. Семевский закончил Полоцкий кадетский корпус с похвальной грамотой за отличную успеваемость и поощрением в виде «Истории государства российского» Н.М. Карамзина[10]. Несмотря на последующую службу и проживание в Петербурге, М.И. Семевский сохранил живой интерес к истории Северо-Западного края, регулярно публикуя о нем материалы в «Русской старине». Редакторами этого журнала некоторое время побывали также историк Н.К. Шильдер (1842–1902), сын военного инженера из Витебской губернии изобретателя К.А. Шильдера, и Н.Ф. Дубровин (1837–1904), выпускник Полоцкого кадетского корпуса. Связи этих редакторов с белорусскими землями не в последнюю очередь обусловили появление материалов по белорусской истории в «Русской старине» (137 публикаций). Однако не во всех случаях биографические факты оказывали влияние на издательские интересы редактора. Так, редактор-издатель историко-беллетристического журнала «Наша старина», выходившего в Петербурге в 1914–1917 гг., Н.Н. Сергиевский (1875–1955) был сыном попечителя Виленского учебного округа Н.А. Сергиевского, родился в Вильно и закончил здесь 1-ю гимназию, работал в губернских учреждениях Витебска. Несмотря на такие связи с Северо-Западным краем в своей редакторской деятельности к белорусской тематике Н.Н. Сергиевский не обращался.

Больше всего публикаций по белорусской истории было напечатано в «Древней и Новой России» и «Историческом вестнике» (40 и 185 соответственно), редактором которых был С.Н. Шубинский (1834–1913), московский уроженец, потомственный военный. Однако такое количество различных статей обусловливается не специальным интересом редактора, а вообще большим объемом и количеством публикаций «Исторического вестника» в сравнении с другими историческими журналами. С.Н. Шубинский умел построить работу с авторами (в том числе с начинающими литераторами-студентами), выплачивая им гонорары так, что они сами старались о поиске и присылке подходящих материалов.

Изучение журнальных материалов и переписки редакторов с авторами приводит к выводу, что большая часть публикаций по белорусской тематике была подготовлена либо уроженцами Северо-Западного края, либо выходцами из разных областей России, связанных с белорусско-литовскими губерниями своей служебной деятельностью. Различные дневниковые записи, мемуары и письма таких лиц передавались в редакции журналов их родственниками, наследниками или знакомыми. Местные краеведы, архивисты и литераторы тоже присылали свои статьи и заметки в популярные петербургские и московские журналы. Таким образом вокруг нескольких историко-периодических изданий сформировались два круга авторов: столичный и провинциальный.

Среди них выделяются несколько человек, на которых мало внимания обращалось в историографии. В первую очередь, следует назвать П.А. Гильтебрандта (1840–1905), выпускника Московского университета. В 1865–1871 гг. он устроился помощником архивариуса Центрального архива древних актовых книг в Вильно, где активно участвовал в деятельности различных просветительских учреждений, краеведческих экспедициях и писал статьи для местных изданий. После переезда в Петербург П.А. Гильтебрандт сотрудничал в «Русской старине» и «Древней и Новой России», подготовив в общей сложности 31 публикацию по церковной истории и краеведению (издание источников, новостные сообщения, критико-библиографические заметки).

Многолетним сотрудником С.Н. Шубинского был М.И. Городецкий (1844–1893), уроженец Орловской губернии, занимавший различные чиновничьи должности по крестьянским делам в польских губерниях. Он основательно изучил этнографические особенности Северо-Западного края, что позволило ему подготовить четыре статьи и 10 критико-библиографических отзывов для «Исторического вестника». В публицистике М.И. Городецкий показал себя сторонником деполонизации и усиления русского культурного влияния в белорусско-литовских губерниях.

Из числа провинциальных авторов по количеству публикаций по белорусской тематике в столичных журналах на первом месте стоит виленский архивист и библиограф А.И. Миловидов (1864–1935). Ему принадлежат, по меньшей мере, 11 статей в «Русском архиве», «Русской старине», «Историческом вестнике» и «Вестнике всемирной истории» (некоторые его материалы издавались без подписи и не поддаются точному определению). В публикациях А.И. Миловидова на первый план выступает полемическая направленность против влияния польской культуры и католической церкви.

Активно сотрудничал в исторических журналах военный юрист, литератор и коллекционер А.В. Жиркевич (1857–1927), внук витебского губернатора И.С. Жиркевича, уроженец г. Люцин Витебской губ. (совр. Лудза, Латвия), напечатавший восемь своих материалов в «Русской старине» и «Историческом вестнике», представляющих собой воспоминания об известных военных, церковных и культурных деятелей Северо-Западного края.

Из числа всех известных авторов исторических журналов, обращавшихся к белорусской тематике, 100 человек родились, получили образование или находились на разных должностях в белорусско-литовских губерниях. Им принадлежит 211 статей (47 %). Авторы 70 публикаций не определены (15 %). Остальные материалы установленного авторства (174) составляют 38 % от общего числа публикаций (455). Отсюда можно сделать вывод о значительном участии в российской журнальной периодике мемуаристов, историков и литераторов, связанных с белорусско-литовскими губерниями своим происхождением или служебной деятельностью[11].

Что касается фактора цензуры, то из 12 обозначенных историко-литературных журналов три («Всемирный вестник», «Былое», «Минувшие годы») были закрыты по причине нарушений цензурного законодательства. Редакторы остальных девяти журналов последовательно придерживались правил, их номера выходили без существенных затруднений. Вопросы цензоров вызывали, главным образом, материалы, где речь шла о членах императорской фамилии, особенно о дворцовых переворотах. Вырезкам подвергались преимущественно критические суждения авторов-мемуаристов. Общее же содержание публикаций не было направлено на порицание государственных устоев, почему большая часть журналов (за исключением трех) выходила относительно беспрепятственно. Публикации по белорусской истории и культуре ни в одном журнале также не вызвали принципиальных вопросов в цензурном отношении.

В белорусских губерниях подписка на историко-литературные журналы не была высока и оставалась ниже среднего по России. Если для «Русской старины» в лучшие годы ее распространения она редко превышала 200 человек при тираже в 6500 экз., то для «Исторического вестника» с учетом превосходства его тиража она, предположительно, колебалась в белорусских губерниях от 200 до 500 подписчиков. Данные о подписке «Русского архива» позволяют сделать вывод о том, что читателями исторических журналов были чиновники, учителя и священнослужители. Подписывались также учебные заведения и публичные библиотеки из белорусских губерний.

Историко-литературные журналы в своем развитии во второй половине XIX – начале XX в. совершили переход от справочно-архивного издания («Русский архив», «Русская старина») к историко-популярному («Исторический вестник» «Историческая летопись», «Наша старина» и др.). Их издание было частной инициативой историков, литераторов и публицистов, появившейся под влиянием социальных перемен в эпоху Великих реформ. Редакторы стремились сделать свои издания общественно-значимыми, публикации популярными и актуальными, а журналы окупаемыми. При этом им приходилось выбирать между серьезностью материалов, рассчитанных на вдумчивое чтение, и занимательностью статей, служащих досужему проведению времени. Просветительская цель, которую ставили перед собой издатели, требовала первого, а расширение читательской аудитории – второго. Редакции по-разному решали эту проблему. «Русский архив», «Русская старина», «Древняя и Новая Россия» не стали размещать на своих страницах беллетристику, сохраняя «ученый» статус журналов. Это сказалось на их популярности и, соответственно, на тираже и доходности. Такие журналы имели невысокую подписку, но ценились правительством (получали негласные дотации), специалистами-историками и литераторами. Навстречу общественным дискуссиям 1905–1907 гг. с «прогрессивными идеями» пошли издатели «Всемирного вестника», «Былого», «Минувших лет», принявшие на себя роль экспертов в истории и политике. Это обусловило читательский спрос и рост их тиража. Оптимального соотношения научных и популярных статей, тематического охвата, доступности изложения и профессионализма достиг «Исторический вестник». Журнал приносил регулярный доход, пользовался постоянным успехом у читающей публики, что подтверждается стабильным ростом его тиража. По этому показателю он превзошел «Русский архив» в 1914 г. в 10 раз, а «Русскую старину» в 3 раза.

Необходимо также заметить, что объем публикаций по региональной истории в том или ином журнале напрямую зависел от числа подписчиков в данном регионе. Поскольку количество читателей из белорусских губерний было невелико, то и общее число статей по белорусской истории в столичных журналах также было невелико. Редакции ориентировались преимущественно на вкусы столичной аудитории.

Издание в журналах исторических источников всех видов проходило в несколько этапов. На первом исследователь (корреспондент или сам редактор) обнаруживал интересный материал в каком-либо собрании. Затем делалась его копия (при необходимости и перевод), иногда под расписку в редакцию доставлялся и сам оригинал. На втором этапе редактор принимал решение о публикации предложенного материала и сдавал в набор. Затем им просматривались корректуры, на листах делались карандашные купюры и исправления (редакторская цензура). На третьем этапе исправленная корректура сдавалась в печать, сигнальные экземпляры доставлялись в цензурное ведомство, цензор принимал решение о допуске к рассылке в течение 2–3 дней. На каждом этапе могли производиться различные изменения текста, что сказывалось на аутентичности публикации. Поэтому рассмотрение этапов допечатной подготовки в каждом конкретном случае зависит от наличия оригинала, переписки автора и редактора, журнальной корректуры. Изучение этих материалов осложняется неполной сохранностью и запутанностью судьбы частных архивов дореволюционной России, испытавших на себе пренебрежение со стороны владельцев, дробление между организациями и уничтожение временем.

Документальные источники печатались в исторических журналах с текстуальной точностью. Было издано 209 документов, из которых более половины появились в печати впервые. Белорусская тематика представлена, главным образом, изданиями материалов делопроизводства. Насчитывается 26 публикаций различных отчетов, докладов, рапортов, приказов и рескриптов. В меньшей степени печатались указы и манифесты, дипломатическая переписка, документы полицейского расследования и надзора, материалы актового характера. Тематически по числу публикаций на первом месте стоит освещение деятельности М.Н. Муравьева и восстание 1863–1864 гг., затем следуют сюжеты церковной истории. По количеству изданных документов (90 номеров) большего всего представлены разделы Речи Посполитой. Из них наибольшую ценность для историка представляет опубликованная впервые в «Русском архиве» дипломатическая переписка министра юстиции В.Н. Панина[12]. Вероятно, эти материалы достались ему в наследство от двоюродного деда Н.В. Панина (1718–1783), заведовавшего делами иностранной коллегии при императрице Екатерине II. Изданы депеши, инструкции, проекты дипломатических соглашений, сеймовые документы с польской стороны, образцы политической сатиры («Символ веры», «Десять заповедей»), письма короля Августа Понятовского к европейским дворам (всего 37 документов). В издании прослеживается тенденция уделить больше внимания аргументации разделов с российской стороны. При издании не вполне соблюдены археографические правила: некоторые бумаги напечатаны только в переводе без подлинников, иногда пропущены даты, не обозначены черновики, копии, выписки.

Особенностью историко-литературных журналов было издание большого числа мемуарных источников. Отдел «воспоминаний», по признанию М.И. Семевского, есть самый главный в «Русской старине», поскольку записки и мемуары широко и глубоко захватывают народную жизнь, вводят читателя в бытовую сферу, приближают к самой сути событий[13]. Популярность такого рода материалов у авторов и читателей была очень велика: различные корреспонденты стремились опубликовать воспоминания своих родственников, так что редакторы на годы были обеспечены статьями. В отличие от публикации документальных и эпистолярных источников при печатании мемуаров заметно сказывалась редакторская цензура. Редакторы вырезали части текста с маловажными личными подробностями, резкими оценками политики или поступков государственных деятелей.

Примером такой редакторской цензуры являются «Записки» графа М.Н. Муравьева – важный источник по истории польского восстания 1863–1864 гг. Оригинальный текст писался под диктовку помощником бывшего генерал-губернатора А.Н. Мосоловым в начале 1866 г. и затем разошелся в списках. С экземпляра, хранившегося у С.Н. Муравьева (родного брата графа), для редактора «Русской старины» был изготовлен список, с которого в 1882–1883 гг. и была выполнена публикация «Записок» в журнале [14]. В 1874 г. с редакторского списка (т. е. еще до публикации) была снята точная копия и отослана для просмотра члену Государственного совета А.В. Головнину. Копия с пометками А.В. Головнина сохранилась, и сличение ее с текстом «Русской старины» показывает, что редактор при издании частично руководствовался цензурными замечаниями этого сановника[15]. Всего насчитывается около 40 замечаний, половина которых была учтена М.И. Семевским с обозначением купюр и без них. Редактор опустил наиболее резкие высказывания М.Н. Муравьева в адрес наместника Царства Польского великого князя Константина Николаевича, министра П.А. Валуева, губернаторов В.И. Назимова и А.Л. Потапова. По свидетельству В.И. Семевского (родного брата М.И. Семевского), исключения при печатании «Записок» были сделаны редакцией, поскольку великий князь Константин Николаевич был еще жив[16]. Замечания А.В. Головнина сами по себе представляют значительный интерес для характеристики М.Н. Муравьева, однако современное переиздание «Записок» по подлиннику сделано без их учета[17].

В воспоминаниях мировых посредников: И.Н. Захарьина (Могилевская губерния), Н.К. Полевого (Минская губерния) и С.Т. Славутинского (Гродненская губерния) на фоне случившегося восстания поднимается проблема проведения в 1861–1863 гг. крестьянской реформы[18]. Здесь обращено внимание на то, что обезземеливание крестьян, которое накануне проводили помещики, усиливало социальное напряжение: заключая в свою пользу уставные грамоты, замедляя и запутывая ведение дел, они провоцировали ропот крестьян и направляли его затем против правительства[19]. Многочисленные злоупотребления местных мировых посредников послужили причиной их отставки и замены посредниками из других российских губерний[20]. Эти действия администрации М.Н. Муравьева привлекли крестьян на правительственную сторону во время подавления восстания. «Народным благодетелем» считал Виленского генерал-губернатора выходец из простонародья витеблянин М. Шамшура[21]. Действительно, крестьяне не верили призывам и обещаниям комиссаров Народного Жонда и в своей массе не поддерживали повстанцев. «Мужики были против бунтовавших панов. Никакие обещания воли и земли не подкупали их», – заметил сторонник восставших С.С. Окрейц[22]. «В Белоруссии – он [народ] против нас», – говорил доктор, примкнувший к восстанию в Могилевской губернии[23]. То же говорили другие мемуаристы, в том числе из самих повстанцев[24].

В историко-литературных журналах было опубликовано значительное число мемуарных источников (82 публикации), имеющих отношение к белорусской проблематике. Из них большая часть издана в «Русской старине» и «Историческом вестнике». Большая часть мемуаров посвящена деятельности М.Н. Муравьева и польскому восстанию 1863–1864 гг. (32 публикации), на этом фоне развиваются также сюжеты, связанные с административным управлением белорусских губерний и конфессиональной проблематикой. Военная тематика представлена воспоминаниями об Отечественной войне 1812 г. Другие публикации касаются различных аспектов культурной жизни и краеведения. Их большинство было сделано с оригиналов или по рукописным копиям впервые.

К историографическим источникам в журналах могут быть отнесены научно-популярные и публицистические статьи исторического содержания, справочно-информационные сообщения и некрологи, а также критико-библиографические отзывы (рецензии). Здесь уместно привести несколько примеров.

Научно-популярная статья русского этнографа С.В. Максимова (1831–1901) «Обитель и житель» была напечатана в «Древней и Новой России»[25]. Она представляет собой обобщение авторских этнографических исследований в белорусских губерниях, выполненных по поручению Русского географического общества в 1867–1868 гг. С.В. Максимов был к этому времени уже опытным этнографом, в течение десяти лет объездившим с экспедициями северо-восток России. Теперь его задачей было этнографическое изучение белорусов и определение границ их проживания. В своих исследованиях автор опирался на непосредственные наблюдения, опросы, народные предания, песни и поговорки, а также на изучение различных рукописных собраний, в частности, церковных летописей бывшей иезуитской академии в Полоцке. Автор уделил особенное внимание анализу гидронимии и топонимики, описанию крестьянского быта, белорусской хаты и одежды простых людей. В своих рассуждениях он показал себя последователем мифологической школы в фольклористике. Изучение речных названий привело автора к подтверждению той мысли, что расселение славян в Верхнем Поднепровье шло с севера на юг, почему левые притоки по ходу движения назывались от слова «шуия», а правые – «десныя» (если бы следование было по течению от истоков к устью, то обозначение было бы наоборот). В топонимике автор верно отметил наличие «древесных» наименований (Берестье, Береза, Сосенка и др.), названий от расчищенного для пахоты участка («ляда», «буда»), железной руды (Орша), речных излучин (Крупки, Слуцк), хозяйственных занятий (Ковали, Пугачи, Чашники). Исследователь использовал в своем тексте название «Белоруссия» для обозначения страны, «белоруссы», «белорусское племя» – для обозначения народности, возводя ее начало к древним кривичам. Автор отмечал, что самоназвание «белоруссы» не привычно для местных жителей, по его мнению, они «чужды намерения обособляться, казаться племенной особенностью и национальной исключительностью, хотя бы даже по приемам и убеждениям малороссов, казаков всех наименований, сибиряков и т. д.»[26]. Однако для русских соседей из Смоленской и Псковской губерний Белорусский край, по свидетельству С.В. Максимова, был «Литвой» и даже «Польшей». В то же время белорусы в своих поговорках отделяли себя от «москалей», что объясняется автором исторической разобщенностью политической жизни славянских народностей. Языковые особенности автор отмечает очень кратко – «аканье» и «дзеканье». В быту белоруса этнограф зафиксировал много архаичных черт: курные избы, устаревшая упряжь, древние суеверия. С.В. Максимов положительно характеризует такие психологические черты белорусов как терпение и трудолюбие («умирать собираешься, а хлеб сей»), но также отмечал их пассивность, неопрятность, забитость. Автор склонен искать этому объяснение в природных условиях (зажатость среди лесов, болот), а не в социально-экономических последствия тяжелого крепостного права. При обсуждении доклада С.В. Максимова на заседании Русского географического общества это убеждение автора подверглось справедливой критике проф. М.О. Кояловича. Статья в «Древней и Новой России» дополнена четырьмя живописными и бытовыми иллюстрациями русских художников Н.А. Гоголинского и М.О. Микешина. Публикация С.В. Максимова была одной из первых работ по топонимике белорусских земель, в которой на основе лингвистических данных была предпринята попытка определить ареалы расселения славян и балтов («литовцев»). Она не осталась незамеченной исследователями, на отдельные выводы и наблюдения автора ссылались впоследствии историки П.В. Голубовский и И.П. Филевич, филолог Е.Ф. Карский. В недавнее время вышло переиздание статьи С.В. Максимова по тексту «Древней и Новой России»[27].

Из всей журнальной публицистики о событиях восстания 1863–1864 гг. наиболее содержательной является статья о волнениях учеников минской гимназии, написанная ее преподавателем В.Г. Краснянским (1863–1930) на основе гимназических протоколов и отчетов. Автор последовательно рассматривает дисциплинарные нарушения учеников и ответные меры инспекции и губернского начальства. Его симпатии всецело на стороне строгих мер М.Н. Муравьева: денежная порука и штрафные санкции к нарушителям, запрещение польских молитв и «реколлекций», замена польских преподавателей русскими. В итоге гимназия превратилась в «чисто русское учебное заведение с твердыми патриотическими убеждениями, сильное своим воспитательным влиянием»[28]. Привлеченные автором фактические данные сохраняют свою актуальность.

Всего в историко-литературных журналах вышли 119 публицистических и 3 научно-популярные статьи по белорусской тематике. На первом месте по количеству материалов стоит церковная проблематика: уния и православие, биографии церковных деятелей, история отдельных храмов и монастырей. Такие темы как восстание 1863–1864 гг., деятельность М.Н. Муравьева также привлекали внимание публицистов. Сложилась определенная историографическая традиция в трактовке действий российских администраторов. Она объясняла события в Белорусском крае борьбой русской и польской культуры.

В начале XX в. появляются материалы, посвященные революционному движению[29]. В этом отношении особенный интерес представляет статья одного из членов РСДРП В.П. Махновцева-Акимова о Первом съезде этой партии в Минске[30]. С началом Первой мировой войны в статьях военной тематики появилась тенденция воодушевить современников историческими примерами объединения славян против немецкого наступления.

Заметную часть информационных сообщений составляют объявления о деятельности научных, образовательных, просветительских обществ и учреждений. В периодике встречаются статьи о Муравьевском музее, Виленском центральном архиве с краткой историей их создания и характеристикой текущего состояния[31], а также о частных музейных собраниях виленского адвоката Т. Врублевского и инженера А.Р. Бродовского, информация о которых вообще очень скудная[32]. Имеются журнальные заметки о создании и программе просветительской деятельности управления Виленского учебного округа, Витебского статистического комитета, Общества изучения Белорусского края (Могилев), Западно-Русского общества (Петроград), Северо-Западного отдела Русского географического общества (Вильна)[33].

В новостных сообщениях фиксировались случаи вывоза книжных и архивных собраний, имеющих отношение к белорусской истории и культуре[34]. Статьи о юбилейных торжествах содержат исторические справки о чествуемых событиях. Наиболее подробные из них прилагаются к публикациям «Исторического вестника» о 500-летии Супрасльского монастыря, 300-летии Виленской Свято-Духовской церкви, 50-летии Полоцкого кадетского корпуса.

В исторических журналах публиковались некрологи, посвященные ученым, педагогам и деятелям культуры, среди которых были и те, кто был связан с белорусской землей. В них содержится уникальная информация о жизни и деятельности М.И. Городецкого, В.П. Кулина, П.А. Гильтебрандта, С.В. Шолковича и других ученых и педагогов, работавших над изучением белорусской истории, чьи полноценные биографии еще не написаны.

Критико-библиографический отдел, содержащий обзор новинок исторической литературы, был составной частью большинства историко-литературных журналов. Печатание книжных рецензий в исторической периодике было видом рекламы. Издатели, заинтересованные в распространении новых книг, рассылали их в редакции исторических журналов, те печатали перечни новых изданий на своих страницах. Однако краткого объявления с указанием названия и автора книги было явно не достаточно для ее успешного распространения по подписке. Так на обложках «Русской старины» и «Русского архива» появились небольшие библиографические заметки, представляющие собой обзор содержания той или иной книги. Особенное развитие библиографический отдел получил в «Историческом вестнике». В отзывах о научных сочинениях отмечались новизна исследования, распределение материала по главам, опора на источники и литературу предмета, стиль изложения. Авторы рецензий в интересах продажи характеризовали издание преимущественно с положительной стороны.

Представляют интерес отзывы на книги обобщающего характера. Издания такого рода содержали концептуальные положения, развитие которых прослеживается в российской историографии во многих исследованиях по частным предметам или отдельным периодам белорусской истории. Обозначая такие ключевые моменты, рецензенты популяризовали мысли, высказанные авторами рассматриваемых книг. В исторических журналах были опубликованы краткие отзывы на обобщающие труды проф. М.О. Кояловича, проф. М.В. Довнар-Запольского, преподавателя 1-й Виленской гимназии А.О. Турцевича и преподавателя Виленского реального училища П.Д. Брянцева. В развернутом виде написана положительная рецензия сотрудника «Исторического вестника» Н.С. Кутейникова на книгу «Белоруссия и Литва. Из исторических судеб Северо-Западного края», изданную П.Н. Батюшковым (СПб., 1890). Рецензент отметил важность этого издания, предназначенного для учителей народных школ и самой широкой читательской аудитории, а затем обозначил содержание глав и приложений[35]. Статья сопровождается иллюстрациями, взятыми из самого рецензируемого издания.

Н.С. Кутейников выделил несколько существенных черт из истории Белорусского и Литовского края, которые можно представить в общем виде следующим образом. Исторический период жизни западных земель Руси открывается крещением при князе Владимире и находит свое продолжение в летописные времена князя Всеслава и других полоцких князей. Вечевое устройство, язык и православная вера («русские начала») развиваются в этот период на древнерусской основе естественно и свободно. С укреплением Литовского княжества и присоединением к нему западных земель Руси происходит сближение двух народностей, при котором политическое доминирование литовских князей сочетается с культурным «обрусением» литовского государства. Общее течение «западнорусской» народной жизни не было нарушено. Однако Кревская уния и крещение Литвы по латинскому обряду стали началом внутреннего сближения с католической Польшей. Этот поворот привел к постепенной полонизации княжеской и боярской верхушки Великого княжества Литовского. Поскольку поляки скоро показали свою политическую цель в подчинении литовско-русского государства, литовские князья и магнаты, защищая свои права, долго отстаивали обособленность страны. Однако при этом усваиваются шляхетские порядки, постепенно ограничивается власть самих великих князей, закрепощается крестьянство, вводится чуждое Магдебургское право, усиливается католическая миссия («польско-католические начала»). Все это приводит к политическому слиянию Польши и Великого княжества Литовского в 1569 г. Чтобы внутренне скрепить это слияние, вводится церковная уния, которая приводит к обострению конфессиональной борьбы. Та, в свою очередь, переходит в сословную борьбу – казацкие восстания. Внешние войны и внутренние потрясения наряду с усиливающейся борьбой магнатских фамилий приводят к разложению Речи Посполитой и ее разделам. Однако белорусско-литовские губернии и под властью России остаются в сфере польского влияния, полонизация даже усиливается. Первым шагом к восстановлению «старых русских начал» стало упразднение унии в 1839 г., затем крестьянская реформа освободила белорусский народ от гнета помещиков-поляков, наконец, организационные меры М.Н. Муравьева привели к подавлению польского восстания и укреплению в крае российской власти и доминированию русской культуры. Жизнь в новых условиях вернулась в свое историческое русло.

Такое представление целиком укладывается в концепцию борьбы «польско-шляхетских» и «русских начал» М.О. Кояловича[36]. Контент-анализ показывает, что слово «борьба» в отзыве Н.С. Кутейникова встречается семь раз, со словом «православие» часто сочетаются «гнет» и «защита», с «западнорусским народом» – «самостоятельность», а с «Россией» – «воссоединение», «закрепление». Автор сам признает, что вышедшая книга полезна для соответствующих «политических выводов» и является наглядным «доказательством исторических народных прав России» [37]. При оценке этого издания сходные мысли высказывает и другой рецензент – академик А.Ф. Бычков[38]. Таким образом, по мнению обоих рецензентов, книга «Белоруссия и Литва», выпущенная при поддержке Министерства народного просвещения, имела концептуальный характер.

В рецензиях на этнографические труды конкретизировалось то общее положение, что изучение местного языка, быта и народных обычаев способствует лучшему пониманию истории края и идет навстречу современным нуждам его жителей. В периодике размещались библиографические отзывы на публикации белорусских и русских этнографов Н.Я. Никифоровского, А.К. Сержпутовского, П.В. Шейна, А.Н. Пыпина, А.Н. Харузина, археолога А. Киркора, начинающего историка М.В. Довнар-Запольского. Положительную оценку получали труды по белорусской этнографии польского исследователя М.А. Федеровского. С неоднократным одобрением встречались книги белорусского этнографа Е.Р. Романова и краеведа А.П. Сапунова[39].

В библиографических отзывах, как правило, для обозначения страны употреблялись слова «Белоруссия», «Белорусский край», для обозначения жителей – «белоруссы», «белорусское племя, народность» (часть русского народа наряду с великорусами и малорусами), для языка – «белорусское наречие» (реже – «язык»).

Изученные материалы позволяют обозначить как общие, так и частные тенденции опубликованных статей. К числу общих необходимо отнести концептуальную трактовку белорусской истории как национально-культурной и конфессиональной борьбы за «русскость» и православие против наступающего с запада «полонизма» и католичества. Такое понимание научных исследований своего времени популяризовали практически все рецензенты столичных историко-литературных журналов. Она прослеживается и в публицистических статьях авторов из белорусско-литовских губерний. В этом контексте в публицистике дается положительная оценка деятельности М.Н. Муравьева. Само обращение к освещению различных аспектов общественно-политической жизни белорусско-литовских губерний в журналах было связано с уяснением так называемого «польского вопроса». Многие события рассматриваются через призму конфессиональной истории, что объясняет значительное количество статей по церковной тематике. Уникальная информация встречается в некрологах и многочисленных биографических статьях.

Еще одной характерной чертой журнальных публикаций является интерес к этнографическим и краеведческим исследованиям. Белорусы наряду с малорусами и великорусами рассматривались большинством ученых и публицистов того времени как этническая группа внутри русского народа. В статьях неизменно высказывается поддержка деятельности местных историко-архивных учреждений, научно-просветительских обществ и усилий отдельных исследователей. С учетом всего этого можно говорить о необходимости более широкого привлечения современными исследователями публикаций по белорусской тематике в российских столичных историко-литературных журналах второй половины XIX – начала XX в. Большую услугу в указанном отношении оказало бы издание соответствующего указателя статей.

Отражение проблем Кревского договора и эволюции взаимоотношений Великого Княжества Литовского и Королевства Польского в 1385–1392 гг. в восточнославянских историографиях XIX – начала XX в.

Л.В. Николаева

Кревский договор, который в белорусской историографии чаще наз

ывают Кревской унией, заключенный 14 августа 1385 г. между Великим Княжеством Литовским (далее – ВКЛ) и Королевством Польским (далее – КП), является эпохальным событием как в истории Центрально– и Восточноевропейского региона в целом, так и истории тех государств, которые существуют сейчас на территории бывшего ВКЛ и КП: Беларуси, Литвы, Украины, Польши, частично – России, Молдавии, Латвии. Потому вполне понятен огромный объем литературы, посвященной данному сюжету. Вместе с тем, необходимо отметить, что исследование историографии этого вопроса все еще не получило должного внимания. Кроме замечаний в исследовании С. Кутшебы[40], исключение составил только ряд статей в основном польских историков, опубликованных в конце 1910-1930-х гг. и посвященных острой дискуссии относительно оценок Кревского соглашения и его последствий. Авторы этих материалов (О. Халецкий [41], Я. Якубовский[42], К. Ходыницкий[43], С. Заёнчковский[44], Я. Адамус [45], X. Ловмяньский[46], Э. Малечиньска[47], X. Пашкевич[48]) изредка обращались к истории изучения рассматриваемой проблемы, но их отдельные замечания были разрозненными и занимали подчиненное место в дискуссии, имевшей в первую очередь конкретно-исторический характер. Потому считаем, что обращение к данной теме является полностью оправданным, и призвано хотя бы частично компенсировать существующую лакуну.

Среди аспектов Кревской унии, вызывавших споры восточнославянских ученых-историков в XIX – начале XX в., можно выделить ряд моментов: 1) время начала переговоров об унии ВКЛ и КП, причины и инициатор заключения Кревского соглашения; 2) сам Кревский акт, его характер, отдельные положения; 3) статус князя Скиргайло в послекревский период и вопрос о сохранении государственности ВКЛ после Кревского соглашения.

Время начала переговоров великого князя литовского Ягайло с поляками о браке с королевой Ядвигой в восточнославянской историографии XIX – начале XX в. так и не было точно определено. По мнению А. Барбашева, это произошло еще в 1383 г.[49]

В вопросе инициативы переговоров опреденную противоречивость можно заметить уже в сообщениях источников. Если литовско-русские летописи приписывали ее польской стороне[50], то польские хронисты Я. Длугош[51] и М. Стрыйковский[52] утверждали обратное: это великий князь литовский Ягайло просил руки польской королевы Ядвиги.

Поскольку литовско-русские летописи были включены в научный оборот относительно поздно (со второй четверти XIX в.), сначала доверием пользовалась польская версия событий. Она рано получила распространение и в восточнославянской литуанистике, в частности, в трудах Д. Бантыш-Каменского[53], Н. Устрялова[54], И. Шараневича[55], М. Кояловича[56]. Колебался с собственным видением данной проблемы С. Соловьев. Сначала он считал, что поляки пригласили Ягайло на трон[57]. Вскоре российский историк пришел к мысли, что на этот вопрос сложно дать ответ[58], а после принял традиционную для польской историографии точку зрения о литовский инициативе[59].

Однако со второй половины 1860-х гг. в восточнославянской литуанистике стала преобладать точка зрения, высказанная в ранней работе С. Соловьева. Польской стороне приписывали инициативу переговоров Ф. Чарнецкий[60], И. Беляев[61], М. Смирнов[62], Д. Иловайский[63], А. Барбашев[64], Н. Петров[65], С. Платонов[66], М. Грушевский[67], B. Пичета[68], В. Игнатовский[69]. В качестве объяснения причин такого шага можно было встретить сентенции о состоянии анархии и беспорядка в Польше того времени и вообще ее «жалком положении» в докревский период. Вероятно, только И. Филевич придерживался противоположной точки зрения[70]. Взаимоисключающие мнения были высказаны по этому вопросу Ф. Леонтовичем (в одной и той же работе)[71].

Вслед за Я. Длугошем, который в целом неприязненно относился к династии Ягеллонов, в восточнославянских историографиях надолго закрепилась и соответствующая характеристика Ягайло как ленивого государя, обладавшего также рядом других недостатков, особенно заметных на фоне «блестящей» фигуры князя Витовта[72]. И только некоторые историки, например, Д. Иловайский[73] и Н. Рожков[74], признавали Ягайло выдающейся личностью.

Относительно характера Кревского акта и его отдельных положений восточнославянскими историками были высказаны различные мнения. Не трудно заметить, что ряд положений Кревской грамоты были сформулированы достаточно нечетко. Так, великий князь литовский Ягайло обещал креститься сам и крестить своих некрещенных братьев и остальных подданных; вернуть ВКЛ и КП земли, утраченные ими ранее; выплатить австрийскому принцу Вильгельму Габсбургу 200 тыс. флоринов за разрыв его помолвки с польской королевой Ядвигой; освободить всех пленных-христиан, в первую очередь, поляков; и наконец, навсегда присоединить свои владения к Короне: «Demum etiam Jagalo dux saepedictus promittit terras suas Lituaniae et Russiae Coronae Regni Poloniae perpetuo applicare» [ «И наконец, этот часто вспоминаемый князь Ягайло пообещал навечно присоединить свои земли Литвы и Руси к Короне Королевства Польского»][75]. Таким образом, важным является факт, что это были только предварительно данные Ягайло обещания. На этом основании, вслед за рядом польских историков, М. Чубатый высказал предположение о том, что Кревская грамота представляла собой не сам акт унии, а только прелиминарное соглашение; формальный же договор, вероятно, был заключен в феврале 1386 г. в Люблине или Кракове[76]. А В. Коцовский[77] и М. Грушевский[78] даже допустили, что и великий князь литовский Ягайло, и литовско-русские князья не полностью понимали содержание принятых на себя обязательств.

Также подвергались сомнению некоторые пункты Кревского акта. Так, Д. Зубрицкий[79], а за ним И. Шараневич[80] утверждали, что великий князь литовский Ягайло не мог обещать полякам присоединить все литовско-русские земли к Короне, поскольку не владел всем ВКЛ. Н. Дашкевич считал, что соглашение было заключено не навечно, а на время правления Ягайло[81].

Относительно сущности Кревского договора 1385 г. можно отметить, что среди восточнославянских историков получила популярность точка зрения, согласно которой это событие рассматривалось как персональная уния, после которой ВКЛ должно было сохранить внутреннюю автономию. Данную точку зрения отстаивали М. Погодин[82], И. Шараневич[83], М. Коялович[84], Н. Дашкевич[85], Н. Молчановский[86], М. Владимирский-Буданов[87], И. Линниченко[88], Ф. Леонтович (характеризовавший Кревское соглашение как «союзный акт»)[89], И. Малиновский[90], С. Платонов[91]; она была представлена и в популярных произведениях[92]. В соответствии с формулировкой B. Антоновича, в 1385 г. произошло объединение не государств, а династий. ВКЛ после этого продолжало оставаться самостоятельным государственным образованием вплоть до 1569 г.[93] Некоторые авторы (Л. Крушинский[94], И. Житецкий[95], В. Беднов[96], С. Томашевский[97]) произвольно определяли заключенный тогда союз как федеративный.

Следует отметить, что приведенные выше выводы были следствием не столько анализа содержания Кревского соглашения, сколько исследования фактических взаимоотношений между ВКЛ и КП, в основном периода правления великого князя литовского Витовта. Более точное обращение как к тексту данных великим князем литовским Ягайло обещаний, так и к истории литовско-польских отношений в первые годы после унии, которое, в первую очередь, осуществили польские исследователи, привело к полностью отличающимся выводам. Начиная с 1890-х гг., Ф. Конечный[98] и особенно А. Левицкий подчеркивали то обстоятельство, что в соответствии с достигнутыми в 1385 г. договоренностями предусматривалось прекращение существования ВКЛ как отдельного государства и инкорпорация его земель в состав КП. Таким образом, об унии, в частности персональной, тогда речь не шла. Только позднее великому князю литовскому Витовту удалось – фактически, а затем и юридически – восстановить самостоятельность ВКЛ[99].

Приведенная точка зрения оказала существенное влияние на восточнославянские литуанистические исследования. В них постепенный перевес обрело убеждение, что выполнение условий Кревского соглашения 1385 г. означало конец государственности ВКЛ. Так считали, в частности, все ведущие специалисты в области истории ВКЛ (М. Любавский[100], М. Грушевский[101], А. Пресняков[102], B. Пичета[103], И. Лаппо[104], М. Довнар-Запольский[105], С. Томашевский[106], В. Игнатовский[107]). При этом, по мнению В. Пичеты, реально вместо инкорпорации возникла персональная уния, поскольку аристократия ВКЛ именно так желала понимать заключенное соглашение[108].

Другое мнение высказал М. Чубатый. Он утверждал, что Кревское соглашение 1385 г. не предусматривало инкорпорацию ВКЛ в Корону. Разговор не шел и о персональной унии. ВКЛ должно было сохранить государственную обособленность, но при этом подчинялось Польше, что можно квалифицировать как вечную реальную унию. После смерти Ягайло для ВКЛ предполагалось избрать отдельного правителя. Однако на практике кревские договоренности никогда не выполнялись[109].

Представление о Кревском договоре как персональной унии между ВКЛ и КП в определенной мере основывалось на специфическом положении, которое в послекревский период занимал в ВКЛ князь Скиргайло. Ряд свидетельств источников указывали на то, что это брат Ягайло был в 1386–1392 гг. великим князем литовским (грамоты[110], литовско-русские[111] и великорусские летописи[112], сведения Я. Длугоша[113], М. Бельского[114], М. Стрыйковского[115]). Взгляд на Скиргайло как великого князя литовского был широко распространен в восточнославянской литуанистике. Такое мнение можно обнаружить в произведениях И. Боричевского[116], П. Долгорукова (правда, он путал Скиргайло с его братом Коригайло)[117], О. Турчиновича[118], М. Смирнова[119], И. Беляева[120], К. Бестужева-Рюмина[121]. «Отдельным государем» считал Скиргайло Д. Зубрицкий[122].

На особый статус Скиргайло М. Смирнов указывал как на доказательство того, что Кревское соглашение не имело следствием инкорпорацию ВКЛ в Корону. Причиной же назначения Скиргайло великим князем исследователь считал личную привязанность Ягайло к брату, что действительно имело место. Опираясь на сведения М. Стрыйковского[123], М. Смирнов признавал наличие у Скиргайло намерения убить Витовта, объясняя это тем, что последний надеялся в результате Кревского соглашения стать великим князем литовским[124].

Однако, по свидетельству Б. Ваповского, Скиргайло был только наместником, который распоряжался в ВКЛ в отсутствие Ягайло, а вовсе не великим князем литовским[125]. Возможно, данное сообщение повлияло на исследователей, которые попытались сформировать компромиссный взгляд на статус Скиргайло в период 1386–1392 гг.

Вслед за И. Лелевелем[126] и А. Коцебу[127] наместником с великокняжеским титулом считал Скиргайло С. Соловьев (в одной из работ вместо Скиргайло им ошибочно назван Свидригайло[128])[129]. В качестве то великого князя, то наместника Скиргайло упоминали И. Шараневич[130], М. Коялович[131], Ф. Чарнецкий[132], И. Чистович[133], Д. Иловайский[134], И. Якубовский[135].

Только наместником считали Скиргайло Н. Карамзин[136], Д. Бантыш-Каменский[137], Н. Полевой[138], Н. Костомаров[139], В. Антонович. К такому же мнению в рецензии на монографию М. Смирнова пришел и М. Коялович[140], однако позднее он вернулся к своей прежней точке зрения[141].

Точную аргументацию в пользу того, что Скиргайло не был великим князем, первым привел А. Барбашев. В частности, он указал на то, что Скиргайло никогда не титуловался великим князем литовским, а также не владел Вильно. Столицей ВКЛ управляли назначенные Ягайло поляки (сначала подканцлер Николай Москожевский, а позднее Ясько Олесницкий)[142]. Почти одновременно в польской историографии с аналогичными утверждениями выступил Ю. Вольф[143].

В результате только наместником признал Скиргайло К. Бестужев-Рюмин[144], тем самым отказавшись от своего прежнего мнения[145] (это было сделано в рецензии на популярный очерк П. Брянцева[146], что подтолкнуло последнего перенять пример рецензента[147]); то же сделали М. Ясинский[148], М. Грушевский[149], Н. Максимейко[150], С. Томашевский[151], П. Клепатский[152]. При этом М. Грушевский в противовес А. Барбашеву и Ю. Вольфу утверждал, что статус Скиргайло все же отличался от того, который имели польские наместники в Вильно: по его мнению, этот князь был наместником Ягайло в общих делах ВКЛ.

Вместе с тем, преобладающее число восточнославянских историков продолжали рассматривать Скиргайло в качестве великого князя литовского. Так, в отличие от своего учителя, считало большинство учеников В. Антоновича (Н. Дашкевич[153], Н. Молчановский[154], А. Андрияшев[155], П. Иванов[156], В. Данилевич[157]), причем как до, так и после появления исследований А. Барбашева и Ю. Вольфа. Аналогичного мнения придерживались А. Лонгинов[158], Н. Петров[159], М. Любавский[160], Н. Тихомиров[161], Е. Голубинский, который ошибочно утверждал, что сохранение во главе ВКЛ отдельного великого князя, под верховенством польского короля, было одним из условий Кревского соглашения 1385 г.[162], Ф. Леонтович[163], М. Довнар-Запольский[164], И. Малиновский[165], а также авторы многочисленных работ популярного характера.

Относительно оценок исторического значения Кревского соглашения следует отметить, что восточнославянские исследователи, в отличие от польских, не жалели эпитетов, описывая катастрофичность его последствий. Против «апофеоза» в польских оценках унии выступал М. Грушевский[166]. Подчеркивалось прерывание «природного» развития ВКЛ (которое, по мнению большинства авторов, должно было привести к «обрусению» этнических литовцев)[167]. Концом «исторического движения» Литвы считал 1385 г. С. Соловьев[168]. По оценке ученого, «литовские князья продали свое могущество за польский престол»; он писал и о «фатальном браке», и о «несчастной связи» между ВКЛ и КП[169]. В.Б. Антонович считал, что уния затормозила природное развитие ВКЛ, поскольку его силы теперь направлялись на самооборону от покушений Польши[170]. Н. Дашкевич[171], а позднее – М. Грушевский определяли всю дальнейшую историю ВКЛ (до 1569 г.) как «период агонии»[172].

Встречались и откровенно сомнительные оценки событий 1385–1386 гг. Так, митрополит Иосиф утверждал, что уния спасла Польшу от онемечивания[173]. А. Барбашев считал, что целью поляков уже тогда было способствование усилению литовского боярства во вред великокняжеской власти[174]. М. Владимирский-Буданов отстаивал спорный тезис о том, что позднейшая литовско-московская борьба также частично была следствием унии, что в этом противоборства ВКЛ будто бы отстаивало «чужие интересы»[175]. Хотя, как известно, великорусские земли до Кревского соглашения не входили в сферу интересов внешней политики КП, а ВКЛ они очень даже интересовали. Н. Устрялов же стремился доказать, что главная цель польской стороны заключалась в унии церквей[176]. Эту точку зрения принял М. Коялович[177].

Резко негативное отношение абсолютного большинства восточнославянских исследователей к последствиям Кревской унии трансформировалось в усилия многих из них доказать «случайный» характер этого события, приподнести его как личное дело Ягайло. Первым четко такой взгляд высказал Н. Устрялов[178]. Такого же мнения придерживался С. Соловьев, который отмечал, что для Ягайло Витовт был соперником, «от властолюбия которого разумным было обеспечить себя другим престолом»[179]. Его разделял М. Коялович, который обосновывал отсутствие «каких-нибудь глубоких мнений» в действиях великого князя литовского[180]. О «механическом соединении» в результате «дипломатический интриги» писал В. Ключевский [181].

Встречались и отличные от названных точки зрения. Так, под влиянием наработок польских историков И. Шараневич говорил о «высших политических мотивах» решения Ягайло[182]. Позже эту оценку повторил В. Беднов[183]. Рациональные обоснования заключению Кревского соглашения приводил М. Смирнов, считавший, что враждебные взаимоотношения между ВКЛ и КП в течение нескольких предшествующих десятилетий болжны были вызвать к жизни идею малопольских магнатов о необходимости налаживания добрососедских отношений между государствами[184].

С отрицанием трактовки унии только как частного дела Ягайло выступили К. Бестужев-Рюмин[185], Н. Максимейко[186], Ф. Леонтович[187], указывая на ее направленность против Тевтонского ордена – главной угрозы для этнической Литвы.

Вместе с тем, тезис о «случайности» унии не утратил своей популярности и позднее. Показательно, что даже марксистские методологические подходы не помешали Н. Рожкову выразить свою приверженность этой традиционной для российской исторической литературы точке зрения[188]. М. Грушевский подробно остановился на мотивах, которые подталкивали к унии Ягайло и малопольских магнатов, которые искали опору против Венгрии и великополян (такое же мнение высказал и А. Пресняков[189]). Но украинский историк увидел в унии «чисто династическое» событие и даже «неожиданную дипломатическую комбинацию»[190].

Таким образом, круг вопросов, связанных с Кревским договором 1385 г., широко отразился в восточнославянской литуанистике исследуемого периода. Однако долгое время (до конца XIX в.) действительный анализ как содержания договоренностей, так и степени их реализации почти не встречался. Вместо этого озвучивались в основном стереотипные оценки, которые опирались на значительно более поздние реалии взаимоотношений ВКЛ и КП. Обращение же к непосредственному изучению Кревского акта и связанного с ним комплекса источников в значительной мере был ответом на вызов со стороны польской историографии. В результате произошел (хотя и не всеобщий) отход от ошибочного трактования событий 1385 г. как персональной унии, а Скиргайло – как великого князя литовского. При этом имело место заимствование репрезентантами восточнославянской историографии части тезисов, высказанных в польской литуанистике того времени и определенное сближение на этой основе исследовательских позиций. Последующий же этап эволюции представлений о Кревском договоре уже стал делом главным образом польских историков по причине фактической остановки литуанистических исследований на территории советского государства.

«Могила героев»: наррация о штурме замка Пиленай в 1336 г. и формирование героического мифа модерной литовской нации в XIX в.

О.И. Дернович

Сюжет для античной трагедии

Один из самых красноречивых эпизодов экспансии Тевтонского ордена в Прибалтике и его противостояния с Великим княжеством Литовским и территориями, которые в будущем войдут в его состав, связан с легендарным штурмом замка Пилены в 1336 г. Это событие произошло во время орденского рейда, возглавляемого великим магистром Дитрихом фон Альтенбургом (из рода бурггра-фов Альтенбургов; великий магистр 3.V.1335 – 6.Х.1341).

Правление великого магистра Дитриха ознаменовалось тем, что он привел на помощь Ордену новые силы рыцарей-визитёров из Центральной и Западной Европы: воинов герцога Бранденбургского, графов Фландрии (де Намен), Франции, немецких (Генненберг) и австрийских земель. Зимой 1335–1336 гг. общее количество этих хорошо вооруженных «гостей» достигло более 200 «galea» (шлемов)[191].

Согласно сообщениям «Новой прусской хроники», объединённые орденские силы 25 февраля 1336 г. двинулись на Литву и осадили «castrum Pillenen in terra Troppen». Как можно понять, этот «замок Пилены» в «земле Тропен» был важным опорным пунктом в Жемайтии, на границе с уже завоеванным Орденом Пруссией. Земля Тропень, как и замок Пилены, не имеют точной локализации. Предполагается, что они находились на северном (правом) берегу нижнего Немана.

Описания событий в замке Пилены, оставленные орденской хроникой, напоминают по стилю и масштабу античную трагедию. Согласно прусской хронике, в Пилены собралось более 4000 человек из четырех земель. Увидев армию Ордена, язычники «потеряли надежду сохранить замок» и бросили свое имущество в огонь.

Затем состоялся акт коллективного самоубийства. Драматизм наррации придаёт повествование о «vetula pagana» («старой язычнице»), предположительно жрица, которая убила топором 100 своих соплеменников, а затем покончила с собой.

Граф Гененберг взял замок под свой контроль, но некоторым раненым защитникам удалось бежать верхом на конях. Вождя язычников, которого в хронике называют «Rex Lithwanorum», защитили его слуги. «Охваченный страхом», он скрылся в убежище, где заколол свою жену и бросил её тело в огонь. Язычники, впечатленные таким поражением, склонили головы, и вождь убил их всех. «Castrum Роіепеп» был разрушен, из него были вывезены пленные и богатая добыча[192].

Основные сведения о событиях под Пиленами впервые зафиксировал хронист Виганд Марбургский (Виганд с Магбурга) (ок. 1365–1394/1409). Сам Виганд не был рыцарем Ордена, но являлся герольдом великого магистра Конрада Валенрода (1391–1393). Хроника Виганда охватывает период с 1293 по 1394 гг. и является одним из важнейших источников по истории Тевтонского ордена в Пруссии. Первоначальный текст хроники был написан рифмованной прозой на средневерхненемецком языке (vulgari teutonico).

В середине XV в. по инициативе польского историографа и королевского придворного Яна Длугоша (1415–1580) был сделан латинский перевод хроники. На протяжении XV–XVI вв. именно на латинский текст хроники неоднократно ссылались хронисты и историографы Польши и Великого княжества Литовского (Ян Длугош, Матей Меховский, Мартин Кромер; Матей Стрыйковский, Альберт Вьюк-Коялович). Кроме того, на основе сохранившихся частей немецкого оригинала в Пруссии в XVI в. возникла новая традиция наррации о Пиленах (Симон Грунау, Лукас Давид, Каспар Шюц) [193]. Именно на страницах «Пусской истории» Каспара Шютца было названо имя предводителя защитников Пилен – «Kónig Marger»[194].

Историография эпохи Просвещения и Романтизма

Через двести лет после возникновения новой прусской традиции историописания XVI в., обратившей внимание на Пилены, и через сто лет после исследований в ВКЛ Альберта Виюк-Кояловича, тема осады замка Маргера вновь вернулась на страницы историографических трудов, работает. Оживил этот сюжет немецкий и российский историк, известный норманист и издатель русских летописей[195]Август Людвиг Шлёцер / August Ludwig Schlözer (1735–1809) в своём обзорном труде «Geschichte von Littauen, ais einem eigenen GroCfurstenthume, bis zum Jh. 1569.»[196] («История Литвы как отдельного Великого княжества, до 1569 г.»). Сам Шлётцер, как уже отмечалось[197], при написании своего труда во многом опирался на «Историю Литвы» Альберта Виюк-Кояловича[198].

Действительно, наррация Шлёцера о Пиленах во многом схожа с описание этой осады у Виюк-Кояловича. Исторический период, в котором происходили эти события, описывается Шлёцером, вслед за историком Великого княжества Литовского, как период правления Ольгерда, проводившего сдержанную политику: «Einige Jahre ruhte Olgerd aus»[199]. Немецкий историк повторил основные данные о численности литовцев в 4000 человек и о коллективном самоубийстве защитников Пиленского замка, но этот рассказ велся без добавления таких красочных подробностей, как сакральный топор жрицы. Последний сюжет был прописан в первоисточнике – в «Новой прусской хронике» Виганда Маргбургского, но отсутствовал в «Анналах» Яна Длугоша, которые были распространены в Польше и ВКЛ. Для исторической топонимии важно и то, что Шлёцер заимствовал у Виюк-Каяловича одну из форм написания названия замка – Пуня: «das schloß Pullen oder besser Punie». Эта своеобразная свобода в передаче топонимов уже в XIX в. способствовало взаимному наложению двух исторических мифов.

В целом Август Шлёцер, которого считают наиболее ярким представителем Гёттингенской исторической школы и основоположником славистики в Гёттингене[200], исходили из того, что все народы и исторические эпохи, о которых сохранились вероятные данные, заслуживают тщательного научного изучения[201]. Гёттингенский университет, где учился А. Шлёцер и куда он вернулся в 1769 г. в качестве профессора после академической работы в Швеции и России, был центром движения за превращение истории в самостоятельную научную дисциплину, что стало визитной карточкой историософской традиции эпохи Просвещения. Кроме всего, тут была предпринята попытка создания концепции Всемирной истории.

На других источниках базировался труд прусского писателя и историка Людвига фон Бачко / Ludwig von Baczko (1756–1823) «История Пруссии», изданный в Кёнгисберге через восемь лет после публикации книги Шлёцера. Фон Бачка использовал обычную для прусской историографии XVI в. форму топонима: «Pullen oder Pulleyen». Форма Пуллена использовалась Лукасом Давидом в «Прусской хронике»[202] и Каспаром Шюцем в «Прусской истории»[203]. Эти ссылки важны, потому что они позволяют нам понять, откуда фон Бачка взял детали пиленских укреплений. Этот сюжет фон Бачка сопровождал замечанием о том, что «следует приложить все усилия, чтобы познакомиться с этой чрезвычайно сильной крепостью литовцев, так как она дает нам представление об их знаниях и их боевых искусствах» (Es ist der Muhe werth, diese vorzuglich starkę Veste der Litthauer etwas naher kennen zu lernen, weil sie uns einen Begriff von ihren Kenntnissen und ihrer Kriegskunst beybringt»)[204].

Далее историграф привел количественные данные о размерах стен деревянного замка: стены имели высоту в 83 пяди / Spannen (х «20 см = 16,6 м) и толщину в 52 пяди (х «20 см = 10,4 м), ров достигал глубины 26 футов / Schuh (х «30 см = 7,8 м) и ширины 50 футов (х «30 см = 15 м) («Sie war aus dicken Rahnen erbaut, die 83 Spannen hoch und 52 Spannen dick iibereinander lagen, und von einem 26 Schuh tiefen und 50 Schuh breiten Graben umgeben wurden») [205]. Ниже фон Бачко сослался на труды прусских историографов XVI в. Лукаса Давида и Каспара Шютца. Эти сведения имеются у Лукаса Давида, но первоначально они упоминаются в «Прусской хронике» Симона Брунау[206]. Следует отметить, что историческая нарация фон Бачко имела повествовательный, литературный стиль. Как видим, фон Бачко в своих исследованиях опирался на прусские хроники XVI в. и продолжил эту традицию историописания уже в эпоху Просвещения.

Ещё более беллетризированно описание событий под Пилена-ми выглядит у Августа фон Коцебу / August Friedrich Ferdinand von Kotzebue (1761–1819). Этот немецкий автор более известен как драматург и прозаик с весьма необычной биографией – он являлся газетным агентом на русской службе в Остзейском крае, был известен своими нападками на немецкий либерализм и национализм, а погиб от кинжала студента-радикала Карл Людвига Зандта[207]. Фон Коцебу серьезно интересовался историей региона, от Пруссии до Великого княжества Литовского. В частности, он написал труд о политической биографии князя Свидригайло[208].

Самым же масштабным проектом немецкого писателя и историографа стала «История Древней Пруссии», изданная в четырех томах в 1808 г.[209] Именно на страницах этого синтетического труда фон Коцебу обратился к трагическим событиям 1336 г. и придал своему повествованию отчётливые литературные черты. «Самым удивительным событием этого [1336] рейда» автор назвал разрушение замка Пилены, который останется «лишь памятником мужеству тех язычников, достойных пера Тацита, как и лиры Гомера» («Doch die merkwürdigste Begebenheit jenes Streifzuges, die Zerstörung der Burg Pulleyen, ist und bleibt nur ein Denkmal der Tapferkeit jener Heiden, würdig der Feder eines Tacitus wie der Leyer eines Homer») [210]. В соответствии с традициями романтизма немецкий автор выражает свое сочувствие «благородным варварам», описывая их борьбу в героическом ключе: «Они сражались не только за своих богов, свою славу, свою собственность; также за то, что дороже всего человеку, за их жен и детей, заключеных в деревянных стенах» («Sie fochten nicht bios für ihre Götter, ihren Ruhm, ihr Eigenthum; auch was dem Menschen am liebsten ist, ihre Weiber und Kinder umschlossen die hölzernen Mauern»). Голоса родных им людей пробуждали мужество защитников: «So oft sie rückwärts blickten, hoben sich unbewehrte Hande um Schutz flehend auf, und wohlbekannte, an das Herz dringende Klagestimmen befeuerten thatigen, erweckten gesunkenen Muth».

У фон Коцебу появились новые детали осады Пилен – по словам автора, одну из важнейших ролей при штурме сыграли тридцать лучников рыцаря Вернера фон Рандорфа, которые выпустили 600 обмотанных пенькой и пропитанных смолой стрел: «Fast verzweifelnd starrten die Fliehenden das trozzige Holzschloß an, als Ritter Werner von Randorf, listiger als tapfer, unter seine dreyßig Bogenschützen sechshundert Pfeile vertheilte, dereń Widerhaken, mit Hanf in Pech getrankt umwunden, brenend hiniiber flogen, brenend in die Balken drangen, und an hundert stellen die Feste in Brand steckten»[211]. Стихия огня сделала невозможным защиту деревянного замка, и тогда наступила трагическая развязка, известная из более ранних источников. Фактически, литературными средствами фон Коцебу усилили драматизм звучания рассказа о защите Пилен.

Позже история Пилен получила развитие в другом крупном труде по истории Пруссии, автором которого являлся немецкий историк, профессор Кёнигсбергского университета Йоганнес Фойгт / Johannes Voigt (1786–1863). Девятитомная «История Пруссии с древнейших времен до падения господства Немецкого ордена» вышла в свет на протяжении 1827–1839 гг. Описание событий под Пиленами было опубликовано в четвертом томе масштабного труда Фойгта. В сюжете о Пиленах Фойгт обратил внимание на несколько особенностей. Возможно Фойгт был первым исследователем, который указал на различные формы написания топонимов, проанализировав варианты названия Пилены в немецкой традиции историописания – в средневековых хрониках и произведениях авторов раннего Нового времени. Фойгт, среди прочего, предложил свою локализацию Пиленского замка – северо-западнее Росейн (Raseiniai) в центральной Жемайтии: «al die altheidnische Burg Pillenen im Lande Troppen, warscheinlich in Samaiten nordostwarts von Rossiena hinauf»[212]. Предводитель пиленцев фигурирует у Фойгта уже не под титулом «король», а «князь» (Fürst Marger). Немецкий историк также продолжил прусскую традицию рассказа о старой языческой жрице с жертвенным топором: «dem Opferbeile einer alten Priesterin». Фойгт дал свою интерпретацию реакции участников орденского рейда – по словам историка, немецкие воины содрогнулись от ужасающего кровопролития и их кровь чуть не застыла, когда они вошли в замок: «Boden der gräßlichen That betraten»[213]. Ho это сопротивление пиленцев имело тактические последствия – немецкие рыцари, пораженные духом народа, не решались продвигаться дальше в земли этого края[214].

Масштабные произведения фон Коцебу и Фойгта, созданные под влиянием историографии Романтизма, заложили канон повествования о Пиленах в XIX в. Следует также отметить, что работы фон Коцебу и Фойгта опирались на прусскую историографическую традицию, но в трактовку далеких событий авторы привносили свои морально-психологические интерпретацию, что в целом являлось одной из особенностей романтической историографии.

Взрыв интереса в бывшем ВКЛ

Наработки немецкой историографии нашли отклик на землях бывшего Великого княжества Литовского. Но первым художественным отражением исторических событий стало полотно польского художника Владислава Константина Маерановского / Władysław Konstanty Majeranowski (1817–1874), родом из Кракова, находящегося под австрийским управлением. Эпическое полотно художника «Последняя сцена Маргера» («Ostatnia scena Margiera») (Ил. 1) выполнено в типичной для романтизма стилистике с обращением к легендарным сюжетам и с сильной экспрессией. Образ последних минут жизни языческого вождя Маргера, созданный Маерановским, стал одним из самых сильных в художественном воплощении событий в Пиленах. Символика картины Маерановского прочитывалась как антигерманская, направленная против Пруссии, одного из государств-участников разделов Речи Посполитой.

В 1837 г. появилось полотно уже представителя Виленской художественной школы Винцента Дмоховского / Wincenty Dmochowski (1805/07-1862) «Крестоносцы перед атакой замка Пуня»[215] (Ил. 2). Это произведение, среди прочего, иллюстрирует тенденцию фактического наложения двух сюжетов – события, описанные Вигандом Марбургским вокруг Пилен в 1337 г., стали переноситься на рейд 1382 г. в землю Пуня («in terra Punnow»), также описанный Вигандом Маргбургсим[216]. Дмоховский создал свое произведение в 1837 г., после возвращения на Родину по амнистии участников Восстания 1830–1831 гг.[217]. Возвращение художника совпало с 500-летнем битвы в Пиленах.

Ил. 1. Владислав Константин Маерановский. «Последняя сцена Маргера»

Ил. 2. Винцент Дмоховский. «Крестоносцы перед штурмом замка Пуня» (1837).

Историогарфическое признание пиленского сюжета во второй четверти XIX в. состоялось на страницах труда Теодора Нарбута (1784–1864) «История литовского народа» («Dzieje narodu litewskiego»). Нарбут в основном повторил канву событий, как это было описано у предшествующих авторов, но в его повествовании заметно влияние Кацебу, как, например, в эпизоде со стрелами: «И тогда крестоносеце Вернер Рандорф раздал между тридцати избранных шестьсот огненных стрел, которые за один раз огенным градом покрыли целый град» («W tern krzyżak Werner randorf rozdał między trzydziestu wybrańszych sześćset strzał palnych, które za jednym razem gradem ognistym okryły gród cały»)[218]. Нарбут обогатил свой текст подробностями о словах пророчицы и жертвеннике Зниче. Но наиболее отличительной чертой метода наррации Нарбута была гиперболизация событий, в том числе, мультипликация колличества жертв до 12 тысяч, когда к сообщённому Вигандом Марбургским числу 4 тыс. жертв, он прибавляет дважды такое же число женщин, детей и старцев: «ludu zdatnego do obrony było w Pullen cztery tysiące; zapewne dwa razy tyle kobiet, dzieci i starców liczyć można; sławny przeto ten stos pogrzebny zarazem pochłonąć musiał najmniej dwanaście tysięcy ludzi»[219]. Таким образом, Нарбутом была не столько создана, сколько героически усилена трагическая картина литовского прошлого.

Через восемь лет после публикации работ Нарбута Михал Балинский (1794–1864) и Тимофей Липинский (1797–1856) в рамках большого проекта «Древняя Польша» («Starożytna Polska pod względem historycznym, geograficznym i statystycznym opisana») опубликовали том о Великом княжестве Литовском. M. Балинский, непосредственно подготовивший этот том, зафиксировал в сознании читателей отождествление Пилены и Пуни в районе Алиты: «Пуне, называемое крестоносцами Пуллен или Пилленен, местечко на берегу Немана ниже Алитуса на 7½ от Трок, в миле от Стоклишек» («Punie od krzyżaków Pullen zwane, albo Pillenen, miasteczko nad brzegiem Niemna niżej Olity o mil 7½» od Trok, o milę od Stokliszek»)[220](выделено в тексте – М. Балинский). При этом Балинский ссылался на польских авторов и авторов ВКЛ: «…большой деревянный замок, крепко защищённый, памятный героической обороной литовцев против крестоносцев во времена Ольгерды, о которой Длугош, Стрыйковский и Коялович нам сохранили память» («…wielki drewniany zamek, mocno obwarowany, pamiętny bohaterską obroną za Olgerda litwinów przeciw krzyżakom, której Długosz, Stryjkowski i Kojałowicz pamięć nam zachowali»)[221]. Хотя в сведениях о Маргере историк сослался на прусские хроники через посредничество Фойг-та: «Маргер какой-то предводитель гарнизона, корольком литовским в хрониках прусских называемый» («Marger niejaki dowódca załogi, królikiem litewskim od djejopisów pruskich zwany»). Важно и то, что Балинский подал дату событий как 1336 г., что также закрепилось в последующей традиции.

Цифра в 12 тыс. жертв, выведенная Нарбутом, использовалась писателем и историком Юзефом Игнатием Крашевским (1812–1887) [222]. Крашевский обратился к сюжету о Пиленах в своем историческом синтезе «Литва». Хотя автор стремился беллетризовать собственное повествование, он поставил несколько новых вопросов по теме Пилен. Например, название Пиленского замка Крашевский вывел от литовского pilis – замок: «древний замок Пиллены (РШеп от Pillis дамба, вал, крепость – так у Виганда; другие хронисты странно перекручивают название»: («… stary gród Pilleny (Pillen od Pillis grobla, szaniec, twierdza – tak u Wiganda; inni kroniści dziwnie nazwanie przekręcają)»[223]. Вообще же Крашевский ввел в описание исторических событий многие известные ему балто-литовские реалий: обозначение Маргера кунигасом (князем); его характеристика как человека «непобедимого ятвяжского мужества». Крашевский также ввел в контекст событий отсылку к мифологическим представлениям, к Небу (Dungus), где находился Рай и куда отправлялись души умерших защитников Пилен: «Все они идут добровольно, идут на эту смерть, которая на небесах отцов, в стране восточной, в Дунгусе, обиженных, помолодевших, счастливых, соединит их с духами героев» («Wszyscy idą chętnie, idą na tę śmierć, która ich w niebie ojców, w kraju wschodnim, w Dungusie, prze obrażonych, odmłodzonych, szęśliwych, z duchami bohaterów połączy»)[224]. Главная миссия Крашевского – показать пример истинного героизма: «С истинным героизмом, примера которого мы не знаем в нашей истории, все пожертвовали себя на добровольную смерть, лишь бы досталось ни добычи, ни себя не отдать в руки врага» («Z prawdziwym heroizmem, którego nie znamy w naszych dziejach przykładu, wszyscy ofiarowali się na śmierć dobrowolną, byleby ani łupu, ani siebie nie dać w ręce nieprzyjaciela») [225].

Но настоящее художественное воплощение Крашевским истории замка Пилены и князя Маргитиса было осуществлено в историческом романе «Кунигас»[226]. Это произведение впервые было опубликовано в 1882 г., а иллюстрации к изданию подготовил широко известный в то время график Михал Эльвиро Андриолли (1836–1893). Эта серия иллюстраций, выполненная в романтической художественной традиции, стала классической и впоследствии неоднократно воспроизводилась[227] (Ил. 3). Во второй половине XIX в. Крашевский стал одним из самых популярных авторов в России, а перевод «Кунигаса» появился в Петербурге в 1899 г. и был переиздан во время Первой мировой войны[228].

Юзеф Крашевский сконструировал необычную судьбу литовского героя Маргера. По тексту романа, в детстве Маргер попал в плен к крестоносцам во время одного из походов вглубь территории Литвы, получил христианское имя Юрий и воспитывался в Мальборке в надлежащей среде. Но «голос крови» приводит юношу к его родственникам и Маргер-Юрий возглавляет защиту Пилены от крестоносцев.

Ил. 3. Михал Эльвиро Андриолли. «Смерть Маргера и Банюты».

Иллюстрация к роману Юзефа Игнатия Крашевского «Кунигас» (1882)

Феномен «валленродизма»

Для читателя в XIX в. сюжет романа Крашевского «Кунигас» содержал внутреннюю полемику: Маргер был Анти-Валленродом. Сюжет романа «Кунигас» сильно зависел от поэтического романа Адама Мицкевича «Конрад Валленрод»[229], который имел подзаголовок «Исторический роман из литовской и прусской истории». Свою поэму-роман Мицкевич написал между 1825 и 1828 гг. во время своей ссылки в Россию, а именно в Санкт-Петербурге. После публикации в феврале 1828 г. «Конрад Валленрод» [230] стал считаться одним из самых известных литературных произведений польского романтизма. По сюжету главный герой поэмы, литовский мальчик Альф (как и Маргер) попадает в плен к крестоносцам. Мальчика воспитывает как родного сына великий магистр Винрих. Несмотря на хорошее отношение немцев, Альф, внешне покорный, втайне питает ненависть к Ордену. Пленный литовский певец Гальбан убеждает Альфа сначала научиться всему у немцев, а затем использовать свои знания против них, так как «единственным оружием невольников является предательство»: «Tyś niewolnik, jedyna broń niewolników jest zdrada»[231] (в первом издании эта строка подвергся цензуре). В первом же столкновении с литовцами, в котором принимает участие Альф, он переходит на сторону литовцев и помогает им победить. В дальнейшем, побывав в Иерусалиме, Альф выдает себя за погибшего на Святой Земле при неизвестных обстоятельствах графа Конрада Валленрода и даже избирается великим магистром Ордена.

Откуда взялась эта странная аналогия, что главный герой поэмы Мицкевича носит то же имя, что и великий магистр Ордена, который был непосредственным руководителем Виганда Марбургского, создателя легенды о Пиленах? Конрад фон Валленрод / Konrad von Wallenrodt, Konrad von Wallenrode (1330/1340-1393) происходил из рыцарского франконского рода и в течение периода 12.III.1391-25.VII.1393 был 24-м великим магистром Тевтонского Ордена[232]. В своей политике этот магистр действительно был сильно связан с Великим княжеством Литовским, в частности, поначалу поддерживал Витовта в его конфликте с Ягайло, а в январе 1393 г. организовал неудачный по результатам поход на Гродно. Среди хронистов Ордена сложился негативный образ этого великого магистра, недостаточно щедрого к церкви, а легенды сделали Конрада даже литовцем. Сам Мицкевич знал о существовании исторического Конрада Валленрода и писал в комментариях к поэме, что реальный Валленрод действительно поставил Орден на грань гибели, а сам умер при невыясненных обстоятельствах. Можно утверждать, что выбор имени и эпохи поэтом был не случаен, а продиктован той художественной задачей, которую он сам себе сформулировал.

Мицкевич использовал в своей поэме «исторические маски», отсылая к событиям средневековой истории. По сути, поэт затронул проблемы патриотизма края в XIX в. Ещё при жизни Адама Мицкевича поэма дала название такому этико-нравственному течению национально-освободительных движений, как «валленродизм», в основе которого лежало доктрина Макиавелли. Валленродизм стал обозначать позицию человека, использующего обман и предательство для достижения благородной цели.

Понятие валленродизма достаточно быстро стала популярной еще при жизни Мицкевича [233]. Но в обществе отношение к валленродизму было противоречивым. С одной стороны, поэма «Конрад Валленрод» реально отражала этическую дилемму, которая стояла перед заговорщиками, готовивших к восстание, вспыхнувшему в 1830 г. Средствами литературы через метафору морального конфликта фактически был кодифицирован новый образец патриотизма, который мог быть реализован в конспирологической и революционной деятельности. Но некоторые представители общественных движений в XIX в. очень дословно прочитали послание Мицкевича, поэтому поэту высказыввались претензии, что валенродизм был по своей сути нравственным восхвалением предательства и что идея мести в поэме важнее идеи любви к Отечеству. Но идея трагизма затмила этот спор о валленродизме.

Российская публика познакомилась с поэмой Адама Мицкевича очень быстро, в год выхода оригинальной версии – 1828 г. Но первоначально это был прозаический перевод историка и статистика Апполона Скальковского[234]. К печати этот перевод был подготовленный русским литературным критиком и общественным деятелем славянофильских убеждений Степаном Шевырёвым в историко-философском журнале «Московский Вестник» [235]. Переводчик так обосновал свой выбор: «Желая познакомить читателей с сим новым произведением Польского Поэта, мы осмелились предложить им на первый раз прозаический перевод оного, сколь можно близкий к подлиннику»[236]. Текст перевода был размещён в разделе «Проза». Но в действительности, попыток перевода на русский язык поэмы Мицкевича, целой или в фрагментах, при жизни поэта было предпринято несколько. На протяжении 1828–1829 гг. появилось, по крайней мере, девять таких переводов[237], настолько это произведение стало популярным в России.

В 1828 г. А. Мицкевич пребывал в Петербурге и ощутил интерес российской читающей публики к его новому произведению. Литературный критик Ксенофонт Полевой таким образом характеризует это внимание: «Многочисленный круг русских почитателей поэта знал эту поэму, не зная польского языка, то есть знал ее содержание, изучал подробности и красоты ее. Это едва ли не единственный в своем роде пример! Но он объясняется общим вниманием петербургской и московской публики к славному польскому поэту и <так> как в Петербурге много образованных поляков, то знакомые обращались к ним и читали с ними новую поэму Мицкевича в буквальном переводе. Так прочел ее и Пушкин. У него был даже рукописный подстрочный перевод ее, потому что наш поэт, восхищенный красотами подлинника, хотел, в изъявление своей дружбы к Мицкевичу, перевести всего «Валленрода»[238].

Уже в марте 1828 г. (возможно и раньше) Александр Пушкин начинает перевод «Конрада Валленрода», но сейчас же бросает его и с начала апреля приступает к работе над «Полтавой» (первоначально «Мазепа») [239]. Пушкин избрал для перевода Вступление к «Конраду Валленроду»[240], в котором как раз наиболее сильно звучит тема историзма. Отдельно отметим, что по этому же пути, уже для белорусского перевода, в 1910 г., пойдёт Янка Купала[241]. Впервые Вступление к «Конраду Валленроду» в переводе А. Пушкина было опубликовано в 1829 г.[242]:

Сто лет минуло, как тевтон

В крови неверных окупался;

Страной полночной правил он.

Уже прусак в оковы вдался,

Или сокрылся, и в Литву

Понёс изгнанную главу.

Между враждебными брегами

Струился Немен; на одном

Ещё над древними стенами

Сияли башни, и кругом

Шумели рощи вековые,

Духов пристанища святые.

Символ германца, на другом

Крест веры, в небо возносящий

Свои объятия грозящи,

Казалось, свыше захватить

Хотел всю область Палемона

И племя чуждого закона

К своей подошве привлачить.

А. Пушкин

Начало сценической реализации

В середине XIX в. было создано еще одно поэтическое произведение, апеллировавшее к событиям под Пиленами – это была поэма Владислава Сыракомли (1823–1862) «Маргер». В «Слове от Автора» Сыракомля сослался на орденскую хроникарную традицию: «Litewscy i pruscy kronikarze zapisali pod r. 1336 napad krzyżacki na zamek Pullen, bohaterską jego obronę przez wodza Margiera i zgon Litwinów, którzy nie chcąc się żywo oddać w ręce nieprzyjaciół, sami się na stosie na ofiarę swym bogom pozabijali»[243]. Основная мысль поэмы была вложена автором в уста главного героя во время отважного самоубийства[244]:

Margier kołpak soboli zdjął z rycerskiej głowy:

«Witam cię, chrobra Litwo, w otchłani grobowej!

Daj śwadectwo niebiosom w uroczystej dobie,

Żem cześć twoją ocalił i zginął przy tobie!

Nie umarłaś spodlona – tylko nieszczęśliwa!»

(Маргер соболиную шапку снял с рыцарской головы:

«Приветствую тебя, храбрая Литва, в бездне могильной!

Свидетельствуйте небесам в торжественный день,

Что я спас твою честь и погиб вместе с тобой!

Ты не умерла унижденной – только несчастной!»)

Автор, рассказывая об одном локальном событии, стремится создать общую картину истории Литвы, очертить эпоху экспансии Ордена[245]. Это сочетание «храброй Литвы» и отчаянного поступка формирует нравственно-этический комплекс прочтения истории и ее интерпретации в актуальном для автора моральной атмосфере XIX в.

Владислав Сыракомля планировал сценическую реализацию своей поэмы и подготовил собственное либретто для композитора Станислава Монюшко [246]. Но эти театральные замыслы воплотил в жизнь другой выдающийся композитор, уроженец Лиды Константин Горский (1859–1924), создавший оперу «Маргер» в трех актах (шести действиях). При этом композитор не воспользовался либретто Сырокомли, а положил в основу своей оперы либретто автора, обозначенного криптонимом W.W.G. Транскрипция для фортепиано была опубликована в Петербурге в 1905 г., но саму оперу поставили только 13 января 1927 г. на сцене Большого театра в Познани. Финальная сцена оперы создавала атмосферу героизма, в основе которого лежало самопожертвование: «Lud zaklina bogi, by wyzwolili ich z pęt ciała. Na oczach oszołomionych Krzyżaków wszyscy wskakują na stos. Wszystko niknie w kłębach dymu» («Люди умоляют богов освободить их от оков плоти. На глазах у ошеломленных крестоносцев все прыгают в костер. Все исчезает в облаках дыма»).

Можно утверждать, что опера Горского подытожила «литвинский этап» развития легенды о Пиленах, пик которой пришелся на середину XIX в. Специфика литвинского прочтения легенды заключалась в том, что в рамках этой концепции делались отсылки к древней литовской истории, но новый нарратив должен был пробудить патриотизм славяноязычного, преимущественно польскоязычного, шляхетского сообщества в бывшем ВКЛ.

Становление литовскоязычной традиции

Параллельно с распространением сюжета в польскоязычной литвинской литературе региона, наррация о Пиленах стала проникать в литовскоязычную историографию, которая только начинала зарождаться. Первым автором этого направления был просветитель и один из первых идеологов литовского национального движения Симонас Даукантас / Simonas Daukantas I Szymon Dowkont (1793–1864). Даукантас окончил Виленский университет в 1822 г., но из-за процесса филоматов-филаретов он получил степень магистра права только в 1825 г. В дальнейшем он работал в канцелярии Рижского генерал-губернатора (1825–1834) и, что стало очень важным для профессионального роста Даукантаса как историка, на протяжении 1835–1851 гг. он служил помощником матриканта при канцелярии Сената в Санкт-Петербурге. То есть, в столице империи Даукантас работал напрямую с Метрикой ВКЛ.

Ещё будучи студентом, Даукантас подготовил свой первый труд по истории Литвы «Darbai senųjų lietuvių ir žemaičių» («Деяния древних литовцев и жемайтов», 1822). В своем повествовании Дауканас при передаче топонима ориентировался на версию Punie, которую в свое время принял Шлёцер. Современный литовский исследователь Витаутас Меркис подсчитал, что в этом работе Даукантаса из 245 ссылок 89 относятся к произведениям фон Коцебу, 62 – Альберта Виюка-Кояловича, 29 – Николая Карамзина, 15 – Антония Глебовича, 10 – Теодора Нарбута[247]. Также в сюжете о Пиленах Даукантас опирался на работы фон Коцебу и Виюк-Кояловича. В наррации Даукантаса была усилена морально-психологическая составляющая, подчеркнуто желание литовцев умереть, но не стать рабами крестоносцев. Автор позволил Маргеру (Маргирису) сказать: «Пусть невинная кровь льется на головы этих кровопийц, отнимающих у нас свободу, данную самими богами». И добавил: «Мы благодарим небеса за то, что сегодня мы можем умереть на свободе, несмотря на то, что нас угнетают». Проблема в том, что «Darbai senųjų lietuvių ir žemaičių» при жизни Дауканаса так и осталась в рукописи[248] и была опубликована только в XX в. [249]

Та же участь постигла и другой историографический труд Даукантаса, где он описал события под Пи ленами, – «Istorija źemaitiśka» («Жемайтская история»)[250], созданный в 1831–1834 гг. В этой работе автор уже использовал топоним Pylene. Отличительной чертой наррации Даукантаса было то, что, признавая расположение замка Пилены в Жемайтии, автор стремился показать региональную историю Жемайтии как части интегральной истории Литвы, как братьев Литвы и Жемайтии: «broliu Letuiu ir Zemaitiu». «Istorija źemaitiśka» свидетельствует об эволюции историографического метода Даукантаса и изменениях в цитировании. Всего в работе содержится 320 ссылок, число разных авторов выросло примерно до 70 и это были, преимущественно, немецкие историки. Но произошел существенный сдвиг в частоте упоминаний работ: фон Коцебу (18 упоминаний) выпал из фаворитов, а приоритетным стал Йоганнес Фойгт (75 упоминаний)[251]. С точки зрения репрезентативности базы источников «Istorija źemaitiśka» уже свидетельствовала о большей зрелости Даукантаса как историка. Помимо заимствований из других работ историописания, Даукантас непосредственно работал со средневековыми нарративными источниками и ссылался на них – на Ливонскую рифмованную хронику, Хроники Виганда Марбургского, Петра Дуйсбургского, Лукаса Давида.

Также в рукописи остался ещё один труд Даукантаса «Pasakojimas apej wejkałus letuwiu tautos senowie, kuri trumpaj apraszia Jonas Ejnoras metuse 1859» («История про древний литовский народ, кратко описанная Йонасом Эйнорасом в 1859 г.»)[252], в котором эпизод о Пиленах был основан на публикациях Фойгта. Из четырех историографических работ Даукантаса при его жизни была издана только одна, подготовленная им в Санкт-Петербурге: «Budą Senowęs Lietuwiu kalneniu ir Żemaitiu» («Обычаи древних литовцев, горцев и жемайтов»; под «горцами» тут понимались аукштайты). Этот труд вышел под псевдонимом «Якуб Лаукис». Сюжет о Пиленах здесь был самым коротким по сравнению с другими произведениями Даукантаса и содержал лишь краткую сводку событий[253].

Симонас Даукантас заложил основы литовской (в этническом смысле) романтизированной национальной историографии. Пилены были прописаны в этой версии очень четко прежде всего через жертвенность поступка. Но остается открытым вопрос, как в первой половине – середине XIX в. происходила трансляция наррации Даукантаса среди публики. Пока правомерной остается версия об ограниченном влиянии работ Даукантаса при его жизни. Но труды историка станут весьма затребованными в конце XIX – начале XX вв.

Ещё одним примером рукописное циркуляции наррации о Пиленах является текст Мотеюса Валанчюса / Motiejus Valancius I Мацея Волончевского «Pasakojimas antano Tretininko» («Рассказы Антанаса Третининкаса»)[254], где эпизод о Пиленах так же был основан на «Истории Пруссии» Фойгта. М. Валанчус (1801–1875) важен для литовской культуры как литератор-просветитель и религиозный деятель. В 1850 г. он стал епископом Жемайтийским (Тельшяйским), а в 1858 г. инициировал движение за трезвость. И Валанчюса, и Даукантаса объединяло то, что оба они происходили из Жемайтии, к тому же из северо-западной ее части, расположенной ближе к Пруссии и латвийской Курляндии. В некотором смысле деятельность и Валанчюса, и Даукантаса вдохновлялась интересами и этнокультурным ландшафтом Жемайтии. Но в своих программах эти просветители выходили на уровень консолидированной модерной литовской нации. Эпизод с Пиленами занимал важное место в исторических программах основоположников литовского национального движения.

Национальный инструментализм

На рубеже XIX и XX вв. произошло закрепление исторического мифа о Пиленах в литовской культурной традиции. Яркой иллюстрацией того, что Пилены действительно стали местом памяти, являлись сценические постановки народных театров. В 1905 г. литовский писатель и педагог Марцелинас Шикшнис / Marcelinas Śikśnys (1874–1970) под псевдонимом М. Śiauleniśkis издал пьесу «Пиленский князь», созданную по роману Юзефа Крашевского «Кунигас», что и было обозначено на обложке издания[255]. Премьера спектакля состаялась 6 мая 1906 г. в Виленской ратуше и считается, что это была первая литовскоязычная сценическая постановка. В 1910 г. пьеса была поставлена в Риге[256], где очень хорошо срезонировала с антинемецкими настроениями местной латышской общины. В том же 1910 г. общество «Varpas» реализовало постановку в Шяуляе[257] (Ил. 4) – городе, где Шикшнис в 1893 г. окончил гимназию. В Шяуляе спектакль удалось поставить в обход цензуры[258].

Ил. 4. Фотография с актерами спектакля «Пиленский князь», поставленного в 1910 г. обществом «Varpas» в Шяуляе. Пьеса Марцелинаса Шикшниса (под псевдонимом М. Siauleniśkis).

Закономерным этапом развития национального исторического мифа стало его воплощение в героической поэзии. Такими патриотическими строками было стихотворение классика литовской литературы, католического священника Майрониса / Maironis (Йонас Мачюлис) (1862–1932) «Ant Punes kalno ties Nemunu» («На горе Пуня у Немана»), впервые опубликованное в 1925 г. в каунасским литературно-художественном журнале «Baras»[259]. В этом стихотворении содержались сильные романтические и героические образы:

Tai kapas Margio milžinų!

Nors amžių šešetą sukako,

Kaip jie – tik sauja pelenų!..

Tačiau daugiau už gyvus sako.

Здесь кости шестивековые

Героев Маргиса лежат.

Они – лишь прах, но говорят

Потомкам громче, чем живые.

1895. «На горе Пуне». Перевод Вл. Державина[260].

Следует отметить, что в последующих изданиях русскоязычных переводах стихотворений Майрониса это произведение больше не появлялось [261].

Майронис придерживался традиционной в то время локализации замка Пилены на городище Пуня в Трокском уезде[262] (ныне Алитусский район). Городище Пуня так же расположено на берегу Немана, но не в Жемайтии, а в Дзукии. У подножия городища был установлен памятный камень с приведенными выше строками Майрониса.

Весьма показательным сценическим воплощением литовского исторического мифа о Пиленах стала героико-эпическая опера композитора Витаутаса Клова / Vytautas Klova (1926–2009) «Пиленай» в 4-х действиях Автором либретто был искусствовед и писатель Йонас Мацконис / Jonas Mackonis-Mackevicius (1922–2002). Премьера оперы состоялась 1 июля 1956 г. на сцене Литовского театра оперы и балета. А в 1957 г., во время гастролей театра, опера была показана в Москве, в 1958 г. – в Ленинграде. В целом опера завоевала внимание публики и наград со стороны литовского советского руководства: в 1957 г. создатели оперы получили Государственную премию Литовской ССР, а Клова в 1959 г. стал заслуженным деятелем искусства Литовской ССР. Следует отметить, что для гастролей в РСФСР был издан построчный перевод либретто оперы[263]. В саму оперу, согласно официальной идеологической доктрине СССР, были введены совершенно новые персонажи – русский князь Даниил и компаньон князя певец Потык. Данило остается сражаться вместе с Маргирисом. Литовский князь перед самым драматичным моментом обороны произносит свою программную речь[264]:

Пришёл и вам черёд, последние защитники Пиленай,

Смыть кровью крестоносцев ржавчину с мечей.

Обороняем мы Литву от хищных вражьих орд

И долю светлую грядущих поколений.

На жертвенник Отчизны жизнь свою приносим,

Но наша смерть и гибель – не бесплодны, —

Благословит Предвечного рука ту жертву

И память светлую о витязях отважных.

В заключительной же сцене пиленцы исполняют хором:

Проклятье вам, неистовые упыри!

Всем вам проклятье!

Непобеждёнными мы умираем!

Занавес

Настолько сильные слова можно считать квинтэссенцией эволюции исторического мифа о Пиленах в литовском национальном сознании от начала XIX в. до времён Советской Литвы[265].

Заключение

Сведения о штурме замка Пилены на жемайтийско-прусской границе в 1336 г. впервые зафиксированы в «Новой прусской хронике» Виганда Марбургского, где основным сюжетом было противостояние христиан и язычников. Этот же сюжет получил распространение в ренессансной историографии Великого княжества Литовского, в котором усиливались этнические маркеры. Но настоящий информационный взрыв вокруг Пилен и его защитников произошел в конце XVIII – середине XIX вв. После освоения этого сюжета историографией эпохи Просвещения морально-этическая интерпретация подвига вышла на первый план в историографии романтизма. Важнейшая роль здесь принадлежала Августу фон Коцебу, создавшему канон повествования XIX в. о Пиленах. Это романтическое течение и симпатию к «варварам» подхватили не только историки, но и художники, писатели и композиторы из земель бывшего Великого княжества Литовского – в том числе на примере Пилен и их героя князя Маргера (Маргириса) формировался литвинский аристократический патриотизм.

Достаточно рано, с 1820-х годов, тема Пилен заинтересовала литовскую интеллигенцию, начавшую писать на литовском языке. Но это были рукописные тексты и степень их распространения среди общественности не представляется понятной. В конце XIX – начале XX вв. сюжет героического коллективного самоубийства становится культовым среди участников литовского национального движения. Реактуализация памяти о Пиленской трагедии и героическая интерпретация исторических источников стали одной из идеологических основ, на которых в XIX в. сформировался проект современной литовской нации. Наряду с героизмом одной из важнейших характеристик в оценке событий 1336 г. является жертвенность.

Идеи и личности в интеллектуальном пространстве империи

Уроженцы белорусских земель в российских университетах в «долгом XIX веке»

С.Ф. Шимукович

Долгий XIX век характеризовался всесторонней модернизацией общественных институтов, ускоренным разложением традиционных форм организации общества и формированием новых общественных институтов, а также ускоренной трансформацией институтов государства, которое расширяло свои возможности в регулировании социально-экономических процессов и четко обозначало свое присутствие во всех сферах общественной и даже приватной жизни. В это время рос и укреплялся национализм, который привел к разрушению империй и появлению национальных государств. Трансформировалась и социальная структура общества, в традиционных социальных группах разрушались устоявшиеся связи, в то же время оформлялись новые социальные общности, в которых внутренние связи основывались на профессиональных, образовательных, материальных критериях, зависящих от фактора личного успеха, что было нетипичных для традиционного устройства общества.

Одной из знаковых сфер, в которой очевидно проявились модернизационные процессы и которая, в свою очередь, существенно повлияла на общий ход социальной модернизации в XIX в., была сфера образования, особенно высшего образования. В Российской империи высшее образование как более-менее целостная система стала оформляться в начале XIX в., когда в рамках образовательной реформы Александра I были созданы образовательные округа и ряд университетов в регионах империи. К началу XX в. она прошла существенный путь развития и стала важным фактором социальной модернизации империи. В свою очередь, образовательная инфраструктура также содействовала оформлению новой важной социальной категории – интеллигенции или интеллектуальной элиты, отличительным признаком которой было получение средств к существованию за счет интеллектуального труда. Важную часть данной социальной группы составлял профессорско-преподавательский корпус учреждений высшего образования.

Значение данной социальной группы для общественной жизни Российской империи точно обозначил русский историк М.В. Грибовский в своем исследовании русской профессуры периода «долгого XIX века»: «Университетский профессорско-преподавательский корпус – особая социальная категория российского общества, которая, несмотря на относительную малочисленность, уже начиная с XIX столетия играла заметную роль в жизни России, нередко выступая маркером, а то и локомотивом происходивших в государстве и обществе политических, социальных и культурных процессов»[266]. В современной России значительный интерес исследователей вызывает роль интеллигенции в формировании и продвижении политических идеологий, в том числе радикальных, таких как социал-демократия, анархизм[267]. Библиография о российской интеллигенции «долгого XIX века» весьма обширна и постоянно пополняется новыми исследованиями. Значительный массив исследований затрагивает разные аспекты формирования и деятельности профессорско-преподавательского состава российских университетов в период «долгого XIX века»[268].

Таким образом, предметом нашего интереса в рамках данного исследования является та часть профессорского сообщества российских вузов, в первую очередь императорских университетов, в XIX – начале XX в., которая имела происхождение из западных губерний, но выстраивала свои научные карьеры за пределами белорусского региона[269]. Значительный интерес представляет степень участия университетской профессуры родом из белорусских земель как в формах гражданской активности в целом в Российской империи, так и их (не)участие в деле формирования и продвижения модерного белорусского национального проекта.

Мы принимаем положение, согласно которому интеллектуальные элиты, и университетская профессура в частности, играют определяющую роль на всех стадиях реализации национальных проектов, в первую очередь в вопросе формирования их научного обоснования и доказательства «историчности» нации[270]. Так, известный современный историк и социолог Майкл Манн утверждает, что именно карьеристам в сфере высшего образования был свойственен высокий уровень национализма, в его гражданско-политической или этнической форме[271]. В этой связи представляет интерес вопрос – какие условия способствовали в конкретных случаях успешному формированию модерных национальных проектов – украинского, белорусского, литовского и т. д.

Университетская профессура в целом принимала достаточно активное участие в гражданской активности. Как отмечает историк М.В. Грибовский в своей докторской диссертации, где он анализирует профессуру императорских университетов в период с 1884 по 1917 г.: «…конец XIX – начало XX в. – время становления в России гражданского общества, для которого характерны низовые формы самоорганизации, гражданские, идущие «снизу», инициативы. Университетские преподаватели, несомненно, были одной из немногих категории российского социума, готовых – в интеллектуальном и практическом отношении – к построению основ такого общества. На это указывают практики самоорганизации профессоров в различные «Союзы» и «Общества» с целью защиты своих интересов, просветительские инициативы, шедшие из университета»[272]. Ученый отмечает, что преподавательский корпус в этот период в полной мере затронул и национальный вопрос, особенно в так называемых «западных» университетах империи[273].

Степень участия профессоров – уроженцев западных губерний в белорусском национальном проекте может объяснить многие специфические особенности его конструирования и продвижения. В этой связи логично формулируются задачи исследования, включающие как выявление количественных показателей, например, динамику изменения численности данных лиц на протяжении рассматриваемого периода с учетом трансформации образовательной инфраструктуры в регионе, так и выявление качественных характеристик, определение наиболее востребованных научных направлений, в которых реализовали себя ученые; их карьерные перспективы и возможности для самореализации; степень социальной активности и погруженности в общественную деятельность как на региональном, так и на имперском уровне.

В современной белорусской исторической науке имеется определенный задел в изучении роли интеллигенции в формировании белорусской модерной нации. Само понятие интеллектуальной элиты в белорусской исторической науке является достаточно устоявшимся. Становлению интеллектуальной элиты посвящено несколько изданных в современной Беларуси научных исследований, энциклопедических и биографических справочников[274]. Исходя из подобранных персоналий, отметим, что авторы данных изданий относят к интеллектуальной элите Беларуси лиц, стоявших у истоков институционализированной научной и образовательной деятельности, то есть оформленной в рамках научных и образовательных учреждений, преимущественно на белорусской территории. Так, присутствие развитой научной и образовательной инфраструктуры является императивным требованием и позволяет судить о наличии «своей» серьезной академической и университетской науки, что в свою очередь предполагает наличие обширных возможностей в деле подготовки собственных научных кадров, формирования направлений исследовательской деятельности, трансляции передовых научных знаний в обществе.

На территории белорусских земель научная инфраструктура была разрушена к середине XIX в. и начала восстанавливаться только в начале XX в. с образованием Белгосуниверситета, Инбелкульта и других учреждений в рамках созданной на советской основе белорусской государственности. Соответственно, в кратком историческом обзоре, свидетельствующем о деградации системы высшего образования в белорусском регионе в имперский период, авторы издания не акцентируют внимание на уроженцах белорусских земель, работавших в императорских университетах за пределами региона, а становление белорусской науки ассоциируется ими только в связи с основанием университета в Минске в 1921 г., чему авторы посвящают приличную часть очерка[275]. Размещенные в справочнике биографические очерки также посвящены преимущественно работникам первого белорусского университета.

Еще одно издание, посвященное белорусским интеллектуальным элитам, было подготовлено в Национальной академии наук Беларуси. Его авторы ставили целью популяризировать достижения отечественных ученых, в том числе досоветского периода, чтобы «…лучшие представители белорусской науки и культуры того времени заняли свое достойное место в энциклопедиях, справочниках, других изданиях…»[276]. В данном биографическом справочнике приведены сведения о полутора сотнях лиц, которых составители относят к «отечественным ученым», однако среди данных личностей есть как уроженцы белорусских земель, так и лица, рожденные в других регионах Российской империи или Советского Союза, приехавшие в Беларусь (преимущественно в советский период) и способствовавшие становлению целых научных отраслей. Что касается имперского периода (XIX – начала XX в.), то он представлен биографиями всего 27 ученых, среди которых есть лица, научная и профессиональная карьера которых в этом периоде заканчивалась (как у М. Почобут-Одляницкого и А. Довгирда), либо только начиналась (В.М. Игнатовский, Н.Ф. Блиодухо, В.И. Пичета и др.). Также в этом справочнике присутствуют лица, которые реализовали свои карьеры вне стен формальных научных учреждений или высших учебных заведений и даже в других сранах мира (И.И. Домейко, З.Ф. Врублевский, З.Я. Доленга-Ходаковский, И.Д. Черский, Е.Р. Романов, Я.О. Наркевич-Йодко, И.И. Носевич).

Также далеко не полным в презентации ученых – уроженцев белорусских земель периода XIX – начала XX в. является и такое современное белорусское энциклопедическое издание, как «Асветнікі зямлі беларускай»[277]. Все это говорит о том, что вне сферы интересов современной белорусской исторической науки все еще остался значительный пласт персоналий, которые имея происхождение из белорусского региона, реализовали свои научные карьеры в научных и образовательных учреждениях Российской империи вдали от родного региона, принимали в большей либо меньшей степени активное участие в общественной жизни в местах своего проживания и работы, но при этом они остаются почти неизвестны в белорусской современной историографии.

Кроме биографических сборников, белорусскими исследователями в предшествующий советский период и в независимой Беларуси были подготовлены отдельные работы, в которых анализировалась деятельность ученых из белорусского региона, получивших широкую известность еще при жизни своими открытиями в отдельных отраслях научного знания либо участием в исследовательских проектах[278]. Однако основная масса «рядовых» членов научного сословия, профессорской корпорации, не получивших широкой известности при жизни, либо лица, по разным причинам явно не ассоциирующиеся с белорусскими землями, оставались до недавнего времени не востребованными белорусской историографией.

Выявить интересующих нас лиц помогают многочисленные биографические справочники, изданные в XIX – начале XX в., в первую очередь, в связи с юбилеями российских университетов[279]. Также огромный интерес представляют современные проекты по составлению биографических справочников, которые реализуются в российских университетах – наследниках императорских высших учебных заведений и других научных учредениях[280].

Проведенные изыскания с использованием перечисленных выше источников позволяют сделать вывод о том, что в период «долгого XIX века» в российских университетах работало сотни преподавателей родом из белорусского региона (на данный момент нами выявлено около 230 персоналий), и это без учета лиц, занимавшихся научными изысканиями по линии военных структур, органов государственного управления, а также в инициативном порядке как независимые исследователи.

Белорусским землям (в сравнении с соседними регионами) в определенном смысле не повезло в XIX – начале XX в., поскольку в регионе, значительным по своим размерам и числу населения, а также богатым образовательными и научными традициями, была ликвидирована собственная серьезная научная инфраструктура и высшие учебные заведения университетского типа. Это вызвало определенную деформацию социальной структуры региональных элит, прежде всего интеллектуальных, повлияло на противоречивость их установок и групповых целей, слабую степень артикуляции задач формирования белорусской нации со стороны представителей белорусской интеллигенции в конце XIX – начале XX в. и в целом отразилось на понимании того, что стоит за определением «белорусская интеллигенция».

В нелегальном народническом журнале «Гомон», в работах Данилы Боровика (псевдоним), Щирого Белоруса (псевдоним), М. Богдановича, К. Каганца (К. Костровицкого), И. Дворчанина, 3. Жилуновича, И. Абдираловича (И. Канчевского) белорусская интеллектуальная элита, белорусская интеллигенция понималась преимущественно в региональном контексте и в свете решения белорусского национального вопроса в форме конструирования белорусской модерной нации. Из этих публикаций такая узкая трактовка понятия «белорусская интеллигенция», детерминированная либо территориальной привязкой к белорусскому региону, либо установкой ее представителей на решение национальной белорусской проблемы, перешла в современную белорусскую историографию[281]. Но это определение автоматически исключает из числа представителей белорусской интеллигенции сотни ученых и профессоров, которые в силу объективных причин жили и работали вдали от родной земли, поэтому не могли участвовать в разнообразных региональных общественных проектах, однако могли поддерживать контакты разного уровня с малой родиной. Насколько масштабны были эти контакты, в чем они заключались, как они влияли на местные повестки развития – в этом заключаются актуальные задачи для белорусской исторической науки по возращению «забытых» имен.

У белорусской газеты «Наша Нива» в начале XX в. также было свое, достаточно ограниченное, понимание того, что есть белорусская интеллигенция: «…вывести наш народ на простую дорогу может та интеллигенция, которая вышла из народа, которую взрастила деревня своими соками, своей кровью и потом. Это – обязанность народной интеллигенции, это – долг, который лежит на ее совести и должен быть возвращен. Только крепко сомкнувшись со своим народом, только работая для развития его культуры, наша сельская интеллигенция вернет этот долг и скинет с себя ответственность за ту темноту, беду, недолю, которая сковала мощными путами белорусскую землицу»[282]. Таким образом, белорусская интеллигенция в представлении издателей газеты – это получившие высшее образование белорусские крестьяне. В этой связи «Наша Нива» уделяла много внимания на своих страницах освещению проблем белорусского студенчества (особенно институционализации белорусского студенческого движения), при этом газета почти игнорировала наличие значительного числа представителей ученого сообщества родом из белорусского региона, за исключением упоминания на своих страницах нескольких лиц, деятельность которых положительно рассматривалась в рамках целей белорусского национального проекта (А.Л. Погодин, Е.Ф. Карский, М.В. Довнар-Запольский)[283].

Белорусский историк А.Г. Кохановский отмечает ряд причин слабого влияния интеллектуальной элиты на белорусскую региональную повестку в XIX – начале XX в., среди которых выделяется следующая: «…вследствие правительственных ограничений в культурно-образовательной деятельности на территории белорусских губерний не сложился широкий слой профессиональной интеллигенции»[284], понимая под профессиональной интеллигенцией прежде всего представителей университетской профессуры. И в этой связи кажется справедливым и обоснованным утверждение, что «… утрата физической и нередко духовной преемственности между разными поколениями этой группы…» стала специфической чертой существования «белорусской» интеллектуальной элиты в XIX – начале XX вв.[285] Этот фактор стал одним из определяющих слабость белорусского национального проекта, а уроженцев белорусских земель – представителей ученого сообщества, профессуру высших учебных заведений империи и ученых-эмигрантов, на наш взгляд, имеет смысл рассматривать как «потерянный ресурс» для белорусского национального проекта.

Мы понимаем, какую важную роль играла национальная интеллектуальная, научная элита, прежде всего университетская профессура, в формировании и продвижении национальных проектов в период формирования модерных наций в Восточной Европе (а это преимущественно период «долгого XIX века»), что они могли сделать для того, чтобы достаточно крупное человеческое сообщество начинало воспринимать себя как «нацию» (по мнению Э. Хобсбаума наиболее очевидный и адекватный критерий выделения нации как таковой – это ее консолидация и осознанное восприятие себя как нации[286]) с формированием и утверждением соответствующей национальной идентичности, вытеснявшей наднациональные, региональные и субрегиональные, (вроде «тутэйшых») и иные способы самообозначения.

Как мы уже отмечали, англо-американский социолог и историк Майкл Манн в своем многотомном исследовании «Источники социальной власти» отмечает, что наибольший уровень национализма был свойственен, среди прочего, карьеристам в системе высшего образования [287]. Их национализм мог проявляться как на уровне гражданско-политической нации, формирующейся на базе империи («россияне» или «немцы»), так на этно-национальном уровне и строиться на идентичностях локально-региональных и даже религиозных общин («украинцы», «баварцы»). Что интересно – Майкл Манн отмечает, что лица, которые зависели от системы образования, чаще были наиболее лояльными к централизованному светскому государству[288]. На наш взгляд, это было вызвано тем, что система высшего образования в XIX в. была взята под контроль государства, соответственно, от проявления лояльности со стороны профессоров зависела их карьера и материальное благополучие. Соответственно, темпы и направления трансформации инфраструктуры высшего образования в белорусском регионе также влияли на процессы формирования интеллектуальных элит. Ликвидация учреждений высшего образования в регионе привело к оттоку интеллектуальных кадров за пределы региона. Биографии значительной части профессоров – уроженцев белорусских земель, строивших свои карьеры далеко за пределами родного региона, говорят о том, что их идентичность чаще всего имела гражданско-политическое проявление в форме «российский профессор» и была лояльна к государству.

После закрытия Виленского университета почти 80 лет в регионе отсутствовали высшие учебные заведения классического типа[289]. Достаточно подробно проблемы развития высшей школы непосредственно на территории белорусских земель рассматривал В. Пичета в своей обширной статье «Пытаньне аб вышэйшай школе на Беларусі ў мінулым», которая была опубликована в Трудах БГУ в 1928 г. Автор проводил тезис об осознанной политике имперского правительства по недопущению открытия высшего учебного заведения в белорусском регионе, правда, не подтверждая данные тезисы ссылками на источники[290]. Этот тезис перешел в современную белорусскую историческую науку и закрепился в форме неоспоримого мифа, шаблона[291]. На наш взгляд, проблема заключалась в иных, технических обстоятельствах, прежде всего ограниченности финансовых ресурсов и отсутствии необходимой инфраструктуры, а политический фактор вышел на первый план только к началу XX в.[292]В любом случае, сложившаяся после 1830-х гг. в регионе ситуация серьезно ограничила возможности для получения высшего образования и дальнейшей самореализации местных уроженцев в рамках построения личной научной карьеры, хотя будет неправильно сказать, что они были лишены таковых возможностей полностью.

В Российской империи за пределами белорусского региона действовало несколько университетов, институтов и иных высших

учебных заведений, статус которых мог меняться на протяжении рассматриваемого нами периода, и в которых уроженцы белорусских земель имели возможность как получить высшее образование, так и начать собственную научную карьеру. Необходимо отметить существенные различия, по которым некоторые соседние регионы (прежде всего украинский регион) отличались от белорусского. Так, на украинских землях (в границах Российской империи) действовало три университета – в Харькове, Киеве и Одессе, Духовная академия в Киеве и несколько технических институтов в разных городах. В Прибалтике действовал Дерптский (Юрьевский) университет и Рижский политехнический институт, в Царстве Польском действовало несколько институтов и университет в Варшаве. Даже с учетом имперского характера данных учреждений образования и их роли в процессах унификации и русификации регионов империи, они одновременно предоставляли широкие возможности для изучения, формулирования, развития региональной повестки, формирования всех видов региональных элит.

Если рассматривать роль университетов в украинском регионе, то стоит отметить, что данный факт самым благоприятным образом отразился на темпах формирования украинской национальной культурной и научной элиты, на повышении общего уровня грамотности, в том числе и среди украинских крестьян, и, как следствие, на больших успехах в продвижении украинского национального проекта. Известный литературовед М.И. Сухомлинов еще в 1860-х гг. отмечал, что из 240 получивших в то время известность и признание украинских писателей и просветителей, около половины получили образование в Харьковском университете[293]. В начале XX в. в Харьковском университете, более открытом для украинской общественности по сравнению с Киевским университетом, действовали национально-образовательные общества, а некоторые профессоры читали лекции на украинском языке (филолог Н.Ф. Сумцов), в Новороссийском университете в Одессе на украинском языке читал лекции А.С. Грушевский, брат известного историка М.С. Грушевского[294].

Белорусский исследователь П.В. Терешкович приводит следующие данные «…Доля украинцев среди юристов вдвое превышала аналогичный показатель среди белорусов. Отсутствие университетских центров в Беларуси не только не позволило сформироваться национально-ориентированной профессуре, но значительно ограничило возможность социальной мобильности для коренного населения: численность крестьян с университетским образованием в Украине была в 20 раз больше, чем в Беларуси»[295]. При этом в начале XIX в. ситуация была несколько иной – Виленский университет до своей ликвидации был эффективным образовательным центром, в котором взращивалась обширная когорта региональных элит, и даже «польский» характер этого высшего ученого заведения не препятствовал мощно проявившейся тенденции к всесторонним региональным исследованиям. Этот университет потенциально мог стать не только серьезным центром региональной интеллектуальной жизни, но и важным фактором формирования белорусской национальной элиты (как это и произошло в университетских центрах на украинских землях).

Германский историк Р. Линднер, изучающий процессы формирования белорусской нации, также указывал на разный уровень развития научной инфраструктуры в соседних регионах – украинском и белорусском. Он отмечал, что университеты на украинских землях «…стали организационной средой национальных патриотов. Вместе с тем университет св. Владимира в Киеве можно считать местом столкновения прорусской образовательной политики и украинского научного национализма»[296]. То есть миф об «историчности» украинской нации создавался, совершенствовался и транслировался преимущественно украинским студентам в стенах университетов на украинской территории учеными – уроженцами украинского региона, в то время, как «…белорусская историография и само по себе историческое мышление <…> преимущественно возникали в крупных университетах европейской части империи – Санкт-Петербургском, Киевском, Варшавском, Дерптском – а также в Российской академии наук в Санкт-Петербурге»[297].

Возвращаясь к Виленскому императорскому университету в 1803–1832 гг. отметим, что в современной российской историографии практически отсутствуют исследования, посвященные этому вузу. На наш взгляд, это можно объяснить тем, что данный университет не считается в российской исторической традиции «своим», он рассматривается как «польский университет» и в связи с этим исключен из сферы интересов историков, изучающих историю высшего образования в Российской империи. Авторы одной из монографий, посвященной университетам в России в первой половине XIX в., характеризуют это учреждение высшего образования следующим образом: «…далекий (выделено нами – Ш.С.) Виленский университет, жизнь которого развивалась по собственным, отличным от остальной Российской империи законам»[298]. Географически город Вильно был намного ближе к Петербургу, чем Харьков и тем более Казань, но ментально Вильно и столицу Российской империи в XIX в. действительно разделяла пропасть.

Достаточно подробный и непредвзятый очерк истории деятельности Виленского университета и учебного округа подготовил историк, уроженец Витебска А. Л. Погодин[299]. Нас в первую очередь интересует профессорско-преподавательский состав, и на момент открытия университета штатное расписание четырех факультетов насчитывало 34 профессорские должности, а уже в 1818 г. в университете насчитывалось 47 профессоров[300]. Информацию о конкретных персоналиях можно почерпнуть в формулярных списках, которые велись на регулярной основе и в настоящее время находятся на хранении в Литовском государственном историческом архиве[301]. Анализ биографической информации показывает, что как минимум 45 профессоров Виленского университета имели местное происхождение. Напомним, что всего в рамках имперского периода истории (XIX – начало XX в.) нами выявлено около 230 лиц, которые являлись профессорами во всех существовавших в этом периоде российских университетах. Виленский университет был самым «белорусским» исходя из географии своей профессуры. Даже в Петербургском университете за почти 100 лет его существования удалось выявить всего 41 уроженца белорусских земель. Число профессоров из белорусского региона в других университетах и вузах империи было еще меньшим (см. таблицу 1). При этом некоторые профессора могли в процессе построения своей карьеры несколько раз менять учебные заведения.

Таким образом, в Виленском университете большую часть преподавательского корпуса составляли местные уроженцы, и это отличало его от российских вузов, в которых долгое время преобладали иностранные преподавательские кадры, прежде всего из Германии. Не смотря на доминирование польскоязычной и польскоцентричной образовательной модели в учебном округе и университете (было обусловлено как культурным наследием Речи Посполитой, так и влиянием попечителя округа А. Чарторыйского, контроль за деятельность которого фактически отсутствовал), в университете активно развивался интерес к региональным исследованиям и формировался взгляд на белорусский регион, противоречащий польским претензиям на культурное и политическое доминирование. Отметим, что среди удаленных из университета в 1820-х гг. были профессоры, деятельность которых была связана с изучением истории белорусского региона, формирования его правовой традиции, кириллических славянских древностей, иных тем, связанных с белорусской проблематикой (И.Н. Данилович, М.К. Бобровский, И.С. Онацевич, И.А. Криницкий и др.). Так, идентичность известного правоведа И.Н. Даниловича, исследовавшего Статут ВКЛ, его биографы отмечают как «литвинскую», но не польскую, скорее наоборот, отмечается его сложное отношение к польскому доминированию в регионе[302].

Таблица 1

Распределение профессоров – уроженцев белорусского региона по вузам империи в XIX – начале XX в. [собственная разработка]

Интересно отметить, что в период деятельности Виленского университета в других вузах империи уроженцы белорусского региона были представлены крайне мало, удалось выявить десять человек, при этом четверо были выпускниками Виленского университета. Так, с Варшавским Королевским университетом до его закрытия в 1831 г. связана деятельность геолога М.А. Павловича, на кафедру философии этого вуза безуспешно претендовал уроженец Вильно Ю.В. Быховец, публичной библиотекой университета заведовал историк Л. Голембовский. С Московским университетом связана карьера математика П.Н. Погорельского, физиолога и врача И.С. Веселовского и Р.Г. Гельмана (последний был выпускником Виленского университета). С Петербургской и Московской духовными академиями связана карьера богослова В.И. Кутневича, который в 1832 г. стал главным священником российской армии и флота. В 1824 г. в Казанский университет принудительно были направлены (по решению суда по делу о тайных студенческих обществах) из Вильно О.М. Ковалевский и И.А. Берниковский. В числе талантливых выпускников их оставили при Виленском университете для подготовки к профессорскому званию и дальнейшей преподавательской деятельности. Разгром университета в Вильно привел к тому, что часть состоявшейся профессуры и потенциальные профессора либо отстранены от преподавания либо были переведены в другие вузы. В свою очередь, О.И. Сенковский, блестящий выпускник Виленского университета, которого после стажировки в арабских владениях Турции ожидала в alma mater кафедра восточных языков, осознанно выбрал в 1820 г. для построения своей карьеры столичный Петербургский университет.

После закрытия Виленского университета часть профессуры в течении еще десяти лет была задействована в обеспечении деятельности Виленской медико-хирургической академии. Без работы остался 21 профессор, которых предполагалось трудоустроить в других российских университетах, некоторые вышли в отставку по возрасту, перешли на гражданскую службу или занялись частной практикой. Среди перешедших в другие вузы империи можно отметить математика И.К. Абламовича, юриста А.Н. Мицкевича (брата знаменитого поэта), химика И.М. Фонберга – они продолжили преподавание в Киеве в университете Св. Владимира, в Московский университет перешли хирург Л.С. Севрук и юрист А.С. Коровицкий, Маримонтский сельскохозяйственный институт в Польше возглавил ветеринар М.Н. Очаповский. В Харьковский университет устроился молодой магистр астрономии А.Ф. Шагин.

Наибольшее число преподавателей из уроженцев белорусского региона в середине XIX – начале XX в. привлекли столичные вузы, три этом в Петербургском университете работало более сорока ученых, но представлены они были во всех университетах империи, даже самых отдаленных. Обычной практикой были перемещения профессоров между вузами, что было вызвано возможностями более быстрого продвижения по карьерной лестнице или иными аспектами профессиональной деятельности. Представление о распределения профессуры в «поствиленский период» по университетам империи дает таблица 1.

Необходимо отметить, что наиболее популярной отраслью специализации у уроженцев белорусских земель была медицина, а обучение на медицинских факультетах, в том числе и по ветеринарному направлению, было наиболее востребовано среди студентов из западных губерний, хотя в целом в российских университетах самыми востребованными были юридические факультеты, обучение на которых давало возможность выпускникам строить карьеры в органа государственного управления. Так, в сфере медицины и близкой к ней ветеринарии строили свои карьеры более полусотни профессоров – уроженцев белорусского региона. Некоторые из них стали знаковыми фигурами, получили общероссийскую известность как ученые и практики (офтальмолог Е.В. Адамюк, хирурги Е.И. Богдановский и С.М. Рубашов, физиологи Б.Ф. Вериго и Н.О. Ковалевский, гистолог А.С. Догель, фармакологи И.М. Догель, Е.В. Пеликан и И.В. Забелин, отоларингологи М.С. Жирмунский и Л.И. Свержевский, клиницист С.С. Зимницкий, акушер Э.Я. Крассовский, онколог М.И. Лифшиц, инфекционист Е.И. Марциновский, психиатры И.Р. Пастернацкий и А.А. Чечот и др.).

Как отмечает Майкл Манн, в XIX в. вырос статус медицинской науки и при этом государство, которое стремилось стать монопольным работодателем и таким образом контролировать профессионалов, не смогло навязать авторитетные виды власти медицинской профессии. Рост городского населения провоцировал рост болезней, которые угрожали всем классам, в связи с чем врачебная деятельность в форме частной практики была востребована широкими слоями общества и получила определенную независимость от государственных институтов[303]. Медицина в Российской империи была высокодоходным занятием что было важно для многих представителей обедневшей шляхты западных губерний. На наш взгляд, меньшую востребованность юридического образования (соответственно, и числа профессоров) среди уроженцев западных губерний можно объяснить невысоким уровнем лояльности империи среди шляхты (она часто носила вынужденный характер) и, как следствие, низкой мотивацией в построении карьеры в органах государственного управления. Более полное представление о специализации профессоров – уроженцев белорусского региона в XIX – начале XX в. дает таблица 2.

Таблица 2

Научная специализация профессоров – уроженцев белорусского региона в XIX – начале XX в. [собственная разработка]

Наиболее интересными для понимания возможных перспектив развития национального белорусского проекта представляют такие отрасли научного знания, как история, философия, лингвистика. Поскольку историки и филологи – уроженцы белорусского региона выстраивали свои карьеры далеко за пределами родного края, то чаще всего они выбирали проблематику, не связанную с историей Беларуси, а изучали древние цивилизации, историю Европы, специализировались в разных направлениях ориенталистики, в чем добивались значительных результатов и получали широкую известность (О.И. Сенковский, О.М. Ковалевский, М.С. Куторга, И.Ю. Крачковский, Д.А. Хвольсон, В.З. Завитневич, В.В. Макушев, М.Н. Петров, В.Н. Бенешевич, С.М. Дубнов, В.Л. Котвич, Б.А. Тураев, В.М. Михайловский и др.). У многих ученых сюжеты, связанные с историей белорусских земель, могли возникать на фоне российской или польской истории, рассматривались в рамках анализа истории российско-польских взаимоотношений, истории древнерусского периода, истории церкви и культуры восточных славян (А.Л. Погодин, П.Н. Жукович, Е.Е. Замысловский, А.О. Мухлинский, А.В. Прахов, Е.Ф. Шмурло, К.В. Харлампович, И.П. Филевич, В.В. Новодворский и др.). Единицы осознанно выбирали региональную белорусскую проблематику для индивидуальных исследовательских проектов и даже рассматривали регион в качестве субъекта истории (И.Н. Данилович, И.И. Лаппо, М.В. Довнар-Запольский, М.О. Коялович,

A. П. Сапунов, Е.Ф. Карский). В этой связи представляется закономерным тот факт, что первый очерк истории Беларуси, в котором она рассматривается как субъект истории, подготовил и издал в 1910 г. активный деятель белорусского национального движения B. У. Ластовский[304], который не только не являлся профессиональным историком, но даже не имел высшего образования.

Среди историков особо стоит отметить А.Л. Погодина, который родился в Витебске в семье русского чиновника. Этот ученый в рамках исследований в области славистики и национальной политики обозначил в начале XX в. для научного мира существование белорусского вопроса. Его научная и общественная деятельность способствовала выводу белорусского национального дискурса из узко-региональных рамок на широкий общероссийский простор[305].

Таким образом, мы понимаем, что формирование, широкое распространение и укоренение национальной идентичности в социуме, характерной для модерных наций этно-культурного типа, есть результат целенаправленной деятельности, демонстрации социальной активности научной элиты на одном из высших уровней ее проявления.

В этой связи важно понимать, что успех либо затруднения в реализации тех либо иных национальных проектов зависели от того, носителями какой конкретной идентичности были представители этой крайне важной социальной группы, как научная или интеллектуальная элита, и как на их собственную идентичность влияли разные факторы, особенно в условиях «долгого XIX века», когда трансформация и подвижность идентичности наблюдалась не только среди широких социальных групп обывателей, но и в самых разных кругах элит. То есть идентичность обывателей может рассматриваться нами как результат конкретной деятельности, социальной активности элит и как мотивирующая данную социальную активность, научную деятельность установка конкретной личности, относящейся к социально активной группе. Это соответствует одному из направлений в понимании элит как группы лиц, обладающих высокой интенсивностью социальных и психологических качеств, которые приобретаются в процессе обучения и проявляются у разных представителей общества с разной интенсивностью, то есть доминирующим акцентом в понимании феномена элиты становится функциональная полезность представителя этой группы[306].

Одним из определяющих факторов эффективности данной активности, на наш взгляд, является осознание своей территориальной принадлежности, если хотите, чувство «почвенности», что позволяет представителю научной элиты находиться в соответствующей культурной, ментальной среде, достаточно четко идентифицировать себя и, как следствие, проявлять определенную активность в «работе по конструированию и себя, и структуры, относительно которой происходит идентификация»[307]. И, как отмечает Н.А. Тельнова, выбор национальной идентичности может осуществляться исходя из экономических, политических и социокультурных предпочтений личности, а это придает выбору ситуативный характер[308]. Удаленность от родного края, оторванность от «почвы» вполне может облегчить процесс смены приоритетов в идентификации личности, особенно если в системе личных потребностей на первое место выходит необходимость успешной самоактуализации в виде научной карьеры, что предполагает принятие иной идентичности, для уроженцев имперских окраин в период «долгого XIX века» ей могла быть идентичность профессора российского университета – т. е. «российского профессора». Как раз в случае с белорусской научной элитой ее отрыв от своего региона происходил достаточно рано – с поступлением в университет, как правило – за пределами своего региона. Возраст, в котором можно было стать студентами, был определен в «Правилах испытания для желающих поступить в университеты» и составлял 16 лет, хотя основной массе поступающих исполнялось, как правило, 18–19 лет, при этом на некоторые естественнонаучные специальности могли поступать юноши в 25–27 лет (после нескольких лет службы или учебы на другом факультете)[309].

При этом такие российские исследователи, как Т.Н. Жуковская и К.С. Казакова, изучавшие студенчество Петербургского университета, отмечали, что в нем присутствовало самое многочисленное «польское» национальное сообщество (до трети студентов университета). При этом под «поляками» исследователи понимают уроженцев как Царства Польского, так и западных губерний, в частности уроженцев белорусского региона. В данном случае российские историки достаточно некритично приняли версию польских исследователей, в частности Ф. Новинского и В. Слотвиньского, на труды которых они ссылаются в своей работе, согласно которой все студенты с территории бывшей Речи Посполитой имеют автоматически «польское» происхождение, а ключевым критерием определения «польской» идентичности при этом являлось католическое вероисповедание[310]. При этом сами авторы, понимая противоречивость многих приводимых в работе фактов, указывают на недостаточную проработку данной темы в прошлом и формулируют необходимость уточнить многие нераскрытые аспекты, в том числе происхождение «поляков» по регионам, так как отличия в поведении уроженцев разных частей бывшей Речи Посполитой наблюдались достаточно существенные [311].

В этом плане более осторожную позицию занимает Е.А. Ростовцев в исследовании, посвященном Петербургскому университету в период второй половины XIX – начала XX в. Оценивая религиозный и социальный состав профессуры и студенчества университета он акцентирует внимание на конфессиональном критерии, не увязывая его напрямую с национальной идентичностью, более того, он отмечает сложность национальной идентификации студентов-католиков[312].

По упрощенной схеме многими современными российскими исследователями рассматривается национальная принадлежность профессоров и студентов в иных императорских университетах, в частности, Казанского (А.В. Гатилова, В.В. Пичугина и др.), о чем нами уже давались пояснения в ранее опубликованных материалах[313]. Тем не менее, не все российские историки так индифферентны к тонким и запутанным проблемам существования множественности разноуровневых идентичностей у уроженцев имперских окраин. Так, в своей диссертации, посвященной польской политической ссылке в Казанской губернии во второй половине XIX в., В.А. Павлов демонстрирует достаточно ясное понимание того, что «поляки» были разные, более того, уроженцы Царства Польского и так называемые «поляки» из Западного края демонстрировали не только разные линии поведения, но и в принципе не всегда комфортно контактировали между собой, более того, уроженцы Западного края более легко адаптировались и включались в общественную активность на новом для себя месте[314]. В качестве примера такой адаптации можно привести карьеру ученого-монголоведа О.М. Ковалевского и его семьи[315].

Напомним, почему важно понимание точной идентификации личности, особенно если это представитель определенной элитной группы – идентичности определяют формы и уровни социальной активности представителей элит, их конкретную деятельность в реализации проектов разного уровня и направленности. Мы видим достаточно много подтверждений тому, что если уроженцы белорусских земель не могли себя реализовать в родном регионе, они достаточно активно перестраивались на участие в решении региональных (зачастую общеимперских) проблем на новом месте жительства и относительно спокойно интегрировались в новую культурную среду. Одновременно те профессора российских императорских университетов, которые были носителями польской национальной идентичности, соответствовавшей нации модерного типа, как правило, демонстрировали иные линии поведения, что особо четко проявилось в период 1914–1919 гг. Достаточно подробно мы рассмотрели эти процессы на примере профессоров Казанского университета во второй половине XIX – начале XX в.[316].

Ситуацию с интерпретацией идентичностей уроженцев Западного края можно было бы уточнить указанием того, что под «польскостью» как студентов, как и профессоров, исследователями понимается домодерная идентичность, которая строилась на наборе традиционных атрибутов (язык, религия, образ жизни, политический патриотизм в полиэтничной империи и т. д.) и не является национальной идентичностью в современном ее понимании, когда она представлена уже в форме политической манифестации отдельной модерной этничности – то есть «одна нация (поляки) – одно государство (Польша)»[317].

С ускорением процессов трансформации польского этноса («короняжи» в период Речи Посполитой) в направлении формирования модерной польской нации усиливались и процессы размежевания среди носителей домодерной «польской» идентичности в белорусском регионе (среди так называемых «кресовых поляков»), начал осуществляться транзит некоторых ее представителей в число сторонников белорусского национального проекта, хотя значительная часть легко приняла новую модерную форму польской идентичности. Однако данные процессы имели несколько иное течение среди научных элит, концентрация которых наблюдалась в отдаленных от белорусского региона центрах, где не так очевидны были процессы трансформации региональных идентичностей, но действенны были унификационные имперские инструменты, а значит и степень участия уроженцев белорусских земель в разных белорусских региональных и национальном проектах было либо минимально, либо вовсе не отмечалось. Одновременно участие данных лиц в общеимперских процессах было достаточно активным и заметным.

Особо необходимо отметить успехи в продвижении и закреплении белорусской идентичности среди студентов российских университетов в конце XIX – начале XX в. Это наиболее очевидно проявилось в деятельности белорусских студенческих организаций, как нелегальных (например, «Гомон»), так и легальных научных кружков начала XX в., деятельность которых была разрешена циркуляром 1899 г.[318]. Русский историк Д.А. Баринов выявил, что из 15 действовавших в Петербургском университете научных кружков 3 были «белорусские»: это Кружок изучения Гродненской губернии, Белорусское научно-литературное общество и Кружок изучения Витебской губернии [319]. Главой витебского кружка значился профессор кафедры зоологии, сравнительной анатомии и физиологии, известнейший ученый с мировым именем – А.С. Догель[320]. Отметим, что династия Догелей (уроженцев Витебщины) была широко представлена и в Казанском университете, откуда начинал карьеру и А.С. Догель. Как отмечает Д.А. Баринов: «…белорусские кружки были одними из наиболее представленных среди национально ориентированных научных обществ…»[321], в их работе активное участие принимали студенты университета, в дальнейшем известные деятели белорусского движения и белорусской национальной науки: И. Воронко, А. Смолич, П. Алексюк, Е. Хлебцевич, Б. Тарашкевич и др. Обобщая деятельность белорусских научных организаций столичного университета в начале XX в., Д.А. Баринов отметил, что «… они сыграли значительную роль в формировании национальной интеллигенции, становлении многих известных ученых и политических деятелей»[322].

Таким образом, научная элита по определению демонстрировала высокий уровень и интенсивность социальной активности. В рамках социологии, психологии, антропологии изучаются разные аспекты, связанные с анализом структуры социальной активности, побудительных механизмов или мотивов, уровней проявления и другими аспектами. Так, отмечается, что «чем выше уровень организации человека как личности, тем в большей мере его поведение приобретает не приспособительный характер, основанный на реактивности, а творческий – преобразующий в соответствии с целями, задачами, намерениями, требованиями общества…», а социальная активность понимается как «…действия и способы поведения, связанные с принятием, преобразованием или новым формулированием общественной задачи, обладающей просоциальной ценностью»[323].

Сами виды социальной активности дифференцируются по таким основаниям, как длительность, широта охвата, источник инициативы, просоциальность или «эффективность для общества» и другим критериям[324], которые можно применять для оценки участия профессуры в общественной жизни помимо профессиональной и научной деятельности. Так, открытие медицинских и ветеринарных клиник для обывателей и многолетняя успешная работа в них, чтение публичных лекций вне университетской программы для широкой общественности с целью распространения практических знаний, участие в местных выборных органах самоуправления и в общественных организациях, участие в деятельности общеимперских политических партий или в официальных правительственных инициативах и т. д. – все это является обычным сюжетом биографий многих профессоров – уроженцев белорусских земель[325]. На общеимперском уровне профессора – уроженцы белорусских земель участвовали как в политической, так и общественной активности. Они избирались депутатами Государственной Думы[326], включались в обсуждение общественнозначимых проблем, например – в полемику вокруг сборника «Вехи»[327].

Для представителей научной элиты все эти формы проявления социальной активности необходимо воспринимать и оценивать не только в качестве факта «…вовлеченности в какие-либо события, но как деяния, разворачивающиеся во времени и пространстве, имеющие различные эффекты на уровне самой личности, группы или общества в целом, где различные характеристики имеют положительную и отрицательную динамику, в результате чего происходит согласование и рассогласование как на уровне системы (личности или группы), так и на уровне метасистемы (социума)[328].

Социальная активность профессоров – уроженцев белорусских земель в целом реализовывалась на уровнях системы и метасистемы вне территориальных границ родного региона. В пользу этого факта говорят их линии поведения в период российских революций, распада империи и создания научной и образовательной инфраструктуры в Советской Беларуси в 1920-х гг. Отметим, что основная часть профессуры осталась работать в российских и украинских (на тот момент уже советских) университетах и институтах, меньшая часть профессоров не приняли новую власть и эмигрировали либо были высланы из страны. Сознательно приехали в Минск участвовать в создании белорусской национальной системы высшего образования и науки менее десяти профессоров, которые на тот момент имели большую либо меньшую степень известности, среди которых можно отметить М.В. Довнар-Запольского, Е.Ф. Карского, Н.Н. Кравченко, Б.И. Эпимах-Шипило, С.М. Рубашова, но даже эти лица спустя некоторое время и по разным причинам были вынуждены покинуть Минск.

В итоге в создании белорусского высшего образования и академической науки приняли активное участие некоторые российские профессора, направленные в Минск советским правительством, но основу белорусской науки составили молодые белорусские ученые, вчерашние студенты императорских университетов, активные участники белорусских студенческих научных кружков. Эту ситуацию можно рассматривать сквозь призму классического «конфликта поколений», усиленного социальными, идеологическими, национальными аспектами, в ходе которого национально ориентированная молодежь воспользовалась уникальной возможностью взять под контроль вновь создаваемую в 1920-х гг. научную и образовательную инфраструктуру в Беларуси. При этом о непосредственной преемственности научных школ, о тесных связях с многочисленными авторитетными учеными-земляками, продолжавшими работать уже в советских высших учебных заведениях, за крайне редкими исключениями, говорить не приходится. Связи с учеными, эмигрировавшими из советских республик, были невозможны по идеологическим причинам.

Таким образом, профессора и преподаватели российских университетов и институтов, ученые, родившиеся в белорусском регионе, но профессионально и личностно реализовавшие себя в XIX – начале XX в. за его пределами, в массе своей стали «потерянным ресурсом» для целей регионального развития и белорусского национального проекта в начале XX в., что обусловило его слабость и, в определенной степени, незавершенность.

Трансфер знаний об истории, праве, культуре европейских стран в российское интеллектуальное пространство «долгого XIX века»: вклад выходцев из белорусских губерний

И.Р. Чикалова

Выходцы из белорусских губерний заняли заметное место в сообществе интеллектуалов, объединенных идеей изучения и трансляции европейского опыта в Россию. Важное место в этом сообществе принадлежало той части университетской профессуры, в центре интересов которой была европейская история и литература, государственное и международное право.

Чтение лекционных курсов по всеобщей истории, зарубежной литературе, государственному праву вписывалось в общую тенденцию европеизации университетского образования в России, отчетливо проявившуюся с принятием университетского устава 1804 г.[329]. Так, всеобщая история стала преподаваться в Виленском университете. До 1824 г. ее читал Иоахим Лелевель[330], затем вплоть до его закрытия – Павел Васильевич Кукольник, защитивший диссертацию «О влиянии римского права на всероссийское» (1815). Степень ему была присуждена Полоцкой иезуитской академией, недолго, с 1812 по 1820 г., имевшей права университета. К тому же он был автором перевода на русский язык «Сокращённой всеобщей истории» французского историка и государственного деятеля, бывшего посланника Франции в России Луи Филиппа де Сегюра[331]. Удачный перевод книги обратил на себя внимание влиятельных кругов в Петербурге, и Кукольник был назначен на работу в университет на должность профессора.

Закончил Виленский университет уроженец Минска и выпускник Минской гимназии Игнатий Иакинфович Ивановский (1807–1886). По его окончании он в 1826 г. был отправлен в Московский университет, а затем – в Профессорский институт при Дерптском университете, где успешно защитил докторскую диссертацию о свободной торговле (1833, «Die libera mercatura»). После возвращения из двухгодичной командировки по научным центрам Германии занял должность экстраординарного (1836), а затем ординарного профессора (1837) в С.-Петербургском университете. На протяжении многих лет он читал там лекции по международному и по государственному праву основных европейских стран. В 1863 г. был избран деканом юридического факультета. Его лекции не публиковались, но в фондах библиотек сохранились конспекты, составленные его слушателями[332]. Ивановский также преподавал международное право в Императорском Александровском лицее. Тексты и этих его лекций сохранились в библиотечных фондах в виде студенческих конспектов, размноженных литографическим способом. Благодаря всесторонней образованности, занимательному изложению материала и отточенному дару слова Ивановский был, по свидетельству его слушателей, «самым блистательным из всех юристов: и долго не имел себе соперников в этом отношении»[333].

Российские университеты все больше внимания начали обращать на необходимость овладения достижениями западноевропейской культуры, превращаясь в безусловные центры распространения информации о зарубежных странах, проведения исследований о них. Академия наук такую роль на себя взять не могла. Ее Устав 1836 г. перечислял науки, которыми она должна заниматься: среди них история присутствовала, но «наипаче отечественная», а также «греческая и римская словесность и древности; восточная словесность и древности».

С 1835 г. преподавал в Санкт-Петербургском и в 1869–1874 гг. в Московском университетах родившийся под Могилевом Михаил Семенович Куторга (1809–1886), которого можно считать первым российским ученым, посвятившим себя разработке вопросов всеобщей истории. Помимо основного увлечения – антиковедения и средневековой истории – он глубоко интересовался приемами исторической критики и в конце 1840-х гг. организовал у себя дома семинар, на заседаниях которого обсуждал их со своими учениками. Куторга был избран членом-корреспондентом Петербургской Академии Наук (1848), подготовил не одно поколение российских историков-всеобщников.

Ослабление цензурных ограничений, ставших реакцией на европейские революции 1848 г., стало ощущаться после окончания Крымской войны. Расширились рамки интеллектуальной свободы. При университетах появились исторические общества со своими журналами: в Москве – «Издания Исторического общества при императорском Московском университете», в Петербурге – «Историческое обозрение». Исторические журналы выходили и вне университетской системы, например, «Исторический вестник», который публиковал материалы не только по российской, но и по всеобщей истории. С 1856 г. стал издаваться новый литературный и политический журнал умеренно-либерального направления «Русский вестник», вступивший в конкуренцию за читателя с либерально-западническими «Отечественными записками» и «Современником»[334]. Был отменен запрет университетам и Академии наук получать без цензуры книги и периодические издания из-за границы.

С 1857 г. возобновилась практика командирования наиболее способных выпускников высших учебных заведений в заграничные научные центры. В Харьковском университете для поездки отобрали Михаила Назаръевича Петрова (1826–1887). Он, уроженец Вильно, в Харьковском университете получил степень магистра всеобщей истории и в 1858 г. был отправлен в двухгодичную поездку по научным центрам Германии, Франции, Италии, Бельгии и Англии. Дольше всего он оставался в Берлине, Мюнхене, Гейдельберге, Вене и Париже, посещая библиотеки, слушая лекции, иногда лично знакомясь с выдающимися профессорами. По итогам поездки он подготовил отчет[335], который знакомил с постановкой университетского преподавания в Германии, Франции, Бельгии, и издал монографию «Новейшая национальная историография в Германии, Англии и Франции» (1861)[336]. Она же была представлена им к защите на степень доктора всеобщей истории[337]. Историографическая проблематика привлекла внимание ученого тем, что «нигде не высказывается в такой степени самосознание нации, как в том, каким образом объясняет она свою собственную историю»[338]. Именно в историографии, по его мнению, можно уловить господствующее настроение века и нации, бытующие в обществе цели и идеалы. Помимо характеристики представителей национальных исторических школ – немецкой (Л. Фон Ранке, Г. фон Зибель, И.Г. Дройзен, Л. Гейссер), английской (Т.Б. Маколей), французской (Ф. Гизо и другие), а также направлений европейской исторической науки труд Петрова знакомил с преподаванием истории в западных университетах.

До 1886 г. Петров занимал кафедру всеобщей истории в Харьковском университете, сочетая преподавательскую работу с написанием курсов лекций. Его «Очерки из всеобщей истории», впервые изданные в 1868 г., переиздавались четырежды, последний раз в 1904 году[339]. Еще более значимыми для распространения исторических знаний были его пятитомные «Лекции по всемирной истории».

Петров довел в них изложение событий до деятельности Конвента эпохи революции конца XVIII в. «Лекции» были изданы уже после смерти Петрова на основании литографированных и собственноручных записок и бумаг профессора. Обработку и подготовку их к печати взяли на себя А.Н. Дервицкий (Т. 1: «История Древнего мира»), В.К. Надлер (Т. 2: «История Средних веков»), В.П. Бузескул (Т. 3, 4: «История Нового времени»). «Лекции» выдержали три издания и, по словам В.П. Бузескула, стали одной из «распространенных научно-популярных книг». Первое вышло в 1888–1894 гг. в 5-ти томах, третье в 1913–1916 годах[340].

В связи с реорганизациями, которые проводились в российской системе высшего образования, изучение опыта работы европейских университетов стало насущной задачей. Решалась она попутно в ходе заграничных поездок российских стипендиатов, которые на страницах своих отчетов подробно описывали свое пребывание в стенах учебных и научных центров. Кроме того им самим было полезно еще до отъезда познакомиться с их историей и современным состоянием. Такая возможность появилась благодаря работам Викентия Васильевича Игнатовича (1803–1869), которого можно считать первым российским исследователем постановки обучения и организации научной работы в западноевропейских университетах. Сам Игнатович закончил Педагогический институт при Виленском университете, получив степень магистра, с 1824 г. работал в Могилевской гимназии, с 1834 г. – смотрителем Молодечненского уездного училища для дворян, с 1839 г. – инспектором Гродненской губернской гимназии. С 1849 г. и до конца жизни жил и работал на разных должностях в С.-Петербурге[341]. В это время перевел на русский язык первый том «Всемирной истории» Г. Вебера[342]. Параллельно писал работы по истории европейских университетов, которые первоначально публиковал в «Журнале Министерства народного просвещения». В 1846 г. выпустил книгу о Болонском университете[343], в 1861 г. – об английских[344], в 1864 г. – о немецких университетах[345]. Названные труды представляли определенный интерес, т. к. знакомили российское общество с основными фактами из истории и жизни университетов, почерпнутыми из новейших для того времени публикаций зарубежных авторов.

Широкую узнаваемость благодаря своей многосторонней деятельности приобрели братья Александр (1861–1933) и Игнатий (наст, имя Самуил, 1863–1941) Гранат. Оба учились в Могилевской мужской гимназии. Александр после окончания гимназии и Рижского политехнического училища работал инженером-механиком в Москве. Игнатий поступил в Московский университет, окончил его с отличием, и был оставлен в нем для подготовки к профессорскому званию. Впоследствии стал профессором политической экономии в этом же университете.

Игнатий Гранат много времени посвятил изучению аграрной истории Англии. В 1908 г. опубликовал книгу «К вопросу об обезземелении крестьянства в Англии»[346]. Эта работа привлекала внимание крупных специалистов таких, как А.Н. Савин, который написал на нее развернутую рецензию для «Критического обозрения». В ней Савин отмечал, что книга «широка по содержанию и смела по замыслу», «она хочет дать новую и стройную конструкцию почти всей истории английских крестьян», ее главная цель «проверка марксовой схемы первоначального накопления»; книга «отличается несомненными научными достоинствами», она «есть плод многолетнего труда над предметом». Ее автор «делает ряд новых и ценных наблюдений, которые живо заинтересуют специалистов», книга «заметно приближает нас к разрешению некоторых загадок английской деревенской старины»[347]. П.Г. Виноградов, в свою очередь, поместил на книгу рецензию в журнале «Русская мысль», охарактеризовав ее как исследование «с продуманной и оригинальной конструкцией и значительными, общеинтересными выводами»[348]. Рецензент на страницах «Русского богатства» отметил, что автор не ограничивается «поправками к существующей теории, он совершенно отвергает ее и рисует совсем иную картину аграрного развития Англии»: «автор утверждает, что огораживания земель и переход к овцеводству <…> производились не только лордами, как это полагали до сих пор, но также (по мнению г. Граната, даже прежде всего) зажиточными крестьянами»[349].

Братьев Гранат объединяло общее дело. В период английской командировки Игнатий познакомился с технологией составления и издания «Британской энциклопедии». Это дало побудительный импульс к основанию в 1892 г. вместе со старшим братом знаменитого издательского товарищества «Братья А. и И. Гранат и К°». В 1906–1907 гг. оно выпустило серию книг под общим названием «Классовая борьба в XIX столетии». В 1905–1908 гг. в издательстве Гранат вышла восьмитомная «История XIX века» французских историков Э. Лависса и А. Рамбо[350], до настоящего дня представляющая собой наиболее полное отражение событий этого столетия. Но главным детищем братьев Гранат стал Энциклопедический словарь: они приобрели права на выпуск уже начавшегося издания (было выпущено три тома) и довели его печатание до конца. С 7-го издания, которое было запущено после большой подготовительной работы, он назывался «Энциклопедический словарь Гранат» и должен был состоять из 58-и томов. С 1910 по 1917 г. вышло 33 тома, потом издание продолжал «Русский библиографический институт Гранат» и издательство «Советская энциклопедия», куда влился этот институт. Завершилось издание словаря в 1948 г. уже после смерти его основателей.

Заметный вклад в изучение германской проблематики, в частности истории Австрии, внес Самуил Горациевич Лозинский (1874–1945) – крупный историк, многочисленные труды которого были высоко оценены современниками. Лозинский родился в Бобруйске, в 1895 г. окончил классическую гимназию в Слуцке. В 1895–1897 гг. учился на историко-филологическом факультете Киевского университета, где специализировался по социально-экономической истории Нового времени у профессора И.В. Лучицкого. Посещал лекции в Берлинском университете. Образование продолжил в Брюссельском университете и в парижской Высшей школе социальных наук, которую окончил в 1904 г. В обширной сфере научных интересов Лозинского до революции значительное место заняла история Габсбургской империи. Ей он посвятил два исследования. В первом – «Национальный вопрос и политические партии в Австрии» (1907)[351] – он показал, что национализм стал в конце XIX – начале XX вв. главным препятствием успешного развития Австрии. Во втором – «Царствование Франца Иосифа» (1916)[352] – представил внутреннюю и внешнюю политику страны от революции 1848 г. и вплоть до аннексии Боснии и Герцеговины. С 1921 г. и вплоть до своей смерти в 1945 г. Лозинский работал в Ленинградском государственном педагогическом институте имени А.И. Герцена в должности профессора кафедры всеобщей истории[353]. Одновременно вел работу в других учебных и научных заведениях. Так, в 1921/1922 учебном году он приезжал читать лекции на кафедре истории еврейского народа в Белорусском государственном университете. Личные фонды Лозинского хранятся в ряде архивов С.-Петербурга[354].

Крупнейшим знатоком социально-политических и национальных отношений в Австрийской монархии был уроженец Витебска и выпускник Санкт-Петербургского университета Александр Львович Погодин (1872–1947)[355]. С 1901 г. он – магистр, с 1904 г. доктор славянской филологии. Работал преподавателем гимназии в Санкт-Петербурге, профессором Варшавского (1902–1908) и Харьковского (1910–1919) университетов[356]. Погодин внес важнейший вклад в изучение истории и культуры Болгарии, Польши, Сербии, Черногории. В фундаментальной обобщающей монографии «Славянский мир» на широком фоне социально-политического развития исследовал положение поляков в Германской, Габсбургской и Российской империях, чехов и русинов в Австрии в начале XX века[357]. Его труд, написанный на основе широкого круга источников, сохраняет познавательную ценность и в наше время.

В противоположной области лежали научные интересы Владимира Федоровича Дерюжинского (1861–1920), род которого по отцовской линии восходил к белорусской шляхте. Он создал ряд классических работ в области государственного и полицейского (прообраз административного) права. В 1878 г., завершив обучение в Смоленской гимназии, Дерюжинский поступил на юридический факультет Московского университета, по окончании которого в 1883 г. защитил кандидатскую диссертацию «Гарантии личной свободы в Англии»[358]. В 1884–1885 гг. стажировался в Париже и Гейдельберге. Очерк «Частная школа политических наук в Париже»[359]был им написан по следам личных наблюдений. По возвращении в Россию Дерюжинский был назначен на должность приват-доцента Московского университета, где стал читать общий курс полицейского права и ряд специальных курсов по различным его отделам. С 1891 г. по 1895 г. был и. д. экстраординарного профессора Дерптского университета по кафедре полицейского права. С 1895 г. преподавал в Императорском Александровском лицее.

Научные интересы Дерюжинского затрагивали политическую жизнь и государственные институты Англии и Франции. В 1896 г. в Харьковском университете он защитил магистерскую диссертацию «Habeas Corpus Акт и его приостановка по английскому праву», которую годом раньше издал в виде монографии[360]. Книга о гарантиях личной свободы в Англии давала полное и обстоятельное изложение истории английского законодательства и английской практики в отношении обеспечения личной свободы. «Хотя по имени Habeas Corpus известен у нас каждому мало-мальски образованному человеку, но правильное и ясное представление о существе этого института, – писал в рецензии на нее выдающийся государствовед Н.М. Коркунов, – встречается редко даже среди людей, специально изучающих право». И уж, конечно, изображение борьбы, «какую английскому правительству приходилось выдерживать в парламенте каждый раз, как при испрошении приостановки Habeas Corpus, так и при обсуждении биллей об амнистии», «делает произведение автора лучшим руководством для ознакомления с институтом Habeas Corpus не только у нас, но и вообще в континентальной европейской литературе»[361].

С 1902 и по 1920 гг. Дерюжинский занимал должность экстраординарного профессора по кафедре полицейского права Санкт-Петербургского университета, читал для студентов одноименный курс лекций. Он лег в основу его учебного пособия «Полицейское право» (1899), неоднократно переиздававшегося[362] и принесшего ему особую известность. Он в отличие от предшествующих ему ученых-полицеистов не делал различия между полицейским и административным правом. При этом, по его мнению, основная задача права – поддерживать и охранять главные свободы человека – свободу слова и собраний. Научные работы Дерюжинского в сфере политико-правовой организации западноевропейских государств получили признание, а автор – звание почетного доктора прав Абердинского университета в Шотландии[363].

По признанию Дерюжинского, сделанному в конце своего жизненного пути, несмотря на то, что он не принадлежал ни к одной из партий и не принимал активного участия в их политической деятельности, ему всегда были близки вопросы политического развития России. Ответы на них он искал в европейском опыте политической модернизации[364]. Это с ранней юности определило содержание его научной и публицистической работы[365]. Дерюжинский рассматривал перевод на русский язык иностранных трудов по государственному праву как важную часть своей научной работы в области трансфера европейских идей в российскую действительность. Он перевел совместно с А.И. Аммоном книгу Г.Дж. Мэна «Древний закон и обычай»[366]. Под его редакцией вышли переводы труда профессора Парижского университета А. Эсмена «Общие основания конституционного права»[367] и книга П. Эшли «Местное и центральное управление: Сравнительный обзор учреждений Англии, Франции, Пруссии и Соединенных Штатов»[368]. После выхода в Лондоне в 1892 г. 1212-страничного сочинения Г. Джефсона, в которой поднималась тема фундаментального права свободы слова, Дерюжинский на следующий год после появления английского издания книги познакомил с ней российского читателя, опубликовав в «Вестнике Европы» статью «Публичные митинги в Англии»[369], а затем, уже в 1901 г., отредактировал русский перевод самой книги[370]. «Исторический вестник» в рецензии на первый том книги, подписанной инициалами «К.П. А-чъ», резюмирует: «Редакция профессора Дерюжинского сделала перевод этого сочинения образцовым, книга издана отлично»[371]. По поводу издания второго тома «Платформы» тот же рецензент замечает, что он издан так же отлично и так же прекрасно переведен под редакцией Дерюжинского[372].

Благодаря Дерюжинскому в России получила известность работа Джеймса Брайса[373] об английских деятелях XIX в. «Исследование современных биографий». Из двадцати очерков, помещенных в нее, Дерюжинский отобрал и перевел шесть: о политиках (Б. Дизраэли, В. Гладстоне, Ч. Парнелле) и историках (Дж. Р. Грине, Э. Фримане, лорде Дж. Актоне). В России книга вышла под названием «Выдающиеся английские деятели XIX века»[374]. Убедительность очеркам придает то, что всех персонажей своей книги (кроме Дизраэли) Брайс хорошо знал лично.

Дерюжинский сотрудничал с Энциклопедическим словарем Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона, написав для него ряд статей об английских и французских политических деятелях (Гладстоне, Дизраэли, Парнелле, Буланже, Клемансо). Ему принадлежат две книги «Из истории политической свободы в Англии и Франции»[375] и «Очерки политического развития современной Англии»[376], составленные из ранее опубликованных им на страницах журналов («Юридический вестник», «Русские ведомости» «Русская мысль», «Вестник Европы») очерков. Объясняя мотивы публикации книги очерков о политических свободах, Дерюжинский отмечал: «Автор исходил из твердого убеждения в том, что знакомство с политической историей других народов составляет одну из главных потребностей русского общества и что из области политической истории особенного внимания заслуживает развитие политической свободы в ее различных видах и проявлениях…»[377].

Параллельно с работой в учебных заведениях Дерюжинский много лет выполнял обязанности редактора «Журнала министерства юстиции» (1895–1917) и журнала «Трудовая помощь» (1897–1917). Он не только принимал самое серьезное участие в работе по общественному призрению, но сам писал на эту тему, обращаясь к европейскому опыту борьбы с бедностью. В «Журнале министерства народного просвещения» он опубликовал статью о призрении прокаженных во Франции[378], в журнале «Трудовая помощь» – об английском законодательстве о призрении бедных[379], в «Журнале министерства юстиции» – рецензию на монографию крупнейшего специалиста в этой области В.А. Гагена «Право бедного на призрение» (СПб., 1907), в которой давалось подробное обозрение истории и современного состояния социального законодательства во Франции Германии и Великобритании. В последний год своей жизни Дерюжинский читал лекции в только что открытом Таврическом университете в Симферополе. Личный фонд ученого находится в ЦГИА Санкт-Петербурга[380].

При жизни получил мировую известность и сохранил ее после кончины Моисей Яковлевич Острогорский (1854–1921), родившийся в Бельском уезде Гродненской губернии. Окончил юридический факультет Санкт-Петербургского университета, но в 1883 г., оставил службу в России, выехал за границу, где в последующие двадцать лет жил преимущественно во Франции и Англии, лишь время от времени совершая поездки в университеты разных стран. Закончил парижскую Свободную школу политических наук, где защитил диссертацию «О происхождении всеобщего избирательного права» (1885). В 1892 г. Острогорский издал в Париже работу, посвященную проблемам женского равноправия, «Женщина с точки зрения публичного права»[381]. Эта работа непосредственно продолжала его диссертацию: распространение политических прав на женщин было главнейшей составной частью проблемы всеобщего избирательного права. Книга была отмечена юридическим факультетом Парижского университета премией имени Росси, ее перевели и издали на английском (1893 г.)[382], немецком (1897 г.) и польском (1898 г.) языках [383]. Русский перевод не появился до сегодняшнего дня.

Наиболее заметным итогом научных изысканий Острогорского за границей стал выдающийся по обилию фактического материала, свежести, новизне и глубине выводов труд «Демократия и политические партии». Он посвящен описанию развития и роли в государственной и общественной системе политических партий в Англии и в США. В 1903 г. книга впервые появилась на французском языке в Париже, параллельно рукопись перевели на английский язык и опубликовали в Лондоне, затем в переработанном виде в 1910 г. – в Нью-Йорке и в 1912 г. – вновь в Париже[384]. В центре труда стоит вопрос об общих характеристиках политических партий в условиях демократии и политического равенства. Острогорский на примере политических партий двух стран показал процесс превращения традиционной партии в консолидированную организацию, не имеющую никакой другой цели кроме собственного роста. Острогорский считал, что политические партии, вместо выполнения своей ключевой функции посредника между гражданским обществом и государством стали орудием реализации во властных структурах групповых интересов партийных элит. Поэтому для нормального развития демократического строя он полагал необходимым замену партий свободными лигами, образующимися ради достижения определенных целей. К главному труду ученого примкнула серия его статей о новейшей эволюции английского государственного строя, опубликованная в четырех номерах «Вестника Европы» за 1913 г.[385] и составившая основу его книги «Конституционная эволюция Англии в течение последнего полувека»[386]. Эта работа, по словам Острогорского, явилась идейным продолжением изданного в России сочинения Вальтера Беджгота «Английская конституция» и появилась благодаря дружеским настояниям М.М. Ковалевского и помощи со стороны В.Ф. Дерюжинского, предоставившего в его распоряжение богатейшую личную библиотеку по английской истории и конституционализму. Эта работа еще более утверждает мысль об исторической оправданности лишь такой революции, которая совершалась бы «не революционным путем… не катастрофически», а проходила через «ряд этапов», когда «каждое движение вперед делалось с оглядкой назад»[387].

Как политический мыслитель, Острогорский получил признание на Западе раньше, чем в России. Наряду с М. Вебером и Р. Михельсом, он считается одним из основателей политической социологии, в первую очередь, такой ее области, как учение о политических партиях. В последние годы жизни, в 1919–1921 гг., Острогорский работал на кафедре государственного права факультета общественных наук в Едином петроградском государственном университете (с 1920 г. Петроградский государственный университет), так и не дождавшись издания своего знаменитого труда в России. На русском языке книга «Демократия и политические партии» появилась в двух томах впервые только в 1927 и 1930 годах[388].

В числе выдающихся правоведов начала XX века – уроженец Гродно, приват-доцент Петербургского университета и профессор Высших Женских курсов Павел Исаевич Люблинский (1882–1938). Среди трехсот опубликованных им работ выделяются фундаментальные исследования «Преступления против избирательного права»[389], «Свобода личности в уголовном процессе»[390], «Право амнистии: Историко-догматическое и политическое исследование»[391], «Очерки уголовного суда и наказания в современной Англии»[392]. В «Журнале министерства юстиции» В. Шелгунов в рецензии на последнюю из названных книг заметил: «Обозревателю редко приходится начинать свой обзор какого-либо нового труда прямо с рекомендации его читателям. В данном случае трудно удержаться от такого приема в виду того чрезвычайного интереса, который представляет книга Люблинского. <…> Это не отвлеченное сухое изложение отдельных институтов, а ряд действительно живых очерков, в которых автор стремится уловить внутреннюю связь в отдельных происходящих реформах. Достигнуть жизненности, а порою даже картинности изложения, автору, без сомнения, помогло личное знакомство с английскою жизнью»[393]. Люблинскому принадлежит раздел по английскому праву в статье «Великобритания» в энциклопедическом словаре Гранат[394], а также работы «Государственная опека и принудительное воспитание детей в Англии», «Процессы о ведовстве и английский суд присяжных», статьи в юридических журналах, в частности, в «Журнале министерства юстиции»[395]. После 1917 г. Люблинский продолжал работу на юридическом факультете Петербургского университета (а затем в Юридическом институте, где до своей смерти заведовал кафедрой уголовного процесса).

Завершает этот ряд персоналий имя Аркадия Израилевича Анекштейна (1876 – не ранее 1940). Он родился в Минске, в 1894 г. закончил Минскую гимназию[396]. В том же году поступил в Киевский университет, был исключен из него за увлечение марксизмом, но был восстановлен и закончил его в 1903 г. Зарабатывал переводами на русский язык. Перевел с французского роман Э. Золя «Завоевание Плассана»[397], его статьи о литературе[398]. На русский язык перевел книгу итальянского историка и дипломата, автора множества травелогов Л. Виллари «Италия: (Итальянская жизнь в городе и деревне)»[399]. Анекштейн был активным пропагандистом идей парламентаризма и демократических реформ. В революционные годы выпустил брошюры «Митинги в Англии» (1907)[400], «Интернационал» (1917)[401], брошюры, посвященные Франции, Швейцарии, Соединенным Штатам Америки в серии «Государственный строй республиканских стран» (1917)[402]. Одновременно Анекштейн работал над книгой «История рабочего движения в Англии, Франции и Германии», которая вышла из печати в 1918 году[403]. Она неоднократно перерабатывалась, добавлялась новым материалом, выдержала большое количество переизданий уже в советские годы. Последнее 580-страничное издание книги вышло в 1930 г. В ней освещение истории вопроса доведено до 1929 года[404]. Естественным следствием марксистских воззрений Анекштейна стало создание биографий социалистов-утопистов Ш. Фурье, А. де Симона и Р. Оуэна.

Ежемесячные «толстые» литературные журналы были важнейшей площадкой для выражения общественно-политических идей и научных взглядов интеллигенции. Состояли они, как правило, из художественного и общественно-политического, в самом широком смысле слова, отделов. В журналах имелись подробные «иностранные обозрения». Примером подобного издания являлся «Вестник Европы», с момента основания неизменно придерживавшийся западнического, умеренно либерального направления и широко предоставлявший свои страницы зарубежным темам. Постоянным автором журнала был Леонид Александрович Полонский (1833–1913). Его настоящая фамилия – Леливо-Полонский. Происходил из дворян Виленской губернии, окончил С.-Петербургский университет. В «Вестнике Европы» он опубликовал множество статей, преимущественно посвященных зарубежной литературе и истории[405].

В журналах печатались популярные очерки из иностранной жизни под рубрикой «Письма из Лондона», «Письма из Парижа», «Письма из Берлина». Для них нужны были постоянные авторы. В большинстве своем иностранными корреспондентами были политические эмигранты, которые в результате многолетнего погружения в разнообразные проявления жизни общества страны пребывания, становились подлинными страноведами. Одним из них был Алексей Степанович Белевский (1859–1919). Он родился в поместье Шеды Горецкого уезда Могилевской губернии в дворянской семье зажиточного землевладельца. В 1869–1874 гг. учился в Могилевской гимназии, был переведен в Полоцкий кадетский корпус, который окончил в 1876 г. Поступил в Петровско-Разумовскую земледельческую академию, располагавшуюся под Москвой[406]. За антиправительственную деятельность неоднократно арестовывался. В 1908 г. эмигрировал во Францию. Под псевдонимом «Белорус – сов» публиковался в российских периодических изданиях «Правда жизни» (1908), «Вестник Европы» (1909–1914)[407], «Русское богатство» (1913–1914)[408], «Северные записки» (1914). В 1915 г. был постоянным корреспондентом «Русских ведомостей» из Франции. Издал очерки о Париже, вышедшие тремя изданиями[409].

Как журналист-англовед приобрел известность Семен Исаакович Рапопорт (1858–1920). Он родился 14 ноября 1858 г. в Пружанах – ныне город в Брестской области. Поступил на курсы при Борецком земледельческом училище. Атмосфера там была совершенно свободной, в ней, по воспоминаниям Рапопорта, сочетался «полууниверситетский и полушкольный» порядок, ученики пользовались полной свободой. К их услугам была прекрасная библиотека, оставшаяся от времен, когда здесь был сельскохозяйственный институт, и Рапопорт прочел за время учебы множество книг. Полученную специальность («частный землемер и таксатор») на практике применить не пришлось: он переехал в Петербург.

С конца 1881 г. новый этап его биографии был связан с десятилетней службой в правлении Либаво-Роменской железной дороги, которую он сочетал с журналистской работой. Там же в это время работал выпускник Минской мужской гимназии, будущий выдающийся историк литературы С.А. Венгеров. Тогда и завязалась их дружба, которую они сохранили на всю жизнь. Именно благодаря Венгерову, кропотливо собиравшему сведения о русских литераторах и ученых, до нас дошла автобиография Рапопорта, вобравшая в себя отдельные сведения из его жизни и, что еще важнее, в опубликованном виде.

С 1891 г. начинается английский этап биографии Рапопорта. Жизнь в Англии, куда Рапопорт переселился, дала богатейший материал, с которым он стал делиться с российскими читателями, опубликовав множество очерков об этой стране и ее жителях в разных периодических изданиях («Северный вестник», «Восход», «Вестник Европы», «Мир Божий», «Образование», «Русская мысль»). Уже ранние корреспонденции Рапопорта из Англии обратили на себя внимание. Их стали часто цитировать в обозрениях печати. В 1900–1903 гг. очерки были опубликованы отдельными книгами – «У англичан в городе и деревне»[410], «Народ-богатырь»[411] и «Деловая Англия»[412]. В своем «Критико-биографическом словаре русских писателей и ученых» Венгеров дал такую характеристику сборнику очерков «Народ-богатырь»: «Эту живо и талантливо написанную книгу нельзя не признать ценным вкладом в небогатую русскую литературу об Англии. <…> Книга дает массу бытового материала, совершенно еще не затронутого в русской печати»[413]. Рапопорт написал множество статей для «Политической энциклопедии», издававшейся отдельными выпусками на протяжении 1906–1907 гг. под редакцией Л.З. Слонимского[414], с которым он поддерживал интенсивную переписку. Издание энциклопедии не было завершено: вышло четыре выпуска, составивших ее первый том. Энциклопедические статьи были доведены до буквы «К». Почти все из них, имевшие отношение к Англии, ее колониям и доминионам, принадлежали Рапопорту. Вплоть до 1917 г. имя Рапопорта можно было встретить в разных изданиях. Благодаря его очеркам не бывавший в Англии российский читатель имел возможность прикоснуться к ее действительности.

В качестве крупного специалиста в нескольких областях – юриспруденции, литературоведении, истории, публицистике – зарекомендовал себя Владимир Данилович Спасович (1829–1906). Он закончил с золотой медалью Минскую мужскую гимназию, из стен которой вышли многие выдающиеся деятели белорусской, русской, польской, еврейской науки, культуры, экономики и политики. Завершил обучение на юридическом факультете Петербургского университета, работал профессором кафедры уголовного права. Он способствовал опубликованию в 1866 г. в С.-Петербурге книги известного английского юриста Дж. Ф. Стифена «Уголовное право Англии в кратком очертании»[415], сделав перевод с английского и написав к русскому изданию предисловие. Спасович был и активно практикующим адвокатом. Со временем он завоевал репутацию не только выдающегося адвоката и общественного деятеля, но и публициста, литературного критика, историка. Он совместно с А.Н. Пыпиным написал историю славянских литератур[416]. В тоже время его литературные интересы выходили за рамки славяноведения: известны его публичные лекции о Дж. Г. Байроне, которые затем были опубликованы отдельными изданиями[417]. Они вошли в его 10-томное собрание сочинений, которое было переиздано дважды[418].

Со Спасовичем были хорошо знакомы Семен Афанасьевич (1855–1920) ж Зинаида Афанасьевна (1867–1941) Венгеровы. Их мать была уроженкой Бобруйска, отец возглавлял в Минске отделение банка. Свое детство брат и сестра провели в Минске. Здесь Семен первоначально получил домашнее образование, Зинаида в 1881 г. блестяще окончила женскую гимназию. С 1868 г. Семен учился в гимназии в Петербурге, затем в Медико-хирургической академии. Окончил юридический факультет Петербургского университета (1879) и экстерном сдал выпускной экзамен на историко-филологическом факультете в Юрьевском университете (1880). С 1882 г. служил в Минске в правлении Либаво-Роменской железной дороги. С 1890 г. целиком отдался историко-литературной и библиографической деятельности. Венгерову принадлежит выдающаяся роль в русском литературоведении. Он написал вводные статьи к вышедшим под его редакцией собраниям сочинений У. Шекспира[419]и Дж. Г. Байрона[420], статью «Шекспир» для Энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона[421].

С Семеном Венгеровым тесно сотрудничал автор исследований по западноевропейской литературе, а также материальной и духовной культуре Беларуси Лев Юлианович Шепелевич (настоящая фамилия Лазаревич-Шепелевич, 1863–1909). Он родился в Витебске в 1882 г., окончил там гимназию. Высшее образование получил на историко-филологическом факультетеах Харьковского и Новороссийского университетов. Много бывал за границей. Стал доцентом, а потом и профессором Харьковского университета. Ему принадлежат предисловия к «Венецианскому купцу», «Королю Джону», «Генриху VIII» в издании сочинений У. Шекспира[422] и «Пророчеству Данте» Дж. Г. Байрона[423], выпущенных под редакцией С.А. Венгерова. В двухтомнике историко-литературных этюдов опубликовал статьи, посвященные «Сарданапалу» Дж. Г. Байрона и трудам В.Д. Спасовича о западноевропейских писателях[424].

Сестре Семена Венгерова – Зинаиде Афанасьевне Венгеровой принадлежит весомый вклад в популяризацию в России европейской литературы, особенно символизма. Она опубликовала в журналах многочисленные очерки о его представителях. В 1882–1883 гг. она жила в Вене и изучала там английский язык и литературу. В 1884–1887 гг. училась на историко-филологическом отделении Высших женских (Бестужевских) курсов, специализируясь на изучении западноевропейской литературы. В 1887–1891 гг. в Сорбонне и в английских университетах слушала лекции по истории английской и французской литератур. В 1889 г. Венгерова дебютировала статьей «Джон Китс и его поэзия» в «Вестнике Европы»[425], в котором с тех пор печатала статьи по зарубежной литературе, а с 1893 г. вела отдел «Новости иностранной литературы». Сотрудничала с журналами «Северный вестник», «Русская мысль», «Северный курьер», «Мир Божий», «Образование», «Новости» и другими изданиями. Подолгу жила за границей, главным образом в Англии. Две статьи Венгерова посвятила месту женщины в современном обществе. Одну опубликовала во Франции – «La femme russe» («Русская женщина», «Revue Mondiale», сентябрь 1897). Вторую – «Феминизм и женская свобода» – в России[426]. В последней из них она пишет: «Английская женщина стала свободной, несмотря на обилие общественных предрассудков, существующих в среднем английском обществе. <…> Она всегда чувствует себя собою, не считает никакого дела выходящим из ее женской компетенции и не встречает нигде недоверия к себе, как к женщине» [427].

Очерки Венгеровой, опубликованные в периодических изданиях, посвящены новым течениям в английском искусстве[428], поэту и драматургу Р. Браунингу, англо-ирландскому писателю Р. Шеридану, ведущему писателю викторианской Англии Дж. Мередиту[429], прерафаэлиту У. Моррису[430], родоначальнику английского символизма У. Блейку[431], писателю, поэту, художнику, теоретику искусства Дж. Рескину[432] и другим западноевропейским деятелям культуры. Под общим названием «Литературные характеристики» в 1897,1905 и 1907 гг. Венгерова издала свои наиболее значительные статьи[433]. Она перевела на русский язык более двухсот произведений, в том числе ряд книг по истории искусства и литературы. Вместе с братом Семеном Венгеровым (который, напомню, написал предисловия) снабдила примечаниями собрание сочинений У. Шекспира и Дж. Байрона. Являлась автором статей по иностранной литературе в Энциклопедическом словаре Брокгауза-Ефрона. Опубликованные в российской периодике статьи об английских писателях XIX в. составили первый том собрания сочинений Венгеровой (всего было задумано 10 томов, но продолжение издания не состоялось из-за политических катаклизмов в стране)[434].

История не знает сослагательного наклонения, поэтому не стоит делать предположений, как могло бы идти формирование собственно белорусской традиции в изучении зарубежных стран и культур, если бы сохранился Виленский университет или, возможно, был бы открыт новый университет на территории белорусских губерний в период их вхождения в Российскую империю. Без университета исключалась сама возможность вырастить высокообразованный слой собственной интеллигенции. Выходцы из белорусских губерний, получившие высшее образование в российских или зарубежных университетах, вынужденно вливались в российское же интеллектуальное сообщество. Так образовался слой профессуры, публицистов, литераторов, связанных с Беларусью местом рождения, но обязанных России местом приложения сил и способностей. Многих участников этого сообщества объединяли не только личное родство или связь друг с другом по признакам землячества, но и общность профессиональных занятий литературой, историей, другими отраслями науки. Выходцы из белорусских губерний составили заметный слой в составе российской интеллектуальной и творческой элиты, внесли заметный вклад в изучение европейского опыта и популяризацию достижений европейской культуры.

Платон Николаевич Жукович (1857–1919): историк, источниковед, общественный деятель

В.А. Теплова

26 сентября 2022 г. исполнится 165 лет со дня рождения исследователя церковной и гражданской истории Беларуси, Украины и России, археографа и источниковеда, профессора Санкт-Петербургской духовной академии Платона Николаевича Жуковича.

Личность П.Н. Жуковича представляет интерес во многих отношениях. Во-первых, это историк, который оставил фундаментальные исследования по церковной истории, в частности, шеститомную «Сеймовую борьбу православного западнорусского дворянства с церковной унией…» (1901–1912). Во-вторых, это уроженец Беларуси, выходец из среды потомственного православного духовенства, в 60-70-е гг. XIX в. осознававшего свою сопричастность к тем изменениям в жизни белорусского народа, которые произошли после отмены крепостного права. П.Н. Жукович так же привлекает внимание историков и как выдающийся церковный деятель начала XX в., когда Русская православная церковь находилась на одном из труднейших этапов своего реформирования. Принимая деятельное участие в подготовке и работе Всероссийского поместного собора Русской православной церкви 1917–1918 гг., ученый много сделал для внесения в программу работы Собора вопросов об охране и изучении памятников древности, находящихся в ведении Ведомства православного исповедания. Он был уверен в необходимости законодательного закрепления охраны памятников церковного искусства. С именем историка связана миссия по изучению возможности воссоединения униатов и православных Галиции в 1915 г.

Несмотря на широкий и весьма разнообразный круг интересов, П.Н. Жукович в течение всей своей непростой жизни был тесно связан с церковно-приходской и церковно-образовательной жизнью своей малой родины. Сын православного городского священника из Пружан, (Гродненская губерния), он всегда с уважением относился к крестьянину, считая его исповедником и хранителем Православия.

Изучение жизни, мировоззрения и специфики формирования православной интеллигенции Беларуси второй половины XIX – начала XX в. невозможно без реконструкции биографий отдельных ее представителей. Личность и семья П.Н. Жуковича в этом отношении дают самый благодатный материал.

В судьбе белорусов XIX в. ознаменовался возрождением Православия. Одним из проявлений этого непростого процесса стало пробуждение интереса к тому историческому пути, который прошла Православная церковь на протяжении всего своего существования. Не случайно именно в XIX в. появляются исторические труды, в которых раскрываются сложные, подчас трагические страницы из прошлого Православной церкви Беларуси.

Однако имена их создателей до сегодняшнего дня преданы забвению или все еще лежат под спудом предрассудков. Одним из таких историков является профессор Санкт-Петербургской духовной академии, заведующий кафедрой русской гражданской истории Платон Николаевич Жукович. Исторические труды этого ученого, также, как и его политические взгляды, еще не стали объектом историографического осмысления. Попытка определить место историка в общественно-политической и научной жизни Беларуси и России на рубеже XIX–XX вв., дать оценку историческому наследию историка предпринята в настоящей статье.

Будущий ученый родился в уездном городе Пружаны Гродненской губернии в семье митрофорного протоиерея Александро-Невского собора Николая Михайловича Жуковича (1827–1906), человека широко образованного, много сделавшего на поприще народного образования и благотворительности[435].

Первые уроки грамоты П.Н. Жукович получил в родительском доме и церковно-приходской школе, которой руководил его отец. Однако систематическое образование историка началось в Кобринском духовном училище, в котором он учился с 1867 по 1871 г. В возрасте 14 лет П.Н. Жукович поступил в Литовскую духовную семинарию, которая в пореформенные годы пользовалась большим авторитетом не только среди лиц духовного звания. Наплыв учащихся, особенно из малоимущих слоев, был столь велик, что казеннокоштных мест не хватало. Поэтому хорошо успевающие студенты из обеспеченных семейств не могли рассчитывать на государственную поддержку. Платон Жукович на казенном содержании состоял только три года.

Время его учебы пришлось на период действия в духовных школах Устава 1866 г., по которому уровень духовного образования должен был сравняться со светским. Литовская семинария в эти годы находилась под покровительством и деятельным руководством нового Литовского архиепископа Макария (Булгакова), трудами которого и завершалось начатое дело преобразования.

По окончании семинарии (1877) П.Н. Жукович поступил в Санкт-Петербургскую духовную академию. Согласно уставу 1869 г. в академии было три учебных отделения: богословское, церковно-историческое и церковно-практическое. Как правило, студенты сами выбирали для себя то отделение, содержание обучения в котором совпадало с их интересами. Наиболее одаренные студенты предпочитали записываться на церковно-историческое и богословское отделения, менее способные шли на церковно-практическое[436]. Для П.Н. Жуковича сомнений не существовало. Он выбрал церковно-историческое, которое возглавлял проф. М.О. Коялович. Лекции ученого вызывали большой интерес у слушателей, особенно выходцев из белорусско-украинских земель[437].

Учебный курс академии был разделён на 4 года. Первые три года отводились для изучения общеобразовательных и специальных предметов по отделениям. На третьем курсе студенты, как правило, выбирали тему кандидатского сочинения, которое через год перерастало в диссертацию. Последний, четвёртый курс, предполагал занятия по избранной специализации и магистерский экзамен. Кроме того, студенты выпускного курса знакомились с педагогикой и давали уроки в одном из приютов Санкт-Петербурга. Помимо занятий по специальности, студенты 4-го курса должны были написать и представить по одной проповеди в течение года. Эти проповеди рассматривались ректором и преподавателем гомилетики. И только после этого их произносили или в академической церкви, или в соборе Александро-Невской Лавры.

Уже на третьем курсе П.Н. Жукович выбрал тему будущей диссертации – «Кардинал Гозий и Польская церковь его времени»[438]. Тема работы была подсказана М.О. Кояловичем, научным руководителем историка и определялась ее полной неизученностью как в российской, так и польской историографии и, кроме того, связана с научными интересами самого исследователя Брестской церковной унии. Четвёртый курс академии П.Н. Жукович закончил в 1881 г., защитив диссертацию на степень кандидата богословия по церковно-историческому отделению. В отзыве на диссертацию проф. И.Е. Троицкого говорится: «Диссертация г. Жуковича составлена по всем правилам науки. Он тщательно изучил как непосредственные источники, так и ученые исследования, относящиеся к его предмету и, овладев теми и другими, результаты своего изучения изложил самостоятельно и с полным знанием дела. Состояние Польской церкви пред реформациею изображено без преувеличений и натяжек, вполне согласно с источниками, история проникновения в Польшу идей реформации, их постепенного развития и борьбы с католицизмом изложена удовлетворительно, значение этой борьбы, как в её основных мотивах, так и в случайных осложнениях понято правильно, роль кардинала Гозия и его характер, как человека и исторического деятеля, очерчены верно и метко. Не смотря на множество деятелей и разнообразие интересов, которые были замешаны в борьбе и чрезвычайно ее осложняли, автор твердо и неуклонно держит в руках общую нить событий, не увлекаясь отдельными эпизодами и не теряясь в подробностях. Вообще сочинение весьма хорошее и вполне заслуживает степени кандидата богословия»[439].

После защиты диссертации будущий историк был назначен преподавателем арифметики и географии в Полоцкое духовное училище, где он работал с 1881 по 1883 г. Сын православного священника не пошёл по стезе своего отца, не принял священнический сан, а посвятил свою жизнь научной и преподавательской деятельности. Продолжая исследование прежней темы, автор дополнил ее новым материалом и в 1882 г. опубликовал монографию «Кардинал Гозий и польская церковь его времени», а 16 января 1883 г. защитил магистерскую диссертацию. «Кардинал Гозий», по словам самого П.Н. Жуковича, был первым «…по времени русским исследованием польской церковной истории реформационного периода»[440]. Историк в работе создает не только широкую панораму состояния Римско-католической церкви Речи Посполитой середины и второй половины XVI в., когда ее существованию был нанесен серьезный удар успехами реформации, но и дает оценку личности и деятельности главы церкви кардинала Гозия, отбрасывая конфессиональное пристрастие, при котором неизбежно происходит «…увлечение светлыми сторонами истории своего исповедания, игнорирование или слабое освещение темных ее сторон, стушевывание светлых черт истории иноверных религиозных партий, раздувание единичных тёмных фактов их истории в общие явления их жизни и т. п.»[441]. Заслуга П.Н. Жуковича состоит в том, что Станислав Гозий предстает перед читателем не только как выдающийся деятель католической церкви Польши, но и как «…живой образ, прослеженный в важнейших моментах развития от колыбели до могилы и производящей впечатление живого человека»[442]. Не случайно, как лучшего специалиста именно Жуковича пригласили в число сотрудников «Энциклопедического словаря» Ф.А. Брокгауза и И.А. Эфрона для публикации статьи «Гозий (Станислав)»[443].

Защита диссертации прошла успешно и Платон Николаевич был утверждён в степени магистра богословия. Впоследствии его речь на защите была опубликована в академическом журнале «Христианское чтение»[444]. Это была первая публикация историка в церковных периодических изданиях. Во время диспута М.О. Коялович заявил, что молодого ученого, несомненно, ожидает в будущем профессорская кафедра, несмотря на то, что он в то время состоял всего лишь помощником смотрителя Полоцкого духовного училища.

После защиты магистерской диссертации П.Н. Жуковичу было сделано предложение возглавить одну из кафедр в Киевской духовной академии. Однако ученый вернулся на место своей прежней работы, где оставался до ноября 1883 г., когда указом Св. Синода был переведен на должность смотрителя мужского Виленского духовного училища, а в 1884 г. он стал преподавателем церковной истории в Литовской духовной семинарии по кафедре церковной истории. Причина выбора места работы определялась, прежде всего, наличием исторического архива в Вильно, дававшего возможность заниматься «местной историей» и печататься «в местных» периодических изданиях. Привлекала ученого и близость alma mater с академическим изданием «Христианское чтение». Так на страницах этого журнала в 1885 г. им была опубликована статья: «Христианское исповедание кафолической веры, изданное от имени Петриковского синода 1551 г.», составленное для польских епископов как следствие решений Тридентского собора, а также рассматривающая деятельность кардинала «на поддержание единодушия и ревности» в борьбе с протестантами[445].

«Виленский» период в научной карьере П.Н. Жуковича был связан с изучением латинизации Брестской церковной унии, набирающей силу на белорусско-литовских землях после Замойского собора 1720 г. и, в частности, через расширение католического образования. Организатором и проводником этого процесса историк, опираясь на документы, считал деятельность ордена базилиан, которая на рубеже XVIII–XIX вв., по мнению историка, привела греко-католическую церковь к кризису. Одним из проявлений этого кризиса стали события 1824 г. в Виленском университете, закончившиеся отчислением из состава преподавателей ряда профессоров, известных своим влиянием на студентов. Среди них был и проф. М.К. Бобровский, убежденный противник латинизации униатской церкви и страстный сторонник сохранения церковно-славянского языка как языка богослужения. Попытка проследить путь Михаила Кирилловича Бобровского от Брестского каноника греко-католической церкви до профессора Виленского университета, выявить его позицию в подготовке и проведении Полоцкого собора содержится в большинстве «виленских» публикаций П.Н. Жуковича: «Об основании и устройстве главной духовной семинарии при Виленском университете 1803–1832 гг.»[446], «О профессорах богословского факультета Виленского университета в настоящем столетии»[447], «Сенатор Новосильцев и Виленский профессор Голуховский»[448], «Попечитель Новосильцев в сетях базилианской интриги»[449]. Оценка Жуковичем взглядов М.К. Бобровского, результатов деятельности базилиан на белорусских землях получит окончательное оформление в статье «Взгляд профессора протоиерея М.К. Бобровского на общий ход униатского вопроса в XIX веке»[450]. Она не изменится на протяжении всей его долгой научной деятельности. Близка к проблематике перечисленных публикаций и статья П.Н. Жуковича «Academia Caesarea Romano-Catholica Ecclesiastica Petropolitana anno academia 1887–1888», содержащая малоизвестные сведения об учебном процессе в Главной Литовской семинарии[451].

В 1891 г. после кончины М.О. Кояловича на вакантную кафедру русской гражданской истории советом Духовной академии был избран магистр богословия П.Н. Жукович, ученик покойного. Отъезд ученого в Санкт-Петербург вызвал искреннее сожаление преподавателей и учащихся Литовской семинарии. Уважение со стороны коллег к товарищу и любовь учеников к наставнику зафиксированы в 42-м номере Литовских Епархиальных Ведомостей за 1891 г. Он был полностью посвящён П.Н. Жуковичу. Подобный случай не имел больше прецедентов как в жизни Литовской семинарии, так и в истории издания Литовских Епархиальных Ведомостей. Так завершился «белорусско-литовский» период в жизни П.Н. Жуковича, который можно назвать временем становления исторических взглядов историка. С переездом в Петербург в жизни ученого начался новый этап, ставший расцветом его научного творчества.

Именно в это время были созданы лучшие работы П.Н. Жуковича, связанные с социально-экономической, политической и конфессиональной историей его малой родины, интерес к судьбе которой никогда не покидал историка. Еще на торжественном годичном акте академии 17 февраля 1895 г. он произнёс речь, которую посвятил «русскому» землевладению в Северо-Западном крае (т. е., землевладению православного населения белорусско-литовских земель)[452]. После 1911 г., когда историк уже оставил заведывание кафедрой, он снова обращается к белорусско-литовской проблематике, публикуя статьи, посвященные управлению, суду, сословному составу населения, школьному делу в царствование императрицы Екатерины II и общему состоянию края при императоре Павле I. Среди них: «Управление и суд в Западной России в царствование Екатерины II»[453], «Сословный состав населения и школьное дело Западной России в царствование Екатерины II[454], «Западная Россия в царствование Павла I»[455].

П.Н. Жукович считал необходимым создание и систематическое изучение курса истории России, который особую актуальность приобрел в начале XX в. в силу «общего подъёма православно-общественного просветительского движения». Историк считал, что именно отечественная история противостоит «…разлагающему действию неправославного влияния». Однако, преподавание истории Отечества как в духовной академии, так и в университетских курсах, по мнению историка, было крайне неудовлетворительно. Предмет давался слушателям фрагментарно, имел «пробелы и погрешности», поэтому «студенты в большинстве просто забывали всё связанное с гражданской историей»[456]. Особую озабоченность историка вызывало отсутствие внимания к истории Западной и Южной Руси. В письме к своему ученику К.В. Харламповичу историк писал: «Хотелось бы заняться более-менее серьёзным изучением новейшей истории Западной России. Однако научных книг здесь нет, а к популярным покуда не лежит сердце»[457], в то время как Виленском центральном архиве и Виленской публичной библиотеке «сосредоточилось богатое историко-архивное наследие, неизвестное современным историкам». По словам ученого «…вообще в Санкт-Петербурге какой-то злой рок тяготеет над западно-русскими учёными и начинаниями» в то время как польский взгляд на историю западной Руси остается преобладающим. Наиболее ярким примером этого явления, с точки зрения историка, «служит грустная история с изданием «Сборника материалов для истории учебных заведений в западных губерниях», извлечённых из архива министерства народного просвещения. В течение девяностых годов XIX в. вышло три обширных тома этого издания, под руководством бывшего попечителя Виленского учебного округа И.П. Корнилова. Однако с его смертью в 1901 г. это издание [458], одобренное императором, сразу остановилось, не успев охватить и первого десятилетия XIX в. И даже старания дочери Корнилова, хлопотавшей о дальнейшем выпуске сборника целых десять лет и бравшей на себя расходы по окончанию и печати сборника, не имели успеха. В тоже время на «издание не только многотомных исследований, но и сырых исторических материалов народа не имеющего своей государственности средства находятся». Историк с сожалением замечает: «К одной приближающейся пятидесятилетней годовщине последнего польского восстания, сколько уже издано и исследований, и собраний материалов на польском языке!»[459], в то время как история западных земель Руси находится вне внимания издательств и периодической печати.

П.Н. Жукович считал особенно важным публиковать источники, позволяющие изучать и разъяснять политику Российского государства на землях западной Руси, в том числе нового и новейшего времени. Среди них особое внимание ученый уделял изданию «Журналов Западного комитета» (1831–1848), поскольку они содержали «исключительный материал», дающий «основания для понимания и объяснения российской политики на территориях «отторженных от Польши». В «Журналах Западного Комитета», по мнению историка, проступали «все важнейшие проблемы края»: крестьянский вопрос (особенно подготовка отмены крепостного права и устройство жизни и быта государственных крестьян), оценка польского дворянского землевладения и судьба польских дворянских имений, конфискованных после восстания 1831 г., материальное обеспечение православного и католического духовенства, а также конфискация имений римско-католического духовенства, отмена Статута Великого княжества Литовского и введение Российских общегосударственных законов. П.Н. Жукович считал целесообразным раскрыть архивные материалы комитета, среди которых преобладали отчёты и донесения министров (преимущественно министров внутренних дел, государственных имуществ) и генерал-губернаторов округов. В тоже время он печально констатирует тот факт, что «русское правительство нисколько не заинтересовано в развитии и поддержке западнорусской истории», оказывая значительно большее внимание к историкам и исследованиям Польши. П.Н. Жукович считал также, что изучение истории западных земель Руси идет не равномерно. Социально-экономическая и политическая история вызывает меньший интерес исследователей, значительно больше места уделяется конфессиональной истории. Для П.Н. Жуковича особо значимой была униатская проблематика, поскольку давала возможность лучше понять историю белорусского народа. Не случайно темой докторской диссертации ученого, которую историк защитил 13 апреля 1901 г., стало исследование легальных, «парламентских» методов борьбы православного шляхетства Речи Посполитой за восстановление прав православной церкви и православного населения Речи Посполитой. Первая публикация по теме диссертации «Борьба против унии на современных ей литовско-польских сеймах (1595–1600 гг.)» вышла еще в 1896 г.[460]. В 1897 г. опубликована монография «Сеймовая борьба православного западнорусского дворянства с церковной унией (до 1609 года)», подробно излагающая этапы борьбы православного западнорусского населения с церковной унией в эпоху Сигизмунда III Вазы [461]. Однако работа П.Н. Жуковича отображает не какую-то частную проблему в жизни государства на рубеже XVI–XVII вв., но создает широкую панораму исторических событий, имевших место в Восточной Европе, в которой обрисованы не только глобальные явления, но и отдельные личности, которые говорят языком писем и мемуаров. Диссертация вышла далеко за пределы обозначенной проблемы и стала целостным исследованием всего круга вопросов, связанных с подготовкой, реализацией и последствиями церковной унии, в том числе и международных отношений.

После защиты докторской диссертации ученый продолжил свое исследование «сеймовой борьбы православного западнорусского дворянства с церковной унией» серией публикаций, состоящей из шести выпусков[462]. Поэтому всю научно-исследовательскую работу, выполненную П.Н. Жуковичем, можно разделить на две части: первая (докторская диссертация) рассматривает события с 1587 г. до 1609 г., вторая (шесть последующих выпусков) с 1609 г. до смерти короля Речи Посполитой Сигизмунда III (1632). В основу ее положены многочисленные и разнообразные источники, большая часть которых ко времени П.Н. Жуковича была опубликована в сборниках археографических комиссий, вышедших еще при жизни исследователя: «Акты, относящиеся к истории Западной России», «Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России, собранные и изданные Археографическою Комиссиею», «Архив Юго-Западной России», «Акты, издаваемые Виленской Археографической комиссией», «Археографический сборник документов, относящихся к истории Северо-Западной Руси» и др. Это, прежде всего, документальные и повествовательные материалы, отражающие основные события изучаемой эпохи: декларации, сеймовые конституции, протестации, дневники. В исследовательское поле диссертации историк включил православную полемическую литературу XVI–XVII вв.[463], содержащую уникальный материал о борьбе за права православного населения Речи Посполитой, который никогда не привлекался исследователями в контексте сеймовых дискуссий.

Несмотря на то, что опубликованные источники уже давали автору возможность составить самостоятельный взгляд на изучаемую проблему, историк вводит в научный оборот большое число новых архивных материалов из государственных и частных хранилищ. Важнейшие из обнаруженных документов П.Н. Жукович опубликовал. Среди них «“Грамота”, содержащая решения Брестского собора 1591 г.», «Жизнеописание митрополита Иосифа Вельямина Рутского, составленное митрополитом Михаилом Корсаком», «Протестация митрополита Иова Борецкого и других западнорусских иерархов, составленная 28 апреля 1621 г.» и другие документы. Включение историком неизвестных источников позволило внести в изучение темы много нового: например, зафиксировать момент, когда в переговорах о заключении церковной унии был поднят вопрос не только об изменениях догматики, но и обрядности православной церкви, когда стало ясно, что уния вряд ли ограничится формальным признанием авторитета папы. П.Н. Жукович первый подробно изложил и расположил по категориям артикулы, на основании которых была подписана Брестская церковная уния, раскрыл причины вражды между канцлером Я. Замойским и князем К.К. Острожским, оказавшей решающее влияние на судьбу протосинкелла Константинопольского патриарха Никифора Кантакузина. Прошло более ста лет после выхода в свет «Сеймовой борьбы…», однако работы, которая бы внесла существенные коррективы в изучение темы так и не появилось. «Сеймовая борьба…» стала вершиной научного творчества П.Н. Жуковича.

Не случайно «Сеймовая борьба…» П.Н. Жуковича получила высокую оценку современников. Если бы ученый ничего не создал кроме этого исследования, он вошел бы в число крупнейших российских и белорусских исследователей второй половины XIX – начала XX в. «Это, наверно, наиценнейший труд, который появился в российской литературе за последнее десятилетие по истории украинской и белорусской жизни того времени», – писал о вышедшей книге украинский историк М.Г. Грушевский. Близкая по содержанию оценка прозвучала в рецензиях на диссертацию со стороны его оппонентов и в отзывах научной общественности[464]. Выпуски книги, которые последовательно шли один за другим, получили ряд самых престижных премий, присуждаемых за исследования по истории церкви: митрополита Макария (Булгакова), П.Н. Батюшкова, Л.П. Стаховского, Марии и Василия Чубинских[465].

Вместе с работой над основным трудом своей жизни, историк с увлечением принимал участие и в других ученых начинаниях. Так в 1901 г. он работает над вторым томом Православной Богословской Энциклопедии. К 200-летию Полтавской битвы подготовил публикацию, обнаруженного им в Петербургской Публичной Библиотеке, сеймового дневника за 1710 г. (Diariusz Rady walney Warszawskiey in anno 1710), который раскрывает политическую обстановку, сложившуюся в Речи Посполитой после поражения шведов в 1708 г.

Особое место в научном творчестве П.Н. Жуковича занимают его отзывы о докторских и магистерских диссертациях, рецензии на работы своих коллег по историческому цеху. Это были не панегирики, а целостные исторические очерки, существенно дополнявшие рецензируемое издание. Многие из них отмечены золотыми медалями, например, отзыв о монографии Г.Я. Киприановича: «Жизнь Иосифа Семашки, митрополита Литовского и Виленского», рецензия на работу К.В. Харламповича: «Западно-Русские Православные школы XVI и начала XVIII века» [466].

Важной стороной научно-педагогической деятельности П.Н. Жуковича была его работа по воспитанию молодых исследователей. Под руководством ученого получили становление такие историки как: Б.В Титлинов, К.В. Харлампович, А.В. Ярушевич, А.В. Карташов и многие другие. Как научный руководитель, П.Н. Жукович отличался демократизмом и простотой. Он всегда был готов помочь не только советом, но и необходимой для работы книгой, а иногда и архивной цитатой или библиографическими разысканиями. Соискатели, которые писали у него диссертации, тепло вспоминали сердечную щедрость своего научного руководителя.

Однако жизненную позицию историка всегда определяла научно-исследовательская работа. Свои многочисленные статьи П.Н. Жукович публиковал в церковной периодической печати начала XX в. Среди крупных исследований этого времени следует выделить: «Неизданное русское сказание о Жировицкой иконе Божией Матери (в связи с историей русского дворянского рода Солтанов Жировицких)» и «Записку о духовной академии в Вильне».

В 1911 г. в связи с выслугой 30-летнего срока П.Н. Жукович передал кафедру гражданской истории своему ученику Д.А. Зиньчуку, оставаясь профессором академии. К этому времени ученый состоял почетным членом императорского Археологического Института, действительным членом императорского Русского исторического общества и состоявшей при обществе особой Комиссии для обсуждения мер, касающихся порядка сохранения местных архивных материалов, членом императорского Московского археологического института им. имп. Николая II, Русского географического общества, Русского библиологического общества, Общества библиотековедения, почетным членом Полтавской церковной историко-археологической комиссии, пожизненным членом Владимирской губернской ученой архивной комиссии. В 1915 г. принимал участие в составлении издания, посвященного 50-летию Русского исторического общества, и написал главы «Основание, состав и собрания общества», «Научно-издательская деятельность общества». С 1903 г. работал в качестве члена-основателя Галицко-Русского благотворительного общества в Санкт-Петербурге. В 1916 г. избран почетным членом Холмского православного братства и двух белорусских ученых сообществ.

Помимо научной деятельности в тревожные годы начала XX в. П.Н. Жукович много времени уделяет работе в канонической подкомиссии Предсоборного присутствия, готовя вопросы, подлежащие рассмотрению будущего Поместного Собора Русской Православной Церкви, делегатом которого он был в 1917–1918 гг.

Особое место в церковной деятельности ученого занимает 1915 г. В январе 1915 г. П.Н. Жукович был командирован обер-прокурором Синода В.К. Саблером в занятую русскими войсками Галицию с целью подготовки законопроекта о православных причтах в условиях начавшегося процесса воссоединения с православной церковью местных униатских приходов. Итогом поездки стали доклады «Об общем положении церковных дел в Галиции» и «Об униатском приходском духовенстве в Галиции»[467]. Главной их темой явился обзор процессов, связанных с воссоединением униатов и о быте простого (приходского) униатского духовенства. Жукович признал недостаточно активным переход униатских приходов в Православие в галицких епархиях, несмотря на естественный, исходивший от народа характер воссоединительного движения. По мнению Жуковича, гонимые на протяжении нескольких веков австрийскими властями русские силы в Галиции, прежде всего духовенство и интеллигенция, не получили должной поддержки русской военно-гражданской власти, «всецело поглощенной заботами о соблюдении принципа корректности в отношении всех вероисповеданий», что превратилось в практическом своем осуществлении «в противодействие успехам православия» Не учитывались местные церковно-бытовые особенности, как и то, что, по мнению Жуковича, так называемое украинство (мазепинство) имело в Галиции в крестьянском населении широкое распространение», поскольку поддерживалось денежными субсидиями от краевого галицкого и центрального австрийского правительства и из прусской казны. Соединение «украинства» и униатства, осуществлявшееся, в частности, митрополитом Андреем Шептицким, представлялось Жуковичу особенно опасной для русской власти тенденцией. Жукович последовательно выступал сторонником «русского народного единства», укрепления связи Западной и Южной Руси с общерусским государственным центром. Говоря о будущем Галиции, ученый затрагивает тему воссоединения униатов и считает её вполне осуществимой. Успех будет зависеть, по словам историка от мудрой и взвешенной политики России[468].

1918 г. стал роковым для Петроградской Духовной академии. Новое правительство приняло решение о её закрытии. Оставшись без средств существования, П.Н. Жукович был вынужден поступить на службу сначала в Синодальный архив, а затем в публичную библиотеку. После создания в Петрограде 1918 г. Белорусского вольно-экономического общества, задачей которого стало объединение белорусской интеллигенции вокруг новой власти, П.Н. Жукович с энтузиазмом погрузился в работу новой общественно-политической организации. Занимая должность секретаря Правления, ученый проявлял заботу о беженцах, содействовал развитию просвещения и науки. Устав общества выдвигал идею объединения культурных сил Беларуси и всестороннего изучения её истории. На своём заседании 22 октября 1918 г. общество постановило издавать журнал «Белоруссия». Усилиями членов общества была создана библиотека белорусской школы, в которой предполагалась концентрировать архивы по белорусоведению. П.Н. Жукович передал часть своих книг в фонд этой библиотеки. Остальная часть библиотеки историка была приобретена библиотекой открывшегося в Минске Института Белорусской Культуры. Впоследствии часть личной библиотеки П.Н. Жуковича перешла в состав библиотеки им. В.И. Ленина (ныне Национальная библиотека Беларуси), в которой она находится до сих пор. Учитывая активную научную и общественную деятельность 8 ноября 1918 г. П.Н. Жукович был избран член-корреспондентом Российской Академии Наук. Последние месяцы своей жизни П.Н. Жукович посвятил составлению библиографии по истории Беларуси, закончив свои выписки в тот самый вечер, когда его постепенно ослабевшее сердце перестало биться.

Весть о смерти Платона Николаевича облетела всю бывшую академическую среду. Узнал о ней и Патриарх, святитель Тихон (Белавин). О скорбном событии он был уведомлен письмом соратника покойного проф. И.С. Пальмовым от 6-го декабря 1919 г. Будучи воспитанником Петербургской духовной академии, Святейший со скорбью принял эту весть. В своём ответе он писал: «<…> На днях у меня был владыка митрополит, и мы вспоминали Вас и Платона Николаевича. Царство Небесное кроткой и мирной душе его!»[469].

В настоящее время труды историка, к сожалению, не переиздаются. Но хочется надеяться, что беда эта будет исправлена. Так же как должна быть исправлена и другая несправедливость. В Беларуси, где родился ученый и с которой связана вся его научная деятельность, до сих пор нет ни улицы его имени, ни памятника, ни одной мемориальной доски. И пора бы уже вспомнить об этом и выразить, наконец, свое уважение и благодарность деятелю отечественной истории.

Адам Киркор (1818–1886): у истоков исторического белорусоведения

В.А. Белозорович

Формирование концепции белорусской истории на рубеже XIX–XX вв. обусловлено развитием белорусоведения. Становление научного знания о белорусах традиционно соотносится с деятельностью профессуры Виленского императорского университета. Михаил Бобровский, Игнат Данилович, Игнат Онацевич, Иосиф Ярошевич и др. составили плеяду ученых, работы которых можно смело назвать «предысторией Беларуси». Помимо сбора книжных и рукописных источников профессора оставили научные исследования, посвященные источникам и истории Великого Княжества Литовского (ВКЛ). Их несомненной заслугой является вычленение из истории Польши нового предмета исторического познания – истории ВКЛ, определение научной проблематики, позволившей впоследствии осуществить постановку вопроса о самодостаточной истории белорусского народа[470].

В 1832 г. под влиянием общественно-политических процессов, вызванных активизацией польского национально-освободительного движения, университет императорским указом был реорганизован. Но его выпускники – представители, прежде всего, шляхетского сословия, в большинстве своем носители польской идеи активно занимались изучением прошлого и традиционной культуры местного населения. Это были любители истории, исследователи-«антиквары», творчество которых органично вписывалось в традицию романтизма, господствовавшего в первой половине XIX в. не только в художественной жизни, но и в методологии исторического познания. В Виленском университете сложилась оригинальная научная историческая школа, которую в историографии XX в. соотнесли с именем профессора Иоахима Лелевеля. Историк в своих трудах обосновал идею «народного духа» как источника исторического процесса и прогресса, обозначил этапы научного познания прошлого, определил назначение историографии[471].

Для современников И. Лелевеля увлечение историей являлось патриотическим занятием. Неудачные попытки шляхты добиться политического и национального освобождения, возродить Речь Посполитую спровоцировали неподдельный интерес к народной культуре, антропологическим исследованиям. Считалось, что в традиционной культуре «народный дух» находится в «чистом», не испорченном цивилизацией состоянии.

Адам Карлович Киркор (1818–1886 гг.) был выходцем из мелкопоместной шляхетской семьи Восточной Беларуси, имевшей татарские корни. Становление его личности проходило в непростых общественно-политических условиях, сложившихся после поражения восстания 1830–1831 гг. Молодой человек, экстерном сдавший экзамены в Виленском дворянском институте, получил должность секретаря в губернском правлении. Одновременно он увлекся археологией, редактировал «Памятные книжки» Виленской губернии, стал хранителем Виленского музея древностей и секретарем Временной археологической комиссии[472]. Однако главной заслугой А.К. Киркора следует назвать организационно-издательскую деятельность и научные исследования.

В Вильна он издает непериодические сборники («Радегаст», «Teka Wileńska» и др.), в которых публикует работы Теодора Нарбута, Юзефа Крашевского, Антония Одинца, Владислава Сырокомли и др. Его литературно-музыкальные «субботы», собиравшие местную интеллигенцию, некоторые исследователи считают первым белорусским литературным кружком[473], что, на наш взгляд, весьма спорно. По мнению российского историка Л.В. Алексеева, А.К. Киркор «был одним из первых последовательных панславистов в России»[474], носителем прогрессивных взглядов для того времени.

Первым значительным историческим трудом А.К. Киркора является книга «Черты из истории и жизни литовского народа», изданная в 1854 г. в Вильна[475]. Это был начальный опыт написания научного исследования. Ученый раскрыл мифологию литовцев, описал найденные археологические реликты и сохранившиеся древние архитектурные сооружения. Однако центральное место заняла фигура Витовта. Адам Киркор первым в отечественной историографии проанализировал роль и место личности великого князя литовского в истории Литвы. Причем характеристика Витовта составлена очень подробно и наполнена сочувствием и поддержкой его деятельности со стороны автора [476].

Также А.К. Киркор разместил в книге статью литератора Владислава Сырокомли (Людвика Кондратовича) о жене Сигизмунда II Августа Барбаре Радзивилл и обширный фольклорный материал, собранный профессором П.В. Кукольником, о традиционной культуре литовских крестьян[477]. Учитывая неоднородность населения Виленской губернии, наличие в ней значительной доли белорусов, можно соотнести ряд культурных аспектов с белорусскими крестьянами Ошмянского и Лидского поветов.

Одной из первых крупных работ по истории Беларуси можно считать статью «Этнографический взгляд на Виленскую губернию», опубликованную в 1858 г. в «Этнографическом сборнике», изданном Русским географическим обществом. А.К. Киркор дал подробную физико-географическую и административно-демографическую характеристику Виленской губернии, отметив почти равное соотношение славянского (353.290 чел.) и литовского (388.697 чел.) населения[478]. В деталях автор описал антропологический облик местных крестьян, определил особенности «белорусского наречия», восходящему к языку древних кривичей, – употребление дз, ць, у, приставки а-, окончания – га и др.[479] При этом информация, приведенная в статье, позволяет сделать вывод о разных уровнях языковой практики: литовский язык получил научное обоснование и значительное литературное распространение, а «белорусское наречие» оставалось на уровне разговорного языка крестьян [480], хотя на нем до Стефана Батория были составлены государственные документы Великого Княжества Литовского. С глубоким знанием предмета исследования автором раскрыт быт, хозяйственная деятельность и традиционная жизнь крестьянства, правда, без четкого разграничения на культурные особенности литовцев и белорусов. А.К. Киркор осуждал такой общественный порок, как пьянство, обвинил евреев в стяжательстве и ограблении крестьян[481], писал о более высоком уровне грамотности среди литовцев. Приведен факт употребления выражений, свидетельствовавших о невежестве белорусских жителей, например, «ошмянский шляхтич», «сморгонский академик»[482]. С учетом интереса А.К. Киркора к археологии, практике проведенных им археологических изысканий в Виленской губернии, в статье размещена ценная информация об исторических (народных) преданиях, курганах, городищах, замках.

На наш взгляд, статья «Этнографический взгляд на Виленскую губернию» свидетельствует о научной «зрелости» А.К. Киркора, его достаточной методологической подготовке к осуществлению более широких исследований.

Несомненно, главной заслугой ученого перед исторической наукой следует считать разработку содержания уникального источника о Беларуси – 3-го тома «Живописной России» (1882 г.)[483]. Из 21-й статьи этого тома 18 написаны А.К. Киркором.

«Живописная Россия» представляет собой грандиозный проект обобщающего научного издания в 12 книгах (впоследствии – 19), предпринятый издателем М.О. Вольфом. Редактором был приглашен известный ученый П.П. Семенов-Тян-Шанский – вице-председатель Русского географического общества, член Сената Российской империи. Прошло уже более 150 лет со дня выхода первого тома, но примеров подобного рода обобщающих исторических трудов не имеем. Успех проекта М.О. Вольфа был обеспечен подбором авторов. Он пригласил ведущих ученых и литераторов, написавших для «Живописной России» оригинальные очерки.

А.К. Киркор подготовил для этого популярного издания два раздела, составившие третий том: «Литовское Полесье» и «Белорусское Полесье». Автор включил в ареал «Литовского Полесья» Виленскую, Ковенскую и Гродненскую губернии, а «Белорусского Полесья» – Минскую, Могилевскую, Витебскую и Смоленскую губернии. Очерки содержат графические рисунки художников Николая Каразина, Владислава Дмоховского, Нила Гоголинского, Юзефа Крашевского, Бронислава Подбельского и др.

Территорию Беларуси А.К. Киркор разделил на две части: литовскую и белорусскую. В литовской части проживали литовцы и белорусы, в белорусской – только белорусы. Считал ли автор книги эти народы самостоятельными этносами? Найти однозначный ответ в тексте нельзя. Но использование понятий «народность», выделение сюжетных линий об отдельной «исторической судьбе», описание литовского и белорусского наречий позволяет сделать вывод о несогласии Адама Киркора с постулатами западнорусской историографии. Ведь к моменту выхода третьего тома «Живописной России» в Петербургской Духовной академии уже сформировалась западнорусская историческая школа в лице профессора, заведующего кафедрой русской истории М.О. Кояловича, утверждавшего, что белорусы обладают определенными культурными особенностями, но являются частью русского народа.

Методологические подходы А.К. Киркора к изучению прошлого не являются новаторскими. Историю он исследовал в современной ему традиции историописания. События и явления прошлого он рассматривал через деяния политических деятелей, полководцев, иерархов церкви. Прослеживается в тексте влияние романтической историографии первой половины XIX в. – значительный объем информации посвящен народной культуре. Автор подробно описал быт, хозяйственную деятельность, традиции, верования, обряды населения. Чувствуется не только исследовательский интерес историка к предмету познания, но и любовь, восхищение людьми, населявшими «литовское и белорусское Полесье», понимание их тяжелой доли.

Поскольку во второй половине XIX в. сформировалось историко-юридическое направление в историографии, основанное на изучении памятников законодательства для презентации истории государства, то Адам Киркор в очерке рассмотрел характер законодательных актов Великого Княжества Литовского, в частности привилей Казимира 1447 г. (в тексте 1557 г.), Судебник Александра Казимировича 1492 г., Статуты Великого Княжества Литовского 1529, 1566 (в тексте 1564 г.), 1588 гг. В отличие от последователей варшавской школы Адама Нарушевича, выводивших законодательство Княжества от норм римского права, в «Живописной России» юридическая практика на белорусских землях берет начало от норм Древней Руси. Автор указывал, что в привилее 1447 г. положение жены после смерти мужа определено так же, как в тексте Псковской судной грамоты и в Новгородских духовных грамотах, а Судебник 1492 г. имел много заимствований из «Русской Правды»[484].

Историческая концепция А.К. Киркора базируется на знании исследователем опубликованных литературных источников. В тексте нет на них ссылок. Научная традиция XIX века этого не предусматривала, но очевидно, что автор владел информацией, содержавшейся в исторических работах представителей польской и российской историографии: Матея Стрыйковского, Альберта Кояловича, Адама Нарушевича, Иоахима Лелевеля, Теодора Нарбута, Василия Татищева, Николая Карамзина, Никиты Устрялова и др. Для обоснования сформулированных положений и выводов он привел цитаты из летописей, документов юридического характера, мемуаров.

Историю белорусских земель А.К. Киркор излагал от эпохи глубокой древности. Имея собственный опыт археологических исследований, он следовал периодизации первобытного общества, предложенную датским ученым К.Ю. Томсеном. Сподвижник Киркора Е.П. Тышкевич после посещения Дании стал активно продвигать идею трех эпох в истории человечества: каменной, бронзовой и железной.

В «Живописной России» история Литовского Полесья берет начало в каменном веке, о чем свидетельствовали более 800 каменных и кремниевых орудий, хранившихся в Виленском музее древностей[485]. Белорусское Полесье – это «край могил, курганов, городищ, городков, урочищ, замков, замковищ»[486]. Но в курганах отсутствовали каменные орудия труда, не было и «могил каменного века», «гробов, сложенных из кирпичей, связанных известковым цементом», «гробниц из дубового дерева сложенных»[487]. Причем для литовского погребального обряда характерно трупосожжение, для русинского – трупоположение или «остовы»[488]. При этом автор делает вывод, что литовцы в доисторическое время не были столь отсталыми в культурном отношении, как это отображали ливонские хронисты.

А.К. Киркор считал и литовцев, и славян автохтонным населением в занимаемых ими ареалах, причем справедливо отметил, что племя полочан – это те же кривичи. Радимичей он размещал на реке Сож, правильно локализовал дреговичей. Однако автор повторил гипотезу И.И. Зеленского, представленную в книге «Материалы для географии и статистики России. Минская губерния» о проживании племени ятвягов в районе Мозыря, Турова, Давид-Городка[489]. Поэтому в генезис белорусов А.К. Киркор включил не только полочан, кривичей, дреговичей, радимичей, но ятвягов, и даже древлян[490].

В «Живописной России» отрицается теория происхождения литовских князей от римлян и от скандинавов. Адам Киркор считал, что римская легенда удовлетворяла амбиции Ягайло, как короля польского, и льстила самолюбию литовской знати. Первым достоверно известным литовским князем им был назван Рингольд, хотя современные историки относятся к нему как к мифической личности (В.Т. Пашуто, Н.Н. Улащик и др.). Киркор следовал информации из текста «Хроники Великого Княжества Литовского и Жемойтского», настаивал на династической связи литовской знати с полоцкими князьями. Свою позицию он обосновал рядом факторов: почему столица была перенесена в Новогрудок, «где литовцев вовсе не было»; как славянские земли согласились признать над собой верховную власть литовца Рингольда? При этом привел сообщение Воскресенской летописи о переселении в Литву в 1128 г. полоцких князей: «вел. кн. Мстиславъ Владиміровичт> покориль Полоцкую землю, и все князья полоцкіе, т. е. три сына и два внука Всеславовы, съ женами и детьми отвезены были въ Константинополь, «Вильняне взяша себе изъ Царьграда полотскаго Ростислава Рогволодовича, детей Давила князя, да брата его Мавкольда князя и той на Вильни прави князь Давидъ….»[491].

В тексте Воскресенской летописи утверждается, что жители Вильна пригласили к себе на княжение (из Константинополя) Давида, сына Ростислава Рогволодовича[492]. По свидетельству М.О. Без-Корниловича, эту информацию оставила императрица Екатерина II в своих записках[493]. Адам Киркор добавил, что полоцкие князья бежали от преследований киевского князя Мстислава Владимировича в Литву и Ливонию. Там они прикинулись язычниками, пока Рингольд и его сын Миндовг (их А.К. Киркор считал представителями рода полоцких князей Всеславичей) не сформировали мощное государство. Позже, в XX в., эта идея трансформировалась в концепцию «белорусское государство – Великое Княжество Литовское», которую пропагандировали В.Ю. Ластовский, В.М. Игнатовский, Н.И. Ермолович[494] др.

В «Живописной России» используется понятие «Литовско-Русское государство»[495], впоследствии принятое либеральной российской историографией благодаря работам профессора Московского университета М.К. Любавского[496]. Сам А.К. Киркор положительно оценил политику великих князей литовских, направленную на централизацию государственного управления. Он отрицал распространенное мнение о «низком» (конюх) происхождении Гедимина, отмечал дуумвират Ольгерда и Кейстута, восхищался политикой Витовта, направленной на отделение от польской Короны.

В тексте отмечен интересный факт, не получивший развития в современной историографии. Автор пишет о том, что Витовт готовил в свои преемники сына маркграфа бранденбургского[497], в будущем курфюрста Фридриха II (1413–1471 гг.), получившего прозвище «Железный зуб». Фридрих с 8-летнего возраста был обручен с Ядвигой, дочерью Ягайло. Десять лет прожил в Польше. После внезапной смерти невесты Фридрих предался меланхолии и даже отказался от предложенного ему польского престола.

Еще один сюжет вызывает исследовательский интерес. Адам Киркор отметил, что неудачная коронация Витовта в Троках (1430 г.) сопровождалась рядом знамений и преданий, например, вода в Трокском озере приобрела красный оттенок. Там же появилось чудовище, пожиравшее людей. Под Смоленском люди якобы видели железного волка, а в Бресте случилось землетрясение[498].

Автор обратил внимание на особенность истории Великого Княжества Литовского – влияние на великих князей их жен, «доходившей почти до слабости»[499]. Это проявилось в решении Гедимина о передаче престола Явнуту, Ольгерда – Ягайло. А.К. Киркор дал нелестную оценку будущему польскому королю, назвав его легкомысленным, ленивым и подозрительным.

Историю Литовского Полесья, по сути ВКЛ, автор завершает, следуя традиции польской историографии, 1569 годом. Он пишет о «политической смерти» государства. Конец самостоятельной истории Белорусского Полесья Киркор определил княжением Казимира IV Ягеллона (1440–1492 гг.). Ко второй половине XV века в результате централизаторской политики князей этот регион окончательно вошел в состав Литовско-Русского государства и стал частью «общей истории Литвы и Руси»[500].

Период Речи Посполитой для Адама Киркора – польский. Он отметил, что с 1569 по 1795 гг. литовские и белорусские земли пережили «ряд бедствий и нравственных насилований, доведших до нравственного растления и затем падения»[501]. Польский период представлен в тексте «Живописной России» менее подробно, чем период Великого Княжества Литовского.

Адам Киркор выделил ряд основных моментов этой эпохи: нежелание «литовско-русских чинов» осуществлять межгосударственную унию; веротерпимость Сигизмунда II Августа; стремление иезуитов «окатоличить массы народа»; моровую язву и голод 1588, 1659, 1710 гг.; пожары 1610, 1655, 1715 гг.; войны с русским царем Алексеем Михайловичем и со шведским королем Карлом XII; борьбу между магнатскими родами ВКЛ в XVII–XVIII вв.[502].

Анализируя историю Белорусского Полесья, автор отдельно затронул проблему Брестской церковной унии и положения греко-католической церкви. Он отметил противоречия между католическим и униатским духовенством, между базилианами и сельским униатским духовенством. Именно церковная уния, по его мнению, «вызвала протест в южных областях», т. е. казацко-крестьянскую войну середины XVII в., породила народные восстания в Слуцке, Быхове, Могилеве, Речице, Мозыре, Бобруйске[503].

Факт присоединения униатской церкви к православной в 1839 г. Адам Киркор назвал «знаменательным»[504]. Очевидно, что автор имел возможность ознакомиться с работами, посвященными Брестской церковной унии, например, Н.Н. Бантыш-Каменского, М.О. Кояловича, П.Н. Жуковича, принять и поддержать научные оценки российской историографии, данные этому феномену.

Современное для А.К. Киркора XIX столетие оценено им весьма противоречиво, возможно, под влиянием общественно-политических процессов, происходивших в белорусско-литовских губерниях Российской империи.

Пристальное внимание он сосредоточил на Отечественной войне 1812 г. Нашествие Наполеона автор сравнил с военными событиями 1654–1667 гг. и Северной войны 1700–1721 гг., указав на разорение белорусских земель войсками Алексея Трубецкого и Петра Великого. В тексте можно прочитать об арьергардных сражениях русской армии, предательстве дворянства и иезуитов, поверивших в обещание Наполеона, данное им в Витебске: «я устрою (здесь) Польшу», мародерах и фуражирах французской армии, голоде среди населения. Очень реалистично автор описал переправу «Великой армии» через Березину у деревни Студенка: «Ужасный вид представляла Студенка: деревня до основания сожжена, жители разогнаны, поля залиты кровью, устланы трупами, тяжело ранеными, издающими дикие звуки ропота, мольбы; мороз трескучий выколачивал душу из полуобнаженных тел. Вода в Березине поднялась до неимоверной высоты, потому что в воду сбрасывали людей, лошадей, экипажи и т. п.»[505]. При этом был задан риторический вопрос, не получивший ответа в истории: «Куда Чичагов дел имущество, награбленное в Несвиже?» [506]. А.К. Киркор продемонстрировал пророссийскую позицию, осудив переход польского дворянства на сторону Наполеона. При этом он приветствовал амнистию, объявленную Александром I в Манифесте от 12 декабря 1812 г., которая «предотвратила эмиграцию, всегда и везде столь пагубную для государства»[507].

Следуя официальной оценке, Адам Киркор назвал восстания 1830–1831 гг., 1863–1864 гг. «мятежами», инспирированными извне европейскими державами. По его мнению, «…тысячи убитых в сражениях, множество расстрелянных и повешенных, тысячи сосланных в каторгу и Сибирь, сожжение и опустошение многих селищ, выселение целых деревень, лишение жителей дворянского сословия, права приобретения имений, права государственной службы, ограничение числа воспитывающихся в военных учебных заведениях, приостановление введения благодетельных реформ, коими пользуются внутренние губернии, как напр. земства, гласного судопроизводства и пр. – вот грустные последствия увлечений п легкомысленной веры в заграничные подстрекательства»[508]. Биография Киркора свидетельствует, что его дворянский салон в Бильна еженедельно собирал прогрессивную местную интеллигенцию и играл важную роль в культурной жизни края. В литературоведении этот салон представлен как кружок польско-белорусских писателей и поэтов. В 1858 г. члены кружка под руководством Адама Киркора подготовили к приезду в Вильна императора Александра II сборник статей, стихов, получивший название «Виленский альбом» [509]. Патриотическая польская интеллигенция посчитала этот факт изменой и обрушилась с критикой на писателя и его сподвижников: «Известный польский публицист того времени, Юлиан Клячко, издал по этому случаю резкий памфлет «Odstępcy»; другой патриот, Корнелий Уейский, несколько позднее автор знаменитой революционной песни «Z dymem pożarów», написал не менее ожесточенное нападение, где карает Одынца, Игнатия Ходзьку, Николая Малиновского, Киркора и кстати Коротынского…»[510]. Впоследствии Киркор пытался в Петербурге издавать газету «Новое время», чтобы сблизить русскую и польскую интеллигенцию. Однако его не приняли ни демократические, ни консервативные слои столичного общества.

Конец жизни А.К. Киркора трагичен. Он умер в Кракове в полном одиночестве и глубокой бедности. Но его работы о Беларуси стали важным вкладом в развитие белорусоведения. Историческая концепция, представленная в «Живописной России» и др. работах А.К. Киркора, закрепляла в массовом сознании образованных кругов российского общества убеждение о самостоятельности белорусского народа, его праве на свое, отличное от других этносов, прошлое и свой особый язык. Приведенные им факты, оценка ряда событий впоследствии были приняты представителями как либерального течения российской историографии, так и белорусскими национально-ориентированными историками.

«Свои», «Другие», «Чужие»: взаимодействие и сосуществование

Свои «чужие» или чуждые «свои»: образ этнических меньшинств Беларуси в этнографической литературе XIX в.

С.А. Захаркевич

В XIX в. происходила институционализация белорусской этнографии, вызванная необходимостью объяснить своеобразие региона на западных рубежах империи. Еще в начале века в губернских газетах и приложениях к ним начали появляться сюжеты в формате околохудожественных рассказов об отдельных элементах белорусской культуры, эти публикации предназначались для развлечения публики. К середине столетия этнографических описаний белорусов становится все больше и они все более начинают приобретать научный характер. Этот процесс протекал в рамках активной конкуренции польской и русской этнографической – и шире – политической мысли за белорусское «этнографическое поле». Основной темой было описание культурного своеобразия белорусов в широком смысле, что в конечном итоге формировало доказательную базу существования отдельного белорусского этноса и самостоятельного белорусского языка. Таким образом, процесс научного изучения региона был сильно политизирован, увязан с национальными движениями, что крайне усложняло и без того непростую научную задачу.

В описательные нарративы о белорусских крестьянах, их языке, одежде, занятиях, фольклоре, ритуалах и практиках практически сразу стали вписываться небольшие, а порой и довольно значительные по объему сюжеты о евреях, татарах, цыганах и других этнических группах, присутствовавших в регионе. По-видимому, объяснить это только лишь реальным их присутствием в белорусской картине мира и повседневности недостаточно, т. к. некоторые этнографы просто игнорировали их, описывая лишь белорусов[511]. Однако этнические меньшинства Беларуси очень хорошо оттеняли своеобразие культуры белорусов, выполняя инструментальную функцию в эффективном решении задачи доказательства существования отдельного белорусского этноса. Они являлись «своими чужаками», на фоне которых белорусскость была очевидной. «Нарисовать для себя портрет чужака – соседа, чужестранца или иноверца – то есть в некотором смысле осознать само себя, собственную уникальность и своеобразие»[512]. Этот прием в первой трети XX в. знаменитый польский этнолог Ю. Обребский назвал «портрет с негатива» – совокупность черт воображаемого «Чужого», как антоним образцовых черт собственной культуры. Очень выпукло этот инструмент виден в работе Е.П. Тышкевича: «Местные крестьяне красотой не отличаются. Они здоровые, но ленивые, не беспокоящиеся о своей собственности и к чужой не безразличные. Основной причиной этому является влияние евреев, очень распространенное среди местных деревенских жителей»[513].

Анализируя краеведческую, историческую и этнографическую литературу обозначенного периода, можно четко увидеть, как этнические меньшинства из плоскости безопасности государства, отраженной в работах офицеров Генерального штаба Российской империи, постепенно перетекают в необходимый элемент общих этнографических и исторических трудов М. Анимеле, А. Киркора, А. Сементовского и других исследователей.

Офицеры Генштаба во всех работах характеристику жителей делали на основании этнического (в трудах используется термин «племенного»), языкового и религиозного принципа. Традиционно офицеры выделяли славянское население, в которое включали белорусов, поляков и русских. Однако старообрядцы фактически остались без внимания. Причиной этому можно назвать относительно небольшую численность этой группы, и, возможно, игнорирование их как определенного стратегического и тактического ресурса во время военных действий. Военные аналитики внесли в тексты своих отчетов стереотипные сведения о свальном грехе староверов и отсутствие в их сообществах института семьи[514]. Это явно свидетельствовало об отсутствии как стремления к объективному и всестороннему анализу, так и прямого контакта со старообрядцами на белорусских землях.

Попробуем проанализировать как описывались отдельные этнические меньшинства после работы офицеров Генштаба в хронологическом порядке.

Крупнейшим этническим сообществом после белорусов были евреи. Первым из белорусских этнографов о евреях написал в своих дорожных заметках «Очерки по Полесью и белорусскому краю» П.М. Шпилевский[515]. В своем тексте он уделил довольно много внимания евреям. Сам выходец из Беларуси, он вряд ли просто так обращал бы внимание на привычный элемент местного культурного ландшафта. Однако, его «роуд-муви» было рассчитано на российского столичного читателя, живущего за пределами еврейской черты оседлости. Во-первых, уже в начале книги автор стал употреблять термин «жид» по отношению к еврею-попутчику. Шпилевский, описывая его ум и европейский опыт жизни использовал довольно распространенный стереотип: «…по всему видно, что жид наш был исключением из числа тех жидов, на которых мы обычно смотрим с каким-то инстинктивным пренебрежением»[516]. Проезжая Тересполь, он замечает, что постоянно встречал «пейсы, войлочные шляпы, шапки из меха (несмотря на лето) и латаные-перелатанные туфли». Там же известный публицист сделал интересное замечание: «… с Тересполя начинаются уже простые поселения полесян, перемешанных с племенем израильским, составляющим немалую часть народонаселения Западной России»[517]. Путешественник довольно подробно сосредоточился на евреях-факторах, их роли и функциях в обществе. Также он фиксирует знаменитый стереотип об особом запахе евреев: «…обдает Вас запахом селедки, лука и чеснока… Провоцирует собственным туземным запахом…»[518]. Также он добавлял деталей в описание внешнего вида: «…рассекал воздух широкими рукавами длиннокрылых лапсердаков»[519]. Описывая несвижских евреев, Шпилевский использовал эпитет «лохматое племя», а также подчеркнул состоятельность евреев-торговцев, скупающих сырые кожи, пеньку, лен и другие продукты[520]. Рассказывая о минских евреях, автор повторял уже знаменитый сюжет о том, что евреи спаивают белорусов «умея влезть в душу простому мужику», а также хитростью и обманом покупают у крестьян все гораздо дешевле реальной стоимости[521]. Этот сюжет был крайне популярен в текстах о евреях как центральной[522], так и региональной политической элиты Российской империи[523].

Хронологически следующим, кто уделил в своем исследовании внимание евреям, был М.В. Без-Корнилович[524]. В своей работе он выделил для них особый раздел, но пассажи о них встречаются по тексту и в местах, посвященных белорусам. Образ евреев у Без-Корниловича в целом негативен, подчеркивается их способность к торговле: «предприимчивые, любопытные, проницательные. […] Чтобы достичь желаемого, считают что разрешены все средства: унижаются, льстят, просят, подкупают, и редко не успевают в своих намерениях. Заранее рассчитают барыши, которые может доставить предпринимательская операция…»[525]. Без-Корнилович репрезентирует популярный в то время в элите Российской империи тезис о негативном воздействии евреев на крестьян-белорусов: «евреи имеют сильное влияние на благосостояние крестьян. […] (Крестьяне Беларуси – С.З.) По своей добродушной простоте, не замечают того, что евреи живут и богатеют их же имуществом, приобретенным тяжелым трудом! […] водку, хвалами и лестью, к тому дурманящим легковерных хозяев, что те […] им продают за половину цены…»[526]. Автор отмечает общие черты еврейской культуры, вспоминает о шабаше (имеется в виду шаббат, но автор использует именно термин «шабаш» – С.З.), основные блюда, главные занятия, внешний вид и сильную религиозность.

Собственное описание евреев и отношение к ним сделал А. Сементовский в авторском этнографическом обозрении Витебской губернии[527]. В отличие от вышеупомянутых авторов, Сементовский дает много статистики по историческим периодам и населенным пунктам (доводит о 87.760 евреев в губернии), его текст кажется более научным, однако и он не обходится без стереотипов: «еврей, как паук, раскинет собственные сети…»[528], «…народ этот сохранил грязь, дающую их домам, одежде и даже телу отвратительный запах…»[529].

Он также поддержал традиционный тезис о способности последних «спаивать белорусов с помощью хитрости и обмана»[530]. Подробно описывает занятия евреев, делая вывод, что вся торговля в губернии захвачена ими.

Тем не менее, в тексте Сементовского впервые появляется история появления евреев на белорусских землях, дается целостный исторический очерк их миграции [531]. Автор упоминает о наличии несколько религиозных течений среди евреев-миснагидов и хасидов, а также сделал небольшой исторический экскурс в этот вопрос[532].

Несколько сюжетов о евреях добавил в историографию в 1874 г. этнограф и фольклорист Юлиан Фомич Крачковский в своей работе «Быт западно-русского крестьянина», в основном посвященной традиционной духовной культуре белорусов[533]. Так, он подал сюжет о пожаре в еврейском доме в городке Цирники Минской губернии, который не хотели тушить местные крестьяне не смотря на все просьбы хозяина, считая, что это божественное предопределение[534]. Как раз эта история дает аргумент в пользу тезиса об использовании темы этнических меньшинств как фона для отражения своебразия белорусской культуры.

В конце своей работы Крачковский подал запись былички о евреях, которые оказывались в различных комических ситуациях, а белорусские крестьяне их поучали, обманывали и издевались[535]. Ее можно рассматривать через призму компенсации еврейской хитрости.

Известный историк и публицист Адам Киркор[536] продолжил идею А. Сементовского о неотъемлимой связи исторических судеб этнических меньшинств с белорусами. Этот тезис нашел воплощение в историческом экскурсе о евреях. Автор более внимательно и взвешено описывает их историю и культуру и делает даже смелые выводы: «нам однако кажется, что литовские евреи лучше, чем другие (имеется в виду евреи Царства Польского, русские, немецкие и австрийские – С.З.)…»[537]. Киркор замечает о еврейском патриотизме к месту проживания, их честности и порядочности.

Один из самых больших по объему и фактическому материалу текстов о евреях написал А.С. Дембовецкий в своей фундаментальной работе о Могилевской губернии – 89 страниц, посвященных исключительно истории и культуре евреев[538]!

В работе дается невероятный исторический обзор расселения евреев со времен Древнего Израиля, особо выделялась их история в Речи Посполитой, подготовлен специальный раздел, посвященный быту и особенностям жизни, определив девять главных черт, отличающих евреев от белорусов. Автор дал краткую характеристику так называемой «пантофлиевой почте», выделяет и описывает виды еврейских братств[539]. А. Дембовецкий первый из исследователей подробно описал внешний вид и внутреннее убранство еврейского дома, содержательный анализ еврейской кухни с названиями блюд и рецептурой (правда, стоит отметить, что часть материалов повторяет слово в слово прежние тексты, например Шпилевского)[540]. По своей сути, это первый комплексный анализ истории и культуры евреев на белорусских землях.

Один из крупнейших этнографов рубежа XIX–XX вв., Е.Р. Романов[541], в фундаментальном обзоре Витебской губернии в 1898 г. лишь вскользь дал небольшое упоминание о евреях, где подал самые общие сведения. Это немного удивляет, так как сам автор фиксирует, что евреев было 11 % от всего населения, а их доля в городах составляла 45 %[542]. Можно только предполагать, что занимаясь практически профессионально этнографией белорусов, Романов не желал отвлекаться на темы, не связанные с ними.

Другой выдающийся белорусский этнограф П.В. Шейн[543] в своей знаменитой работе о традиционной культуре белорусов «Материалы для изучения быта и языка русского населения Северо-Западного края» не дает специальных материалов о евреях, однако приводит сказку «Мужик Роман и жиды», которая по своему смыслу не отличается от былички в работе Крачковского – мужик-белорус обманывает хитрых и алчных евреев[544].

Несколько быличек о евреях привел Е.Р. Романов в работе «Материалы по этнографии Гродненской губернии» – «Жид-вояка», «Жидовские страхи». Как и в материалах П.В. Шейна в них в сатирической форме подаются общие этнические стереотипы о евреях – их алчности, хитрости и др.[545]

В начале XX в. краткие сведения о евреях Сенненского въезда дал К. Аникиевич[546]: статистические данные и общеизвестные сведения о внешнем виде и занятиях[547].

Анализ текстов этнографов о евреях позволяет увидеть тенденцию изменения образа и оценки этой этнической группы от подозрительных и неблагонадежных в первой половине XIX в. к культурно своеобразной общности, количественно крупной и экономически значимой для белорусского региона. Стереотипы и страхи о евреях, распространенные среди элиты Российской империи в начале XIX в., благодаря популярности этнографических работ получили широкое распространение и прочно вошли в сознание белорусского общества. Отрицательный образ евреев явно оттенял все «прекрасные» черты белорусов.

Вторым этническим меньшинством, которое вызвало значительное внимание этнографов и краеведов Беларуси стали русские старообрядцы. Следует подчеркнуть, что большинство авторов называет их именно «великороссами», «русскими» и лишь затем, по тексту уточняет, что речь идет о старообрядцах.

Н. Анимелле[548], В. Сырокомля[549] и П. Шпилевский не вспоминали старообрядцев. Сырокомля и Шпилевский просто не проезжали через их поселения. Однако Николай Анимелле описывает старообрядцев, не различая их с белорусами, лишь определяя, что одни православные (описания совпадают со старообрядцами), а вторые католики – «поляки»[550]. Однако интерес представляет тот факт, что он не видит разницы между белорусами и старообрядцами, хотя их материальная культура и язык отличались серьезно, и эта культурная дистанция сохранилась до конца XX в. А вот Без-Корнилович, чья работа представляла официальное мнение в отношении Беларуси и была напечатана в Третьем отделении императорской канцелярии, считал, что «народонаселение Белоруссии состоит из отдельных племен россиян-старообрядцев, латышей, лютеран, белорусов и евреев»[551]. Под россиянами он понимал исключительно «старообрядцев или раскольников». Одним из первых дал довольно развернутую истории миграции на белорусские земли, вспомнил о двух «выгонках» старообрядцев из Ветки (1735 г. Я. Сытина, 1764 г. Е. Маслова). Исторический образ старообрядцев у М. Без-Корниловича скорее негативный: «для прекращения зла, которое могло бы произойти в народе от распространения в нем различных раскольничьих сект и кривых сплетен, вредных для нравственности и православной веры…»[552]. Однако в конце описания он делает довольно позитивный вывод: «старообрядцы трезвые, управляющие, трудолюбивые, но гордые и недоверчивые; среди них честное слово подлиннее всяких письменных обязательств. В домах и одежде соблюдают чистоту и опрятность; любят жить в достатке, занимаются домостроением, пчеловодством, извозом; по деревням скупают мед, воск, сушеные белые грибы, холст, нитки; у помещиков в садах закупают яблоки, груши, ягоды: развозят их по городам и городкам вместе с овощами, занимаются овощеводством в предместьях городов»[553].

Секретарь Витебского губернского статистического комитета А. Сементовский выделял старообрядцев среди «народов славянского племени» (белорусов и поляков). Причем Сементовский называл старообрядцев великорусскими, однако добавлял, что к ним нужно также присоединить различные группы русских (пленные, беглые, мигранты и др.), которые приезжали в разные исторические времена.

Однако, говоря о русских, А. Сементовский основное внимание уделял именно старообрядцам. Именно он зафиксировал в этнографических текстах стереотип о распущенности беспоповцев: «раскольники не признают святости брака и вообще мало ценят супружескую связь; женщины-раскольницы, в свою очередь, не придают большой ценности девичеству и супружеской верности; так называемый свальный грех между ними дело обычное…»[554]. Однако также выделил некоторые черты их культуры, сохранившиеся до середины XX в.: антропологические различия и одежда, дома внешне и изнутри тоже были отличными от белорусских. Так, например, он писал (повторяя слова священника Волкова), что «раскольники в Витебской губернии селились на пустых местах помещичьих владений… выбирая преимущественно места лесистые, самые глубокие и уединенные трущобы»[555]. Стоит вспомнить, что именно в работе А. Сементовского был помещен фотоснимок старообрядцев Витебской губернии. Он был сделан известным белорусским фотографом Михаилом Кустинским специально к знаменитой Всероссийской этнографической выставке 1867 г.[556]

Ю.Ф. Крачковский при описании ярмарки в Миорах вспоминал старообрядцев, которые продавали там яблоки, пряники и булки[557].

А. Киркор также называл старообрядцев великороссами. Его описание этой этнической группы очень сильно напоминает текст Сементовского[558]. Однако значительного внимания старообрядцам он не уделяет, ограничиваясь фактически одной страницей текста.

Старательно и кропотливо описал старообрядцев Беларуси А. Дембовецкий, посвятив им 25 страниц текста[559]. Как и в отношении евреев, Дембовецкий дает сами большой очерк по старообрядцам среди всех этнографов и краеведов. Автор обширно и очень подробно представил исторический обзор заселения Ветки, потом повторил тезис об антропологическом и культурном отличии половцев от белорусов. Надо отметить, что Дембовецкий фактически первым поднял вопрос о сильной экономической заинтересованности шляхты в миграции старообрядцев[560]. Очень подробно автор описывает промыслы и занятия старообрядцев, отдельно выделив торговлю, отходный промысел, извоз, земледелие, садоводство и огородничество, промысел судоводства и лоцманства, плотничество, строительство и другие виды труда [561]. Значительное место в описании принадлежит семейным обрядам поповцев – рождению, свадьбе и похоронам. Так подробно и научно никто из белорусских этнографов и краеведов XIX в. старообрядцев не изучал.

Е.Р. Романов, также повторяя название «великороссы», приводит полностью общие сведения о старообрядцах Витебской губернии, однако, ссылаясь на статью князя В.М. Долгорукова в «Витебских губернских ведомостях» за 1890 г., фиксирует подозрения в разбоях, грабежах и конокрадстве[562]. В своей самой известной работе об этнографии белорусов – «Белорусском сборнике» – Романов в V выпуске, посвященном заговором, апокрифам и духовным стихам, приводит восемь старообрядческих духовных песен[563].

К.Т. Аникиевич также предоставляет общие сведения о старообрядцах, добавив новое о моделях и процессе создание хуторов: «…они живут […] иногда отдельно в поселке или починке, построенной в свое время в лесу и имеющих название от основателя его, какого-нибудь Думина, Горелова и т. д…»[564].

В материалах об этнографии Гродненской губернии Е.Р. Романов приводит быличку о старообрядцах – «Москаль-косарь»[565]. В современном этнографическом полевом материале фиксируется термин «москаль», как известный и широко распространенный по северной часть Беларуси экзоэтноним, которым белорусы называли русских старообрядцев-беспоповцев[566].

В отношении культуры старообрядцев, как и в ситуации с евреями, также заметна динамика усложнения восприятия образа этой группы этнографами и краеведами к концу XIX – началу XX в. В работах конца века практически не встречаются распространенные стереотипы и подозрения первой половины XIX в., которые не соответствовали действительности.

Практически все этнографы и краеведы XIX в. на территории Беларуси обращали также внимание на цыганское меньшинство, которое настолько сильно отличалось своим внешним видом и кочевым образом, а также специфическими занятиями, что активно вошло в белорусский традиционный фольклор в качестве классического «чужака», которым пугали детей, который «оттенял» существующие нормы морали. Фигура цыгана вошла в рождественские ритуалы, свадебный обряд и стала обязательным элементом белорусской батлейки[567]. Н. Анимелле в одной из самых ранних работ о традиционной культуре белорусов описал практику крестьян обращаться за гаданием к цыганкам, которые за большую награду и через манипулирование обманывают их. Однако автор подчеркивал, что с каждым годом такое легковерие уменьшается[568].

Довольно часто вспоминал цыган в своих путевых заметках П.М. Шпилевский, одним из первых пересказывая нарратив о цыганском короле в местечке Мир (совр. Кореличский район Гродненской области – С.З.), его выборах и истории их появления на белорусских землях[569]. Пересказывая эти сведения он фактически повторял тезисы известного польского историка XVIII в. Т. Чацкого[570]и профессора Виленского университета, историка права И. Даниловича[571]. П.М. Шпилевский описал их внешний вид, основные занятия, однако сделал это в таком колониальном стиле, что складывается впечатление, что сам он, собственно, с ними не контактировал, а если и видел, то только издалека: «живя кочевым строем, они подобны дикарям»[572].

А. Сементовский предоставляя статистические данные по Витебской губернии, насчитал 177 цыган, в основном проживающих в Лепельском и Городокском уездах (современная Витебская область Республики Беларусь – С.З.). Он отмечал интересный момент, связанный с религиозностью цыган, фиксируя, что часть из них имеет католическое вероисповедание[573]. Также он повторил существующие негативные этнические стереотипы: «как мужчины, так и женщины этого племени склонны к воровству, пьянству, а последние к разврату в самых циничных формах»[574]. Добавляет за Шпилевским общие сведения о занятиях цыган и обращает внимание не только на использование между собой цыганского языка, но и знание русского.

Ю.Ф. Крачковский зафиксировал сказку о цыгане, в которой цыганка обманула белоруску и выставила ее перед соседкой смешной[575]. А. Киркор ограничился небольшим упоминанием: «по образу жизни и нравам цыгане ничем не отличаются от цыган в других местах…»[576].

А. Дембовецкий также и в описании цыган отличается фундаментальностью – 15 страниц разносторонней и разнообразной информации. Он дает антропологическое описание, религиозность, характеризует жилище, комплекс пищи и одежды. Следует отметить различия в текстах Шпилевского и Дембовецкого в описаниях внешнего вида цыган и их одежды: первый характеризует их как нищих и оборванцев, а второй описывает их в пределах нормы. При описании комплекса пищи Дембовецкий предоставил информацию о употреблении цыганами падали на основании принципа: «… павшее животное Бог убил»[577]. Автор также очень подробно объяснил алгоритм занятий цыган на простых жизненных историях, чего также не найти у других этнографов и краеведов[578]. Также А. Дембовецкий описал обряды семейного цикла цыган – рождение, свадьбу и похороны, чего у других не было.

П.В. Шейн записал несколько сказок и быличек о цыганах («Мужик, цыган и немец», «Цыган и поп», «Мужик и цыган», «Цыган и крестьянин», «Цыган и хозяин») в которых в юмористической форме отражена модель цыганской хитрости, которой нужно опасаться белорусу[579].

Интересный взгляд на цыган продемонстрировал Е.Р. Романов в обзоре Витебской губернии. Он считал нецелесообразным политику осаждения цыган: «…натуральных кочевников, перенесших 800 лет гонений, нельзя сразу сделать земледельцами. История показывает нам, что переход человека с одной стадии развития к другой требует длительных периодов…»[580]. Далее он делает еще более либеральный вывод, который даже сегодня не разделяют все современники: «…по отношению к этому народу мы неправы. Совершенно не зная и не стремясь понять эту нацию, на основании единичных фактов, мы решили, что они воры, лжецы, привыкли видеть только плохие их стороны, игнорируя хорошие, и напоследок совершенно отвернулись от этого, не без способностей племени. Понятно, что они платят нам той самой монетой…»[581]. Автор считает, что традиции цыган исчезают, язык сильно русифицирован (по его подсчетам – на пятую часть).

К.Т. Аникиевич, описывая цыган Сенненского въезда, также уже лишен этнических стереотипов: «при барышничестве цыгане проявляют незаурядную находчивость, иногда обманывая, что однако характерно не только для цыган, а для всех барышников…»[582]. Автор подчеркивает, что местные крестьяне снисходительно относятся к цыганам, приговаривая «Цыган не поган, только тело закоптело»[583]. Он отмечал, что происходила постепенная метисация цыган через смешанные браки, а также исчезала традиционная одежда.

В 1911 г. известный этнограф А.К. Сержпутовский в сборнике сказок белорусов-полешуков напечатал несколько из них про цыган («Цыган», «Мужик и цыган»), в которых белорусы также метко подчеркивали их склонность к обманам и хитрости [584]. Таким образом, даже цыгане, носители экзотической для белорусов-земледельцев культуры кочевников, со временем начинали восприниматься как традиционный элемент этнической картины местного мира, однако все равно инструментально использовались для определения нормы и аномии.

Еще одним этническим меньшинством, которое привлекало к себе внимание культурной экзотичностью были татары. В отличии от евреев и цыган, татары рассматривались и описывались исключительно в позитивных тонах. Одним из первых дал их описание в своих путевых заметках П.М. Шпилевский. Он описывает их в Кобрине, Клецке, Мире, Минске. Всегда определяет их внешний вид, занятия овощеводством (с невероятными достижениями в этой сфере), обработкой кож, торговлей, коневодством. Шпилевский уже в середине XIX в. отмечал, что мужчины, в отличии от женщин, утратили национальный костюм[585]. В. Сырокомля в описаниях своих путешествий довольно подробно дает характеристики татарам. В одной из его работ находится содержательный исторический очерк татар в период Великого княжества Литовского и Речи Посполитой[586]. В другой своей книге он кратко передает основную тенденцию, отмеченную им у татар – культурное и физическое приспособление к белорусской культуре[587]. Некоторое внимание татарам уделил в своих этнографических работах М.А. Дмитриев[588]. Он записал предание о культе Коитусе, татарском юноше, которого считали святым[589]. А. Киркор дал небольшой обзор татар в «Живописной России», пересказав общие, широко известные сведения о них – мусульмане, расселились по приглашению властей, огородники и коневоды[590].

Не меньшее внимание заслужили у этнографов и краеведов латыши и литовцы. Одним из первых описывал латышей Н. Анимелле. Он указывал, что они живут на севере и отличаются от белорусов как внешним видом, так и языком, занятиями[591]. М. Без-Корнилович также кратко вспоминает латышей, выделяет среди них более развитых и цивилизованных, и лесных, которые еще сохранили традиционный быт[592]. Он не уточнял конкретное место их проживания, опираясь на общие слова – «возле Лифляндской границы». В работе А. Сементовского довольно большой раздел был посвящен литовцам, латышам и эстам (эстонцам). Исторические очерки по большому счету носят фантастический характер. Интересные мысли автора о ментальности каждой этнической группы: литовцем он считает более воинственными, латышей-умеренными и более разумными, а эстов – упорными[593]. В разделе приведены фотографии латыша и латышки[594]. А. Киркор признался, что очень трудно определить границу между белорусами и литовцами. Однако описания культурного своеобразия литовцев не сделал[595]. Отдельную специальную работу культуры латышей посвятил Э.А. Вольтер[596].

Он дал подробное описание традиционной культуры латышей Витебской губернии[597].

Е.Р. Романов интересно разделил литовцев, эстов (эстонцев) и латышей, рассматривая первых двух как пришлые народы, а последних – как коренных жителей. Причем никаких аргументов в пользу своей позиции он не предоставил. Характеристики литовцам и эстам он дал короткие и очень общие. Латыши заслужили большего внимания. Е.Р. Романов интересно заметил, что язык латышей полон славянизмов и его легко понять образованному человеку[598]. Значительный объём текста он посвятил определению территории проживания латышей, однако приводя разных авторов, написал об этом тяжело для восприятия. Культуру латышей почти не затрагивал, отмечая, что они были земледельцами, а женщины занимались ткачеством[599].

Поляки на белорусских землях этнографами и краеведами почти не рассматривались. В XIX в. эта тема была сильно политизирована. Однако с конца 1870-х гг. вопрос начал снова подниматься. Отдельный небольшой раздел посвятил полякам А. Сементовский, описывая их как ополяченных белорусов, даже и среди шляхты. В разделе им представлена фотография Н. Кустинского поляков в трактире[600].

Е.Р. Романов в «Очерках Витебской губернии» подчеркивал, что «определение поляков в губернии является болезненным местом»[601]. Он выступил против подхода к определению поляков через католичество или польский язык.

Немецкая общность на белорусских землях осталась на периферии интересов этнографов и краеведов. Несколько слов они заслужили от Е.Р. Романова, который связал их распространение со строительством железных дорог и скупкой после восстания 1863 г. изъятых поместий[602]. К.Т. Аникиевич также подчеркивал позднюю миграцию немцев на белорусские земли и лютеранский характер их религии [603].

Таким образом, можно сделать следующие выводы. Специальных работ, посвященных или отдельному этническому меньшинству или всем вместе белорусская этнография XIX – начала XX в. не дождалась. Тема этнических меньшинств оставалась периферийной и носила случайный характер. Фактически первыми специальными работами о конкретных этнических меньшинствах стали работы уже исследователей послереволюционного периода: поэта 3. Бядули «Жиды на Беларуси»(1918)[604], историка Я. Гембицкого «К вопросу о социально-экономическом состоянии белорусских татар в средневековье»(1929)[605] и этнографа М. Петюкевича «Архаичные (примитивные) черты в народной культуре старообрядцев Браславского уезда» (1938)[606], Д. Довгялы о цыганах (1926)[607] и небольшой газетный опус о всех крупных меньшинствах этнографа И. Сербова (1926)[608]. В процессе реализации советской политики белорусизации и коренизации при Академии наук БССР в 1935 г. был создан Институт национальных меньшинств[609]. Однако его работа была быстра свернута, а институт закрыт в мае 1937 г. Этнические меньшинства как объект исследования или как инструмент национального конструирования белорусов были преданы забвению и снова реанимированы только в период независимости Беларуси в ходе реализации нового национального проекта.

Тем не менее, практически во всех этнографических работах XIX в., даже посвященных исключительно фольклору белорусов, встречаются сюжеты об этнических меньшинствах. Это свидетельствует и о постоянной роли культуры этнических меньшинств в культуре белорусов, так и стремлении изобразить белорусскость на фоне своеобразия «чужаков». Крупный белорусский этнограф П.В. Шейн писал: «Зовут себя белоруссы – наськими, тутейшими, русскими же или белорусами – никогда. Раскольников (расколов) зовут москалями, панов и мелкую шляхту – поляками; на вопрос же: какой они веры? отвечают: руськой, а католики – паньской веры, но различия между руськой и паньской верой, кажется, никакого не признают, а с одинаковым чувством ходят как в церковь, так и в костел, т. е. с полным равнодушием. Но поляков не любят, так как с представлением о поляке является представление о пане, панщине и пригоне»[610].

Обращает на себя внимание также тот факт, что работы, с более значимыми объемами материалов об этнических меньшинствах Беларуси посвящены конкретным территориям (Сементовского о Витебской губернии и Дембовецкого о Могилевской).

В работах XIX в. появились также первые рисунки и фотографии представителей этнических меньшинств – евреев, русских старообрядцев, цыган, литовцев и латышей («Еврей, продавец дичи из г. Могилева» и «Литовская еврейская корчма» у Дембовецкого, «Латыши Динабургского уезда» и еще два изображения латышей у А. Киркора, фотографии М. Кустицкого «Великорусы», «Поляки», «Латыш», «Латышская женщина» у Сементовского, фотографии Велятицкого «группа Лопатницких цыган», «Сененский еврей Айзик Славин», Ф. Головача «Цыганская семья у шатра» у К. Аникиевича).

Основное внимание исследователи уделили евреям, латышам, русским старообрядцам, татарам и цыганам. Безусловно, это связано с явными и внешне хорошо заметными отличиями от окружающего местного населения. Группы, идентификация которых была осложнена или политизирована, вызвали гораздо меньше внимания. Практически не анализировались поляки, литовцы и украинцы. Возможно, такую политизированную тенденцию заложила так называемая «корниловская школа» этнографии западнорусизма, в рамках которой стремились увязать белорусскую культуру исключительно с российской историей и русской культурой[611]. Также следует указать заметное улучшение качества материала об этнических меньшинствах на рубеже XIX – начала XX в. Отдельно необходимо выделить работу А. Дембовецкого, которая отличается от других своей основательностью и глубиной.

Образы представителей этнических меньшинств практически всегда носили ту или иную степень негативной характеристики. Евреи обвинялись в спаивании белорусов и ухудшении их экономического положения. Цыган, как и евреев, подозревали в стремлении обмануть простых и бесхитростных деревенских жителей. Фактически этнографическая литература XIX в. о белорусах формировала и широко распространяла среди читающей публики этнические стереотипы об евреях, цыганах, русских старообрядцах и других, которые впоследствии, уже в XX в. стали само собой разумеющимися фактами, которые уже никто не оспаривал. Наглядным примером служит небольшой фельетон опубликованный в газете «Виленский вестник» за 1867 г., в котором, рассказывая о эпидемии холеры, репрезентируются уже существующие устойчивые стереотипы: «… Посещение страшной гостьи (холеры – С.З.) переполошило всех, а особенно евреев, как более трусливых. […] «Не то уж Бог карает нас за нечистых евреев, за тмеим», заговорили в кагале. А так как этим именем называются все, которые бреют бороды, не носят пейсов, одеваются в европейское платье, изучают чужие языки, в шабаш курят папиросы и проч., то факторы особенно взялись за них. Они постоянно доносят кагалу, кто и как нарушает законы талмуда, а бедных тмеим таскаю в школу, где делается им должная нотация. […] Татары по случаю холеры заявили себя с религиозной стороны более, чем евреи. Они принесли в жертву Богу тучного вола и поставили в мечети пред монфилем такую свечу, какую обещался когда-то поставить – гоголевский городничий. […] Но из всех способов избавления от холеры наиболее замечательны, по своей оригинальности, следующие…» и далее описываются традиционные практики белорусский крестьян. Анонимный автор фельетона фактически уравнивал глупость и невежество евреев и татар с белорусскими крестьянами, оставляя за кадром более культурную и образованную городскую часть общества.[612]

Практически только в отношении татар в Беларуси не использовались негативные этнические характеристики. По-видимому, это было связано с высокой степенью аккультурации татар белорусами, что отметил в своей статье Н. Руберовский[613]: «Вместе с языком, татары приняли почти все белорусские народные песни, поговорки и даже некоторые обычаи»[614].

Чужаки в чужом краю: путешествующие иностранцы в Крыму и Беларуси (конец XVIII – начало XIX вв.)[615]

Н.И. Храпунов

Одним из явлений культуры, возникших в Англии и впоследствии распространившихся по всей Европе, было образовательное путешествие – grand tour, которое предпринимали молодые люди в поисках практических знаний, недоступных в университетских аудиториях на родине[616]. Хорошим тоном считалась публикация путевых записок (травелога), ставших для современников важнейшим источником информации о дальних странах. Издавали травелоги и те, кто оказался в чужих краях по долгу службы, торговым делам или в результате стечения жизненных обстоятельств. В результате записки путешественников превратились в самостоятельный литературный жанр, где нашлось место творчеству людей разных профессий, уровня образования и интересов, использовавшим различные приёмы и формы организации текста[617]. Сегодня изучение образов регионов и народов, сформированных травелогами, ведётся в рамках имагологии – гуманитарной дисциплины, анализирующей литературные изображения ландшафтов, культур и жителей других стран[618]. Предполагается, что, описывая их, путешественники говорили прежде всего о себе и своей культуре, пытаясь осознать и продемонстрировать её преимущества и разрешить волнующи вопросы бытия.

Французская революция и последовавшие за ней Наполеоновские войны (1789–1815) изменили британский grand tour. Если традиционный маршрут проходил по Франции, Швейцарии и Италии, то теперь стали ездить на север и восток Европы – в Германию, Скандинавию и Россию[619]. После победы над Наполеоном интерес к России у британских путешественников только возрос[620]. Покорение Крыма в 1783 г. сделало его доступным для европейцев и в этом качестве – привлекательным местом для образовательного путешествия. Выяснилось, что здесь на сравнительно небольшой территории сконцентрированы различные феномены, которые можно было исследовать, описывать и обсуждать – живописные природные объекты, необычные виды растений и животных, памятники археологии классической античности и европейского средневековья, сооружения мусульманской архитектуры. В Крыму жили представители целого ряда этноконфессиональных групп, говорившие на разных языках и исповедовавшие различные религии. Здесь можно было строить планы экономического развития отсталого региона и включения его в систему международной торговли от американских колоний до Индии и Китая. Наконец, Таврида[621] была местом, где разворачивалось действие некоторых сюжетов античной мифологии и истории, популярных благодаря театральным и оперным постановкам Нового времени, а наследие мусульманской культуры позволяло путешественникам и писателям воображать себя посреди романтичного и модного Востока. За первые российские десятилетия в Крыму побывали десятки иностранцев, оставивших описания региона[622]. Отправляясь из Петербурга на юг, некоторые путешественники пересекали белорусские земли (которые они, правда, предпочитали определять в категориях российских, польских или литовских), в результате чего их травелоги содержат описания столь разных стран, как Белоруссия и Крым.

История культурных связей западной и южной окраин Российской империи изучена недостаточно хорошо. Об их существовании свидетельствует, например, история Станислава Сестренцевича-Богуша, католического архиепископа могилевского, гуманиста и исследователя, немало сделавшего для просвещения на белорусских землях [623]. Одновременно он работал над историей Крыма, которая не просто обосновала исторические права России на полуостров, но и значительно повлияла на следующие поколения исследователей прошлого Тавриды[624]. Задача данного исследования – изучить сходные черты в описаниях двух непохожих регионов в записках иностранцев. Под «иностранцами» понимаются носители культуры, отличавшихся от культуры объекта наблюдения: среди французских или немецких авторов путевых записок были и те, кто состоял на российской службе.

Травелоги представляют собой смесь литературных топосов и натурных наблюдений, популярных стереотипов и результатов научного анализа. Понять внутреннюю логику источников, выявить особенности использованных авторами познавательных моделей, отделить эмпирические данные от проекций собственного культурного багажа зачастую помогает сопоставление описаний разных фронтирных регионов. В XVIII в. в культуре западноевропейского Просвещения сформировалось представление о Восточной Европе как особом регионе, задержавшемся в развитии и потому совместившего черты «цивилизации» и «варварства»[625]. Записки путешественников содержат массу стереотипов, среди которых, например, рассуждения о лености, якобы присущей жителям региона, об их экзотических сексуальных практиках, склонности к насилию, пьянству и пр. Не случайно описания Крыма демонстрируют сходство с рассказами западноевропейцев о столь разных регионах, как Норвегия, Греция, Балканские страны или украинское Поднепровье [626]. Сопоставление образов Тавриды и белорусских земель может выявить свойственные путевым запискам стереотипы и шаблоны, определить интересы путешественников и использованные ими механизмы осмысления и описания других культур.

Жанр путевых записок предполагал обсуждение общих тем. Среди них придорожные пейзажи и погодные условия, дороги и гостиницы, особенности местного хозяйства, достопримечательности и исторические факты. Иностранцы, в целом, нейтрально описывали белорусские поля и леса, холмы и болота[627]. Но были и те, кто восторгался увиденным. Англичанка Мери Хоулдернесс отправилась через Ригу в Крым зимой 1815–1816 гг. Оказавшись в окрестностях Полоцка, она писала: «Дорога, по которой мы ехали, представляла собой прекраснейший снежный пейзаж, который только можно вообразить. Эта страна – на редкость дикая и лесистая, так что целые дни проходили в поездке через леса и путешествии по окружённым деревьями аллеям; покрытые снегом, они, казалось, светились и искрились, блистая ещё сильнее под солнечными лучами»[628].

На Крымский полуостров вели две дороги. Двигавшимся с востока путешественникам нужно было переправиться через Керченский пролив, разграничивавший, согласно усвоенной авторами Просвещения античной традиции, Европу и Азию. Возникал эффект ожидания чудес, которые предстояло увидеть в Тавриде. Это хорошо прослеживается в письмах Эдварда-Даньела Кларка за 1800 г. Разочарованный «дурным воздухом, дурной водой, дурной пищей, дурным климатом, дурными людьми» Азии, путешественник пришел в восторг, вообразив себе богатство античного наследия Крыма и грядущую славу его исследователя[629]. Тем же, кто ехал с севера, через Перекопский перешеек, приходилось двигаться через бескрайнюю унылую степь. Как в 1786 г. писала Элизабет Крейвен, «я пересекла Перекопские равнины, где нет ничего, кроме массы грубой травы, выгорающей в определенное время года. Вся эта страна <…> называется Степью, а я бы назвала её пустыней…»[630]. В эпоху Просвещения населённость страны казалась важным критерием её «цивилизованности»[631]. Поэтому слова англичанки вполне могли говорить читателю о том, что она ехала через «варварскую глушь».

Три четверти Крымского полуострова занимала всё та же бесплодная равнина – продолжение Евразийской степи. Утомительная поездка усиливала эмоциональные переживания путешественников, когда те, наконец, достигали южной части полуострова, где глаз радовали горы с плодородными долинами, в которых располагались романтичные города и села с памятниками мусульманской архитектуры, а еще дальше, за горами, – прекрасный южный берег с буйной средиземноморской природой и живописными пейзажами. «После долгого путешествия по однообразным и скучным степям трудно себе представить что-нибудь более приятное, чем снова увидеть горы и местность, усеянную холмами, лесами, пересечённую извилистой речкой. Кроме того, гористая часть Крыма имеет даже позднею осенью много разнообразия и перемен. Можно себе вообразить наше восхищение…», – писал Петер-Симон Паллас, немец по происхождению и российский академик, прибывший в Крым осенью 1793 г.[632]. По словам Кларка, «[е]сли и существует земной рай, то его можно отыскать в местности между Кучук-Коем и Судаком, на южном берегу Крыма»[633].

Но и в этом раю были свои недостатки. Англичанин Реджинальд Хебер, осмотревший Крым в 1806 г., советовал своему другу, собравшемуся отправиться по его стопам, оставить экипаж в Симферополе, потому что дороги на южном берегу были пригодны лишь для всадников. В отсутствии гостиниц сносный ночлег можно было отыскать в домах крымских татар, но не у представителей других народов (однако, постоялые дворы и трактиры в остальной части Крыма были в лучшем случае жалкими). Наняв проводника (он же переводчик), следовало быть готовым к плутовству – впрочем, свойственному и другим местным жителям, исключая мусульман. Климат был болезнетворен, и неподготовленный европеец легко мог подхватить лихорадку. Но эти сложности с лихвой искупались красотой и необычностью страны[634]. Похожие жалобы на низкий уровень инфраструктуры, сервиса и гостиниц, а также склонность местных жителей использовать путешественников как источник лёгких денег, можно найти в записках тех, кто ездил по белорусским землям[635]. Путешественники по Крыму подчеркивали дружелюбие и гостеприимство мусульман, готовых разделить с иностранцами стол и кров, нередко отказываясь от оплаты. Главное было не показаться им российским чиновником или офицером, злоупотребления которых побуждали крымских татар отказывать им в традиционном для мусульман гостеприимстве[636].

Важную роль в травелогах играли регулярно случавшиеся инциденты, ведь качество дорог на российских окраинах оставляло желать много лучшего. Француз Виктор де Караман рассказал о том, как в 1784 г. ехал по горной дороге между Судаком и Карасубазаром (ныне Белогорск). Ночью, под дождём его дрожки несколько раз переворачивались и, в конце концов, сверзились с дороги в обрыв вместе с лошадью и седоками, так что конвойным казакам пришлось доставать их с помощью верёвок. Напуганный француз не осмелился вновь сесть в экипаж и до ближайшего поста шёл пешком[637]. По словам Хоулдернесс, в Полоцке экипажи её самой и её спутников поставили на полозья, чтобы ехать по снегу. Впрочем, это не уберегло от происшествия: «Возчика брички, заставившего лошадей (как они слишком часто делают) скакать галопом с очень крутого холма, сбросило с козел и несколько ярдов волочило под санями; одного из наших слуг, сидевшего рядом, также отбросило на некоторое расстояние, а лошади продолжали спускаться на полном скаку, экипаж же швыряло из стороны в сторону с такой ужасной силой, что казалось, будто он развалится на куски. Однако мы невредимыми достигли подножья холма, где лошадей остановили» [638].

В чужой стране путешественникам приходилось сталкиваться с кухней, использовавшей непривычные продукты, способы приготовления и порядок подачи блюд на стол. Как правило, результат им не нравился. Потому неудивительны соответствующие жалобы путешествовавших по белорусским землям[639]. Зато экзотические блюда и напитки позволяли путешественникам украсить страницы травелогов запоминающимися деталями. «Кухонные вопросы» позволяли также продемонстрировать читателям свою принадлежность к избранной, высокой культуре. Крейвен везла с собой чайные принадлежности и с удовольствием описывала чаепитие в бескрайней татарской степи[640]. Чайник был символом английской культуры, и, следовательно, цивилизации[641]. Правда, приходилось покупать у местных жителей молоко. Хебер советовал «быть осторожным с фруктами и жирной пищей», чтобы уберечься от крымской лихорадки [642]. Для Кларка дурная пища была одним из важных показателей нецивилизованности, «азиатскости». Зато он предложил внедрить крымский сорт огурцов у себя на родине, поскольку на собственном опыте оценил их вкус, размер и урожайность. «Этот плод <…> стал бы ценным растением для бедняков, если бы получилось акклиматизировать его в других регионах Европы». Впрочем, крымские семена в Англии не проросли[643]. План Кларка сегодня кажется причудливой фантазией, но в Англии XVIII в. огурцы были основной пищей бедняков, ткачей и портных в летний сезон[644]. Правда, нельзя исключить, что путешественник принял за огурцы кабачки, которые в Крыму называли «турецкими огурцами» и фаршировали мясом и рисом[645].

Мало кто из путешественников избежал соблазна оценить продукцию крымских виноделов. Британский агроном Артур Янг попытался учредить в Крыму образцовое поместье, применив передовую английскую технику, семена и технологии. В 1810 г. он писал оставшейся на родине жене о том, что чувствует себя прекрасно, а здоровьем своим обязан не только распорядку дня, физическим упражнениям и купаниям, но и привычке пить «умеренно, и никогда воду, но всегда смешивая ее с вином или коньяком»[646]. Впрочем, слава крымских вин в исследуемую эпоху была, скорее, сомнительной. Хебер категорично заявил, что «[в]сё вино, которое мы пробовали, плохое и голодное»[647], - иначе говоря, оно было недоделанным и имело недостаточно выраженный вкус. Хоулдернесс, которая вместе с семьёй поддалась на щедрые посулы Янга и четыре года (1816–1820) провела в основанной им британской колонии в селении Карагоз (ныне Первомайское), заметила, что, хотя «грех пьянства у татар в Крыму встречается очень редко», они нередко обходят соответствующие запреты своей религии. «Многие из них пьют коньяк без всяких угрызений совести, ссылаясь на то, что Магомет запрещал лишь использование перебродивших алкогольных напитков <…> Я видела, как они пьют пиво, что должно было бы быть не менее предосудительно при этом взгляде на закон, чем вино, но им не сообщили, каким образом оно сделано»[648]. Пьянство было обычным маркером инаковости. Так, русские травелоги интерпретировали этот порок как отличительную черту английского простонародья[649].

Жанр путевых записок подразумевал, что путешественник оказывался в другом мире, где были возможны самые невероятные приключения. Регулярно возникают мотивы (не)узнавания, смены ролей, двойников. В 1780 г. в Могилёв прибыл австрийский император Иосиф II для встречи Екатериной II. Чтобы избежать излишних церемоний, император предпочитал совершать подобные путешествия под именем графа Фалькентштейна, одевая простой офицерский мундир. Опознать его публике помог случай. Один из присутствующих задумался о том, «почему природа осмеливается так шутить, что он (император. – Н.Х.) похож на нашего могилевского столяра Стемлера?»[650]. Когда в 1787 г. Екатерина II и Иосиф II прибыли в Крым, в свите российской императрицы находился французский посол граф Луи де Сегюр. В Феодосии он случайно увидел юную черкешенку, которая была поразительно похожа на его оставшуюся во Франции супругу. Узнав об этом, всесильный наместник Юга России князь Григорий Потёмкин предложил де Сегюру девушку в подарок. Но дипломат отказался от этого щедрого предложения, благоразумно решив, что оно может вызвать ревность его жены[651].

Важной составляющей травелогов были этнографические описания. Проезжавшие через белорусские земли иностранцы более или менее подробно рассказывали о местных жителях[652]. Хотя последних далеко не всегда идентифицировали как белорусов, у читателя создавалось впечатление их этнической гомогенности и специфичности. Например, Хоулдернесс, описывая поездку через Полоцк, Могилев и Гомель, перечислили некоторые «русские» обычаи местного населения[653]. Другое дело – Крым. Разнообразие местных этнических типов казалось своеобразной «визитной карточкой» полуострова. Кларк даже уподобил полуостров «зверинцу живых редкостей»[654]. Хоулдернесс подробно рассказала о самых разных аспектах жизни крымских татар, армян, евреев, караимов, греков, болгар, русских, поляков, меннонитов, от хозяйства и костюма до брачных обычаев и суеверий. Она смогла подружиться с мусульманками и увидеть те стороны их повседневной жизни, которые укрылись от путешественников-мужчин[655].

Описывая экзотичные этноконфессиональные группы, иностранцы были склонны к обобщению, когда из нескольких примеров, известных по собственному опыту, выводили общие свойства национального характера. Так, для Хебера «плутовство и низость» свойственны были русским, грекам, евреям и армянам. Порядочными можно было назвать лишь мусульман[656]. По словам Хоулдернесс, прибывшие в Крым из Анатолии греки были сутяжниками и стяжателями, немецкие колонисты – тугодумами, болгары имели «возвышенный характер», армяне оказались нацией лавочников, караимы – почтенными люди, моральный облик крымских крестьян (то есть русских и украинцев) был порочен и груб, а крымские татары испытывали отвращение к труду[657]. Этот подход, который можно назвать генерализацией или типизацией, свойственен был большинству путевых записок. Упрощая и интерпретируя с позиций собственных представлений «национальный характер» других народов, путешественники оценивали его исходя из установок своей культуры[658].

Некоторые путешественники наделяли жителей Востока Европы чертами «благородного дикаря» или «естественного человека», известного по трудам Мишеля Монтеня, Жан-Жака Руссо и Дени Дидро. Эти неиспорченные цивилизацией люди якобы вели счастливую жизнь на лоне природы, довольствуясь минимумом материальных благ и не зная преступлений[659]. Черты подобного дискурса можно обнаружить в описании белорусских крестьян немца Андреаса Меллера[660]. В Крыму похожую роль играли татары. Характерен отрывок из книги Хоулдернесс: «В простой жизни татар можно обнаружить многие черты сходства с тем, что сказано в Писании о начале истории. И сейчас, как и тогда было в обычае, их богатство заключается в стадах, отарах и численности их семейства. Таковы и многие из их семейных обычаев. Не так удивительно то, что при настолько простом образе жизни обнаруживается так много общего, как то, что народ, проживший несколько столетий в контакте с более цивилизованными нациями, до сих пор сохраняет нравы, которые были присущи человечеству ещё до того, как знание просветило мир, а торговля его обогатила»[661].

Традиционным интересом путешественников по востоку Европы пользовались евреи. После разделов Речи Посполитой Российская империя оказалась страной с крупнейшим в мире иудейским населением. Местные евреи не были эмансипированы, сохраняя традиционную одежду, образ жизни, культуру бытового поведения, религию и прочие черты. Немудрено, что путешественники по белорусским землям более или менее подробно описали этот казавшийся им необычным народ[662]. В Крыму еврейская культура оказалась в тени того впечатления, которое на иностранцев произвели неталмудические иудаисты – караимы, говорившие на тюркском языке. Так, Хоулдернесс довольно критично описала евреев, с которыми встречалась во время путешествия по Западному краю. В Крыму же она предпочла рассказывать о караимах, хотя и не всегда точно разграничивала эти этноконфессиональные группы [663]. Путешественники подчеркивали контраст между евреями и караимами, касавшийся не только внешнего вида или бытовых особенностей, но и моральных качеств. По словам Кларка, «Характер евреев-караимов прямо противоположен тому, что обычно приписывают их собратьям в других странах, будучи, в общем, безупречными. Их честность вошла в поговорку в Крыму, а слово караима считается равным клятве»[664]. Удивление вызывал уединённый образ жизни караимов, большая часть которых сгруппировалась в городе на вершине горного плато Чуфут-Кале близ Бахчисарая. «Нас весьма заинтересовал(а) <…> сама уникальная ситуация, в которой оказалось это еврейское поселение, вероятно, единственное на Земле, где этот народ существует в уединении от прочего человечества, свободно практикуя свои древние обычаи и причуды», – писал Кларк[665]. Интересно, что другой англичанин, виконт Филип-Йорк Ройстон, в 1807 г. умудрился перепутать Чуфут-Кале с Карасубазаром, как если бы караимская колония оказалась в этом равнинном городе, километрах в 70 к северо-востоку от её реального места[666]. Остаётся только догадываться, что стало причиной ошибки – плохое самочувствие, на которое жаловался путешественник, жулик-проводник или какие-то иные обстоятельства.

Одним из критериев, отделяющих «цивилизацию» от «варварства», считали личную гигиену и чистоту домов и улиц. Иностранцы не раз обращали внимание на грязь на улицах Минска[667]. Екатерина II в 1780 г. отметила «неопрятность» полоцких евреев, вышедших для её торжественной встречи[668]. Не обошлось без подобных рассуждений и в описаниях Крыма. Шотландский врач на русской службе Маттью Гатри в 1802 г. опубликовал отчёт о путешествии, якобы состоявший из писем его покойной супруги, которая в 1795–1796 гг. совершила поездку в Крым. На самом деле истинным автором писем был он сам, очевидно, решив таким экстравагантным образом почтить память жены[669]. В книге Гатри, в частности, указал на моральное превосходство караимов над родственными им евреями, отметив караимские трудолюбие и опрятность. Впрочем, шотландец заметил, что удивительная чистота города Чуфут-Кале могла быть результатом того, что его регулярно омывали дожди[670].

Крейвен обратила внимание на грязь на улицах и в домах крымских мусульман разного социального статуса, причем грязны были даже стены мечетей[671]. По ее словам, татарские дамы «свои рубашки, как и рубашки мужчин, сделанные главным образом из шелка или шелка смешанного с хлопком, переменяют редко; но то, что они очень часто ходят в баню, делает этот обычай менее противным, чем он был бы в других обстоятельствах»[672]. Очевидно, «грязь» была универсальным маркером инаковости. Хебер знал о подобных оценках и не согласился с ними. По его мнению, «что вряд ли является признаком праздности, одинаково чисты и их (татар. – Н.Х.) дома, и одежда, и они сами»[673].

Интерес путешественников вызывала нехарактерная для Западной Европы банная культура. Так, в Гомеле Хоулдернесс отвела своих детей в баню, где они принимали ванны с ароматическими травами[674]. Оказавшись в Крыму, она не упустила возможности сделать сравнительное описание татарской и русской бань: «Татарская баня обычно состоит из трёх комнат; центральная из них нагревается потоком пара, поступающего из медного котла с кипящей водой; заходят туда через дверь, а для регулировки температуры в верхнем куполе имеется множество маленьких окошек, которые при желании можно снять или вставить обратно. Внешнюю комнату используют для переодевания, а во второй имеется две-три ванны с водой для тех, кто предпочитает мыться таким образом. Русскую баню нагревают с помощью канавы, наполненной камнями, которые расположенная внизу печь раскаляет докрасна. Их поливают водой, получая нужное количество пара; а так как жар тем сильнее, чем ближе к крыше ты находишься, в комнате всегда имеются ступени, взбираясь на которые можно отыскать нужную температуру» [675]. Некоторые путешественники пытались отыскать происхождение восточноевропейских бань. Так, по мнению Гатри, и русская, и татарская, и турецкие бани происходят от бани скифской, известной из описаний Геродота[676].

Хебера удивило отсутствие у крымских татар лекарств. «На вопрос, какие у них есть средства от болезней, они дали замечательный ответ: “Мы кладём заболевшего человека на кровать; и, если Бог даст, он выздоравливает…”»[677]. Хоулдернесс писала, что «[т]атары носят огромное количество оберегов и амулетов, хранящих их от болезни и других напастей». Суеверия были свойственны не только беднякам, но и мурзам – татарской знати[678]. По словам путешественницы, несмотря на трагические последствия эпидемии оспы, крымские греки наотрез отказывались от прививок. Англичанка попыталась убедить их собственным примером, сделав прививку своему младшему сыну – но если греческие мужчины были готовы с ней согласиться, то гречанки наотрез отказались от вакцинации детей. «Причина этого обнаружилась, конечно же, в их вере в предопределение: “То, что предназначено богом, – говорят они, – то и сбудется”»[679].

Европейцы нередко становились жертвами экзотических болезней, что может отчасти объясняться непривычным климатом и ослаблением организма из-за долгого путешествия. Ройстон писал, что он и его товарищ Джоуэлл Пойнсетт страдали от лихорадки, которую подхватили на Юге России. Одним из симптомов болезни было значительно ослабление зрения. Болезни унесли жизни трёх слуг путешественников, которые ехали с ними из Москвы. В живых остался лишь «крепкий негр Пойнсетта, который, хотя сильно страдал, перенес климат лучше, чем любой из нас» [680]. Кларк, также заболевший крымской лихорадкой, понимал, что его жалобы на здоровье не вполне соответствовали рассказам о райской природе южного берега. В результате он заключил, что Крым благостен только для своих «природных жителей», тогда как для пришельцев легален[681]. Разумеется, рассказы путешественников о заболеваниях отражали реальность – хотя тяготы они могли и преувеличить. Но читатели знали, что диковинные болезни и отсутствие квалифицированных врачей по представлениям XVIII в. были свойственны экзотическим странам и «нецивилизованным» народам[682].

Путешествие традиционно связано с осмотром памятников прошлого. Хоулдернесс пришлось на 10 дней задержаться в Полоцке, и она с сожалением отметила: «В этом городе мало что может занять время или привлечь наше внимание»[683]. Некоторых путешественников интересовали места, связанные с русским походом Наполеона[684]. Но куда больший энтузиазм вызывали у иностранцев крымские древности, ведь на полуострове они обнаруживали уникальную концентрацию архитектурных и археологических памятников разных эпох и культур. Кларк даже решил, что античные монументы Крыма превосходят греческие. «Мы стоим по колено в древностях, обломав ноги о поучительные мраморы, которые многие годы, вплоть до нашего прибытия, беседовали лишь с жабами и ящерицами. Никогда я не был настолько очарован путешествием, как сейчас. Может ли Греция быть интересней тех стран, где сохранились основы ее первых колоний, в которых мы роемся?»[685].

Помимо античных памятников, в Тавриде можно было увидеть сооружения из искусственных пещер византийской эпохи, крепости средневековых генуэзцев и, разумеется, мусульманские древности. Особое внимание путешественников привлекал Бахчисарай – хотя многочисленные мечети, бани, жилые дома и фонтаны можно было увидеть также в Феодосии, Старом Крыме или Евпатории. В 1793 г. Джон Паркинсон был впечатлен видом Бахчисарая, открывшегося с вершины ближайшей горы: «Город лежал у наших ног, украшенный вкраплением минаретов, куполов и садов, в которых очень приятное впечатление производят тополя. Пусть и значительно сократившись в размерах, он до сих пор заполняет всю лощину между двумя горами <…> Дополнительный интерес панораме придают Еврейская Деревня (Чуфут-Кале. – Н.Х.) на возвышенности справа, на некотором расстоянии, и, неподалеку от неё, узкая лесистая романтичная долина, в которой была сельская резиденция хана»[686]. Центром ландшафта, сочетавшего природные красоты и памятники разных культур и религий, была резиденция крымских ханов. По словам Хебера, «самая поразительная вещь – это [ханский] дворец, который, не будучи ни большим, ни правильно спланированным, тем не менее, благодаря живописному стилю своей архитектуры, своей резьбе и позолоте, своим арабским и турецким надписям, и фонтанам прекрасной воды в каждом дворе, заинтересовал меня более чем я могу выразить»[687].

Путешественники регулярно становились свидетелями религиозных обрядов, которые проводили представители других конфессий. Но не понимая их смысла и абсолютизируя собственные эстетические и религиозные стандарты, они смотрели на эти «представления» свысока. Около ста лет оставалось до момента, когда Эмиль Дюркгейм напишет: «люди не могут проводить (религиозные. – Н.Х.) церемонии, если не видят причин для их существования, и они не могут принять веру, если совершенно её не понимают»[688]. В 1827 г. шотландец Джеймс Уэбстер с удивлением описывал обряд дервишей, который ему довелось увидеть в Бахчисарае: «Назвать это действо странным, страшным и невероятным – это не сказать о нём ничего; для того, чтобы составить себе хоть какое-нибудь представление о его внушающей отвращение нелепости, нужно самому его увидеть» [689]. Почти за полвека до него Екатерина II, познакомившаяся в Полоцке с иезуитами, назвала их «очень весёлым народом»[690]. В другом письме она отметила не только «весёлость», но и «великолепие» иезуитских церемоний: «все остальные ордена по сравнению с ними – свиньи»[691]. А вот виденное в Могилеве католическое богослужение показалось императрице куда менее торжественным, чем православное[692].

Война 1812 г. нанесла страшные разрушения белорусским землям. Путешественники обращали внимание на то, что среди жалких лачуг возвышались полуразрушенные дворцы, бывшие словно остатками былого величия[693]. В свое время Екатерина II противопоставила «дрянные городишки Белоруссии» красоте и величию русского Смоленска[694]. По мнению Хоулдернесс, во всём была виновата война: «недостаток населения и обработанных земель придавал ей (местности. – Н.Х.) атмосферу дикости и уныния, периодически усиливавшуюся при появлении разрушенного селения, в котором иногда оставался один-единственный дом, как знак места, опустошённого страшными военными бедствиями»[695].

Похожее настроение нередко охватывало ездивших по Крыму. Здесь в первые десятилетия российской эпохи наблюдался упадок, вызванный гражданскими конфликтами в последнее десятилетие существования ханства, массовым оттоком населения, перестройкой хозяйственно-экономической модели и, нередко, неудачными действиями российских властей[696]. В 1786 г. француз Жильбер Ромм писал в дневнике: «Нет ничего печальнее поездки по местам, опустошённым войной. Время также производит разрушения, но не вызывает такого ужаса и опустошения»[697]. Хебер был потрясён видом Каффы (Феодосии), которая в генуэзское и османское время была крупным и процветающим черноморским портом. «Каффа теперь лежала по нашей левой руке, и, когда мы приблизились к ней с этой стороны, оказалась мрачнейшим зрелищем. В северо-восточной части залива находятся замечательные развалины, которые раньше были монетным двором, а стены и башни, хотя и разобраны, весьма хороши. Город поднимается, словно театр, от границы воды, и занимает значительное пространство, но практически полностью разрушен», – писал англичанин[698]. Кларк же решил, что новые хозяева Крыма, русские, целенаправленно разрушали памятники культурного наследия. Его читателей шокировал рассказ о безжалостном уничтожении древнегреческих городов Тавриды, ведь античность считали колыбелью европейской цивилизации. «Если [Эгейский] Архипелаг когда-нибудь попадёт во власть русских, прекрасные остатки Древней Греции будут разрушены, Афины будут снесены до основания, не останется и камня, показывающего, где стоял город. По сравнению с русскими турки обладают вкусом и глубокой учёностью», – утверждал Кларк[699]. Путешественник рассказывал о разрушении археологических объектов, чтобы аргументировать следующую мысль: Россия представляет угрозу цивилизации, ее правление пагубно для жителей Крыма, потому европейским державам следует силой «вернуть» полуостров османам[700].

В записках Кларка и некоторых других путешественников возникло представление о ханской эпохе как об ушедшем в прошлое «золотом веке» в истории Крыма[701]. Удивительное сходство демонстрируют путевые дневники столь разных людей, как будущий шеф жандармов Александр Христофорович фон Бенкендорф и поэт-вольнодумец Александр Сергеевич Грибоедов. Первый побывал в Тавриде в 1804 г., второй – через 21 год. Бенкендорф писал: «Но вечным позором для завоевателей и для царствования Екатерины будет то, что весь Крым сделался безлюдным; эта прекрасная провинция, житница Константинополя и Малой Азии, покрытая городами с цветущими садами и питающая более миллиона трудолюбивых жителей, была превращена в пустыню»[702]. Независимо от него, Грибоедов отметил в Феодосии: «На этом пепелище господствовали некогда готические нравы генуэзцев; их сменили пастырские обычаи мунгалов с примесью турецкого великолепия; за ними явились мы, всеобщие наследники, и с нами дух разрушения; ни одного здания не уцелело, ни одного участка древнего города не взрытого, не перекопанного»[703].

Тем не менее, многие наблюдатели воспринимали Крым совсем по-другому, – как девственную землю, которую путем рациональных усилий, внедрения передовых хозяйственных технологий, государственных инвестиций, строительства городов, привлечения опытных колонистов только предстояло сделать процветающей и «цивилизованной»[704]. Крейвен задумалась о размещении в Крыму английских поселенцев: «Признаюсь, что хотела бы увидеть здесь колонию честных английских семейств, учреждающих мануфактуры и возвращающих продукцию этой страны в нашу, учреждающих честную и свободную торговлю из этих мест…»[705]. Англичанка обратилась к Потёмкину с личным письмом, в котором сообщала о желании принять российское подданство: «Я бы хотела иметь два владения в разных уголках Тавриды, одна на Салгире в нескольких верстах от Акмечети, на берегу реки, <…> второе владение, где я построю дом, это Байдарская долина…»[706]. Впрочем, эта просьба осталась без ответа.

Хебер рассказал о планах губернатора и купцов Феодосии вернуть городу былое торговое значение, учредив в городе банк и наладив связь с Ростовом-на-Дону (а через него, вероятно, и внутренними губерниями России). Товары из Каффы должны были везти по суше в Арабат, а далее на плоскодонных лихтерах отправлять через Азовское море в Ростов и Таганрог. Впрочем, путешественник сомневался в реалистичности данного проекта[707]. Хоулдернесс уже могла оценить первые результаты российских программ по развитию Юга, а также описать переселившихся в Крым выходцев из разных стран. Англичанка довольно скептично отнеслась как к экономическим последствиям колонизационных предприятий, так и к их влиянию на моральные качества местных жителей[708]. Закончилось крахом и крымское предприятие Янга[709].

Итак, рассказы иностранных путешественников конца XVIII – начала XIX в. о белорусских землях и о Крымском полуострове имеют некоторые общие черты. Отчасти их можно объяснить особенностями жанра травелога, такими как поиск экзотичных объектов и ситуаций, чудес и приключений в дальних странах, описание Других как оппозиции собственной культуре, нецивилизованных полудикарей, «цивилизовать» которых и развить местное производство и торговлю было миссией людей Запада. Спецификой жанра, очевидно, обусловлено и сходство ряда обсуждаемых тем, таких как дороги и гостиницы, этнические особенности местного населения или история увиденных краёв. Характерны жалобы путешественников на физический и эмоциональный дискомфорт в чужой стране. Многие субъективные трудности продиктованы столкновением с незнакомой культурной средой, но были и объективные проблемы – непривычный климат, необычная пища, слабо развитая инфраструктура. Более низкий уровень экономического и социального развития окраин Российской империи способствовал формированию тенденциозных и даже расистских суждений. Распространены были обобщения, когда негативные (реже – позитивные) наблюдения из собственного опыта общения с местными жителями переносили на всю этническую группу. Несмотря на огромное расстояние между Крымом и белорусскими землями, некоторые авторы смогли составить описание обоих регионов, тем самым поместив их в один литературный и культурный контекст.

Идентичности и культура элит и населения в Восточной Европе

Семейное воспитание и формирование исторического сознания в семьях дворян-помещиков Беларуси (конец XVIII – начало XX вв.)

С. О. Шидловский

Воспитание в аристократических семьях обычно носило проектный характер и было ориентировано на определенный педагогический идеал. Под термином «педагогический идеал» подразумевается исторически изменчивое представление о совершенном человеке, которое влияет на выбор целей и методов воспитания. Цели воспитания – это ожидаемые изменения личности, которые происходят в результате целенаправленного воспитательного воздействия, а педагогические методы, в свою очередь, являются способом реализации целей воспитания.

Представления о совершенной личности формировались под влиянием разных факторов, среди которых следует отметить педагогические теории эпохи. Распространению новых представлений о воспитании способствовала деятельность философов-просветителей, в первую очередь Д. Локка, К. Гельвеция, Ж.-Ж. Руссо, И. Песталоцци, Ф. Фребеля, которые рассматривали детство как наиболее важный период в развитии человеческой индивидуальности. Именно педагогическая наука эпохи Просвещения подготовила в значительной мере процесс «эмансипации детства», который развернулся на стыке XVIII–XIX вв. и ознаменовался возникновением большей автономии личности ребенка в мире взрослых, по крайней мере, в аристократических семьях и в светских образовательных учреждениях.

Внешним отражением данных тенденций является портретная живопись. Если образ ребенка в изобразительном искусстве эпохи барокко и классицизма соответствовал идеалу «маленького взрослого» (например, портрет князя Иеронима Винцента Радзивилла с сынам Домиником Иеронимом конца XVIII в.; портрет 1808 г. Амелии Огинской Ф.-К. Фабра), то ближе к середине XIX в. он трансформируется в более реалистичную демонстрацию феномена детства. Визуальные образы детства присутствовали в творчества И. Олешкевича, В. Ваньковича, И. Пешки, Я. Рустема, Ф. Смуглевича. Однако наиболее полно детская субкультура дворянского поместья получила отображение в произведениях И.Ф. Хруцкого 30-50-ых гг. XIX в. Именно в ретроспективе развития живописи И.Ф. Хруцкого можно наблюдать как менялся образ детства в изобразительном искусстве – от академизма к реалистичной манере. Мимика, жесты, поза, занятия детей, которые отображались на холстах данного времени, имели больше маркеров детской самобытности. Личность ребенка в данный период начала характеризоваться через свойственные детству вещные атрибуты. Портретная живопись фиксирует также изменения в детском костюме, детей на художественных полотнах начинают изображать в одежде, которая больше соотносится с их возрастом.

Образцы и идеалы для наследования предоставляла также художественная литература. Наличие библиотеки в поместье создавало предпосылки для организации домашнего образования, а также было важным фактором семейного воспитания. Книжный рынок являлся индикатором роста интереса в обществе к проблемам воспитания и образования. Новейшие педагогические, психологические, гигиенические знания популяризировались в общественно-политической прессе, в периодических изданиях для женщин; выходили специализированные пособия для родителей и педагогов. 80-ые гг. XVIII в. стали временем появления первых детских журналов как на русском («Детское чтение для сердца и разума»; 1785–1789), так и на польском («Przyjaciel Dzieci»; 1789–1792) языках. С конца XVIII – 20-ых гг. XIX вв. формируется массовая детская литература. Детская книга рассматривалась в первую очередь в качестве средства воспитания, поэтому преобладали дидактико-аллегорические произведения[710]. Детская библиотека данного периода складывалась преимущественно из произведений иностранных писателей. Зарубежная художественная литература эпохи сентиментализма и романтизма учила родителей обращать внимание на внутреннюю жизнь ребенка. В течение к XVIII – первой половины

XIX вв. особым престижем в местных привилегированных кругах пользовалась французская культура во всех ее проявлениях. Однако дети местных помещиков знали не только произведения французских авторов (А. Беркеня, Ф. Жанлис, Ж.-М. Лепренс де Бомон, Ш. Перро, Ф. Фенелона), но также немецких и английских писателей (И. Кампе, М. Эджуорт), как в оригинале[711], так и в переводах на польский и русский языки. Отечественные писатели изучаемого периода, например, Я. Борщевский, Э. Массальский, Вл. Сырокомля, И. Ходько, Э. Ожешко также затрагивали в своих произведениях проблемы воспитания.

В польскоязычной педагогической литературе края одним из первых популяризаторов новых подходов к воспитанию детей, в частности идей Ж.-Ж. Руссо, являлся А. Снядецкий, автор трактата «O fizycznym wychowaniu dzieci» (публикация в «Dzienniku Wileńskim» в 1805 г.; отдельным изданием в 1840 г.). А. Снядецкий главной целью воспитания называет формирование счастливых людей, что, по мысли философа, подразумевало одновременно развитие физическое (сила, здоровье, долголетие) и интеллектуальное. Согласно убеждениям А. Снядецкого, человек, который сумел построить для себя счастливую жизнь, скорее всего, будет полезным и для общества[712]. Идеи А. Снядецкого, сочетающие апологию личного счастья с признанием необходимости служения общественной пользе, восходят к произведению Д. Локка «Some thoughts concerning education» («Мысли о воспитании»; 1693).

В 1818 г. на страницах журнала «Miesięcznik Potocki» была опубликована статья «Замечания о воспитании молодежи» («Uwagi nad wychowaniem młodzieży») иезуита Ж.Л. Розавена. В отличие от концепции А. Снядецкого (воспитание для достижения собственного счастья), Ж.Л. Розавен делает акцент на необходимости подчинения личности резонам общественного служения, что было созвучно убеждениям представителей консервативно-патриотических кругов шляхты. Согласно выводам автора, воспитание преследует цель морального и интеллектуального развития ребенка и должно служить задачам формирования личности будущих граждан, способных надлежащим образом исполнять свои обязанности перед Родиной. Подобной цели, по мысли публициста, наилучшим образом соответствовало религиозное образование, а также развитие ума при помощи греческого и латинского языков[713].

А. Снядецкий и Ж.Л. Розавен представляют два влиятельных идеологических течения, которые присутствовали в дворянском общественном мнении на белорусских землях. Либеральные взгляды, выразителям которых являлся А. Снядецкий, популяризировались на страницах виленской прессы (Dziennik Wileński, Tygodnik Wileński, Wiadomości Brukowe), звучали в публичных выступлениях местной интеллигенции. Однако в школьной практике наблюдался синтез элементов религиозного и патриотического воспитания, – таким образом, более востребованными были идеи, которые озвучил Ж.Л. Розавен. Например, облик русской гимназической системы во многом предопределяла классическая филология и Закон Божий.

На педагогический идеал влияли также политические убеждения родителей. В консервативных («старопольских», «сарматских») семьях детей воспитывали в религиозной вере, поощряли к скромности и учтивости в обращении со взрослыми, милости к бедным, учили также принятию социальной иерархии[714]. Очень высоко в подобных семьях находился родительский авторитет. Например, согласно воспоминаниям Ф. Карпинского, он не смел при отце не только сидеть без разрешения, но даже стоять, опираясь на стену[715]. С волей отца считались даже избалованные дети[716].

Идеал воспитания отличался не только в разных сословных кругах, но даже внутри одной семьи, например, при воспитании девочек и мальчиков. Существовали различия также в воспитании старших (будущих наследников) и младших детей. Однако выделялись компоненты воспитания, которые являлись универсальными: помещики хотели видеть своих детей религиозными, послушными, общительными и здоровыми. Воспитание в помещичьих семьях основывалась на семейно-родовых и сословных ценностях, что подразумевало актуализацию исторической памяти. С историей края помещичьи дети знакомились, прежде всего, через биографии своих предков. Значимым аспектом домашнего воспитания в большинстве семей местных дворян-помещиков являлось сохранение польской этнокультурной идентичности[717]. Соответственно важным воспитательным элементом была актуализация комплекса традиций и норм, которые отождествлялись с культурным польским каноном и «золотой эпохой» существования Речи Посполитой. Нередко подобная воспитательная линия приобретала ксенофобский характер[718].

В дворянских кругах существовал стереотип, согласно которому мальчики должны были расти «рыцарями» и уметь «защищать мать, сестру, слабейших»[719], а девочки – являться хранительницами домашнего очага и традиций рода. Молодых господ готовили к общественной карьере, а также к исполнению хозяйственных обязанностей в поместье. Барышни занимались домашними делами (ручным прядением, вышивкой), ухаживали за домашними растениями. Мальчики-подростки имели большую самостоятельность и возможность выходить за границы отеческой усадьбы, например, охотиться на лесную птицу, собирать грибы[720]. Половозрастной подход к воспитанию мог существенно отличаться в зависимости от имущественного положения и родовитости родителей. Для аристократии приоритетом являлась публичная деятельность. Мальчиков в подобных семьях готовили к политической или военной карьере, они должны были в будущем стать образцовыми гражданами, девочек – к ролям матери и жены, «целомудренной, сердечной, доброй» хозяйки «открытого дома», умеющей жить общественными и интеллектуально-художественными интересами мужчин[721]. В то же время значительная часть семей средних и мелких землевладельцев ориентировала своих детей на занятия хозяйственной деятельностью в поместье. Однако данная традиция со временем изменялась. Согласно свидетельству Л. Потоцкого, с последней четверти XVIII в. в помещичьей среде не считалось уже безусловно обязательным воспитывать детей «для Бога и людей», – на смену идеалу общественного служения вместе с модой на французскую культуру приходили сибаритские настроения. Все чаще школьное образование заменялось для детей местной аристократии домашним обучением. Начали цениться знания, полученные от гувернеров-иностранцев, наличие которых в дворянской семье стало элементом престижа[722].

Педагогический идеал мог четко артикулироваться, например, в инструкциях по воспитанию детей (преимущественно прямых наследников), которые составлялись обычно отцом и адресовались воспитателям, гувернерам, учителям и самим детям. Среди подростков культивировался идеал самовоспитания и самообразования. Однако, когда в аристократических семьях воспитание носило проектный характер, отличаясь большим разнообразием подходов и примеров для подражания, то в среде небогатого дворянства это был обычно интуитивный процесс с опорой на традиционные педагогические практики, которые основывались в первую очередь на христианских идеалах. Соответственно как эталон универсальных человеческих ценностей рассматривалась личность Христа. Популярными являлись примеры из жизни предков (патронов рода), исторических и библейских героев, в меньшей степени – литературных персонажей. Обычно пример для наследования закладывался на уровне имени, которое давалось ребенку в честь выдающегося предка, знаменитой исторической фигуры или святого[723]. Представление о круге исторических, литературных и мифологических героев, на примере которых воспитывались уроженцы Беларуси, по крайней мере, носители польскоязычной католической шляхетской традиции, дает книга Яна Борщевского «Шляхтич Завальня». На ее страницах преобладают имена, связанные с античной историей (Александр Македонский, Гомер, Вергилий, царь Спарты Леонид, Цицерон, Гораций, Цезарь) и христианской традицией (Иисус, Богоматерь, св. Петр, Адам, Ева, Каин, Игнатий Лайола и др.) [724]. На основе геральдической литературы сложилась разветвленная типология аристократичных характеров. Носителю определенного герба приписывались специальные склонности и способности. Например, владельцы герба «Ялита», считалось, отличались скромностью и чрезвычайной любовью к охоте[725].

В воспитании младших членов помещичьей семьи принимали участие представители широкого круга представителей рода, в первую очередь близкие родственники, крестные родители. Существенным было участие священников, представителей наемного персонала (мамки, няньки, дядьки, гувернеры, учителя), которые непосредственно опекали помещичьих детей и занимались их обучением. Л. Потоцкий, описывая впечатления своего детства, с теплотой вспоминал не только родителей, но и представителей ближайшего социального окружения, в котором он рос: подстаросту, экономку, ксендза, квестора-бернардинца, учителя, соседей, повара, ямщика, лакея [726]. Косвенно в воспитательном процессе могли участвовать также другие представители «большой помещичьей семьи» – челядь и резиденты. Все выше перечисленные группы составляли социализирующую среду дворянского поместья, в которой формировалась детская личность.

Практика домашнего воспитания детей в дворянском поместье включала элементы народной традиции. Представители непривилегированных групп (в первую очередь мамки, няньки, дядьки) принимали участие в воспитании дворянских детей. Образцы устного народного творчества были известны представителям поместного дворянства, сами шляхтичи являлись ее соавторами, как пример, поэтические произведения Я. Борщевского. Дети мелких помещиков были знакомы с сельскохозяйственной работой. Народные знания, связанные с метеорологией и агрономией, входили в «программу» домашнего образования небогатого землевладельца. Модели поведения, представления о нормах содержали пословицы и поговорки, которые были хорошо знакомы как помещикам, так и крестьянам. Представителям поместного дворянства были не чужды также народные обряды и магические практики[727].

С другой стороны, сословное дворянское воспитание преследовало цель социально-культурного обособления помещичьей молодежи от народной среды. В первую очередь данная задача решалась на уровне воспитания специфичных черт поведения и психофизических качеств, необходимых для реализации функции социального лидерства. Аристократическое воспитание в просветительском духе включало идеалы самодисциплины и рациональности, а также порядка, системности в действиях, что могло, например, реализоваться через требования соблюдения детьми режима дня. В подобной системе взглядов популярной была идея о пользе для детского развития аскетизма. Детей, например, могли учить ограничивать себя в средствах, определяя для их небольшое денежное содержание, которое не предусматривало высокого комфорта. У дворянских детей развивали волю, навыки рационального планирования времени и следования режиму дня, способность к рефлексии (например, через ведение дневниковых записей); физически закаливали и дисциплинировали, требовали умения подчиняться и командовать; вырабатывали литературный стиль, учили ораторскому мастерству, умению держаться на людях, а также совершенной пластике движения (вводили в образовательную программу танцевальные, конно-спортивные, фехтовальные занятия); требовали знания генеалогии и этикета. В помещичьих семьях обучение детей этикету являлось основой не только для их воспитания, но и социализации. Этикет воспринимался как искусство жизни, а его знание – предпосылкой светского (общественного) успеха. В большей степени следовать правилам хорошего тона требовали от девочек, которые должны были демонстрировать безукоризненность в поведении, вежливость, остроумие, интеллигентность и развитое эстетичное чувство. Чем выше был социальный статус индивида, тем более ритуализированным являлось его поведение [728].

В богатых семьях детей начинали учить с трехлетнего возраста, иногда даже раньше, иностранным языкам (латинскому, французскому, немецкому) и арифметике. Это входило в обязанности боны, как правило, иностранки (обычно француженки или немки), которая кроме педагогической деятельности исполняла те же самые обязанности, что и обычные няньки. Чтению и письму маленьких детей могли учить также родители[729]. Таким образом, дети умели читать и выполнять элементарные арифметические действия уже в возрасте четырех – пяти лет. Обычно детей учили дома до 7-8-летнего возраста, а затем отдавали в приходские школы, девочек – в пансионы – частные или при монастырях. Однако в богатых семьях дети могли получать курс начальной школы и готовиться к поступлению в гимназию в домашних условиях. В этом случае с 7-8-летнего возраста вводилась классно-урочная система обучения. Данный этап мог длиться три – четыре года, учебный процесс обеспечивали гувернеры. В подобных случаях дети оставляли родительский дом в 10–12 лет, чтобы продолжать свое образование в гимназиях[730]. В семьях мелких землевладельцев практиковалось трудовое воспитание, когда детям соответственно возрастной дифференциации поручали разные хозяйственные обязанности. Например, с трехлетнего возраста маленький шляхтич мог пасти гусей, а с пятилетнего – свиней[731].

Домашнее образование включало и элемент религиозного воспитания, которым могли заниматься как родители, так и духовные особы, близкие к семье помещика, – капелланы, духовники, лекторы. На больших помещичьих дворах имелись собственные часовни с персоналом, во главе которого стоял капеллан. Ему подчинялись церковный сторож, органист, звонарь, госпитальные служащие[732].

Участие родителей в организации домашнего обучения было значительным: они обсуждали круг преподаваемых предметов и педагогических методов с учителями; при наличии надлежащей компетенции, проверяли знания у детей. Наконец, родители могли сами преподавать отдельные предметы. Они принимали также участие в подготовке своих детей к вступительным экзаменам. Даже когда дети помещиков учились не дома, во время каникул они возвращались к родителям (обычно между последними днями июля и первым сентября), которые экзаменовали их новоприобретенные знания и укрепляли в хороших намерениях[733]. Подобное влияние могло носить и негативный характер. Согласно свидетельству Ю. Крашевского, консервативные помещики учили детей только тому, чему учили некогда их самих, остерегаясь, чтобы дети не были более образованными, аргументируя свою позицию пословицей «яйца курицу не учат» («nie będzie jaje mędrsze od kury») [734].

Можно выделить несколько причин популярности домашнего обучения в среде помещиков. Прежде всего, оно являлось самым экономично доступным способом приобретения начального образования, что было существенно для небогатых семей. Согласно свидетельству Е. Тышкевича, учиться в Минске, где была гимназия и уездная школа, было дорого для шляхты. Стипендий для обучения бедных учеников было недостаточно[735]. С 30-х гг. XIX в. начала проводиться более последовательная государственная политика по переводу местного школьного образования на русский язык. К концу 30-ых гг. были закрыты или превращались в православные семинарии базилианские школы. После 1843 г. католические приходские школы переводились на содержание правительства[736]. В результате этих процессов в помещичьей среде домашнее образование начали воспринимать как необходимое дополнение к школьному обучению, которое должно было способствовать сохранению сословных ценностей «польской шляхты». В соответствии с данной задачей акцент в домашнем обучении делался на изучение польского языка, истории и литературы, а также на углубление знаний иностранных языков. Свое место в польском националистическом воспитании занимало музыкальное образование[737].

Общепринятые в среде помещиков интеллектуальная мода и культурные образцы формировались в магнатских резиденциях. Однако каждое поместье вырабатывало самобытные варианты этой общей традиции, – на помещичьих дворах «создавались не только свои традиции, но и язык» [738]. Обеспечением культурно-идеологической сферы в поместье мог заниматься секретарь, которому подчинялась канцелярия или, на небольших дворах, писарь. Подобные обязанности исполняли часто библиотекари, которые упорядочивали архив в поместье. К этим же задачам подчас подключались капелланы, духовники, учителя, архитекторы. Если не хватало квалифицированных местных кадров, приглашались из крупных городов профессиональные историки, журналисты, литераторы[739]. Для поместного дворянства поместья – «родовые гнезда», «фортуны» – были воплощением «малой родины», где проходило «счастливое детство среди старых вещей и вековых деревьев»[740]. Так, К. Тышкевич в предисловии к своей книге «Wilija i jej brzegi» признается в любви к родной земле, которая «дала жизнь, кормит хлебом и не откажет в месте для последнего отдыха»[741]. Сильная привязанность к малой родине оборачивалась на чужбине ностальгией – психическим расстройством, связанным с оторванностью от дома, которое было известно под термином «дамарад» еще в средневековье[742].

Являясь средой, в которой аккумулировались семейные традиции и история, усадьба влияла на формирование сословно-родовой идентичности и исторического сознания. Задачи сословного воспитания молодого поколения дворян решались в границах поместья разнообразными средствами. Само название усадьбы могло служить инструментом мемориализации, – наименования поместьям, деревням и фольваркам давались подчас в честь родных помещика[743]. В застенках часто проживали шляхтичи с одинаковой фамилией, которая становилась названием данного населенного пункта. Среди шляхты были широко распространены придомки, которые могли фиксировать определенные черты характера или указывали на некоторые исторические происшествия [744].

Владельцы поместий собирали исторические легенды, которые связывали прошлое их «малой родины» с историческими событиями страны. Дети, которые воспитывались на этих рассказах, воспринимали историю страны как часть своей семейной истории. Так, согласно воспоминаниям Я. Булгака, имя Мицкевича он узнал одновременно с именами своих родителей. Он привык с детства видеть в Мицкевиче земляка и почти члена семьи[745]. Однако подобные легенды, как правило, не имели документального подтверждения. Распространенным легендарным сюжетом, например, был рассказ о визите в поместье коронованного владетеля. Наиболее популярными в данных легендах персонажами среди помещиков-католиков являются Витовт, С. Баторий и Наполеон, у православных – Екатерина II. О многих белорусских храмах, заложенных помещиками, можно было услышать, что Наполеон восхищался их архитектурой и сожалел, что не может перенести эти чудесные постройки в Париж. Часто подобные семейные апокрифы публиковались помещиками отдельными изданиями или включались в мемуары. В честь исторических, а часто псевдоисторических событий, которые связывались с данной местностью, устанавливались памятные доски, стелы и обелиски (например, мемориальная колонна в честь Конституции Речи Посполитой от 3 мая 1791 г. в Глубоком и Леонполе). Согласно замечанию З. Глогера, когда скромность мешала хозяину поместья демонстрировать мемориальную комнату, где в войну 1812 г. ночевал генерал Наполеона, то он всегда мог показать на стене своего дома царапины от вражеских пуль[746]. Шляхетские генеалогические деревья, по свидетельству З. Глогера, свободно обходились как с фактами светской, так и библейской истории. Изображения генеалогических деревьев часто содержали аллегорические сюжеты, авторами которых являлись сами шляхтичи. Как пример подобной художественной и исторической самодеятельности З. Глогер приводит генеалогическое древо, в сени которого была изображена Богоматерь, а внизу – шляхтич со снятой шапкой. Из уст Матери Божьей исходили слова: «Надень шапку, кузен» [747].

Тенденция идеализации жизни в Речи Посполитой, чаще всего эпохи Станислава Августа, начала развиваться в местном помещичьем обществе после войны 1812 г. Непосредственно после разделов Речи Посполитой подобное явление в своей массе не наблюдалось. Так, согласно свидетельству Ф. Карпинского, после третьего раздела Речи Посполитой местная шляхта была приведена к присяге, в крае устраивались многочисленные пиры и балы, на которых помещики танцевали «с большой страстью и весельем»[748]. Согласно утверждению К. Тышкевича, в историческом сознании представителей местного привилегированного сословия в качестве крупных культурных эпох выделялись «пястовские времена», эпоха Сигизмунда Старого и королевы Боны, эпоха Сасов и правление Станислава Августа. После «времён Станислава Августа» начиналась современность. То, что было до правления С. Понятовского, называлось стариной, «за давними временами». Наибольшим престижем «из старины» пользовалась эпоха Сигизмунда Старого и королевы Боны, которая привнесла много новаций в патриархальный быт местного нобилитета[749].

Мемориализовались места упокоения предков. Наибольшим престижем пользовались каменные часовни с родовым склепом. Они возводились при храмах, основанных землевладельцами, на дворах либо в парках поместья [750]. В конце XVIII – начале XIX вв. возникла мода слагать элегии на смерть. Данные упражнения были несовершенными с точки зрения литературного вкуса, носили напыщенный характер, и ряд интеллектуалов сделали «элегияманию» предметом высмеивания. Существовало также обыкновение печатать на смерть помещика клепсидры – карточки, на которых помещался аллегорический рисунок, который должен был отображать идею быстротечности времени и печали близких, на них также содержалась текстовая информация с латиноязычными сентенциями, именем умершего, а также временем и местом, где должно было происходить богослужение и похороны. Имело распространение обыкновение выпускать в знак траура по умершим общественным деятелям фарфоровые чашки и перстни с соответствующими надписями[751].

Задаче мемориализации истории рода служил парк, где устанавливались часовни-усыпальницы, памятники, обелиски, камни с эпитафиями. Широкое распространение получили памятные деревья, которые местная легенда связывала с разными замечательными личностями и событиями («дубы Мицкевича» и подобное). Наиболее большие деревья имели собственные имена, о них писала местная пресса, они делались любимым фоном для фотографирования. Хозяин подобного дерева, даже когда оно уже погибало, старался сохранить о нем память, – из пней подобных деревьев изготавливались беседки или часовни. Молодая поросль около этого места со временем наследовала «отеческую» славу и имя[752].

В помещичьей среде природа являлась общепринятой константой образа отечества. Сам природный пейзаж «малой родины» приобретал воспитательное значение в педагогических стратегиях поместного дворянства. Заурядному пейзажу приписывалась уникальность, высокая эстетичная ценность, в нем виделся духовный символизм, и наконец, он сакрализовался. Например, Я. Булгак находил самые возвышенные и одухотворенные характеристики для «живительных оврагов и рвов» родной сторонки, а также лиственных лесов милой его сердцу Новогрудчины, в пейзажах которой он прозревал «счастливую, спокойную живописность». В то время как «плоская и безлесная» поверхность соседней Мирщины, и подавно более отдаленных на несколько десятков верст земель, где «начинали господствовать сосны», вызывали у сосноненавистника Я. Булгака дискомфорт [753]. При описании «неродных» пейзажей Я. Булгак прибегает к стратегии профанации: «Восток – это вещь обычная и малоинтересная, нечто пустое, убогое, лишенное цветной сочности и образной пластики – равнины, пески, сосняки, скупая растительность»[754].

Подобная реакция была достаточно типичной в среде местного поместного дворянства. Обратной стороной локального патриотизма и умиления перед поместьем как «малой родиной» являлись ксенофобия и культурный партикуляризм. Соседние губернии рассматривались часто как чужая территория, не редкостью была бытовая вражда и наличие негативных стереотипов относительно к выходцам из соседних губерний. Враждебной и вредоносной средой считался город. Например, по мнению помещика К. Тышкевича, город и большие дороги – места, где встречаются «испорченные люди»[755].

Во многих помещичьих усадьбах Беларуси писались нерегулярные семейные дневники (Silva rerum), которые включали сведения и слухи общественно-политического характера, политические сатиры, песни, анекдоты, тосты, удачные речи на похоронах, свадьбах и шляхетских выборах, выписки из частных писем, памятные семейные и общенациональные даты, описание погоды, хозяйственные счета и статистику, памятные надписи с надгробных памятников и т. д. В некоторых дворянских семьях имелись изображения родового генеалогического древа[756]. Задаче сохранения семейных традиций служили также рукописные сборники хозяйственных советов, кулинарных и медицинских рецептов, которые велись и передавались в наследство обычно по женской линии [757].

Фронтоны портиков и ворот шляхетских усадьб заполнялись гербовыми картушами владельцев поместья. Герб рода мог находиться над входом на крыльцо, над камином, на печных изразцах. Встречались также флюгеры, на которых выбивался год построения дома, находился герб или инициалы хозяина. Аллегорические рисунки, надписи на польском и латинском языках, моральные максимы, жизненное кредо и девизы встречались на воротах, на поперечных балках дома, над входными дверями, на деревьях. На главной поперечной балке, которая удерживала крышу, подчас вырезали дату построения дома (день, месяц и год на латинском языке), крест, имя Иисуса и Богородицы, сентенции с моральным содержанием, а также плотнический знак. Балки, которые удерживали потолок, аттестовались согласно убеждениям домашних как «счастливые» или «несчастливые». Под «счастливыми» балками, например, рождались здоровые дети, барышни получали предложения руки и сердце. Имели распространение разнообразные аллегорические рисунки с пояснительными надписями чаще всего на латинском языке. Например, популярными с XVIII столетия были изображения сложенных в молитве ладоней с надписью «Deo sic» («Так Богу»), ладоней в жесте приглашения с надписью «Sic amico» («Так другу») и ладони, составленной в фигу с надписью «Sic inimicosic» («Так врагу»). Подобное встречалось на ширмах, их рисовали также над дверями комнат и т. д. Иногда при рождении ребенка или при заключении брака на монете выцарапывался год и подобную монету сохраняли как семейную реликвию. Молодежь имела обыкновение вырезать свои имена на деревьях, скамейках и стенах родных домов и школ[758].

Согласно свидетельству Л. Голомбиевского, со времен Августа III, когда возникла мода посылать детей крупных землевладельцев за границу для приобретения «полеру» (светского лоска), молодежь, возвращаясь из путешествия и получая в наследство отеческие дворы, радикально начинали их перестраивать [759]. Подчас молодые хозяева ставили двор на новом месте, а старый – перестраивался для дворовых служб, становился «фальварковым», в него переезжал эконом или устраивались дворская кухня и челядня. Не редкостью являлись случаи, когда потомки продавали свои родовые гнезда вместе с семейными склепами. Большинство шляхетских деревянных дворов, из тех, что избежали пожаров, в конце XVIII столетия были перестроены «из-за мании новаторства».

После продажи поместья или передачи его в наследство новые владельцы при наличии средств кардинально перестраивали усадьбу. Молодежь первой половины XIX в. стремилась избавиться от всего, что было связано со вкусами XVIII в. От намерений перестройки новые владельцы не отказывались даже под давлением общественного мнения, не обращая внимание на статус исторической святыни[760]. Массовую утрату старых деревянных дворов 3. Блогер среди других причин объяснял также распространением спичек и табакокурения, что часто приводило к пожарам[761]. Однако, даже когда отеческие дома в течение XIX в. сносились, лямусы (амбары), в том числе деревянные, обычно сохранялись, некоторые из них достигали возраста в пару столетий.

Исчезали не только памятники усадебной архитектуры, но и сама вещественная среда помещичьего двора трансформировалась со значительными потерями для отечественной материальной культуры. Например, согласно свидетельству З. Глогера, в первой четверти XIX в. в качестве рукоделия среди барышень распространилась мода расплетать ценные исторические ткани XVII–XVIII вв., которые имели золотые или серебряные нити[762]. Подобные ткани использовались для изготовления литых поясов, галунов, эполетов, гобеленов и имели значительную художественную и историческую ценность. Добытый металл стоил менее, чем могло быть оценено коллекционерами погубленное изделие. Обычно с добытого таким образом серебра или золота изготавливалась ординарная столовая посуда. Помещики не заботились и о сохранении хозяйственных архивов, которые могли находиться на чердаках, где их истребляли мыши[763].

Таким образом, разнообразными средствами в поместьях формировалась воспитательная среда, в которой молодое поколение дворян приобретала первые знания про страну и род. Даже руины усадебного дома, переходя в категорию национального наследства и исторической реликвии, продолжали служить воспитательным целям. Вместе с тем не легендарная версия, а основанная на документальных источниках история семьи часто отсутствовала, и родовая память носила дискретный характер. Это случалось чаще всего, когда род приходил к упадку, терялись родовые земельные владения, а вместе с тем – и пространство мемориализации и сохранения семейной истории. И, напротив, когда какая-либо ветвь или отдельные представители рода добивались успеха, они обычно были заинтересованы в построении персональной редакции родовой истории и обособлении от общих со своими менее успешными родичами истоков.

В течение XIX – начале XX ст. с популяризацией просветительских, а позже позитивистских идей образование и воспитание начали восприниматься в отечественной дворянской помещичьей среде как важные общественные институты. При наличии данного консенсуса одновременно наблюдалось широкое разнообразие педагогических методов и стратегий, которые могли вступать между собой в конфликт даже в границах одной семьи. В общем воспитательном процессе сосуществовали элементы научных концепций, религиозных требований, старошляхетских образцов поведения и традиционных методов народной педагогики.

Особая значимость придавалась домашнему обучению. Среди его наиболее существенных задач выделялась подготовка к поступлению в публичные школы или гимназии, а также более глубокое, чем это обеспечивалось школьной программой, усвоение иностранных языков и дисциплин эстетического цикла. В семьях помещиков-католиков добавлялась еще одна задача – воспитание детей в польском националистическом духе, а также нейтрализация негативного с точки зрения данной социальной группы культурного влияния официальной школы. Ради достижения данной цели в рамках домашней подготовки детям дополнительно преподавали польский язык, литературу и историю. Особенностью семейного воспитания и домашнего образования в условиях дворянского поместья являлось участие в воспитательном процессе широкого круга персон, которые принадлежали к разным социальным группам.

После разделов Речи Посполитой католическая помещичья семья, которая имела значительные экономичные и интеллектуальные ресурсы, начала рассматриваться идеологами польской национально-освободительной борьбы как одна из главных институций, ответственных за развитие польской национальной культуры и сохранение католической веры на землях Беларуси, где преобладала иноэтническая иноконфессиональная крестьянская и мещанская среда. В поддержку данной задачи с конца XVIII в. польскими национальными идеологами и публицистами создавался и популяризировался идеал «матери-польки», – очень часто с полемическими эксцессами, – можно упомянуть в этой связи призыв А. Рыпинского к «матерям-белорускам» не давать своим детям есть, пока они не попросят по-польски. Подобная миссия требовала затрат существенных материальных ресурсов, а также общественных жертв. Одновременно она повышала значимость дворянской помещичьей семьи в поле политического, этнического и конфессионального противостояния на белорусских землях в качестве главного социального института, ответственного за социальное воссоздание польской национальной элиты.

Формирование модерной религиозности: социокультурные аспекты проповеди в белорусско-литовских православных епархиях (конец XVIII – начало XX вв.)

П.В. Шевкун

Последняя треть XVIII в. стала переломным моментом социальной истории Европы. Архаичность общественных норм, ранее успешно обеспечивавших коммуникацию, обусловила мощные социальные потрясения. Великая французская революция 1789–1794 гг. и последовавшие за ней Наполеоновские войны ознаменовали начало оформления модерных наций[764]. Их утверждение предполагало смену прежней социальной организации, представленной религиозно-аристократической, традиционалистской, иерархизированной системой отношений. Ключевые социальные институты прошлого: церковь и аристократическая государственность, столкнулись с секулярным республиканским вызовом. Его идеалы «были направлены против гедонизма, цинизма и махинаций коррумпированных олигархий и абсолютистских режимов по всей Западной Европе… против волюнтаризма деспотического права, искусственности иерархии и фрагментации общества» [765].

В таких условиях был необходим процесс адаптации прежних институтов к новым реалиям. Аристократическая государственность, путём политических реформ, могла более естественно трансформироваться в национальную. Церковь, как ключевой институт легитимации социальных отношений традиционного общества, была принципиально не реформируема. Между тем, она была важнейшей структурой, которая обеспечивала восприятие обществом таких ключевых социальных норм, как ценность человеческой жизни, семьи и собственности. В связи с этим поиск своего места в новой системе социальных отношений имел значение не только для её самосохранения, но и для стабильности всего общества. Путь, в рамках которого происходила её адаптация, был путём выработки нового (модерного) типа религиозности – индивидуализированного.

Существовавший ранее тип можно охарактеризовать как традиционно-коллективистский. Он заключался в восприятии индивида через посредство его принадлежности к общине, вписанной в иерархичные социальные отношения. Последние формировались на основе привилегий и происхождения, имели вневременное и сакральное измерение, то есть охватывали не только ныне живущие поколения, но и уже ушедшие. В связи с чем, общество было ориентировано на их воспроизводство в неизменном виде. Человек являлся частью системы социальных отношений, выстроенных в максимальном соответствии с религиозным идеалом, где церковь была ключевым институтом её легитимации, и, соответственно, был лишён права религиозного выбора. Через посредство священника и визуальные формы демонстрации прихожанин на регулярной основе получал знание об обществе, точнее принципах его организации. Мог соотнести свою деятельность, жизнь знакомых, которая менялась и наполнялась новым содержанием, с этими принципами, воспринять причастность к жизни общества, получить легитимную возможность предъявлять требования к поведению других лиц. Обрядовые действия демонстрировали происхождение социальных норм, их истинный характер. Предоставляли механизмы соотнесения личностно окрашенных мотивов с коллективными требованиями. Фигура священника являлась ключевым элементом обряда. Он отвечал за правильность предоставления социальной информации, контролировал её верное восприятие, и аккумулировал ответную реакцию человека в соответствии с существовавшими нормами.

В свою очередь, модерный тип религиозности ориентирован на поддержание целостности церковной общины в условиях господства секулярной доктрины прав человека, национальных форм самоопределения, демократических институтов представительства, инновационных форм сотрудничества и СМИ. Акцент переносится на индивидуальное восприятие, когда верующий должен самостоятельно связать социальную реальность, своё место в ней, с религиозными идеалами и требованиями. Ключевым моментом в выработке такой связи было формирование религиозно обусловленного восприятия факторов, которые сохраняли свою актуальность и в новом обществе: человек, семья, собственность, государство. В первых двух случаях важно показать решающее значение индивида в организации, в соответствии с религиозными нормами, личного пространства. Во вторых двух – лояльное и ответственное отношение к социальной деятельности и её результатам. В итоге, многообразие подходов в трактовке различных событий, непоследовательность и туманность взглядов самого верующего, на выходе должны иметь вполне стандартизированные действия. Для этого существует проповедник, который лишь помогает, чтобы из многообразия родилось предопределённое единство. Его важнейшая задача заключается в том, чтобы сделать религиозную информацию, через индивидуальный выбор, вновь актуальной.

В условии необходимости перехода к новой социальной реальности процесс выработки индивидуализированной религиозности был связан с поиском путей формирующих личностно окрашенные религиозные связи. Верность обрядовой традиции, догматическая незыблемость учения, воспринималась уже не как отражение видимых социальных отношений, а как индивидуализирующее качество, способ отличения одного сообщества от другого. В соответствии с этим ключевое значение имела не реформа церкви или, например, обряда, что ничего не дало бы, потому, что всё возраставшее разнообразие форм сотрудничества в принципе никак невозможно было соотнести с религиозными нормами. Значение имела выработка личностного отношения к этим нормам в его эмоциональной, интеллектуальной и оценочно-поведенческой составляющих. Первая формировалась различными обрядовыми формами: крестными ходами, иными процессиями, некоторыми, наиболее эффектными сторонами службы, фестивалями и представлениями. Вторая – в основном проповедью. Третья – семьёй, благодаря чему восприятие религиозных норм становилось «естественным», своего рода отличительной семейной чертой. В данной статье речь пойдёт о втором элементе формирования индивидуализированной религиозности – проповеди[766].

Являясь неотъемлемым элементом христианства со времени его возникновения роль проповеди существенно повышалась в кризисные для церкви моменты: распространения вероучения в новых регионах, борьбы с альтернативными учениями. Вместе с тем, значение проповеди на разных этапах истории христианства было не одинаковым. В регионах, где христианство утверждалось в качестве уникальной формы трансляции и легитимации социальных отношений проповедь либо превращалась в своеобразный ритуал, лишь отдалённо напоминавший её первоначальный смысл, либо вовсе исчезала из повседневной практики. В традиционной системе средневековых обществ она была по существу излишней, так как социальные отношения формировались в соответствии с религиозным идеалом и регулировались на межличностном уровне. Даже в форме проповеди, церковь не могла вторгаться в процесс их воспроизводства, не рискуя вызвать дисбалансы отношений в общине.

Такая ситуация была характерна и для православной церкви на территории Российской империи. Ограждённая мощью государства, имея привилегии, закреплявшие исключительный статус православия, проповедь развивалась в основном на не христианских окраинах. Включение восточных регионов Речи Посполитой в состав империи, не смотря на их поликонфессиональный характер[767], не привело к существенному изменению указанного положения, хотя церковное и светское руководство демонстрировали некоторую заинтересованность в развитии поучений. Так, правительство ожидало от духовенства, чтобы оно «учением и примером собственным утверждало бы духовных чад своих в спокойствии, послушании и добрых поступках»[768]. Особое место в рапортах архиереев о состоянии епархий отводилось сообщениям о чтении в церквях поучений [769]. В 1797 г. архиепископ Минский Иов (Потёмкин) распорядился, чтобы все священники в воскресные и праздничные дни читали проповеди, а прихожане знали «хотя первейшие молитвы»[770]. Могилёвская консистория подготовила в 1799 г. расписание проповедей в кафедральном соборе и списки «духовных», «могущих сочинять проповеди»[771]. В указе Св. Синода от 22 марта 1800 г. была подчёркнута обязанность причта не менее пяти раз в неделю совершать службу, читать ежедневные поучения, а также сочинять и говорить проповеди в воскресные и праздничные дни»[772]. Впрочем, даже соблюдение этих положений не вело к формированию доступного вероучения ни в это время, ни десятилетия спустя. Проповедь воспринималась как некое квазиобрядовое действо. Произносилась, как правило, на церковно-славянском языке и не была рассчитана на восприятие простыми верующими.

Низкая результативность подобных инициатив заключалось не только и не столько в недостаточном уровне образования приходского духовенства, в отсутствии эффективной системы контроля, а, в первую очередь, в сложившейся корпоративно-традиционалистской системе социальных отношений. В её рамках, как было отмечено выше, человек лишался права религиозного выбора. В силу этого индивидуальные перемены конфессиональной принадлежности были крайне редки, а более массовый переход зависел от лидеров общины, которые менее всего были заинтересованы в нём: помещика и священника. Конфессионально-социальная структура региона существенно ограничила поле для православной проповеди. Привилегии, данные католической аристократии присоединённых земель, делали невозможной и системную государственную поддержку православной миссии, а привилегии православной церкви позволяли духовенству быть относительно спокойными за целостность своих приходов.

Вместе с тем, общественные отношения в Речи Посполитой и Российской империи, рассматриваемого времени, испытывали также влияние новых веяний (доктрины прав человека, общественного договора и национальной идеи). Сакральная тематика начинает применяться с несвойственными для неё секулярными коннотациями, когда религиозная идея важна не только с точки зрения социальной истины, имевшей божественную санкцию, но и для различения одного социального пространства от другого, то есть в качестве своеобразного маркера идентичности.

Во второй четверти XIX в. модерные процессы проявились ярче. Государство вмешивается в жизнь сословий, выстраивает их границы. Проводилась систематизация и унификации законодательства в империи. Этим государство в некоторой степени утрачивало корпоративно-сословный характер и выходило на общеимперский уровень, когда нормы, определявшие жизнь различных корпораций должны были быть им известны и понятны. По существу шёл процесс «овладения» государством общества. Это свидетельствовало о размывании традиционных связей. В обществе, где можно менять и рационализировать неизбежно возникает опасение об устойчивости священных оснований социальной системы, о достаточной легитимности власти. В этих условиях естественной реакцией руководства было стремление к укреплению религиозной идентичности. Хотя опасения эти были скорее страхом верхов, особенно на фоне модерных, проявлявшихся временами революциями, процессов в Западной Европе, чем реальным отражением глубинных изменений в обществе.

Показательна инициатива Могилёвского гражданского губернатора от 19 сентября 1832 г., в которой видна разница между восприятием реальности образованным столичным чиновником и народной традиционной культурой. В его глазах она уже, во многом, лишена легитимности. Предлагались же им модерные способы исправления ситуации. Модерные, поскольку они были ориентированы на индивидуальное восприятие верующих, и подразумевали ревизию устоявшихся норм и обычаев. В письме епископу он отмечал замеченные им «в нижнем классе обитателей Могилёвской губернии крайнее невежество и безнравственность». Основной способ исправления ситуации губернатор видел в том, чтобы через приходских священников «в детском и юношеском возрасте должно внушать спасительные правила для предлежащей жизни». Итогом инициативы губернатора стала епархиальная инструкция, составленная благочинным и приходскому духовенству. Среди ряда мер, стоит выделить требования: проводить регулярные поучения во время службы, независимо от количества присутствующих; «нерадивых прихожан штрафовать поклонами»; не допускать к совершению бракосочетания, если жених и невеста не выучат молитв Десятислова и Символ веры[773].

Указанная инструкция, лишь одна в ряду мер, обусловленных системным интересом правительства Николая I к православной церкви региона. Возросшие требования к духовенству, адаптация национальной идеи к самодержавной государственности, актуализировавшей вопросы легитимности монархии, обусловили внимание к западным губерниям, где православие значительно уступало позиции католичеству. Это вылилось в ряд указов в сферах материального обеспечения духовенства, его образования и дисциплины.

Наиболее масштабные мероприятия были связаны с политикой присоединения униатов к православию, проводившейся в 1830-х гг. Казалось бы, вот поле для проповеди в её различных проявлениях. Должны появиться яркие проповедники, образцы поучений и полемики. Генерал-губернатор Н.Н. Хованский, Витебский военный губернатор Н.И. Шрёдер, по указаниям центральных властей обязаны были оказать миссионерам государственную поддержку, защитить позиции православной церкви. На лиц, занимавших должности чиновников по особым поручениям при главах губерний (учреждены 7 ноября 1833 г.), возлагалась обязанность координации действий духовенства и администрации[774].

Вот иллюстрации обычных практик присоединения. Из рапорта чиновника особых поручений Яганова. Он, отметил, что после «внушения о превосходстве православного вероисповедания перед унитским» священником Полоцкого кафедрального собора П. Весниным, крестьяне-униаты имения Непадовичи Полоцкого уезда дали подписку о присоединении, в присутствии земского исправника, арендатора с «прочими сторонними лицами». В другом отчёте Себежского заседателя Кавецкого сказано, что он, по распоряжению генерал-губернатора П.Н. Дьякова, вместе с благочинным Белинским, в сопровождении 4-х жандармов и 40 казаков «разъезжая по вотчине (Долощи – Ш.П.) склоняли крестьян о принятии православия»[775].

Из этих примеров видно, что проповедь не играла значимой роли. Основной упор был сделан на административный нажим. Там где он ослабевал, присоединения почти прекращались, а в объединившихся приходах зачастую возникали конфликты на почве стремления новоправославных прихожан вернуться в унию. И проблема заключалась вовсе не в недостатках белорусского православного духовенства. Она состояла в том, что никакими проповедями корпоративные связи и традицию преодолеть невозможно. Проповедь имела лишь символический характер, основное была демонстрация воли государя. Однако даже этого оказалось недостаточно. Униатская церковь выдержала нажим духовно-государственного миссионерства и объединилась с православием в 1839–1840 гг. на определённых условиях и как целостная корпорация.

Более интересна с точки зрения развития проповеди ситуация после объединения. В новоправославных приходах конфессиональные границы оказались размыты, традиция нарушена и корпоративных связей было не достаточно для самосохранения приходов.

Поэтому последовали инициативы церковной и государственной администрации с целью привития более чёткого православного самосознания. Разумеется, для предотвращения переходов 16 декабря 1839 г. был принят комплекс репрессивно-административных мер «о предупреждении совращений в латинство в девяти Западных губерниях». В нём подтверждались указы 14 июля 1819 г. и 8 октября 1831 г., ограничивающие строительство католиками новых церквей, указы 10 июня 1830 г. и 11 июля 1836 г., запрещавшие держать при католических монастырях и белому духовенству православную прислугу. Также предписали составить точные списки католических прихожан и духовенства, которые через Департамент духовных дел иностранных исповеданий должны были «секретно» передать православным епископам. Тем не менее, в этом указе есть одна примечательная особенность: православным священникам указали на необходимость читать проповеди «на простом, общепонятном языке»[776]. То есть проповедь, по существу впервые, мыслится не в обрядовых категориях, а как способ убеждения, где принципиально важным является формирование индивидуальных взглядов.

Внимание к выработке, пусть минимальной, но рационализированной православной идентичности в это время приобретает системный характер. Это выразилось в мерах церковного и административного воздействия на прихожан и помещиков в рамках развития проповеднической и катехизаторской деятельности, в использовании клира с целью распространения начального уровня грамотности населения. Так, Минский архиепископ в апреле 1844 г. сделал распоряжение духовенству, чтобы «они озаботились изучением приходских детей Господским молитвам, Символу веры и закону Божьему». Также дали указание регулярно совершать поучения в праздничные дни[777]. От гражданских властей духовенство ожидало помощи «в понуждении» помещиков способствовать доставлению крестьян в церковь в воскресные и праздничные дни. Так, Минский гражданский губернатор сделал распоряжение Речицкому предводителю дворянства и земскому исправнику, чтобы они обязали помещиков уезда содействовать «священникам в доставлений в своё время крестьян в Храмы Господни для изучения нужных молитв, и в исполнение долга христианского»[778]. С целью усиления контроля над проповеднической деятельностью цензурным комитетам 30 марта 1850 г. было предписано «усугубить внимание при рассмотрении проповедей…» [779]. Под надзором церковных и светских властей находился и процесс открытия школ при приходских церквях.

Во второй половине XIX в. модернизационные процессы выходят на качественно новый уровень. Отмена крепостного права, предоставление городского и земского самоуправления, судебная и образовательная реформы, либерализация цензуры стали тем фоном, на котором проходило развитие православной церкви. Поскольку церковь является информационной структурой, то для неё важнейшим проявлением таких процессов были рост грамотности населения и развитие средств массовой информации (СМИ). Именно развитие СМИ было глобальным вызовом для церкви. Немецкий социолог Н. Луман отмечал: «…все, что мы знаем о нашем обществе и даже о мире, в котором живем, мы узнаём через массмедиа»[780]. Развитие СМИ демонстрировало, что сведения о жизни общества и, соответственно, собственные оценки социальных отношений человек мог получать и делать самостоятельно, без посредства определённой организации. Более того, СМИ были религиозно нейтральны и та информация, которая поступала о жизни общества, далеко не всегда способствовала формированию конфессиональной идентичности.

Размывание комфортного информационного пространства, в котором церковь была уникальным и единственным источником социально актуальной информации, привело к необходимости корректировки прежних подходов и активизации в формировании нового типа религиозности – индивидуализированного. Как отмечалось в статье одного регионального издания: «Если и в нас самих замечается недостаток мира, если в своей жизни и отношениях мы даём место и вражде и нестроениям разнаго рода <…> то отсюда только следует, что настоит для нас нужда озаботиться, чтобы мир Божий всецело царствовал в нас. И этаго мы несомненно при помощи Божией достигнем, если постараемся не казаться только и именоваться, а быть христианами»[781].

Именно с этого времени проповедь, в виде слов, поучений, чтений, собеседований становится востребованной на всех уровнях церковной иерархии и перерастает административно-элитарный уровень. Усложняющаяся мозаика социальных отношений всё с меньшей очевидностью соответствовала религиозному прототипу, и проповедь была средством демонстрации значимости церкви, как отражения реальных принципов взаимодействия. Было важно, чтобы у населения формировались религиозно ангажированные парадигмы поведения, в самых разнообразных ситуациях, в условиях религиозно недружественной социальной среды. При этом на уровне сельских общин проповедь была менее актуальна, поскольку изменения в этой среде происходили значительно медленнее, чем в городах.

Это видно, например, из отчёта по Борисовскому благочинию за 1854 г. В нём отмечалось, что «Благочестие приметно возрастает, хотя медленно». Указывались признаки: «прихожане в значительном числе собираются в церкви для слушания богослужения, с усердием исповедуют христианских треб, приглашая для сего в дома свои священников». «Отношения прихожан к своим священникам совершенно благоприятны». «В большинстве приходах значительные успехи в обучении молитвам». Также указывалось, что катехизические поучения ведутся после литургии в воскресные и праздничные дни «в кратком объеме приспособительно к познаниям их»[782]. Скорее дежурная приписка о «медленном возрастании благочестия» лишь подчёркивает, что в приходах значимых изменений не происходило, а фраза об успехах в обучении молитвам, показывает, что уровень индивидуализации религиозности не превышал первых элементарных шагов, которые были не достаточны для развития индивидуальных религиозно ангажированных парадигм поведения.

В 1850-1870-х гг. в проповедях речь шла, как правило, о вечных вопросах жизни. Они имели в большей степени просветительский характер и были направлены на формирование основ православной идентичности. Проповеди читались еженедельно. Вот пример типичного списка проповедей из отчёта священника Сторожовецкой церкви Мозырьского уезда Ф. Сулковского. «Январь: 1. о обрезании спасителя Господа нашего И. Христа; 6. о том, что Бог по существу один, но имеет три лица; 12. о том, чтобы родители уговаривали детей своих ходить учиться молитвам и закону Божию; 19. о повиновении к отцам духовным. Февраль: 2. о принесении И. Христа в храм Божий и принятии Его на руки Симоном; 16. о блудном сыне; 19. о том, что всем должно всегда возносить Богу теплые молитвы за Государя нашего Императора Александра Николаевича; 23. о страшном суде. Март: 1. о том, как должно поститься; 8. о том, что Иисус Христос знает не только дела, но и мысли человеческие; 25. о чудесном зачатии Иисуса Христа от Пресвятой девы Марии; 29. о том, что молитвы и пост суть самые необходимые средстве к изгнанию злых духов» и т. д.[783]

Вместе с тем, уже в это время проповеди содержали некоторые политические и личностные мотивы, хотя и не достаточно выразительные, поскольку ориентировались на твёрдость корпоративных связей. Так, в перечне проповедей священника И. Чарнецкого Перуговской церкви Мозырского уезда за тот же год содержались поучения, которые позволяли перенести христианскую доктрину в личную сферу: «о том, как разоряют себя предавшиеся пьянству; о том, как для человека полезно и для Бога приметно мирное и согласное житие христианского семейства; о том, как старики должны подавать пример юношам». Также присутствуют проповеди, которые усиливали связь верующего с храмом: «о том, почему мы христиане неопустительно должны в воскресные и праздничные дни ходить в церковь; о том как должно проводить праздничные дни; о том, как грешат те, кто делают в праздничные дни; о нелепости верования колдунам и чародеям». Проповеди на политические темы: «о том, как мы должны быть благодарны правительству за заботы его о нашем спокойствии; о том, как должно исполнять распоряжения Высшего начальства, заботящегося о нашем благе»[784].

В силу низкого уровня контроля, проповедь, с точки зрения властей, представляла и определённую угрозу. Так, в декабре 1878 г. губернатор, по заявлению Велижского исправника, обращался к Полоцкому епископу с просьбой прислать проповедь благочинного священника М. Красовицкого, сказанную 6 декабря в г. Велиже. Сама проповедь произносилась по поводу покушения 19 ноября 1879 г. на императора в Москве. Священник задавался вопросом: «Как могли в центре России, в Москве, подготовить заговор?» Далее он предполагает, что если чиновников и полицейских в Москве «не заподозрить в прямом участии, то они потворствуют социалистам и нигилистам, т. е. они плохие пастыри. У нас, если человеку вверяют высокий пост, то он совсем забывает Бога, ему тяжело поднять руку, чтобы положить на себя крест, люди эти делаются хуже жида, хуже татарина… и развращают ниже их поставленных, отчего волостной писарь жрет по пятницам с мясом? Оттого, что жрет предводитель дворянства. Отчего старшина живет с двумя женами? Оттого, что мировой посредник ведет блудную жизнь. Исправник назначает общественные собрания по праздникам, устраивая облавы на волков для собственного удовольствия.

У нас обвиняют простой народ, что он пьянствует, проводя время по кабакам, но крестьянину это приходится редко, а сам пастырь проводит время в облагороженных кабаках под громким названием Гостиниц, клубов, обращаясь к народу говорит, что он должен слушать своих начальников, но не подражать им». Пристав отмечает, что «речь эта произвела тяжкое впечатление». Впрочем, реакция епископа была достаточно мягкая. Он распорядился, «чтобы на следующий раз священник этот проповедей своих без предварительной цензуры не произносил» [785].

Очевидно такую речь в конце XVIII – начале XIX вв. представить невозможно. Например, Могилёвский архиепископ Афанасий (Братановский) в 1798 г. распорядился Оршанскому духовному правлению, чтобы литургия начиналась не ранее 10 часов 30 минут, так как обер-комендант г. Сенно занят делами по утрам. Остальным правлениям, где «подобные господа управляются государственными должностями», предписывалось литургию начинать не ранее 11 часов 30 минут[786]. Не сложно предположить, что подобная проповедь была бы воспринята как подстрекательство к бунту. Какие бы изъяны ни были, но они овеяны традицией и не дело «меньших» вмешиваться в жизнь «больших». В противном случае подвергаются сомнению сами иерархические основы общества. В ситуации же последней трети XIX в., традиция уже несколько размыта, возможна критика, она носит во многом личностный характер и, поэтому, на таком же уровне может быть исправлена.

Важной вехой, на пути развития проповеди, как средства выработки индивидуализированной религиозности стало развитие церковных СМИ. Появилась возможность унификации проповедей, благодаря опубликованию примеров для чтения, возрос уровень их актуализации, образовалась площадка для определённого обмена мнением и опытом в данной сфере. Произошла, своего рода, «демократизация» проповеди. Духовенство, поскольку церковные СМИ были рассчитаны, по преимуществу, на клир, получило своего рода оправдание индивидуальному творчеству.

Кроме того, с распространением грамотности и более широкие круги населения могли на регулярной основе воспринимать информацию, позволявшую связать их религиозные убеждения с общественными реалиями. Всё это дало возможность выйти в вопросах формирования православной идентичности на качественно иной уровень. Он подразумевал самостоятельную оценку ситуации на основании определённых стандартов. Священнику всё более отводилась роль корректировщика и контролёра в оценке происходящих событий с религиозной точки зрения, в отличие от более раннего времени, когда он являлся интерпретатором церковных истин на более простой и понятный язык.

Особое значение в ряду церковных СМИ принадлежит епархиальным ведомостям. В отличие от большинства периодических изданий они должны были выписываться причтами в обязательном порядке, основывались на региональных особенностях и создавались местным духовенством, что свидетельствовало о его творческом потенциале, и являлось определённым стимулом для совершенствования. Именно на страницах ведомостей можно увидеть внешний фон, на котором развивалась проповедь, её образцы, выделить проблемы и общие задачи, стоявшие перед духовенством. В программе издания Полоцких епархиальных ведомостей (программы были унифицированы) отмечалось, что в неофициальном отделе «предполагается помещать: толкования отрывков и мест из священнаго писания, преимущественно воскресных и праздничных евангельских чтений, объяснения молитв, символа веры, десятословия, статьи религиозно-нравственнаго содержания преимущественно по предметам, выяснение которых вызывается духом времени и местными потребностями, поучения и беседы преимущественно отличающиеся общедоступным изложением, статьи по православному богослужению, описание местных праздников и обычаев религиознаго характера»[787].

На страницах ведомостей наглядно отразилось ощущение расширяющегося пространства индивидуальной свободы. Не столько в реальной жизни, сколько в сознании верующих патриархальный уклад разрушался. Так, в проповеди «Слово в неделю О Блудном Сыне на тему: в чём состоит истинная свобода человека?» говорилось: «Мнимые ревнители свободы все свои мечты о свободе останавливают на том, чтобы снять с людей обязанность подчиняться властям и законам, водворить в народах равенство прав и состояний, дозволить всем и каждому свободу мысли и слова и независимость в действиях и образе жизни. Истинная ли это свобода? Нет. Бог дал человеку свободу не для своеволия, но для того, чтобы он свободно подчинялся законам божеским и человеческим, свободно избирал одно только доброе…» [788].

В другой статье отмечалось, что «истинная, благотворнейшая свобода человека христианина… – свобода от греха с рабством правде, с рабством Богу. <…> Не так относятся к свободе в наши дни. Почти все громко ратуют за свободу, часто не понимая даже, что такое свобода истинная <…> Все толкуют о свободе совести – свободе религиозной, о свободе политической, общественной, семейной, о свободе слова, печати, и ждут от этой всяческой свободы всевозможных благ <…> Горькое заблуждение. Печальное ослепление <…> Слово свобода – часто пишется на знамёнах таких глашатаев свободы, от которых да избавит нас Господь». Далее автор восклицает: «Да приобретёт же наш народ сколько возможно скорее истинную, св. свободу внутреннюю, да возродится он, во всех областях своей жизни нравственно, и – тогда внешняя широкая свобода несомненно соделается его достоянием, – дорогим достоянием, залогом его широкаго развития»[789].

В этом тексте присутствует иллюзия, которая подразумевала, что возможен компромисс между религиозным характером социальных отношений и модернизационными процессами, что всё расширяющуюся трещину между ними можно заполнить через развитие православной идентичности, когда человек руководствуется религиозными требованиями не только потому, что так требует общество, но и по своему выбору, который помогает внести религиозную составляющую в тех ситуациях, когда она прямо не востребована. Например, в предпринимательстве, научном творчестве, то есть в сферах, в которых нет отсылки к традиции и коллективу. Иллюзию, поскольку принципы социальных отношений имеют тотальный характер. От их соблюдения зависит координация и взаимодействие людей, возможность социального развития. К сфере индивидуальной свободы они не относятся. Тем не менее, в этих проповедях отражены надежды властей, что происходящие изменения в обществе можно связать с религиозными принципами. Ввиду таких надежд были чётко намечены: средство – приходское духовенство и путь, позволявший решить данную проблему – просвещение.

В прессе, а это значит в наиболее образованной части общества, формировалось представление о должном облике духовенства, шли дискуссии о его роли в воспитании паствы. Священник становился лицом, от примера которого, зависел и уровень религиозности верующих. Тексты проповедей отражали ощущение, что давление патриархального уклада ослабевает. Если ранее священник через посредство службы и треб связывал отдельных людей, приходскую общину с социальным целым, и здесь не принципиальна была его фигура, то сейчас эта связь становилась не очевидной или не всегда очевидной. Соответственно, повышалась степень индивидуальных усилий, а приходской священник превращался в ключевую фигуру, от которой зависела ясность этой связи и её прочность.

На страницах епархиальных ведомостей звучит в форме проповедей и мнений оправдание духовенства, так как у светских публицистов, зачастую, священник «является самым ужасным кулаком-мироедом, бичём крестьянскаго люда; способ взимания платы за требоисправления представляется им под формою вымогательства, взяточничества, чуть-чуть не грабежа»[790]. Ректор Витебской духовной семинарии архимандрит Паисий (Виноградов) писал: «Излишне доказывать, что никакое другое сословие столько не подвергается злословию, осуждению, зависти и ненависти, как сословие пастырей <…> Но общая и главная причина одна и таже <…> Она заключается в непонимании или забвении величия и святости пастырскаго служения. <…> Многие не понимают или забывают, что пастыри церкви поставляются Самим Богом для руководства людей ко спасению <…> Потому, что трудно допустить, чтобы человек понимающий величие и святость пастырскаго служения, мог оставаться равнодушным к бедности пастыря, а тем более оскорблять его <…> равнодушие и неуважение могут сделаться причиною того, что вовсе не будет достойных пастырей»[791].

В этих словах неявно содержится проблема, на которую автор не находит ответа. Как могло произойти умаление «величия пастырского служения»?! Ведь «уважение» верующего к духовенству должно присутствовать имманентно, само по себе, в силу его веры, на которой основаны общество и власть. Священник центральная фигура религиозно ангажированного социума. Если «уважения» нет, то конечно не будет и «достойных» пастырей, просто по тому, что они не нужны. Но эта мысль была за гранью возможных рассуждений. Ведь сан и его носитель с момента принятия сливаются в сознании верующего. А допустить, что это неуважение к сану, значит допустить ненужность веры. Затем автор пытается объяснить происходящее, тем, что «не понимают или забывают». Однако это не более чем риторический ход, призванный обосновать необходимость индивидуальных усилий слушателей по восстановлению «уважения к пастырям», хоть какой-то деятельности в этом направлении. Здесь присутствует уже очевидный модерный аспект. Можно отметить, что «слово» иллюстрирует состояние общества, в котором традиционные основы были ещё крепки и защищались законом, однако в сфере информации, в сфере оценок и интерпретаций различных явлений было сложнее. В головах людей всё более явственно проступали черты нового общества, в котором социальные отношения, основанные на традиции и вере, уступали место секулярным. Представителям иерархии было крайне сложно в таких условиях идти дальше простой констатации фактов и поиска официально дозволенных способов реагирования.

Такие способы сводились к воспитанию и образованию. От их уровня зависела способность верующего самостоятельно примирять религиозные и социальные реалии. Поэтому важнейшая роль в проповедях отводилась убеждению прихожан в необходимости воспитания и образования детей. «Воспитание детей в христианской вере и благочестии имеет столь важное значение, как для самих детей, так и для окружающих их людей, именно: родителей, общества и даже правительства, что разсуждать о нём всегда и везде полезно»[792].

Дети были естественными носителями обновлённой религиозности, в которой следование традиционным отношениям должно было не просто совмещаться с осознанием их значимости, но и иметь ясную рациональную привязку к основам веры и благодаря этому становиться фактором воспроизводства религиозно окрашенных отношений даже в тех ситуациях, из которых они с необходимостью не следуют. Например, на промышленных предприятиях, масштабных стройках, в университетах и т. д.

Священник И. Капецкий в своей проповеди отмечал: «Недавно я спрашивал одну мать: почему она не отдаёт дочерей в ученье? <…> Она мне ответила так: “нашим дочерям не быть ни писарями, ни судьями в волости не идти на службу царскую – на что же им и грамота?” Но разве только для этого и нужна грамота? Для чего Бог дал нам разум? Для того, чтобы человек старался познавать Бога, любить Его, исполнять Его заповеди и тем достигать счастья и вечнаго спасения. Но как вы можете знать хорошо волю Божию и угождать Богу, если вы не знаете грамоты? <…> Если бы ваши дочери были обучены грамоте, то они и молились бы со смыслом, и знали бы, чего требует от нас вера православная, чему учил и что делал Господь наш Иисус Христос, они могли бы читать Св. Евангелие и передавать прочитанное своим домашним»[793]. В этих словах не явно присутствует и признание того факта, что государственные инициативы по развитию просвещения явно превосходили уровень модернизации общества. Поэтому священник сводит его к вопросам веры. Для традиционного сознания это звучало неубедительно. Неужели предшествующие поколения верили как-то не так?! Для человека, воспитанного самой же церковью в святости традиции, такой подход был неприемлем.

В другой работе говорилось: «Она (грамотность – Ш.П.) даёт возможность поселянам читать святое Слово Божие или слышать это чтение не только в храмах, но и в домах, даёт возможность назидаться и другими церковно-учительными писаниями, служащими к духовному просвещению народа, вера котораго без этого просвещения так часто оказывается тёмною и слабою по своему влиянию на нравственную жизнь его»[794]. Эти слова иллюстрируют преувеличенную веру руководства церкви и государства в просвещение, на фоне тенденции к утрате значения традиционной народной культуры в формировании религиозной идентичности. Преувеличенную, поскольку знание, само по себе, не ведёт к изменению образа жизни. Оно лишь начальный фактор его становления. Гораздо важнее формирование индивидуальных практик поведения. Однако их развитие могло происходить лишь в условиях утраты детерминирующей роли народных традиций. В рассматриваемое же время они были ещё сильны, а разрушать этот пласт боялись. Поэтому и казалось, что их можно слегка подкорректировать. Очевидно, что в таких условиях модерный потенциал просвещения оставался нереализованным.

Своеобразным итогом воспитательно-образовательной деятельности должно было стать укрепление легитимности социальной системы, и, прежде всего, самодержавия. Проповеди на политические темы становятся актуальны ввиду распространения революционных идей, покушений на Александра II. Церковь стояла в центре долгосрочной реакции на социальный вызов. «Для борьбы с этими врагами (революционерами – Ш.П.) правительство обратилось за содействием к обществу», чтобы «с корнем вырвать позорящее русскую землю зло». «Если церковь есть представительница высших нравственных начал, то правительственный призыв прежде всего относится к ней. И православная церковь, всегда чуткая к потребностям государственной жизни, не замедлила откликнуться на этот призыв – деятельностью членов своей иерархии», говорилось в одной из публикаций епархиальных ведомостей[795].

Тем не менее, показателем недостаточной эффективности действий послужило убийство императора в 1881 г. Из проповедей, последовавших за этим событием видно, что общество ещё во многом мыслится в патриархальных тонах, а революционеры признаются чуждыми ему. Так, в речи Полоцкого епископа Викторина, сказанной 15 марта 1881 г. перед панихидой в день похорон Александра II отмечалось: «И кто же причинил ему это зло? Иные говорят, что виновата в этом Россия… Напрасное обвинение! Россия вообще страна истинно-христианская, – страна Богу-преданная, всегда чтившая помазанников Его, не только кротких, но и грозных, – страна Царелюбивая, готовая последних сынов своих пожертвовать за жизнь Царей своих. Христианствующая Россия к Цареубийству неспособна! Его убили язычники, эти – новые неверы… Христианствующая Россия не может, не должна признать подобных людей за сынов своих. Русский народ, хотя и называют тёмным, но он народ верующий, сердцем в правду верующий; он с ужасом отвернётся от каждой из этих мыслей…»[796]. В этих словах характерна иллюстрация противоречивых установок руководства. С одной стороны, вера в просвещение, которое лишает легитимности народную культуру. С другой, страх перед его неконтролируемыми политическими последствиями, и тогда вновь возрождается её значимость, как естественное препятствие секулярному видению государственности.

В послании Св. Синода в связи с убийством императора отмечены базовые принципы монархической легитимности немного приукрашенные национальными мотивами: «Для верных сынов отечества Возлюбленнейший Монарх-Отец наш был всегда Особою Священною и неприкосновенною. Русский народ видел в Нём прирождённая, законная Государя, преклонялся перед Ним, как перед Избранником Божиим, благоговел перед печатию Св. Духа на челе Его…». Отмечается, что «Цареубийцы сии чужды народной жизни, они презрители веры и закона; они потеряли человеческий разум и чувство». Политическое преступление трактуется однозначно как религиозное, более того, религиозный контекст явно превалирует, что лишь подчёркивает страхи властей перед размыванием традиционных основ легитимности.

Также отчерчивается программа активизации религиозной жизни, как основания стабильности социальных отношений. В ней очевидный упор сделан на внебогослужебную деятельность духовенства, на выработку индивидуализированной религиозной идентичности путём личного примера и проповеди, на единство всех слоёв общества на основе религиозных истин. Простого служения уже очевидно не достаточно «Пастыри и учителя веры! к вам первое слово наше. <…> Воодушевитесь святою и разумною ревностью, наставляйте вверенную вам паству в истинах веры и в Заповедях Господних. <…> Учите всех свято чтить Царскую власть от Бога

поставленную, внушая и разъясняя, что в верности и преданности Царю заключается народное благоденствие <…> Ограждайте словесных овец ваших от волков хищных <…> Отцы! вам вверено Богом воспитание детей ваших <…> Являйте им в себе самих живой образ страха Божия, благочестия, добраго нрава, верности долгу и присяге, повиновения властям, воздержания и порядка. Оберегайте их бдительно от всякаго ложнаго мудрования и соблазна…». Далее идут обращения к «жёнам и матерям семейств», «наставникам и воспитателям юношества», «правителям и судиям». И в конце ко всему обществу: «И вы, народ христианский, поселяне <…> Соблюдите завет Его (императора – Ш.П.) хранить себя яко в свободе чад Божиих, от вражеских лукавых наветов и от всякаго развращения. Храните отеческую веру православную и добрые нравы в себе и детях ваших J»[797].

Такая, внешне масштабная программа активизации религиозной жизни носила скорее эмоциональный, декларативный характер. Модель же реакции на происходящие изменения можно описать, как догоняюще-консервативную. Она состояла в действиях, направленных на сохранение существовавшей социальной системы, в попытках нахождения способов, препятствующих распространению секулярной культуры. Поэтому мероприятия по формированию модерной религиозности носили ограниченный характер и заключались, как было отмечено выше, в воспитании и образовании, во многом путём личного примера и проповеди.

Вместе с тем, формы самоорганизации прихожан либо не поощрялись, либо ставились под административный контроль, что вело к выхолащиванию их сущности. Так было, например, с открытием народных библиотек и народных чтений[798]. Проявления же индивидуально окрашенной веры либо в виде религиозных исканий и сомнений, либо в виде более глубокой и эмоционально окрашенной приходской жизни, воспринимались настороженно, скорее в негативном ключе, как проявления «фанатизма» или «маловерия». Это определялось не столько субъективными причинами: недостатками в образовании клира, его инертностью, материальными проблемами, большой протяжённостью приходов, сколько вполне объективными: экзистенциальным консерватизмом православия, впрочем, как и любой религиозной системы оформившейся в Средневековье, уровнем модернизации общества, в основном сохранявшего традиционный уклад и государственными функциями духовенства.

Поэтому события начала XX в.: предоставление религиозных и политических свобод, были восприняты в церковной среде региона крайне настороженно. На страницах церковной печати, иногда прорывались и явно апокалипсические настроения[799]. За этим чувствовалась, как минимум, не достаточная готовность приходов к новой реальности. «Но дальше, в глубине явления», отмечалось на страницах епархиальных ведомостей, по проблемам образования, «лежит нетронутая древняя темнота, самыя страшныя суеверия и отсутствие самых элементарных сведений» [800].

Вместе с тем, предоставление прав явилось значимым шагом в признании социальных перемен. Государство вынужденно (на фоне революционных потрясений) согласилось с тем фактом, что общественные отношения фактически перестали быть конфессионально ангажированы, а общество символически не ограничено стенами храма. «Потребности человека умножились и сделались разнообразны <…> Посмотрите в самом деле на жизнь христианских городов. Все куда-то бегут, спешат, перегоняют один другого <…> Где тут место тем высшим идеалам, сказанным 19 веков назад Божественным Учителем?!»[801].

Политические перемены в конфессиональной сфере резко проявились в белорусском регионе. Существенно возросла, став легальной, межконфессиональная конкуренция. Православные в массовом количестве переходили в католичество, старообрядчество, временами в протестантские направления[802]. Православная церковь уже стремилась не столько привлечь новых прихожан, сколько сохранить целостность приходов. Полоцкий епископ Никодим (Боков) отмечал: «Теперь время тяжёлое, а потому думать о привлечении других нет возможности, а если где возможно, то это особая благодать»[803].

Несколько позднее, в прощальном слове к духовенству епархии он же очертил программу своей деятельности и, соответственно духовной иерархии в регионе: «Научая своих пастырей деланию на ниве Божией я давал им и устно и письменно указания, как совершать богослужения, как проповедовать слово Божие в церкви, в домах и во всяких случаях жизни паствы, как управлять приходом, направляя жизнь сию по заповедям Господним и установлениям церковным, как научать детей Закону Божию в школах и как и чем бороться с врагами церкви» [804].

Не будет преувеличением, утверждение об универсальности этой программы для северо-западных губерний. В ней представлен целостный подход, направленный на сохранение общины, путём максимальной активизации деятельности духовенства по всем направлениям приходской жизни. Вместе с тем видна и ограниченность этой программы. От духовенства ожидалась работа на максимуме возможностей, что в систематическом режиме исключено. Такая ситуация являлась следствием низкого уровня индивидуализированной религиозности подданных, поскольку её развитие приводит к активизации деятельности самих верующих, к более широкому участию их в различных аспектах жизни прихода. Однако, в условиях конфессиональной конкуренции, давления, хотя и сдерживаемого законом, секулярных идей, недостаток инициативы на уровне приходов требовалось компенсировать деятельностью клира.

Одна из ключевых ролей не просто в развитии церкви, но и буквально в её сохранении, по-прежнему принадлежала проповеди. «Гораздо большее значение в деле ограждения паствы от иноверных влияний <…> имеет деятельность пастыря <…> Самая обычная форма проявления пастырской деятельности в этом смысле – это, конечно, проповедь, в которой, уча своих, пастырь не может не входить в опровержение чужих воззрений[805].

Развитие проповеди, как фактора формирования индивидуализированной религиозности, на данном этапе, было связано с реакцией на определённые социальные пороки, прежде всего пьянство, которые носили своего рода «вневременной», а в рассматриваемом контексте и выраженно личностный характер. Актуализация связки вера – социальные пороки была обусловлена и миссионерской деятельностью.

В статье Полоцких епархиальных ведомостей «Пьянство как причина развития сектантства» отмечалось, что «вожаки сектантства осознали, что проповедью о трезвости <…> они сумеют привлечь на свою сторону многия сердца». «Отсюда и естественный вывод, что пьянство православного народа послужит причиною распространения сектанства, если этот народ в самом непродолжительном времени не увидит развития этой абсолютной трезвости под покровом православной церкви, под руководством своих же пастырей». Отмечалось, «что у многих сектантов сомнения в истинах православия не было. Просто они никогда не слышали от православных священников запрета на пьянство». «Как будто слово – «православный» и «пьяница» – синонимы»[806].

Вместе с тем, проповедь, хотя и занимала значительное место в вопросах активизации религиозной жизни, тем не менее, присутствовало и понимание её ограниченности. «Итак, от личности – обновление. В приходе главное – священник». «Церковь вполне справедливо и убеждённо говорит, что жизнь пастыря сильнее проповеди»[807].

В статье «Школа и нравственность народа» священник Станислав Яновский отмечал: «Кто любит службы церковные и выстаивает их до конца <…> тот не мог не обратить внимание на то, что перед тем, как обыкновенно священник выходит с проповедию, в церкви начинается некоторое движение: старики придвигаются ближе к амвону, а молодёжь передвигается к выходным дверям и постепенно исчезает. Такое явление в наше время обыденное». Также он отмечал, что «деревня в наше время интересуется политическою жизнию страны» и предлагал больше выписывать в библиотеки «газеты с патриотическим и национальным направлением, каковыя и прочитывать народу в праздничные дни»[808]. Очевидно, проповеди, как части литургии было не достаточно, остро ощущалась необходимость интерпретации с религиозных позиций социально-политических реалий.

Впрочем, даже в это время и в таком традиционном понимании проповеди, как части службы в храме, деятельность приходских священников была по-прежнему далека от желаемого. В статье «Под свежим впечатлением» Полоцкий епархиальный миссионер отмечал: «Но всего грустнее и в современном состоянии этого дела (проповедничества – Ш.П.) то, что проповедь часто отсутствует в то время, когда народ напряжённо ждёт её, потому что любит её. Конечно, и богослужение поучает вечным истинам и назидает каждаго, но оно не отвечает на запросы современной жизни… Это должна, между прочим, делать проповедь…В настоящее же время уста проповедников по большей части замкнуты, с церковной кафедры не раздаётся живое, сердцем согретое слово… с церковной кафедры или совсем молчат, или говорят сухо, натянуто, книжно, а часто и прямо читают по книге»[809]. Не смотря на то, что это не более чем субъективное мнение духовного лица, по роду службы заинтересованного в максимальной активности духовенства, тем не менее, его оценка интересна тем, что он яснее видел вызовы времени и мог оценить достаточно ли мер, принимаемых с целью сохранения прихода и активизации его жизни. Ближайшая история покажет, насколько церковь оказалась готова к глобальным социальным потрясениям, насколько она сумела утвердить в сознании прихожан ценность человеческой жизни, семьи, собственности и выработанных на их основе социальных отношений, а вместе с ними и самой веры.

Таким образом, в конце XVIII – начале XX вв. православная церковь на территории белорусско-литовских губерний была активно включена в процессы социальной модернизации. Являясь инструментом трансляции социально значимой информации, средством легитимации политической системы традиционных обществ, церковь воспринимала процесс секуляризации через призму снижения актуальности своей информации. С целью поддержки собственной исключительности в качестве источника информации о социальных связях и адаптации к происходящим переменам, инициировались меры государственной поддержки церкви. В результате объединения православных и униатских епархий православие превратилось в численно доминирующую конфессию. В дальнейшем православная церковь предпринимала шаги по формированию выраженной православной идентичности как составляющей процесса индивидуализации религиозности, в рамках которой можно было нивелировать расширяющуюся пропасть между изменениями социальных отношений и сакральной информацией о социуме.

Значимая роль в этом отводилась проповеди. Она являлась удобной формой, сочетавшей традицию с модерном, в рамках которой индивидуализация религиозности вырабатывалась на интеллектуальном уровне. Её назначение вначале заключалось в актуализации слабевшей сакрально-социальной связи, в демонстрации того, что мир, с большего, соответствует идеалу. Проповедническая деятельность была ориентирована на формирование начального уровня православной идентичности и иллюстрацию значимости сакральных историй. Это период конца XVIII – первой половины XIX в. На его протяжении регулярно следовали инициативы государственных и церковных властей по активизации проповеднической деятельности. Тем не менее, такие инициативы вызывали тихий саботаж приходского духовенства, что объяснялась прочностью традиционного уклада.

Однако во второй половине XIX в., по мере развития модерных процессов в обществе, в проповеди появилась активистская составляющая. Она подразумевала, что и от верующего зависит, чтобы этот мир более соответствовал религиозным нормам. Развитие СМИ явилось с одной стороны, наглядной демонстрацией становления новых информационных реалий общества, с другой, позволило сделать проповедь более демократичной и злободневной. Если в конце XVIII – первой половине XIX вв. проповедь являлась, по большей части, требованием начальства, то в дальнейшем она выходит на качественно иной уровень. Проявлялось это в интересе к проповеди самих прихожан (ближе к концу XIX в.), а также в поиске активными представителями духовенства новых форм пастырской работы, то есть в принципиальной ориентации на верующего.

Предоставление религиозных и политических свобод в начале XX в. существенно повлияло не только на ситуацию в целом в империи, но и в западных губерниях. Православная церковь, во многом, была не готова к такому развитию событий, о чём говорит переход десятков тысяч православных в другие исповедания, прежде всего в католичество. Именно в это время становится очевидным переход сакрального из социального в индивидуальное или, лучше сказать, в индивидуально-корпоративное. Меняется и роль проповеди. Всё с большей очевидностью она представляла сакральный мир как индивидуальный стандарт жизни верующего, поскольку общество менялось до неузнаваемости с точки зрения церковных норм. Однако роль проповеди была ограничена в рамках формирования индивидуализированной религиозности, поскольку либо не подразумевала вовсе, либо в минимальной форме, участие простых верующих в церковной жизни. Вместе с тем, развитие приходской инициативы, личностно окрашенной религиозной позиции, имело первостепенное значение в адаптации церкви к реалиям секуляризировавшегося общества.

Спортивные увлечения и досуг элиты в белорусских губерниях на рубеже XIX–XX вв

С.И. Бусько

Интерес к физической культуре и спорту в белорусских губерниях Российской империи был закономерным итогом процесса модернизации во второй половине XIX в., он отражал социальные и экономические изменения в регионе. Отмена крепостного права стала ключевым событием в этом процессе, так как фактор свободного человека – важнейшая предпосылка для зарождения спорта. С одной стороны, центром развития спорта становились крупные города – только они обладали достаточным количеством людей и ресурсов. Значительными по восточноевропейским меркам были лишь несколько белорусских городов: Вильно, Белосток, Могилев, Минск, Гродно, Двинск. Относительно низкие показатели городского населения повлияли на общий уровень развития спортивного движения в Российской Империи в целом и в белорусских губерниях в частности[810]. С другой стороны, элитарный и индивидуалистический характер спорта на ранних этапах возникновения приводил к его сосредоточению в дворянских усадьбах белорусских губерний в последние десятилетия XIX в. В списке самых востребованных видов спорта в это время значились крокет, лаун-теннис и яхтинг.

Истоки крокета теряются в европейской истории XIV–XVI вв., когда эта форма отдыха и развлечения охватывала в различных вариациях все слои общества. Игра проходила на специально подготовленной площадке (есть разные варианты покрытия для игры на улице и в зале, в том числе утрамбованный песок и газон). Задача команды – проведение деревянных шаров с использованием специальных молотков (в средние века использовались загнутые палки-клюшки) через серию расставленных небольших ворот. Как конкретный вид спорта эта забава оформляется в Великобритании в середине 1860-х гг. Первый учебник по крокету принадлежит авторству Майн Рида, и с успехом был переиздан несколько раз. В 1868 г. популярность крокета была зафиксирована созданием «Всеанглийского клуба крокета», в название которого спустя почти десятилетие будет добавлено слово «теннис».

Через британскую диаспору крокет проникает в Российскую империю и начинает распространяться как обязательный атрибут светского (сначала петербургского) образа жизни. Не случайно первый крокет-клуб в России был создан при посольстве Великобритании. Уже к 1868 г. был осуществлен перевод правил игры[811]. С 1870-х гг. крокет выходит за пределы столицы, и обновление усадебных парков в последней четверти XIX в. начинает включать и обустройство площадок для крокета. Ярким примером таких тенденций стало формирование усадьбы Ильи Репина в Здравнёво возле Витебска (1892 г.). Примечательно, что все планировочные работы, архитектуру и дизайн усадьбы он делал сам (том числе и площадку для крокета, где играл с родственниками и гостями). Способствовала популяризации крокета в обществе и литература: игра упоминается в романе «Анна Каренина» Л.Н. Толстого (1875), неожиданно злободневном политическом стихотворении «Крокет в Виндзоре» И.С. Тургенева (1876), пьесе «Леший» А.П. Чехова (1889) и других[812].

При анализе усадебных площадок для крокета выделяется владение Бохвицей во Флерьяново. Ян Бохвиц во время обновления усадебно-паркового комплекса также построил крокетную площадку, однако рассчитана была не только на хозяина. Так как комнаты сдавали для отдыха различным и многочисленным гостям (в их числе В. Реймонт, Г. Нусбаум, Ю. Катарбинский, семья Рейганов, Э. Ожешко и др.), соответственно играли здесь все гости, а крокет из Флерьяново распространился по всей округе. Таких примеров в белорусских губерниях достаточно много, по подсчетам автора статьи – более 80 площадок. Гродненский губернатор М. Осоргин своеобразно охарактеризовал свою резиденцию в 1902 г.: «Сад губернаторского дома был обширный и с фонтаном, цветниками, площадками для тенниса и крокета»[813].

Однако рост других видов спорта вытесняет крокет на второй план: велосипед и теннис, футбол и бокс, автомобиль и яхты замещают его в приоритетах элиты. Крокет становится востребованным средним классом, учащимися, семьями на отдыхе. В начале XX в. он присутствует как обязательный вид развлечения в городских парках и на гимназических площадках – например при Могилевской мужской гимназии. Крокет обладал значительным преимуществом – для него не требовалась специальная физическая подготовка и экипировка, т. е. в крокет играли без ограничений как дамы, так и мужчины, дети и пожилые люди. Не было затруднений с игровой формой одежды, особенно для женской части игроков.

Предшественники игры, похожей на современный теннис, как и в ситуации с крокетом – известны со времен средневековья. Однако первые официальные правила современного большого тенниса были разработаны только в 1874 г. майором британской армии У. Вингфилдом. Практически сразу теннис распространился по Европе, в том числе и в Российской Империи[814]. Среди первых известных упоминаний – описание игры в уже отмеченном романе Льва Толстого «Анна Каренина», события которого датируются примерно 1875 г. При этом по сюжету персонажи играют в теннис на «на тщательно выровненном и убитом крокет-граунде, по обе стороны натянутой сетки с золочеными столбиками» [815].

В белорусских губерниях теннис развивался по нескольким направлениям и прошел два основных этапа. Первый этап – до начала XX в. (примерно до событий 1905–1907 гг.). В это время лаун-теннис был недешевым развлечением, которое могли себе позволить только самые богатые представители нашего региона. Еще в 1890 г. в Несвиже по распоряжению Радзивиллов был построен теннисный корт с необходимым оборудованием, привезенным из Великобритании. Фотографии сохранили для нас юных Альбрехта и Кароля Радзивиллов с ракетками наперевес у теннисного корта. Успех тенниса в обществе был заметен – корты появились во многих особняках, игры вызвали у зрителей массу эмоций. Алексей Полторацкий, учитель гимнастики Полоцкого кадетского корпуса, описал одну из усадеб Витебской губернии во время речной прогулки с кадетами по Западной Двине летом 1901 г.: «Старый барский дом в великолепном виде и снабжен всеми приспособлениями современного комфорта. Метеорологическая станция с самопишущими приборами, телефонное сообщение с почтовой станцией. Племянница графа Медема взяла кадет под особое покровительство и обучила их играть в лаун-теннис. Кадеты чрезвычайно увлеклись новой для них игрой и показали быстрые успехи»[816]. Интересно, что сам преподаватель (из потомственных военных) приехал в Полоцк из Санкт-Петербурга и хорошо знал лаун-теннис.

Софья Тышкевич в своих воспоминаниях начала XX в. упоминала: «Казимир Любомирский часто навещал своих английских родственников в их родовых замках. Там он начал заниматься спортом. По возвращении домой приобрел оборудование, в том числе сетки, мячи, ракетки. Один из кортов был построен в Ландварово, где он научил играть всех своих родственников. Сначала игроков было немного, но через некоторое время соседи оборудовали корты в своих имениях. Начались серьезные игры» [817]. Постепенно инфраструктура лаун-тенниса стала неотъемлемой частью для дворянских собраний и зон отдыха. Так, корты построили на самом популярном курорте нашего региона – в Друскениках, они появились при дворянских губернских собраниях. София Ромер дает им подробную характеристику, описывает своих партнеров по играм в Вильно – среди них епископ Эдвард фон Ропп, Юзеф Тышкевич (кстати, корты в Ландварово принадлежали ему), Ян Плятер-Зиберг[818]. В целом, в девяностые годы XIX в. большую роль стали играть развлечения, пришедшие из английских земель (этому способствовал неформальный статус Великобритании как одного из лидеров мирового спорта, а также постепенное политическое сближение с Россией).

Теннисный корт на территории усадьбы был популярен и в глубинке, у менее обеспеченных дворян. Теннис был признаком хорошего вкуса, элитарности. Интересный пример такого увлечения лаун-теннисом в глубинке можно найти в усадьбе «Низголово» (современный Бешенковичский район). Конрад Недзвецкий, владелец усадьбы и практикующий юрист в Санкт-Петербурге, под влиянием популярности лаун-тенниса в столице построил для себя и друзей теннисный корт в усадебном парке. Во время летнего отдыха здесь собирались друзья и родственники Недзвецких, проводя время за игрой[819]. Редкий случай, но в Центральном государственном архиве кинофотофонодокументов Российской Федерации (Санкт-Петербург) сохранились и фотографии этих игр с участием дочери хозяина – Анны. Мемуарная литература сохранила описания и фото кортов в Наровле у Горваттов, у Лопатинских в Леонполе, у Немцевичей в Скоках и др. Показательна негативная оценка этих развлечений представителями старшего поколения: дедушка Янины Жолтовской осуждал спорт как вредное явление и высмеивал своих внуков, игравших в теннис [820].

События революции 1905 г. стали важной вехой в развитии лаун-тенниса в белорусских губерниях. Под влиянием общероссийских процессов происходит становление общественных спортивных организаций, дают результат реформы в сфере образования и армии, где формируется система занятий физической культурой и спортом. Материальные трудности преодолевались по-разному. Первый вариант практиковался в армии, где теннисные корты строили по инициативе офицеров за счет армейских частей. Например, офицеры Брестской крепости накануне Первой мировой войны организовали себе корты для тенниса, при этом члены офицерских семей также имели право посещать корты на территории крепости: «После обеда от пяти до восьми часов многие из инженеров вместе с членами их семейств играли в лаун-теннис на бетонной площадке, устроенной на территории питомника в самой крепости. При этом участвующие в игре по очереди устраивали для всех чай под раскидистыми черешневыми деревьями. Лаун-теннис был единственным видом спорта, который процветал среди инженеров крепости»[821]. Инициатором строительства кортов был полковник Н.В. Короткевич-Ночевной, который перенес эту традицию из Варшавы, с прежнего места службы. Интересная деталь, отмеченная В. Догадиным, это оригинальное покрытие корта – бетон. В это время традиционно преобладали травяные (Несвиж, Ландварово, Гродно) и грунтовые покрытия (теннисные корты такого типа размещались на территории филиала Петербургского кавалерийского училища в Поставах, на курорте в Друскениках).

Вторым направлением развития лаун-тенниса стала система учебных заведений, где по инициативе руководства приобреталось необходимое снаряжение за счет капитала учебного заведения. Так, при ремонте гимназии и детской площадки в 1901 г. Белостокское реальное училище получило от попечителя Виленского учебного округа разрешение на закупку оборудования для лаун-тенниса [822]. Гродненская мужская гимназия пользовалась кортами местного общества любителей физического развития, минские гимназисты играли на кортах в Губернаторском саду.

В это время было открыто первое российское производство необходимого теннисного инвентаря – фабрика братьев Цыганковых. Максим и Михаил Цыганковы прошли сложный путь создания технологии производства; разработка собственных форм и деталей сочеталась с поездками за границу, где они изучали и перенимали опыт лучших европейских производителей. На основании полученных результатов была создана первая российская ракетка «Максим» (только струны закупались в Великобритании)[823]. Ракетки этого типа до 1915 г. благодаря доступной стоимости поступали в гимназии Могилева и Гродно, использовались на кортах в Друскениках, частных усадьбах. Образцы иностранных моделей ракеток, мячи, сетки продавали многие производители: «Завод военно-походного снаряжения и гимнастических аппаратов А. Лаубе» (в основном для структур Военного министерства), чешские сокольские образцы поступали в наши губернии через виленскую «Фабрику гимнастических снарядов И. Виндыша и К» и киевскую фабрику «В. Орт и Кашпар». Каждый из производителей проводил агрессивную рекламную политику, а зона их интересов достигала Пскова и Орла.

Манифест Николая II в октябре 1905 г. привел к появлению в Российской империи множества новых общественных организаций, в том числе спортивных. Это позволило создавать теннисную инфраструктуру за счет городских властей, меценатов или общественных средств во всех белорусских губернских центрах. Минское общество любителей спорта еще в середине 1890-х гг. получило право на открытие велотрека, а вместе с ним в губернаторском саду появился теннисный корт. Гродненский яхт-клуб при регистрации отметил среди уставных целей обучение желающих игре в лаун-теннис. В Вильно доступные для горожан теннисные корты располагались, как и в Минске – в городском (Бернардинском) саду. О могилёвской молодежи позаботилось городское общество физического развития: «Благотворительный комитет, заботившийся о физическом развитии могилевской учащейся молодежи, устроил на пустом участке нечто вроде спортивного клуба. Были даже теннисные площадки с возможностью брать «ракеты» на прокат». Интересно, что участие женщин в спортивных играх даже в 1910 г. для местных могилёвских обывателей еще было непривычным: «С.А. Плетнев преподавал русскую словесность. Сразу вызвал к себе расположение тем, что стал появляться на спортивном «Плацу». Мог и хорошо в теннис сыграть. Вскоре он женился, и его молодая жена тоже могла сыграть в теннис. Это почему-то вызвало уже восторг»[824].

В таких условиях лаун-теннис и крокет становятся более доступны городскому обывателю, становятся частью их повседневности. Интересно наблюдение М. Осоргина в 1904–1905 гг. из окон губернаторского дома: «Помню, как я неоднократно наблюдал, как чиновники особых поручений выпрыгивали через окно в сад, чтобы принять участие в партии тенниса»[825].

Прокат инвентаря и аренда площадок, возможность наблюдать за состязаниями в городских условиях приводят к достаточно быстрому росту спроса. Отчеты спортивных обществ в белорусских городах позволяют оценить динамику. Например, доходы от аренды теннисного корта и проката ракеток с мячами за 1908–1910 гг. у Гродненского общества содействия физическому развитию ощутимо выросли. Если летний сезон 1908 г. принёс лишь 52 руб. прибыли, то аналогичный период 1910 г. – уже более 100 руб. Это позволило выделять больше средств на закупку нового оборудования – отчисления по этой статье расходов выросли с 20 до 60 руб. за летний сезон[826]. При этом преемственность «крокет и теннис» просматривается и здесь – прибыль от крокетной площадки в Гродно за лето 1910 г. составила менее 10 руб. Цены по губернии отличались немного – в Друскениках час игры в лаун-теннис на грунтовом корте стоил: 50 коп. без предоставления ракеток и мячей, 65 коп. с ракетками и мячами. Удовольствие игры в крокет на курорте в 1908 г. оценивалось в 10 копеек за час. Необходимо учесть, что в Гродно и окрестностях были и другие площадки, от ведомственных (военные) до сословных (площадки для крокета и лаун-тенниса в яхт-клубе)[827].

Признаком интереса к лаун-теннису и одновременно отражением постепенного расширения его границ стало издание с 1912 г. в Российской империи ежемесячного журнала «Лаун-теннис» под редакцией А. Макферсона. Публиковались постановления, отчеты и циркуляры Всероссийского союза лаун-теннисных клубов, информация о деятельности объединений теннисистов по всей стране, отчеты о соревнованиях, зарубежная хроника, специальные профессиональные статьи о теннисе, тематические фельетоны и стихи, календарь для теннисистов, карикатуры и прочие материалы. Проблемы развития тенниса в 1910–1914 гг. подробно рассматривали популярные общественно-спортивные издания, в первую очередь журнал «Русский спорт». Отражением масштаба популярности тенниса в Российской империи стало уникальное издание «Ежегодник Всероссийского союза лаун-теннисных клубов» (выходившее с 1909 г.): на его страницах более полусотни клубов России, классификация игроков, правила игры и инструкции по оборудованию площадок, календарь, обзор состязаний в стране и мире[828]. Ежегодник рассказывает о десятках клубов, но, к сожалению, по объективным причинам создать профильный лаун-теннисный клуб в белорусских губерниях не сумели.

Обеспеченность информационно-справочными материалами по лаун-теннису в Российской Империи была также достаточно высока, самыми популярными стали: «Большой теннис. Игра в мяч, развивающая ловкость, силу и ловкость глаза» (М. Волков, 1890), «Английские подвижные игры. Пособие для педагогов и молодежи» (Е. Дементьев, 1891), «Игра лаун-теннис. Руководство и правила игры» (П. Гросс, 1905), «Теннис. История его развития, техника и тактика игры» (П. Патрон, 1914) и другие. Г.А. Дюпперон в своей библиографической работе приводит почти сотню изданий, посвященных игре в лаун-теннис. Причем перечень мест издания – не только Москва или Санкт-Петербург, но охватывает и Львов, Одессу, Киев, Нижний Новгород, Ригу и даже Могилев. Могилевские любители спорта в 1911 г. издали «Правила игры в лаун-теннис» [829]. Бесплатные иллюстрированные каталоги с игровыми принадлежностями позволяли удовлетворить спрос всех категорий желающих. Лаун-теннис стал частью олимпийского движения, что также сказалось на спросе среди горожан, молодежь (особенно обучавшаяся в столицах) находила себе новых кумиров, в том числе и чемпиона Российской империи графа М. Сумарокова-Эльстона.

Наравне с крокетом и лаун-теннисом на рубеже XIX–XX вв. к элитарным видам досуга относилось увлечение яхтами. Первым представителем местного дворянства, всерьёз увлекавшимся яхтами, можно считать Бенедикта Генриха Тышкевича. В середине 1870-х гг. французский инженер-кораблестроитель Жан Огюст Норман построил в Гавре для графа Тышекевича личную яхту «Жемайтия» (42 м. в длину), на которой Бенедикт с супругой Кларой Елизаветой Банкрофт планировал осуществить кругосветное путешествие. Однако из-за русско-турецкого политического кризиса 1877–1881 гг. они сумели достичь лишь Алжира и Гибралтара. Граф содержал личную пристань на о. Мадейра, о которой С. Шольц-Рогозинский писал: «Тышкевич живо интересуется всем, что связано с путешествиями и морем, и поэтому превратил красивый павильон на береговой скале парка в маленькую морскую обсерваторию. Ее узнаешь уже издалека по высокой мачте с развевающимся на ней флагом морского яхт-клуба. На этой маленькой морской станции есть все необходимое. Еще недавно перед нею покачивалась на волнах в порту прекрасная яхта графа, похожая скорее на образцовый военный корабль, чем на частную яхту»[830].

В результате роста количества интересующихся яхт-спортом и его популярностью в приморских городах Российской империи представители элиты начинают формировать профильные спортивные объединения. Витебск в первой половине 1890-х гг. являлся одним из лидеров среди белорусских городов по развитию спорта и физической культуры (сравниться с ним могли лишь Минск и Двинск): велосипед, коньки, лыжи, шахматы, атлетика были востребованы в городе. Широкое движение по регистрации яхт-клубов в городах на побережье Балтийского моря в это время достигло и Витебска. Уже 30 апреля 1895 г. товарищем министра внутренних дел Н.И. Шебеко был подписан Устав Витебского речного яхт-клуба. Цель организации совпадала со схожими уставами Эстляндского, Рижского и других клубов, с учетом речного профиля: «цель – дать своим членам возможность упражняться в плавании на всякого рода речных судах, гребных и парусных… на реке Западная Двина»[831].

Наравне с этим, перед членами яхт-клуба была поставлена задача развивать в обществе гимнастические упражнения, катание на коньках и велосипедах, фехтование, стрельбу. В примечании было указано, что в случае появления в губернии отдела Общества спасения на водах, яхт-клуб берёт на себя обязанность выделять часть средств на его содержание и представлять свою инфраструктуру и корабли. Единовременный взнос для действительных членов составлял 20 руб. единовременно и 15 руб. ежегодно [832]. Структура управления Витебского речного яхт-клуба была типовой: комитет из командора, вице-командора и 8 членов (избираемых на 2 года). В целом Устав носил традиционный консервативный характер (как и большинство аналогов в 1890-х гг.), он детально прописывал условия членства, специфику даже карточных колод для игр, правила поведения гостей. Репутация яхт-клубов в обществе была противоречивой, у старшего поколения они считались (во многом обоснованно) местом разврата, азартных игр и алкоголя. Один из младших представителей дома Романовых записал в своих воспоминаниях в начале XX в.: «Я был страшно рад вступить в яхт-клуб, но не смел сказать о том, что я сделал это, ни отцу, ни дяденьке, потому что оба они были противниками клубов, а на яхт-клуб смотрели как на рассадник сплетен и интриг, что, конечно, было правдой»[833]. С середины XIX в. яхты приравнивались к военным судам и наделялись правом несения в плавании Андреевского флага, что приводило к необходимости подчинятся Таможенному и Морскому уставам Российской империи, регулировавшим правила движения на воде, действия членов экипажа во время плавания, и определяло символику яхт-клубов.

По своей организации Витебский речной яхт-клуб в момент создания был ближе к классическим дворянским благородным собраниям, хотя сословных ограничений в Уставе нет. Такой узкий взгляд на яхт-клуб, как на развлечение иностранцев и состоятельных жителей крупных городов, в 1904 г. дает и словарь Брокгауза и Ефрона в соответствующем разделе[834]. В отличие от более поздних (после 1906 г.) типовых уставов в Мозыре, Гродно – в витебском Уставе есть интересный параграф 33 о бесплатном посещении клуба членами других яхт-клубов и гребных обществ, а также морским офицерам [835]. Важным элементом Витебского речного яхт-клуба была символика. С 1910 г. всем вновь учрежденным речным яхт-клубам присваивался флаг по образцу Санкт-Петербургского речного яхт-клуба, но с гербом тех городов или губерний, где они располагались. Для Витебска был утвержден белый кормовой флаг с синим прямым крестом и гербом Витебской губернии, были прописаны стеньговый флаг, брейд-вымпелы, флаги почетных членов и гоночной комиссии. Для каждого члена клуба был изготовлен специальный знак – металлический золоченый брелок на часовой цепочке (что вновь декларировало статус членов общества).

Обычно яхт-клуб занимал большую территорию, так как помимо здания кают-компании (собрания клуба) требовалось место для стоянки судов, сараи для шлюпок и яхт; некоторые яхт-клубы содержали собственные мастерские для постройки или ремонта судов. Например, Санкт-Петербургский речной яхт-клуб занимал одну из самых больших площадей – более 500 метров набережной реки[836]. Здание самого Витебского яхт-клуба, благодаря своему расположению на берегу у подножия Успенского собора, изображено на значительном количестве фотографий города на рубеже XIX–XX вв. В это время архитектурное решение зданий яхт-клубов выполнялось в направлении эклектики, таким образом совмещалась стилизация объекта, связанная с корабельной тематикой, и стилевая направленность архитектуры, свойственная времени создания объекта. Помещение яхт-клуба представляло собой двухэтажное здание с открытой террасой на каждом этаже и техническим полуподвальным уровнем. Частью клубной жизни была библиотека, ее деятельность регламентировалась отдельными правилами. Если у посетителя оставалось свободное время, он мог ознакомиться со свежими выпусками газет, спортивной прессой. В московских клубах даже существовал абонемент, по которому действительный член клуба мог взять книгу на дом[837]. Однако об остальной инфраструктуре источники дают скудную информацию – на фото видна лишь организованная стоянка для яхт и лестницы на холм.

На рубеже XIX–XX вв. Витебский речной яхт-клуб стал одним из ключевых общественных заведений города. Т. Воронин в своей работе по общественным инициативам жителей Витебска затрагивала светскую часть жизни яхт-клуба: «Несколько раз в месяц в клубе и собрании организовывались семейные и танцевальные вечера, маскарады, а также благотворительные балы. Один раз в месяц обязательно устраивались детские вечера. Мероприятия обычно начинались в 9-10 часов вечера, а заканчивались не ранее 4–5 часов утра. Организовывались игры в кегли, бильярд, в карты <…> в три часа ночи начинался ужин. Проходил он в отдельном от танцевального зала помещении и принимали в нем участие те, кто заранее внес определенную сумму денег, так называемый, «ужин по подписке» [838]. В помещениях витебского яхт-клуба проходили самые популярные театральные и концертные выступления: 24 февраля 1898 г. – концерт певицы А. Фострём (финская певица, солистка Большого театра, сопрано); 1 марта 1898 г. – концерт скрипача Ф. Ондржичека (с 1912 г. – директор Новой Венской консерватории); 5 марта 1898 г. – концерт артистки Н. Салиной (солистка Большого театра, сопрано). Есть версия, что именно в помещении речного яхт-клуба прошел первый кинопоказ в Витебске.

Однако спортивная составляющая клуба также была заметна. Кассу клуба пополняли доходы от проката оборудования и проведения соревнований. Например, комитет яхт-клуба в июле 1900 г. организовал народные гонки с призами: «лиц из публики, желающих принять участие в гонках на собственных лодках, просят записываться в Яхт-клуб, где с 7 до 9 часов вечера ежедневно можно получать подробные указания об условиях и времени состязания»[839]. В гонках были представлены разные категории: четырехвесельные с рулем; двухвесельные, управляемые веслом; челны с двумя гребцами. В день гонок, 20 июля, для публики к 16.00 был открыт вход на нижнюю и крокетную площадки яхт-клуба с платою по 20 коп. с каждого лица (старт состязаний был запланирован на 17.00). Вероятно, опыт «народных» гонок пришёл в Витебск из Эстляндского яхт-клуба, где до запрета в 1908 г. они были популярной традицией. Особенностью речных клубов было отсутствие интереса профильных министерств к таким небольшим губернским организациям: например, яхт-клубы на побережье Балтийского моря получали на рубеже XIX–XX вв. финансовые субсидии от Морского министерства[840]. Анализ речных яхт-клубов Воронеже, Самаре, Пензе, Казани и других провинциальных городах таких фактов не выявил[841].

Финансовый аспект в деятельности яхт-клуба занимал не последнее место. Чтобы гонки приносили прибыль, требовалось обеспечить удобства для зрителей (как вариант столичные журналисты предлагали пускать в сопровождение пароход со зрителями или проводить «фигурные» заезды на небольшом участке реки). Очевидно, что на рубеже XIX–XX вв. заниматься парусным спортом мог лишь обеспеченный человек. По оценкам журнала «Яхта» в 1906 г. средняя гоночная яхта стоила 2–3 тыс. руб. Единственным выходом для менее состоятельных было коллективное приобретение яхты.

История Витебского речного яхт-клуба завершается в годы Первой российской революции, к сожалению документы о ликвидации в архиве не обнаружены. По аналогии с другими речными яхт-клубами Российской империи истоки проблем можно увидеть в расширении сферы досуга и разнообразном предложении для горожан: новые театры и кинотеатры, автомобиль и самолет, новые общества по отдельным видам спорта и искусства. В ответ на запрос из канцелярии губернатора витебский полицмейстер в мае 1911 г. написал: «деятельность Витебского речного яхт-клуба ликвидирована лет 5–6 назад, точно год установить не представилось возможным, за неимением членов клуба, все имущество и здание Яхт-клуба в 1909 году продано Губернским правлением с торгов за неплатеж недоимки государственного налога и земского сбора»[842].

Интересным моментом в истории яхтинга в Витебской губернии стала ученическая экскурсия полоцких кадет по маршруту Полоцк – Рига с 8 по 29 июня 1901 г. По инициативе одного из педагогов Полоцкого кадетского корпуса – Алексея Полторацкого, был организован водный поход на ялах по пути «из варяг в греки». Примечательно, что вся подготовка и реализация задуманного легла на плечи кадетов 5–7 классов, которые самостоятельно сделали два парусных судна по книге Диксона Кэмпа «Yacht and boat sailing»: «Рогнеда» и «Константин». Капитан А. Полторацкий, ранее служивший в Санкт-Петербурге и хорошо знакомый с повседневной спецификой яхт-клубов, записал свои суда в Витебский яхт-клуб весной 1901 г. Это давало ему право нести в пути флаг яхт-клуба и пользоваться всеми гостевыми привилегиями в Рижском яхт-клубе. Более того, по его просьбе, командор Витебского речного яхт-клуба написал об экспедиции кадетов своим рижским коллегам[843]. В Риге яхту с кадетами гостеприимно встретили и в гребном клубе, в Рижском и Лифляндском яхт-клубах, полочане получили опыт выхода в Балтийское море на разных типах яхт, посетили тренировки гребцов[844]. Впоследствии кадет А. Карпитский в 1902 г. поступил в Морской кадетский корпус, стал призером в гребных гонках, кадет С. Киверов поступил в Морское инженерное училище. Выбор полочанами названия яхты «Рогнеда» логически связан с историей города, но возможно они знали об истории яхты «Рогнеда», которая 22 августа 1853 г. отправилась из Кронштадта в кругосветное плавание под руководством князя А. Лобанова-Ростовского и добралась до Рио-де-Жанейро.

Начало 1910-х гг. – новый спортивный бум в Российской империи, в том числе и в создании яхт-клубов. Прилегающие к нашим губерниям территории на северо-западе могли похвастать великолепным набором яхт-клубов: к 1913 г. в Императорском Рижском яхт-клубе состояли 353 члена (и 65 судов), в Императорском Эстляндском – 311 (и 60), в Либавском яхт-клубе «Норд» – 115 (и 31), Ревельском яхт-клубе – 145 (и 22) соответственно[845]. Открываются в том числе и речные яхт-клубы: Самара (1913), Казань (1913), Пермь (1914) и др. Меняется позиция государства, представители власти высказываются за необходимость обратить внимание на физической развитие молодежи, в том числе на водные виды: «Яхтенный спорт – одно из лучших средств воспитания моряков флота. Все усилия должны быть приложены к тому, чтобы содействовать развитию яхтенного флота»[846].

Активно популяризировала спорт, в том числе яхты и греблю, общероссийская пресса («Яхта и велосипед», «Спорт», «Яхта» и др.). Журнал «Спорт и игры» в 1912 г. приводил пример: «В Англии гребная гонка Кембридж – Оксфорд стала национальным праздником. К ней готовятся тысячи гребцов и, разумеется, ни о какой корысти здесь нет и помину»[847]. Определенный информационный повод к обсуждению яхт и их объединений дали результаты Олимпийских игр в Стокгольме, где яхта «Галлия II» завоевала бронзовую медаль в классе «10 метров»[848]. Дискуссии в прессе о необходимости демократизации парусного спорта также меняли позицию членов яхт-клубов при формировании уставных задач – взаимодействие с остальной частью общества отражается в программных документах. Прогулки на лодках и яхтах постепенно становятся популярным вариантом для развлечения и проведения экскурсий в белорусских городах. Летние курсы 1913 г. для учителей гимнастики в Виленском учебном округе включали в программу и загородную экскурсию, которую провел Д.И. Довгялло. На озере возле руин Трокского замка на базе усадьбы Ю. Тышкевича были организованы состязания в гребле, гонки на лодках, фигурные заезды для почти 50 слушателей курсов[849].

Не удивительно, что летом 1911 г. на страницах «Гомельской копейки» была озвучена идея создания в городе на Соже своего яхт-клуба. Автор заметки «О речном яхт-клубе» резонно отмечал, что «теперь, когда все увлекаются всякого рода спортом, необходимо подумать об учреждении яхт-клуба» [850]. Отдельно подчеркивалось, яхты и лодки на реке есть, да и преимущества судоходного Сожа также не стоило игнорировать. В качестве удобного варианта был предложен Мельников луг. Востребованность такой формы организации досуга в Гомеле была очевидна. Например, в этом же июле 1911 г. журналисты описывают лодочные гонки в двух классах: «с рулевым» и «без рулевого» на дистанции от городской пристани до упомянутого Мельникова луга[851]. Особенностью Гомеля было отсутствие в городе и отделения Общества спасения на водах, при этом в контексте решения проблемы рассматривалась и возможность часть вопросов с безопасностью на воде возложить на потенциальный яхт-клуб[852]. Гомельский историк О. Ященко подчеркивает рост популярности отдыха на природе среди гомельчан в 1910-х гг.: «Река Сож имела огромное значение для интенсификации городского развития, наряду с этим важным было и ее воздействие на культурный аспект в образе жизни гомельчан. Пароходные катания и катания на лодках занимали в этом ряду одно из первых мест. Очень посещаемыми при катаниях на реке были Кленки, Ченки»[853]. Однако, даже с таким интересом горожан и освещением в местной прессе, вопрос о создании яхт-клуба остался открытым до революции 1917 г. Одной из причин стало массовое увлечение футболом и соответственно формирование клубов игрового профиля.

В отличие от своих гомельских коллег, горожане Мозыря смогли юридически оформить создание яхт-клуба в городе. На протяжении нескольких лет шло обсуждение проекта, даже во время тожественного вечера в мозырской мужской гимназии, посвященного 100-летию войны 1812 г., звучали планы по открытию яхт-клуба [854]. Устав был рассмотрен на заседании Минского по делам об обществах присутствия 13 июня 1913 г., а яхт-клуб был внесен в реестр обществ и союзов Минской губернии уже через несколько дней. Озвученные цели звучали достаточно широко и не ограничивались сугубо яхтами: «доставить своим членам возможность заниматься всеми видами речного спорта как в летнее, так и в зимнее время; знакомиться с приемами полезных гимнастических упражнений, изучать плавание и пользоваться удобными местами для купания»[855]. Через несколько месяцев Отдел торгового мореплавания Министерства торговли и промышленности утвердил описание формы одежды Мозырского яхт-клуба, устанавливаемой для почетных и действительных членов, должностных лиц и матросов (белый китель и брюки для летней навигации и темно-синие цвета для зимнего сезона).

Архивные материалы детализируют интересы организаторов: содействие физическому развитию, организация полезных развлечений и воспитание любви к речному спорту среди учащихся местных учебных заведений, а также возможность удобного общения членов клуба и их семей. Для достижения намеченных целей яхт-клуб приобрел несколько и планировал построить в собственных мастерских несколько суден, закупались принадлежности летнего и зимнего спорта и гимнастические приборы, устраивался популярный в белорусских городах зимний каток. Яхт-клуб снимал помещение, организовал библиотеку, буфет, несколько танцевальных вечеров, лекции и игры[856]. Как и в других уставах ограничивался приём в члены яхт-клуба воспитанников учебных заведений. Но в Уставе Мозырского яхт-клуба было интересное дополнение: по соглашению с учебными заведениями и за отдельную плату члены яхт-клуба брали на себя обязанность обучать плаванию с инструктором, управление судами на веслах и под парусом, бег на коньках и лыжах. В данном случае прослеживается влияние Одесского Екатерининского яхт-клуба, тесно связанного с Мозырем по линии руководства и покровителей. На юге Российской империи созданная в 1909 г. Особая морская спортивная комиссия при Одесском учебном округе заключила соглашение с Екатерининским яхт-клубом на обучение школьников и гимназистов парусному спорту. Это эксперимент стал единственным успешным примером взаимодействия яхт-клубов и учреждений системы образования на уровне учебных округов [857].

Для повышения своего статуса Правление Мозырского яхт-клуба во главе с командором А.А. Перреном воспользовалось популярным в начале XX в. механизмом – обратилось с просьбой о покровительстве к Великому князю Александру Михайловичу (известный специалист по яхт-клубам, к этому моменту был покровителем и Екатерининского яхт-клуба в Одессе). Официальное покровительство одного из членов императорской фамилии для спортивной общественной организации было редким явлением и давало серьезные репутационные преимущества. Его Императорское высочество рескриптом от 18 сентября за № 2041 уведомил командора, что он согласен. В свою очередь Николай II одобрил принятие под покровительство Александром Михайловичем Мозырского яхт-клуба 12 августа 1914 г. Это давало еще больше вариантов для расширения деятельности и привлечения дополнительных средств правлению яхт-клуба, однако события Первой мировой войны прервали развитие этого общества, уже в конце сентября 1914 г. поступило распоряжение об исключении из членов клуба всех австрийских и германских подданных[858].

Третий яхт-клуб на территории белорусских губерний возник на берегах Немана. Несмотря на наличие в городе Гродно крупной реки и достаточно длительный опыт существования различных физкультурных и спортивных общество, яхт-клуб до 1914 г. в городе не сформировался. Лишь 12 апреля 1914 г. в гродненское губернское по делам об обществах и союзах присутствие было подано заявление присяжного поверенного Е. Андрича и товарищей прокурора Б. Голубкова и Н. Беккера. Заявители просили утвердить Устав яхт-клуба, который приложили к заявлению. Цель новой организации была, как и у коллег в Мозыре или Витебске, состояла из двух частей. На первый план были вынесены профильные цели: «развитие в г. Гродно и его окрестностях на протяжении реки Неман в пределах Гродненской губернии всех видов водного транспорта, распространение правильно построенных и оборудованных судов и содействие уменьшению числа несчастных случаев на воде, происходящих от незнакомства любителей с условиями правильного плавания на судах»[859]. Второй блок включал общее физическое развитие, содействие изучению плавания и занятия всеми видами спорта и спортивными играми (как, например, легкая атлетика, гимнастика разного рода, стрельба в цель, фехтование, крокет, лаун-теннис и т. д.); а также устройство бесед, лекций и выставок, которые касаются спорта вообще и дела спасения на водах в частности.

Источники финансирования были типовые: членские взносы (5 руб. единовременно и 15 руб. ежегодно с каждого действительного члена, почетные члена клуба были освобождены от уплаты), доходы от концертов и развлекательных программ, прибыль от проката спортивного оборудования и яхт. Для сравнения, прибыль от последней статьи доходов в 1910 г. у Гродненского общества содействия физическому развитию составила более 700 руб. за сезон[860]. Отдельно в Уставе была прописана статья доходов от продажи спиртных напитков. Время работы яхт-клуба было ограничено, с 10 часов утра до 2 часов ночи, но при оплате дополнительно 2,5 руб. – можно было задержаться до 5 утра.

Просматривается интересная тенденция по Гродненской губернии, когда традиционное Дворянское или Благородное собрание не удовлетворяло запросы общества, и более привилегированная мужская часть города искала альтернативу. В начале XX в. в Бресте возникает общество «Досуг», в Белостоке – «Отдых», при этом в уставе последнего указано: «Кружок имеет своей задачей объединение лиц, служащих в государственных и общественных учреждениях города Белостока и уезда с целью предоставления им разумного отдыха, общедоступных и полезных развлечений, а также средств к дальнейшему умственному, нравственному и физическому развитию»[861]. Азартные игры и алкоголь были обязательным элементом этих обществ.

В члены Гродненского яхт-клуба принимали мужчин любого сословия и национальности, несовершеннолетние и учащиеся в клуб допущены не были. Женская часть общества имела возможность посетить яхт-клуб по рекомендации одного из членов клуба либо сопровождая одного из членов семьи. Очевидно, размер членского взноса и явно элитарный подход к формированию изначально ограничивали сферу деятельности яхт-клуба. Наиболее активный слой населения, из которого в Западной Европе выходили настоящие спортсмены, в Российской империи не имел доступа к серьезным занятиям парусным спортом. Осознание ошибочности такого подхода медленно формировалось в университетских городах. Лишь в 1910 г. был зарегистрирован (не с первой попытки) Устав Петроградского студенческого яхт-клуба. Согласно этому уставу членами клуба могли быть исключительно студенты высших учебных заведений и их преподаватели. Членский взнос составлял 6 руб. в год, а вступительный – 10. Гродненское губернское по делам об обществах и союзах присутствие утвердило 9 июля 1914 г.

Редакция Гродненских губернских ведомостей в № 12 от 24 февраля 1915 г. напечатала объявление о внесении в реестр обществ и союзов «Гродненского речного Яхт-Клуба». Однако активному развитию яхт-клуба помешали события Первой мировой войны.

Крокет, лаун-теннис и яхт-клубы стали первыми видами спорта, появившихся в нашем регионе в конце XIX в. В первые годы своего существования они оставались аристократическим времяпрепровождением, но в последнее дореволюционное десятилетие стали набирать популярность среди зажиточного городского населения и молодежи. К 1914 г. яхтинг, крокет и большой теннис стали частью повседневной культуры городского среднего класса. Этому способствовали различные факторы, в том числе, изменение позиции государства в отношении физической культуры, реформы в структурах вооруженных сил и системе образования, появление спортивных общественных организаций, формирование курортной структуры Российской империи, рост общественного сознания и популяризация физической культуры и спорта через прессу и Олимпийские игры.

Капиталистическая модернизация: белорусские земли в экономическом организме империи

Капиталистическая модернизация городов Беларуси в XIX – начале XX в.

Л.Н. Семёнова

Со времени своего возникновения города являлись центрами инноваций, преобразований, в отличие от деревни – хранительницы традиций. Именно города, бывшие властно-административными, религиозными, культурными, торговыми и ремесленными центрами, становились двигателями капиталистической модернизации, превращаясь в торговые, финансовые и промышленные центры. В XIX в. в эпоху промышленной революции капитал функционировал не только в сфере обращения, но пришел и в производство. В городах вырастали громады банков, торговых центров и промышленных зданий – заводов и фабрик, наполненных машинами и новыми для себя массами людей – пролетариатом. Не будет преувеличением сказать, что мировая капиталистическая экономика в большей степени была порождением именно городов, особенно мировых столиц и мировых городов.

Мировая капиталистическая система всегда иерархична и ранжируется на центр, полупериферию и периферию, что было обосновано в трудах французского историка Ф. Броделя и школы миросистемного анализа И. Валлерстайна. Центром системы была Западная Европа, Запад, в котором в соответствии со сменой циклов капиталистического накопления менялись лидеры. Первоначально центрами капиталистического развития были пояса европейских городов: ганзейские, итальянские, затем роль центра уверенно переходит к нациям-государствам: Испании, Португалии, Нидерландам, пока, наконец, в борьбе с Францией в XIX в. на пьедестал лидера не восходит Англия. Западную Европу, где на протяжении эпохи нового времени находился центр мировой капиталистической системы, Ф. Бродель не случайно назвал «сердцем Европы», пояснив, что это западная оконечность континента, «по эту сторону воображаемой линии Гамбург – Венеция». «Эта привилегированная Европа слишком была открыта эксплуатации со стороны городов, буржуазии, богачей и предприимчивых сеньоров»[862]. Но почему именно она? Среди загадок капиталистического устройства, функционирования мировой капиталистической системы загадка оформления центра и лидеров продолжает оставаться одной из самых трудноразрешимых. Не вдаваясь в дискуссии, почему именно Западная Европа стала центром мировой капиталистической системы, отметим, что именно центр на своем примере продемонстрировал наличие факторов, необходимых для капиталистической модернизации.

Важнейшим фактором стал город, город с его «волнующимся человеческим морем», который всегда влияет и задает ритмы развития. Как заметил О. Шпенглер, даже малые города, в конечном счете, «побеждали» прилегающую сельскую округу и наполняли ее «городским сознанием»[863]. Однако для такого влияния необходимы минимум три условия. Первое, это численность городского населения, чем оно больше, тем влиятельнее город. Возможности для радикального изменения образа жизни в отдельном городе наступают тогда, когда численность его населения достигает 20–25 тыс. человек. По меркам начала XX в. это средние города. Малые города, города-сёла могут так и не выйти из аграрного образа жизни. Второе условие: городов должно быть много. Только при наличии определённого процента городского населения в стране возможны стартовые условия для модернизации. 10 % признаются «первичным уровнем эффективности». Англия имела 10 % городского населения в 1500 г., английские колонии в Северной Америке имели такой уровень урбанизации в 1700 г. В Голландии – «стране городов» – в 1515 г. был достигнут уже 50 %-й уровень городского населения[864]. Чем выше процент, тем создается более результативное для капиталистической модернизации «городское напряжение».

Но большую роль играет еще и третье условие. Важно, чтобы города располагались близко друг к другу. Тогда расстояния не затрудняют общение и не требуют развитой транспортной инфраструктуры. Именно в Западной Европе сложилась совокупность всех трех условий, а за ее пределами – нет. Даже в Центральной и Восточной Европе, восточнее воображаемой броделевской линии Гамбург – Венеция, совокупности перечисленных факторов не было, не говоря уже о территориях Азии, Африки… Как заметил О. Шпенглер: «Всё остальное – это провинциальная экономика, которая совершается в узком кругу и даже не осознает в полной мере своего зависимого характера» [865].

В этой зоне за пределами центра мировой капиталистической системы, а значит на её периферии, в перспективе или реальности в экономической зависимости, что определялось лишь историческими обстоятельствами и временем, оказались белорусские земли.

В конце XVIII в. после трех разделов Речи Посполитой белорусские земли, на которых проживало около 3 млн. человек, вошли в состав Российской империи. С включением белорусских земель империя приобрела в целом небольшое городское хозяйство, которое она попыталась упорядочить по своим меркам, по образцу российских городов. На города было распространено действие «Грамоты на права и выгоды городам Российской империи» от 21 апреля 1785 г., известной как «Жалованная грамота городам». Грамота фиксировала принципы организации городского управления в виде городского головы, городского собрания, общей городской думы и шестигласной думы от шести разрядов городского общества: владельцев городской недвижимости, гильдейского купечества, цеховых ремесленников, городских и иностранных гостей, именитых граждан и посадских. Купцы, проживавшие на белорусских землях, при вхождении в гильдии, получали право свободной торговли на всей территории Российской империи. Идея подобного городского управления вполне соответствовала духу Магдебургского права, предоставлявшегося белорусским городам князьями Великого княжества Литовского и королями Речи Посполитой, которое, конечно же, нуждалось в корректировке и развитии. «Жалованная грамота городам» и становилась таким развитием, не неся в себе радикальных перемен. Переход к ней в ряде белорусских городов осуществлялся медленно, с течением времени. В таких городах продолжали действовать городовые магистраты, учрежденные со времен получения городом Магдебургского права. Магистраты состояли из двух коллегий: лавы – суда по уголовным делам и рады, ведавшей гражданским судом, полицией, надзором за торговлей, отбыванием рекрутской повинности, контролем за ремесленными цехами, сбором налогов и т. д. Также магистраты включали в себя избираемых должностных лиц: 2-х бургомистров, 4-х ратманов, 2-х человек, избираемых в сословные суды, кагальных (ведавших делами еврейской общины) и старост. Все эти должностные лица избирались городским купечеством и мещанством. В судопроизводстве вплоть до 1830-1840-х гг. применялось законодательство России и Статут Великого княжества Литовского. В соответствии и с Магдебургским правом, и с «Жалованной грамотой городам» городское управление по сути находилось в руках зажиточных горожан, владевших движимой и недвижимой собственностью, а не сословными титулами. Согласно «Жалованной грамоте городам» дворянство допускалось в городское общество, если оно владело городской недвижимостью[866]. Таким образом город развивал у себя капиталистические отношения.

В соответствии с «Жалованной грамотой городам» запрещался частновладельческий статус городов, т. е. «держание» их феодалами. Мещанство городов признавалось особым сословием, юрисдикция над ним феодалов отменялась, оно не могло быть приравнено к крестьянам, поэтому, например, не должно было отбывать барщину. Частновладельческие города были широко распространены в Беларуси. По подсчетам историков, в общей сложности в XVI–XVIII вв. более 40 % белорусских городов являлись частновладельческими[867]. Ряд городов были секвестрированы у владельцев. Например, за участие в восстании 1830–1831 гг. город Старый Быхов был конфискован у князей Сапег. Некоторые частновладельческие города выкупались государством. Этот процесс продолжался еще в 1840-1850-е гг. Например, в 1843 г. были выкуплены Ошмяны, в 1846 г. – Слуцк, в 1850-е гг. – Друя, Сенно, Докшицы, Несвиж [868].

Административно-территориальное деление Российской империи, которое было распространено на белорусские земли, предполагало ранжирование городов. После долгой административной чехарды, продолжавшейся более 30 лет с 1772 по 1802 г., во время которой административные единицы неоднократно перекраивались, в соответствии с административной реформой 1802 г. белорусские земли в основном в пределах территории современной Республики Беларусь, были включены в пять губерний: Виленскую, Гродненскую, Минскую, Витебскую и Могилевскую. Губернии делились на уезды по 20–30 тыс. населения в каждом. Города были поделены на следующие ранги: столица, губернский, уездный и безуездный или заштатный город (т. е. не имевший своего уезда или округи). Таким образом, пять белорусских городов, давших названия губерниям, приобрели статус губернских городов, в границах современной Республики Беларусь без Вильно – четыре. В целом по реформе 1802 г. в границах современной Беларуси общее число городов составило 42: из них 4 губернских, 36 уездных, 2 заштатных города. На протяжении XIX – начала XX в. количество городов существенно не менялось. Происходили лишь незначительные реорганизации. В конце 1850-х гг. в Беларуси числилось 42 города: 4 губернских, 32 уездных и 6 заштатных. Накануне Первой мировой войны насчитывалось 45 городов: 4 губернских, 31 уездный и 10 заштатных. Представление о количестве городов и численности населения в них дает таблица № 1.

Таблица 1

Численность городов и городского населения на территории Беларуси[869]

В Виленскую губернию, учитывая современные границы Республики Беларусь, входили 4 уездных города: Вилейка, Дисна, Ошмяны, Лида и 2 заштатных: Друя и Радошковичи. Впоследствии Вилейка и Дисна вошли в Минскую губернию, Лида – в Гродненскую.

Помимо городов и сел в Российской империи еще выделялись неземледельческие или городские административно-промышленные поселения, но не города. Они подразделялись на следующие виды: местечко, посад, отдельно стоящее промышленное заведение, духовное или религиозное поселение, военное поселение. В Беларуси были распространены местечки. В России они определялись как польские торгово-промышленные центры без крепости, заселенные преимущественно евреями [870]. М. Довнар-Запольский подчеркивал, что местечки «вообще ошибочно было бы включать в состав городского населения»[871]. В середине XIX в. в Беларуси насчитывалось 383 местечка. Причем к концу 1830-х гг. только 15,5 % местечек были казенными, остальные принадлежали частным лицам – помещикам[872]. В 1897 г. было уже 464 местечка, в которых проживало 679 тыс. человек, примерно столько, сколько в городах[873]. Местечки занимали важное место в хозяйственной жизни, играя роль соединительного, преимущественно торгового звена между городом и деревней. Еще не город, но уже и не деревня местечко связывало горожан и селян, став при больших расстояниях удобной перевалочной базой для торговых потоков.

В начале XIX в. белорусские города оставались преимущественно доиндустриальными, выполняя роль административных, культурных, торговых и ремесленных центров. Промышленность делала в них первые робкие шаги, проходя мимо отдельных, в некоторых задерживаясь лишь ненадолго, но во многих приходилась ко двору, осваивалась, тянула за собой разнообразную предпринимательскую активность. По данным историка А.М. Лютого, в начале XIX в. промышленные предприятия отсутствовали только в четырех белорусских городах: Браславе, Вилейке, Бабиновичах и Копысе[874]. В остальных было хотя бы несколько ремесленных мастерских.

Общая численность сельских, местечковых и городских ремесленников в конце XVIII в. составляла 25 тыс. человек, к середине XIX в. она выросла до 39 тыс. человек[875]. Однако, рост численности ремесленников в XIX в. – это, как правило, свидетельство недостаточного развития фабрично-заводской промышленности.

В целом показатели экономического развития были крайне низкими. В Российской империи со слабым развитием капитализма экономическое взаимодействие только налаживалось, единый капиталистический рынок делал первые неуверенные шаги. Регионы еще жили самостоятельной хозяйственной жизнью со старыми давно налаженными торговыми связями, которые русские капиталы пока не в силах были переориентировать. Как подчеркивал М.В. Довнар-Запольский: «С присоединением Белоруссии к России в структуре хозяйства не произошло таких существенных изменений, которые могли бы повлиять на общий ход народно-хозяйственной жизни». Он отмечал «общую бледность хозяйственной жизни» белорусских территорий. Притчей во языцех стала их непомерная бедность. Довнар-Запольский, ссылавшийся на русского крепостника, привыкшего видеть бедного крепостного великорусского мужика, писал: «… и этот крепостник стал в изумлении перед бедностью белорусского крестьянина»[876].

В экономическом районировании Российской империи белорусский регион в составе Минской, Витебской, Могилевской и Смоленской губерний характеризовался как земледельческий с преобладанием барщинного помещичьего хозяйства. И это при крайне неблагоприятных почвах и климатических условиях. Несмотря на скудные урожаи, лишавшие крестьян нормального питания, помещики продавали сельскохозяйственную продукцию на европейский рынок. Основными товарными видами являлись рожь, гречиха, овес, ячмень, картофель. Гродненская и Виленская губернии литовского региона, наряду с относившимися к этому региону прибалтийскими губерниями: Ковенской, Эстляндской, Лифляндской и Курляндской составляли один хозяйственный район. Для него было характерно интенсивное земледелие, ориентированное на европейский рынок. Сельскохозяйственная продукция белорусского и литовско-прибалтийского регионов вывозилась через Ригу и Ревель – наиболее значительные после Петербурга балтийские порты. По словам помещика Энгельгарта, описавшего бедность крестьян Подвинья, «когда баржи с хлебом направлялись по Двине к Риге, то сотни голодающих и полунагих крестьян толпились на берегу реки и на пристанях, прося у судовщиков хлеба»[877]. Низкопроизводительное, бедное сельское хозяйство, не обеспечивавшее на достаточном уровне крестьянина Беларуси, дополнялось весьма скромной незначительной промышленностью. Витебскую губернию, например, один из авторов 1830-х гг. относил к «самым малопромышленным странам России»[878].

На протяжении XIX – начала XX в. на белорусских землях получили развитие все три характерные для того времени вида промышленности или организационно-технологических способа производства: ремесло, близкие к нему мелкие капиталистические предприятия; мануфактура; фабрично-заводская промышленность. Развивались они не только в городах. Более того в первой половине XIX в. город отнюдь не лидировал в промышленной сфере, а горожане не являлись распространенными предпринимателями. До отмены крепостного права ряд законов Российской империи разрешил крестьянам заниматься предпринимательской деятельностью. Например, в соответствии с указом 1782 г. крестьянам можно было записываться в купечество, по положению 1804 г. можно было переходить в городские сословия, специальные правила 1812 г. разрешали крестьянам торговлю. Если вышеперечисленные указы касались только государственных крестьян, то в 1818 г. вышел «Указ о распространении права учреждать фабрики и заводы на всех казенных, удельных, помещичьих крестьян и вольных хлебопашцев». Однако в реальной жизни крепостная зависимость существенно сдерживала любую активность крестьян. Пробиться через произвол помещика и получить у него разрешение было крайне тяжело. На белорусских землях крестьянское предпринимательство не получило широкого развития[879].

В первой половине XIX в. самым распространённым и успешным было дворянское предпринимательство по созданию мануфактур и фабрик на территории своих поместий, на которых трудились крепостные крестьяне. После отмены крепостного права шире стало распространяться купеческое, мещанское, крестьянское предпринимательство с применением наёмного труда. Росло число мелких предприятий, мануфактур, заводов и фабрик в городах. Вслед за Россией, повинуясь динамике капитализма, Беларусь превращалась из страны сохи и цепа, водяной мельницы и ручного ткацкого станка в страну плуга и молотилки, паровой мельницы и парового ткацкого станка. В пореформенной империи белорусские губернии стали специализироваться на торговом картофелеводстве, зерноводстве и скотоводстве. Росла лёгкая и пищевая промышленность, металлообработка, строились транспортные системы, прежде всего водные каналы и железные дороги.

Динамика фабрично-заводской промышленности показывает, что в Беларуси на рубеже XIX–XX вв. состоялся промышленный переворот и начался процесс капиталистической индустриализации. В 1900 г. фабрики давали почти половину (46,8 %) всей промышленной продукции. Если учесть мануфактурное производство, то вместе с фабричным оно давало 61 % всей промышленной продукции[880]. Это свидетельствовало о состоявшемся преобладании крупного производства над мелким. По промышленному развитию белорусский регион достиг средних показателей по Российской империи. По словам М.В. Довнар-Запольского, Беларусь в области промышленности «начинала даже равняться со всей остальной Россией»[881]. В 1913 г. белорусские фабрики составляли 11 % всех фабрично-заводских предприятий Российской империи (без горных заводов), а белорусский пролетариат составлял 3,5 % российского[882]. Россия же по ряду промышленных показателей уверенно приближалась к промышленно развитым странам. Так, например, за 1860–1880 гг. выпуск промышленной продукции возрос во всем капиталистическом мире на 86 %, в том числе в Англии – на 56 %, Франции – на 65 %, Германии – на 78 %, США – на 113 %, России – на 113 %[883].

Но это была капля в море. Высокий процент промышленного роста свидетельствовал всего лишь о начале процесса капиталистической индустриализации. Россия превращалась в аграрно-индустриальную страну. И Беларусь была далеко не в первых рядах этого движения. Весьма красноречивыми в этом отношении являются показатели состава населения по занятиям. Так в 1911 г. на 1 тыс. населения в Гродненской губернии 690 человек занимались сельским хозяйством, лесоводством, рыболовством, охотой и только 113 обрабатывающей и горной промышленностью и ремеслами. Среди белорусских губерний Гродненская оказалась самой промышленно развитой. В Витебской губернии 74,7 % занимались сельским хозяйством и 8,2 % были заняты в промышленности. В Минской губернии соответственно 74,8 % и 8,9 %, в Могилевской – 79,5 % и 7,1 %[884]. Вновь обратимся к М.В. Довнар-Запольскому, который отмечал, что «промышленность еще не достигла размеров крупного экономического фактора. Пока ясна только тенденция этого развития». Не было преодолено отставание от остальной России. Как свидетельствовал Довнар-Запольский, если в 1908 г. производительность русской промышленности на одного жителя в среднем составляла 30 руб., то в 3 губерниях Беларуси – только 6 руб. [885]. По мнению П.Г. Чигринова, в «российском промышленно-хозяйственном комплексе конца XIX – начала XX вв. Беларусь была сравнительно отсталым районом»[886]. Беларусь по экономическим показателям оставалась аграрным, а по социальным – крестьянским регионом.

Вопрос о причинах низкого уровня промышленного развития не стал предметом оживленных дискуссий в белорусской историографии. Напротив, он считается вполне решенным. Историки единодушно придерживаются ряда положений. Конечно же, отмечается сдерживающий фактор крепостного права. Только его отмена стимулировала развитие крестьянского, мещанского и купеческого предпринимательства и формирование масштабного рынка наёмного труда. Важной причиной является слабость внутреннего рынка, который не мог поглотить предлагаемую промышленностью товарную массу. Считая экономическое положение крестьянства тяжелым, М.Ф. Болбас подчеркивал, что «оно не обладало высокой покупательной способностью»[887]. В качестве одного из первостепенных признается фактор недостатка капиталов, прежде всего отсутствие значительных капиталов у купцов и мещан. А что же привело к таким особенностям процесса первоначального накопления капитала, которые, по словам А.М. Лютого, отрицательно сказались на развитии промышленности? Среди них Лютый называет господство магнатов в экономической жизни региона, наличие большого числа частновладельческих городов, конкуренцию русских купцов, частые военные действия на территории Беларуси в XVIII – начале XIX в., приводившие к упадку хозяйственной жизни и др.[888]. Общим местом стала ссылка на наличие черты еврейской оседлости, в результате которой еврейское население сосредоточило в своих руках всю мелкую торговлю и промыслы, оттеснив от этих занятий белорусов.

Но по большому счету все эти причины являются лишь следствием глубинных процессов капиталистической модернизации, в результате которых в XVI–XVIII вв. состоялось «европейское экономическое чудо» и западноевропейские страны стали лидерами мировой капиталистической системы. Страны Центральной и Восточной Европы, в том числе Речь Посполитая и Российская империя, оказались на периферии мировой экономики капитализма. Её-то вызовов и не выдержала Речь Посполитая, разделённая более сильными соседями. Беларусь вместе с Россией, очутившись за пределами центра мировой капиталистической системы, попала в волну лишь вторичной модернизации. Поэтому вопрос о слабости их промышленности есть по сути вопрос, почему капиталистическое сердце Европы оказалось не в восточной, а в западной части? Учитывая природно-географические и пространственные особенности западноевропейского и восточноевропейского регионов, логично обратиться к миру городов и городского напряжения, необходимого для развития капиталистического предпринимательства. Белорусские города располагались восточнее европейских поясов городов, мировых городов, вдали от Атлантики и мировых торговых путей. Количество городов, численность городского населения, близость их друг к другу, определявшая плотность городской сети существенно уступали западноевропейским. Такие города не могли обеспечить быстрой и опережающей капиталистической модернизации.

В белорусских губерниях городского населения в сравнении с сельским было крайне немного, в среднем около 12 %. По сути дела, только на рубеже XIX–XX в. были достигнуты упомянутые выше, пресловутые 10 %, создающие достаточный эффект «городского напряжения» для модернизационных изменений. Они-то и стали происходить. В 1911 г. в Витебской губернии городское население составило 18,5 %; в Гродненской – 12,3 %; в Минской – 9,7 %; в Могилевской – 8 %. Это были типичные показатели для Российской империи. По данным статистического ежегодника России за 1911 г. городское население России составляло 13,7 %, сельское – 86,3 %. По Европейской России, к которой относились белорусские губернии, эти показатели составили 13,1 и 86,9 % соответственно, по Привисленским губерниям, к которым относились Польша и Прибалтика – 23,3 и 76,7 %, по Сибири – 12 и 88 %. Из 99 губерний и областей Российской империи только в 14 городское население составляло более 20 %. Это существенно отличало все еще аграрную Россию от ряда промышленно развитых стран Запада. Например, в Англии городское население составляло уже 78 %, в Норвегии – 72 %. В Германии – 56,1 %, в США – 41,5 %, во Франции – 41,2 %[889].

В начале XX в. города было принято делить на четыре основные группы: 1) города-сёла с менее 5 тыс. жителей; 2) малые города (5-20 тыс.); 3) средние (20-100 тыс.); 4) большие (более 100 тыс.). В начале XX в. во всей Российской империи насчитывалось всего 22 больших города, из них только два: Петербург и Москва с более чем миллионным населением. Среднестатистическим считался средний город. Средняя людность города определялась, например, в 1910 г. в количестве 24,9 тыс. жителей[890]. В Беларуси только губернские центры и некоторые города (Полоцк, Брест, Пинск, Бобруйск, Гомель и др.) достигли этих показателей. А ведь именно такая численность 20–25 тыс. человек является основой для модернизации.

Самой серьезной проблемой для городов оставались огромные расстояния между ними. С эпохи средних веков в Западной Европе сеть городов росла и густела. Если в середине XIX в. среднее расстояние между европейскими городами было от 10 до 28 км, то в начале XX в. уже от 8 до 15 км, в Италии и Англии – 10 км. При такой сети любое сельское поселение оказывалось от города в 10–15 км, что составляло день нормального пешего пути. Город был доступен для любого крестьянина, который мог прийти туда и торговать продуктами своего нехитрого труда. Другое дело расстояния на необъятных просторах России. В Европейской России (без Польши и Финляндии) в 1857 г. среднее расстояние между ближайшими городами составило 87 км, в Сибири – 516 км, в 1914 г. соответственно 83 и 495 км. Один из российских статистиков А. Бушей писал по этому поводу: «При такой редкости поселений нетрудно объяснить себе весьма неутешительный факт русского экономического быта – дурное состояние путей и в особенности второстепенных проселочных дорог, дороговизну сообщений и вследствие этого несовершенство сельского хозяйства и промыслов вообще. Большие расстояния затрудняют поддержку путей сообщения, даже там, где они устроены, заставляют мужика пренебрегать лучшим сбытом своих произведений на рынках, которые от него слишком далеко. Таким образом, главное условие для экономического успеха – быстрота сообщений и обмена – в России пока находит коренное препятствие в рассеянности ее населения»[891].

Собственно, это и есть описание экономического пространства, периферийного для центра мировой капиталистической системы. Пространство – весьма серьезный аргумент объяснения. По словам Ф. Броделя, оно «затрагивает разом все реальности истории, имеющие территориальную протяженность: государства, общества, культуры, экономики»[892]. Ф. Бродель попытался конкретизировать специфику того пространства, на котором располагались белорусские земли. В отличие от мировой экономики, которая простирается на всём земном шаре, является рынком всего мира, Бродель ввёл понятие мир-экономика, понимая под ним экономически самодостаточную территорию, которой ее внутренние связи и обмены придают определенное органическое единство[893]. Единство мира-экономики достигается не единообразием, а иерархией частных экономик: богатых и бедных, центральных и периферийных. Разность потенциалов между ними и составляет то международное разделение труда, которое обеспечивает функционирование и мира-экономики и мировой экономики в целом. Но есть еще понятие границ мира-экономики. По мнению Ф. Броделя, общим правилом границ миров-экономик является то, что они «предстают как зоны мало оживленные, инертные». Такое положение усугублялось труднопреодолимыми природными преградами: горными грядами, пустынями. Пересекать такую границу как с той, так и с другой стороны «было выгодно с экономической точки зрения лишь в исключительных случаях». В основном потеря на обменах превышала прибыль [894]. Четко определить миры-экономики, если их границы не обозначены природой, практически невозможно. Их территории подвижны, а границы не ясны, все зависит от конкретной экономической конъюнктуры. Интересно, что белорусские земли в начальный период новой истории находившиеся в Речи Посполитой, попадали либо в периферию европейского мира-экономики, либо в пограничье между европейской и российской мирами-экономиками, что по сути было одним и тем же. Ф. Бродель писал, что в XVII в. восточная граница европейского мира-экономики проходила на востоке Польши; она исключала из него обширную Московию. Последняя была для европейца краем света[895]. Сохранилось множество описаний неосвоенного российского пространства, дикой природы которого будьте лесной, болотистой или степной и пустынной еще не касалась рука человека. Страна непроходимая – таково впечатление одного испанца, который, предаваясь воспоминаниям о путешествии из Вильно в Москву через Смоленск около 1680 г., утверждал, будто «вся Московия – сплошной лес»[896]. Европейца, привыкшего к обустроенному уюту своего малого пространства, это пугало и манило одновременно. С одной стороны, он укреплялся во мнении о своем превосходстве над варварами, с другой стороны, чувствовал мощь и силу этих варваров, питаемую не привычными для него деньгами, машинами и прочими атрибутами цивилизации, а чем-то принципиально иным: природным и духовным.

С возвращением в XIX в. в пространство российского мира-экономики белорусские земли первоначально очень медленно, во второй половине XX в. в результате мощного индустриального рывка, вышли на авансцену советской экономики, став ее сборочным цехом. Для Беларуси географией предопределено быть либо на востоке Западной Европы, либо на западе евразийской экономики. С точки зрения географии это может быть простой игрой слов, с точки зрения экономики и политики разница существенна. Восточное положение закрепляет периферийность, западное открывает возможности для развития и роста, но при условии развития и западного и евразийского миров-экономик.

Но вернемся к огромным расстояниям российского мира-экономики. Важно еще раз представить себе их масштабы, порой становившиеся поистине враждебными для человека. Людям постоянно требовалось осваивать и обустраивать свое пространство, в противном случае «пространство непрестанно брало реванш, навязывая возобновление первоначальных усилий»[897]. Существенной особенностью этого пространства была его удаленность от морей и мировых морских торговых путей. Россия с огромным трудом, в долгой череде войн со Швецией и Турцией пробивалась к вожделенным Балтийскому и Черному морям. Польшу же ее блистательный портовый Гданьск, как его называли «зеница ока Польши», буквально перекроил в соответствии с требованиями европейского рыночного спроса. Получилось, что не государство использовало город в своих экономических интересах, а город подчинил себе государство и страну. Подобным образом урожаи белорусской деревни после Ливонской войны стала выкачивать Рига. В таких условиях и белорусские и российские города вынуждены были довольствоваться сухопутными и речными путями, завязывавшими вокруг себя лишь локальные и региональные рынки. Ф. Бродель писал: «На суше и вдоль течения рек столетиями и столетиями организовывались цепочки локальных и региональных рынков. Судьба такой локальной экономики, функционировавшей сама собой сообразно своим рутинным приемам, заключалась в том, чтобы периодически бывать объектом интеграции, приведения к «разумному» порядку, к выгоде какой-то одной господствующей зоны, какого-то одного господствующего города. И длилось это столетие или два, пока не появлялся новый «организатор»»[898].

Но, в конце концов, дело заключалось не в организаторе. Он мог и вовсе не появиться. Дело заключалось в естественной необходимости по-своему формировать свое пространство, исходя из собственных условий и цивилизационно-культурных представлений, которые не могли не появиться в течение столетий такого общественно-природного взаимодействия. Вполне объяснимо, что здесь уже множество общественных институций не соответствовали формам западной капиталистической цивилизации. Подчеркнем, не соответствовали регионально, а не стадиально. Как заметил Ф. Бродель по поводу России, она «не была жертвой ни поведения, которое она бы избрала сознательно, ни решительного исключения, пришедшего извне. Она имела единственно тенденцию организоваться в стороне от Европы, как самостоятельный мир-экономика со своей собственной сетью связей»[899]. И еще один показательный отрывок из Броделя: «… ясно, что в противоположность тому, что произошло в Польше, ревнивая и предусмотрительная царская власть в конечном счете сохранила самостоятельную торговую жизнь, которая охватывала всю территорию, и участвовала в ее экономическом развитии»[900].

На западе Российской империи, в том числе в белорусских губерниях, проблему больших расстояний между городами определенным образом «решали» местечки, взяв на себя функции соединительных звеньев между селами и городами в оформлении локальных рынков. Но это было решение скорее транспортных и торговых проблем, но отнюдь не проблем капиталистического предпринимательства.

Среднестатистический российский и белорусский город так и не стал к началу XX в. капиталистическим индустриальным городом. Он не смог оттянуть на себя преобладающую массу промышленности. Так большинство ремесленников Беларуси (около 63 %) были местечковыми (в Гродненской губернии 59 %, Витебской -62 %, Минской – 69 %) и только 37 % – это городские ремесленники[901]. Не стали достоянием города и мануфактуры, среди которых преобладали вотчинные. Сначала по их количеству лидировала Могилевская губерния, на рубеже XIX–XX вв. – Минская. Даже фабричное производство находило себе первоначальный приют отнюдь не в городах. Показательно, что первые паровые машины в Беларуси были установлены в 1825–1827 гг. на суконных предприятиях в местечках Коссово Слонимского уезда и Хомск Кобринского уезда.

Сложнейшее металлургическое производство, требовавшее значительных сырьевых и людских ресурсов, тоже начинало развиваться на селе. Металлообрабатывающая промышленность лидировала в 1860 г. по количеству всех фабричных рабочих (43 %, 1326 чел.). На крупнейшем белорусском заводе в селе Старинка в 1853–1863 гг. работало от 700 до 900 человек. Под стать ему были заводы в Борисовщине и Налибоках. В 1850-е гг. на всех трех заводах были установлены пудлинговые (доменные) печи, заменившие старинный кричный способ получения железа в мелких руднях. На них уже производились паровые машины. Заводы принадлежали помещикам, работали на них крепостные крестьяне. Отмена крепостного права серьезно подорвала их трудовые ресурсы. Старинковский завод вообще был закрыт в 1867 г. [902]

Второе место по оснащенности паровыми машинами после металлообработки занимало винокурение – самая распространенная отрасль белорусской промышленности. В 1900 г. во всей фабричной промышленности Беларуси винокурению принадлежало 72 % паровых двигателей, 54 % их мощности, 29 % всех рабочих и 69 % суммы производства[903]. Основная масса винокурен тоже находилась в селах по причине долго действовавшего феодального принципа пропинации, в соответствии с которым только крупный землевладелец имел право на производство алкогольных напитков.

Самыми технически оснащенными были признаны три белорусские фабрики, опять-таки сельские: Добрушская бумажная фабрика в Могилевской губернии, и суконные фабрики в Альбертине (Гродненская губерния) и Поречье (Минская губерния) [904].

По данным М.Ф. Болбаса, в начале пореформенного периода промышленность Беларуси размещалась преимущественно вне городов (87 %). Только на предприятиях Минска, Могилева, Бреста сумма производства была большей, чем в их уездах. За 40 пореформенных лет сумма произведенного городской промышленностью выросла в 34 раза, сельской только в 14,5 раза. Тем не менее, в 1900 г. в городах производился всего 31 % всей промышленной продукции[905]. Как писал В.И. Ленин в работе «Развитие капитализма в России»: «…фабричная промышленность имеет, по-видимому, тенденцию с особенной быстротой распространяться вне городов; – создавать новые фабричные центры и быстрее толкать их вперед, чем городские; – забираться в глубь деревенских захолустий, оторванных, казалось бы, от мира крупных капиталистических предприятий. Это в высшей степени важное обстоятельство показывает нам, с какой быстротой крупная машинная индустрия преобразует общественно-экономические отношения»[906].

Низкий уровень развития городской промышленности Беларуси, не соответствующий реальным возможностям, отмечали и современники. А. Киркор, писавший для географической серии «Живописная Россия», изданной в 1882 г., свидетельствовал, например, что в Гродно «торговые и промышленные обороты не соответствуют тому значению, которое должен бы иметь город по своему географическому положению». «Брест в торговом отношении мог бы иметь громадное значение»[907]. В «Памятной книжке Минской губернии» за 1878 г. отмечалось, что в Минске «крупных оптовых торговцев нет. В торгово-промышленном отношении Минск уступает первенство Пинску и другим из своих городов»[908].

И промышленность, и города остро нуждались в транспортной инфраструктуре. В 1870-е гг. развернулось интенсивное железнодорожное строительство, медленнее шло освоение водных путей. Толчок, данный дорогами развитию промышленности, был вполне сопоставимым, если даже не более существенным, с отменой крепостного права. Как тогда говорили: «Капитализм приехал в Россию по железной дороге». Железные дороги и каналы, соединившие речные системы, стали кровеносными артериями промышленного организма, по которым перемещались необходимые материалы и готовая продукция. К 1900 г. 80 % всех белорусских рабочих и 77 % суммы производства белорусской металлообрабатывающей отрасли были сосредоточены в 23 железнодорожных мастерских, располагавшихся в городах[909]. С.Ю. Витте, бывший при российском императоре Александре III министром путей сообщения, отмечал, что в конце XIX в. «железнодорожная промышленность развивалась гораздо быстрее, нежели общий экономический подъем страны»[910].

П. Семёнов в «Живописной России» так писал о роли транспортных путей в Литовском Полесье, включавшем Виленскую, Ковенскую и Гродненскую губернию: «Благодаря прорезавшим Литовскую область в разных направлениях и пересекшим прежние водные пути железным дорогам, вся область покрылась превосходною сетью удобных торговых сообщений. Это обстоятельство дает Литовской области такое выгодное транзитное положение между Востоком и Западом, какого она никогда не имела»[911]. В отношении Белорусского Полесья, к которому были отнесены Минская, Могилевская, Витебская и Смоленская губернии, он также отмечал: «Проведение прекрасной сети железных дорог еще более подняло экономическое благосостояние страны и крепко связало ее в ее экономических интересах с остальными частями России»[912]. Это залог будущего развития. По словам П. Семёнова, «… для Белорусской области наступит лучшее время и, несмотря на скудость своей почвы, обделенность дарами природы, Белорусская область займет в своей родной русской земле принадлежащее ей по праву происхождения место не между ее пасынками, а между родными ее сынами» [913].

А пока на рубеже XIX–XX вв. капиталистическая модернизация лишь начиналась. Ее главным двигателем в условиях Российской империи стал отнюдь не город, а государство, решавшее многочисленные экономические задачи. Под воздействием государственной экономической политики раннеиндустриальный город накапливал в себе необходимый «эффект напряжения».

Небольшое количество городов, малочисленность их населения, большие расстояния между ними, всё то, что в XIX в. на пике индустриальной капиталистической модернизации рассматривалось в качестве препятствия для нее, в настоящее время после уже состоявшейся в советское время индустриальной модернизации и урбанизации Беларуси, становится фактором возможной организации комфортного проживания людей не в мегаполисах, а в малоэтажных домах в природной среде, но с высокоразвитой инфраструктурой.

Развитие предпринимательства в городской местности Беларуси во второй половине XIX – начале XX в.

А.В. Бурачонок

В конце XVIII в. в результате трех разделов Речи Посполитой белорусские земли были включены в состав Российской империи. По времени это совпадает с началом проведения российским правительством на всей территории империи политики, направленной на постепенное стимулирование развития частной предпринимательской инициативы. В течение длительного периода правительству приходилось балансировать между необходимостью поддержки активной экономической деятельности частных лиц и интересами мощного государственного сектора, естественным образом стремившегося к ограничению возрастающей экономической мощи частных промышленников и торговцев. Постепенно нарастающее внимание государства к развитию частного сектора экономики усилилось с проведением в жизнь комплекса буржуазных по своей направленности реформ второй половины XIX в. Развивавшееся первоначально в условиях крайне высокой неопределенности, предпринимательство в Российской империи, в том числе и на территории Беларуси, постепенно получает поддержку в виде новых и изменяющихся экономических и правовых институтов, складывающейся институциональной среды, наиболее явно проявляющейся в естественных передовых центрах развития капиталистических отношений – городах, а также в специфическом для этой части империи типе населенных пунктов – местечках.

Процессу активизации предпринимательской инициативы в городской местности на территории Беларуси способствовала активная правотворческая деятельность российского правительства. В конце XVIII в. были приняты нормативные акты, превратившие купечество в открытую для вхождения представителей других сословий социальную категорию населения. С этого времени лица, занимавшиеся определенным видом предпринимательской деятельности, могли причисляться к одной из трех купеческих гильдий в зависимости от величины дохода. Для того чтобы попасть в третью купеческую гильдию, необходимо было задекларировать капитал в размере не менее 500 руб., во вторую – не менее 1 тыс. руб., в первую – не менее 10 тыс. руб. Пребывание в купеческом сословии сопровождалось предоставлением ряда льгот налогового характера. В частности, все купцы были освобождены от подушной подати и рекрутской повинности, а купцы первой и второй гильдий – от телесных наказаний. Вместе с тем, представители купеческого сословия имели широкие права в плане осуществления предпринимательской деятельности. В зависимости от гильдии, к которой они были приписаны, купцы могли заниматься оптовой торговлей на всей территории Российской империи и за ее пределами, розничной торговлей, кредитно-банковскими операциями, промышленным производством[914].

Установлению монополии на предпринимательскую деятельность представителей купеческого сословия в городской местности способствовали нормы принятых в 1785 г. Жалованных грамот городам и дворянству. Фактически, с приобретением ими юридической силы произошло территориальное разделение сферы влияния в бизнесе между купцами и дворянами. Последние имели право создавать в сельской местности промышленные предприятия, организовывать там ярмарки и базары, а также заключать торговые сделки по оптовым поставкам продукции, произведенной в их собственных имениях[915]. Участвовать в торгово-промышленной деятельности в городских населенных пунктах представители высшего сословия могли при условии вхождения в гильдию. Однако это право они имели только в течение пяти лет после принятия Жалованной грамоты городам. Уже 26 октября 1790 г. был принят указ, согласно которому представителям дворянства запрещалось записываться в гильдию[916]. Этот указ утратил юридическую силу с принятием Манифеста от 1 января 1807 г., согласно которому при наличии необходимого капитала дворяне могли записаться в первую или вторую гильдию и пользоваться всеми их преимуществами[917]. С 1824 г. предпринимательская деятельность высшего сословия ограничивалась исключительно масштабами первогильдейского купечества[918]. Однако эта норма просуществовала всего три года, потому что в 1827 г. дворянство снова получило право записывать во вторую и третью гильдии[919]. При этом стоит обратить внимание и на то, что, имея потенциальные торговые права, дворяне в большинстве своем не особенно активно стремились ими воспользоваться.

При наличии у купцов монополии на осуществление предпринимательской деятельности в городах и местечках, определенные торговые права в данных населенных пунктах имели и мещане, которым разрешалось содержать гостиные дворы, а также магазины или амбары при домах для хранения или продажи продукции, заниматься транспортировкой товаров сухопутным или водным путем[920].

Со временем правительство Российской империи стремилось расширить круг лиц, имевших право заниматься предпринимательской деятельностью в городской местности. Важным шагом в этом направлении стало принятие 11 февраля 1812 г. Манифеста, согласно которому субъектами рыночных отношений признавались государственные и помещичьи крестьяне. В соответствии с указанным нормативным актом крестьяне получили право наравне с купечеством заниматься розничной и оптовой торговлей; последней – как на территории Российской империи, так и за ее пределами[921].

Дальнейшая правотворческая деятельность правительства Российской империи наделила дополнительными возможностями для ведения бизнеса в городской местности выходцев из мещанского и крестьянского сословий[922]. Но несмотря на то, что был сделан значительный шаг по разработке коммерческого законодательства, все же до 1860-х гг. в основе организации предпринимательской деятельности сохранялось яркое сословное начало. Ситуация несколько изменилась после отмены крепостного права. 1 января 1863 г. было принято Положение о пошлинах за право торговли и других промыслов, которое было повторно принято 9 февраля 1865 г. под тем же названием, но с уточнением некоторых статей. Данные законодательные акты декларировали принципы бессословности и равенства всех правоспособных граждан в занятиях предпринимательством[923]. Вместе с тем, осуществление предпринимательской деятельности в городской местности в первую очередь продолжало ассоциироваться с купеческим сословием. Однако названные законодательные акты содержали одно важное положение, согласно которому переход в купеческое сословие или сохранение прежней сословной принадлежности осуществлялись по выбору самого предпринимателя. Окончательно сословный принцип был преодолен только с принятием 8 июня 1898 г. Положения о государственном промысловом налоге[924], согласно которому при организации предпринимательской деятельности во внимание принимался характер деятельности будущего предприятия, а не сословная принадлежность учредителя. В совокупности с иными факторами фискального и социально-экономического характера (эволюция системы налогообложения, модернизация транспортной инфраструктуры, регулирование земельных отношений, урбанизационные процессы и т. д.)[925], это способствовало интенсификации деловой активности жителей пяти белорусских (Виленской, Витебской, Гродненской, Минской, Могилевской) губерний. Это становится очевидным при анализе динамики количества полученных разрешений на ведение предпринимательской деятельности до и после вступления в силу названного нормативного акта. Так, например, в Витебской губернии в 1898 г. было выдано 13.292 соответствующих торгово-промышленных документа, а в 1904 г. – 14.860[926]. В Минской губернии количество выданных разрешений на осуществление предпринимательской деятельности увеличилось с 8122 в 1894 г. до 14.293 b 1906 г.[927].

На протяжении XIX в. российское правительство занимало неоднозначную позицию в отношении иностранных подданных и их участия в предпринимательской деятельности на территории Беларуси. После принятия 1 января 1807 г. Манифеста о дарованных купечеству новых выгодах, отличиях, преимуществах и новых способах к распространению и усилению торговых предприятий иностранцы не имели возможности вступать в одну из трех гильдий и получить все права, принадлежавшие местным купцам, не приняв российское подданство. Те из них, кто уже принадлежал к купеческому сословию, могли в течение шести месяцев после принятия названного манифеста сменить свое гражданство на российское. Издание нормативного акта протекционистской направленности в отношении российского купечества не означало, что иностранные предприниматели утратили право на осуществление своей деятельности на территории Российской империи при сохранении своего прежнего статуса. За ними закреплялось право заниматься оптовой торговлей, содержать как в городской, так и в сельской местности мануфактурные и фабрично-заводские предприятия, основанные на использовании вольнонаемного труда[928]. Следует отметить, что со временем были установлены дополнительные ограничения в отношении деятельности рассматриваемой категории населения в западной части империи. 8 января 1820 г. был принят нормативный акт, согласно которому иностранцам, не имевшим российского подданства, запрещалось приобретать имения с крестьянами на территории бывшей Речи Посполитой. В том случае, если на момент принятия нормативного акта имение уже находилось в вотчинном владении иностранца, то в течение трех лет оно подлежало продаже[929].

Ограничения в занятии предпринимательством для иностранных подданных на территории Российской империи просуществовали до середины XIX в. 7 июня 1860 г. был принят нормативный акт, согласно которому российское подданство не давало значительных преференций в организации предпринимательской деятельности[930]. Эти же нормы нашли подтверждение и в принятом 9 февраля 1865 г. Положении о пошлинах на право торговли и других промыслов[931]. Либерализация законодательства в условиях перехода к капиталистическим отношениям выглядела логичным шагом со стороны российского правительства, поскольку развитие свободного рынка невозможно представить без существования товарно-денежных и имущественных отношений, основанных на формальном равенстве сторон. Стремление привлечь иностранные инвестиции в свою экономику побудило российское правительство подписать ряд двухсторонних соглашений экономического характера со странами Западной Европы. В соответствии с этими документами признавалась правоспособность иностранных акционерных обществ, которые могли действовать в Российской империи на тех же принципах, что и российские компании за границей. В 1863 г. соответствующая конвенция была подписана с Францией, в 1865 г. – с Бельгией, в 1866 г. – с Италией, в 1867 г. – с Англией, в 1874 г. – с Германией[932]. Однако уже 14 марта 1887 г. был принят нормативный акт, согласно которому в Бессарабской, Виленской, Витебской, Волынской, Гродненской, Киевской, Ковенской, Курляндской, Лифляндской, Минской и Подольской губерниях иностранным подданным и иностранным компаниям запрещалось приобретать и арендовать земельное имущество вне городских населенных пунктов[933].

Несмотря на действовавшие ограничения, территория Беларуси в рассматриваемый период стала местом привлечения иностранных инвестиций. Иностранные предприниматели, достигая своих целей, привносили в белорусскую экономику новые методы и механизмы хозяйствования, способствуя таким образом ее модернизации. Направляли свои капиталы в экономику Беларуси в основном выходцы из Германской, Австро-Венгерской и Османской империй, Великобритании, Бельгии, Франции и т. д. При этом, у предпринимателей из каждого названного государства были особые интересы в отношении территории Беларуси. Так, подданные Германской империи занимались в белорусских губерниях разработкой лесных массивов и дальнейшим экспортом лесоматериалов на рынки Франции, Великобритании, Бельгии, Дании и даже Китая. Кроме того, германскому химико-фармацевтическому холдингу Schering принадлежал Выдрицкий завод сухой перегонки древесины в Витебской губернии, продукция которого сбывалась в Киеве, Лодзи, Москве, Санкт-Петербурге, Риге, Варшаве и Одессе. Выходцам из Османской империи принадлежала в Минске целая сеть городских пекарен, булочных, кафе и бакалейных магазинов. Французский капитал на территории Беларуси в начале XX в. был представлен Каспийско-Черноморским нефтепромышленным и торговым товариществом – одной из крупнейших нефтяных компаний в России, принадлежащей банкирскому дому Rothschild Freres. Доставка нефтепродуктов происходила при участии торгово-транспортного товарищества «Мазут», основанного в 1898 г. Альфонсом Ротшильдом. Накануне Первой мировой войны оба названных товарищества перешли в собственность нидерландско-британской компании Royal Dutch Shell. Бельгийцы, начиная с середины XIX в., при помощи сельского населения белорусских губерний производили льняное сырье, которое затем перерабатывали в Бельгии. В 1906 г. бельгийскими подданными было учреждено Анонимное общество льнопрядильной фабрики «Двина», которое позволило сократить затраты на транспортировку сырья. Накануне Первой мировой войны данное предприятие являлось одним из крупнейших на территории Беларуси. По инициативе бельгийцев в 1898 г. в Витебске (на год раньше, чем в Москве, и на девять лет раньше, чем в Санкт-Петербурге) был запущен электрический трамвай. Иностранные подданные пытались внести свой вклад и в модернизацию транспортной инфраструктуры Беларуси, в частности, прилагая усилия при строительстве железных дорог. Однако, по большому счету, эти попытки были неудачными, и со временем инициатива в этой отрасли переходила в руки российских, польских предпринимателей или государства[934].

Мероприятия правительства Российской империи, осуществляемые на территории Беларуси, во многом предопределяли облик предпринимателей и формы организации предпринимательства в городах и местечках. В частности, реализация политики в отношении национальных меньшинств, проявившейся во введении черты еврейской оседлости и ограничении евреев приобретать земли за пределами городской местности[935], привела к тому, что местная деловая среда по своей этнической принадлежности была преимущественно еврейской. Накануне отмены крепостного права в Виленской губернии 1071 (74 % от общего количества) из 1458 представителей купеческого сословия были еврейского происхождения, в Гродненской губернии – 1345 (95 %) из 1415, в Минской губернии – 2627(89 %) из 29 46[936]. В течение последующих четырех десятилетий соотношение евреев и других этнических групп в купеческом сословии не сильно изменилось. В конце XIX в. в пяти белорусских губерниях насчитывалось 18.242 купца, из них 15.456 (85 %) по своей этнической принадлежности были евреями[937].

В городах и местечках Беларуси преимущественно в руках предпринимателей из числа лиц еврейского происхождения была сосредоточена розничная и оптовая торговля. Кроме того, они были активно задействованы в развозной и разносной торговле, многие из них являлись посредниками между поставщиками сельскохозяйственной продукции и крупными оптовыми скупщиками, а также владельцами промышленных предприятий. Среди тех, кто занимался посреднической торговлей в Беларуси, встречаются такие категории, как «прасолы» и «факторы». Прасол, как правило, занимался скупкой сельскохозяйственного сырья у производителей с целью его дальнейшей перепродажи заинтересованным лицам. Фактор, по сути, являлся торговым агентом или, другими словами, комиссионером, которому было поручено продать товар. По мере проникновения капиталистических отношений в различные отрасли экономики на территории Беларуси все большее распространение получала другая категория посредников – «маклеры». Они стали обязательными элементами осуществления биржевой торговли после ее организации на территории Беларуси в начале XX в. Только маклеры имели право заниматься посреднической деятельностью при заключении сделок. Имея доверенность или полномочия продавца, они сводили его с покупателем или от имени продавца заключали с ним сделки[938]. Однако и до учреждения биржи маклеры осуществляли свою деятельность на территории Беларуси, сводя желающих продать определенную продукцию с заинтересованной в ее покупке стороной. В целом можно констатировать, что евреи в экономической жизни белорусских губерний по существу играли роль «третьего сословия», объединяя городской сектор экономики с сельским[939].

Развитие внутренней торговли в городах и местечках Беларуси происходило в двух основных формах – периодической (ярмарки и базары) и стационарной (магазины и лавки). Фактически, в начале 1860-х гг. превалирующее значение имели периодические формы осуществления торговли. Накануне отмены крепостного права в Виленской губернии ежегодно проводилось 67 ярмарок, в Гродненской губернии – 104, в Минской губернии – 58[940]. На ярмарках как заключались оптовые сделки, так и велась розничная торговля. В большинстве своем они имели вид больших базаров, которые также периодически устраивались для обеспечения горожан продовольствием, ремесленными изделиями, а крестьян – ремесленными и промышленными товарами, орудиями труда. В последние два десятилетия XIX – начале XX в. практически повсеместно на территории Беларуси значение ярмарок начало снижаться. И только в Виленской губернии в период с 1883 по 1912 гг. количество проведенных ярмарок увеличилось с 95 до 315, а товарооборот на них вырос с 379 тыс. до 1,46 млн руб.[941] Как правило, ярмарки Виленской губернии активно посещали зарубежные купцы, которые заключали оптовые сделки с местными предпринимателями.

Не только в Виленской, но и в других белорусских губерниях также проходили ярмарки, на которых осуществлялась оптовая торговля. К примеру, в Гомеле и Минске проводились лесные ярмарки, которые входили в пятерку крупнейших лесных ярмарок Российской империи и по оборотам уступали только Ирбитской лесной ярмарке. Старейшей из двух названых белорусских ярмарок была Крещенская ярмарка в Гомеле, конкурентом которой с 1908 г. стала Рождественская ярмарка в Минске. Для заключения сделок сюда приезжали немецкие, польские и рижские купцы, а также бывшие постоянные посетители гомельской ярмарки из Кременчуга, Киева, Херсона и Одессы. Сюда же стали переводить свои активы предприниматели, торговавшие лесом в Гомеле. В итоге, уже в 1913 г. торговый оборот Рождественской ярмарки в Минске составил 20 млн руб., а Крещенской в Гомеле – только 2 млн руб. [942] Вместе с тем, даже несмотря на десятикратное отставание, обороты на одной ярмарке в Гомеле превышали обороты всех ярмарок в Виленской губернии.

Высокий уровень развития лесной торговли создал предпосылки для возникновения на территории Беларуси первой биржи. В 1902 г. белорусские помещики в лице Минского общества сельского хозяйства обратились с ходатайством к главе отдела торговли Министерства финансов Российской империи об учреждении в Минске биржи, на которой могли бы осуществляться операции по купле-продаже леса и сельскохозяйственных продуктов. В ноябре 1904 г. был утвержден устав, а в мае 1905 г. состоялся учредительный съезд товарищества Минской лесной биржи, на котором выбрали биржевой комитет[943]. Однако постепенно стала очевидна нецелесообразность существования этого рыночного института, поскольку на биржевые собрания никто не являлся, регистрация цен не происходила, а сделки совершались вне биржи. Со временем узкая специализация биржи перестала отвечать экономическим запросам и потребностям представителей деловых кругов Минской губернии. Продукция местных сельскохозяйственных и промышленных производителей в начале XX в. пользовалась спросом в Московском, Варшавском, Санкт-Петербургском регионах, в Поволжье, Сибири и на Кавказе. И зарабатывали на этом иностранные комиссионеры и торговые посредники[944]. Поэтому возникла потребность в рыночном институте без товарной специализации. В связи с этим, в 1912 г. Минская лесная биржа была преобразована в общетоварную, по примеру остальных 115 торговых и универсальных бирж, существовавших в то время в Российской империи[945]. В мае 1912 г. был утвержден устав, а в августе 1912 г. состоялось общее собрание второй на территории Беларуси биржи в Витебске[946]. Существовавшие в Минске и Витебске товарные биржи являлись для предпринимателей не только местом заключения сделок, но и важным источником информации о ценах на внутреннем и внешних рынках.

В розничной торговле в белорусских губерниях на смену ярмаркам приходили магазины и лавки, количество которых на протяжении второй половины XIX – начала XX в. неуклонно росло. Так, например, в Минске в 1872 г. насчитывалось 434 стационарных объекта торговли, в 1886 г. – 878, в 1898 г. – 1336, в 1908 г. – 2139[947]. Ассортимент магазинов в городах и местечках Беларуси во второй половине XIX – начале XX в. был очень разнообразным. Среди продуктовых торговых объектов преобладали булочные и бакалейные. Повсеместно встречались лавки, специализировавшиеся на торговле мануфактурными и галантерейными изделиями. Из общей массы стационарных объектов торговли около 2/3 имели специализированный характер, около 1/3 – являлись универсальными.

Оборот оптовой торговли на территории Беларуси за период 1885–1913 гг. вырос с 9,35 до 79,1 млн руб., или примерно в 8,5 раз. Объемы розничного товарооборота увеличились за этот же период в 6,2 раза – с 26,28 млн руб. до 162,8 млн руб. Следует отметить, что на протяжении названого периода показатели товарооборота росли неравномерно. Так, в конце XIX в. прирост происходил ежегодно, за исключением 1891 и 1897 гг. В целом, для белорусских губерний в 1885–1895 гг. показатели роста количества торговых предприятий и их товарооборота были одни из самых высоких по всей империи. По гильдейским предприятиям рост численности был самым высоким в европейской части России, по росту оборотов и доходов территория Беларуси занимала третье место. На развитие розничного и оптового товарооборота в начале XX в. существенно повлиял кризис 1899–1903 гг. и его последствия. Рост в оптовом товарообороте Беларуси наметился только в 1911 г. и продолжался до 1913 г. В розничном товарообороте оживление и дальнейший подъем стали наблюдаться уже в 1908 г. и продолжались вплоть до 1913 г. Следует отметить, что темпы роста розничной торговли в белорусских губерниях в 1908–1913 гг. были выше, чем в целом по Российской империи. Среднегодовой темп прироста розничного товарооборота Беларуси в 1908–1912 гг. составил 5,2 %, а в Российской империи в целом – 4,5 %. Наибольший же прирост по Беларуси и по России дал 1913 г., составив 14,4 % и 8,4 % соответственно[948].

Во второй половине XIX – начале XX в. города и местечки Беларуси стали местом концентрации промышленного производства. Во много этому поспособствовала отмена крепостного права. Лишившееся бесплатной рабочей силы дворянство не смогло удержать инициативу производственного учредительства в своих руках. В свою очередь купечество белорусских губерний, к этому времени сформировав свой первоначальный капитал благодаря активной деятельности в торговой сфере, в условиях либерализации коммерческого законодательства стремилось направить его промышленное производство. Не отставали в этом и представители других категорий городских обывателей – мещане и почетные граждане. Если в 1879 г. среди промышленных предпринимателей в белорусских губерниях доля представителей городских сословий составляла суммарно 47,3 %, то к 1910 г. она выросла до 68,5 %[949].

Концентрация промышленного производства в городской местности Беларуси проходила и под влиянием модернизации транспортной инфраструктуры. В 1862 г. через территорию Беларуси была проложена первая железнодорожная линия – Поречье-Гродно, являвшаяся частью Петербургско-Варшавской железнодорожной магистрали. В 1866 г. через север Беларуси прошел участок Риго-Орловской железной дороги. В 1870-е гг. были построены важнейшие для белорусских губерний в экономическом плане Московско-Брестская и Либаво-Роменская железнодорожные магистрали. В 1880-е гг. проходило строительство Полесских железных дорог. Железнодорожное строительство в белорусских губерниях продолжалось вплоть до Первой мировой войны. За период 1867–1913 гг. протяженность железнодорожных магистралей, проходивших через территорию Беларуси, увеличилась с 240 до 3888 км. Накануне Первой мировой войны протяженность железных дорог в Беларуси была в 1,8 раза выше среднего показателя по европейской части России[950]. Улучшение путей сообщения, строительство железной дороги значительно облегчало приобретение сырья и сбыт готовой продукции.

Постепенное распространение промышленного производства в городской местности привело к тому, что с конца XIX в. в городах и местечках производилось преимущественное большинство промышленной продукции и концентрировалась большая часть промышленных рабочих пяти белорусских губерний. Города опережали населенные пункты других типов по техническому и технологическому прогрессу. В 1890 г. в городской местности Беларуси функционировала 181 фабрично-заводское предприятие, что составляло 34,5 % от общего числа промышленных заведений этого типа, в 1910 г. – 398 (51,8 %)[951].

Во второй половине XIX – начале XX в. предпринимательская деятельность в городской местности осуществлялась как в форме единоличного предприятия, так и в форме компании, построенной на основе ассоциированного капитала. Выбор той или иной организационной формы предприятия давал предпринимателю дополнительные инструменты для реализации своих планов по развитию и защите предпринимательской деятельности. Так, индивидуальное предприятие создавало условия для независимости, творчества и реализации определенных экономических задумок того или иного предпринимателя. В тоже время ассоциированный капитал давал возможность расширить и интенсифицировать пространство экономической деятельности, изменяя или совершенствуя модели индивидуального и группового взаимодействия в условиях ограничения государственного вмешательства в хозяйственную жизнь общества.

В соответствии с законодательством Российской империи ассоциированный капитал мог действовать в следующих формах: полное товарищество, товарищество на вере, акционерное общество и товарищество на паях. Более простой формой ассоциированного капитала были товарищество на вере и полное товарищество, правовая основа деятельности которых была заложена Манифестом о дарованных купечеству новых выгодах, отличиях, преимуществах и новых способах к распространению и усилению торговых предприятий от 1 января 1807 г. В соответствии со статьями 2 и 3 Манифеста, товарищества на вере и полные товарищества могли быть созданы для ведения торговой деятельности, поэтому обе этих формы также назывались торговыми домами[952]. Однако на практике предприятия, созданные в этих организационно-правовых формах, работали не только в торговле, но и в промышленности, кредитно-банковской сфере. При этом в Манифест 1807 г. не было внесено никаких конкретных уточнений, которые расширяли бы сферу деятельности полных товариществ и товариществ на вере.

Основным документом при организации торгового дома был договор о товариществе, фиксировавший обязательства сторон. Этот документ должен был содержать персональную информацию об учредителях товарищества, роде его деятельности и размере уставного капитала. Процесс создания организаций такого типа не осложнялся длительными бюрократическими процедурами – действовал заявительный порядок, при котором достаточно было просто заверить договор в городской управе[953]. Несмотря на то, что и полные товарищества, и товарищества на вере были торговыми домами, между этими двумя организационными формами существовали значительные различия. В форме полного товарищества обычно создавались предприятия, которые принадлежали семье или небольшому количеству совладельцев, которые не обязательно были родственниками. В случае неплатежеспособности фирмы предусматривалась ответственность всем имуществом товарищей, поэтому им не разрешалось быть членами более чем одного товарищества. В отличие от полных товариществ, товарищества на вере (коммандитные товарищества) представляли собой более сложную форму ассоциации капитала. В них, вместе с полными товарищами, которые вели предпринимательскую деятельность от имени компании и несли ответственность по ее обязательствам своим имуществом, имелись один или несколько вкладчиков (коммандитистов), которые несли риски, связанные с деятельностью товарищества, в пределах размера их вклада, поэтому не принимали непосредственного участия в осуществлении предпринимательской деятельности. Последние имели право участвовать и в иных аналогичных предприятиях, но также без права голоса в управлении ими. Товарищества на вере представляли собой более высокую форму ассоциации капитала и часто, уже объединяя большое количество совладельцев, были открыты для вхождения в капитал новых вкладчиков[954].

Высшей формой ассоциированного капитала в Беларуси в XIX – начале XX в. являлись акционерно-паевые общества, порядок учреждения которых, в отличие от торговых домов, был более сложным. Ни одно общество такого типа не могло быть создано без разрешения властей, для получения которого устав будущей компании направлялся в министерство или главное управление той отрасли экономики, в которой планировалась деятельность этого предприятия. Проект устава общества должен был содержать четкое описание сферы его будущей деятельности, порядка формирования капитала и размещения ценных бумаг, границы прав и обязанностей акционеров или пайщиков, порядок отчетности и т. д. Если у этих государственных органов возникали сомнения в целесообразности создания акционерного или паевого общества, дело передавали в Комитет министров Российской империи (с 1906 г. – в Совет министров Российской империи), который выступал последней инстанцией в вопросе о разрешении деятельности предприятия в высшей форме ассоциации капитала [955].

Несмотря на более сложный порядок создания, деятельность предприятий в форме акционерных обществ имела важное преимущество перед торговыми домами. В отличие от полных товарищей, акционеры и пайщики в случае банкротства компании несли ответственность только в пределах своих вкладов и не могли быть принуждены к внесению каких-либо дополнительных платежей по делам компании[956]. Таким образом, законом признавался принцип ограниченной ответственности, который закреплен и в современном праве.

Законодательство Российской империи до конца XIX в. не содержало особых норм по деятельности предприятий в форме ассоциированного капитала на территории Беларуси. 27 декабря 1884 г. были утверждены Правила относительно приобретения в собственность, залога и аренды земельного имущества, согласно которым в Виленской, Витебской, Волынской, Гродненской, Киевской, Ковенской, Минской, Могилевской и Подольской губерниях акционерным компаниям и паевым товариществам запрещалось приобретать в собственность более 200 десятин земли. В дополнение к этому, с 27 декабря 1884 г. лицам польского и еврейского происхождения, а с 14 марта 1887 г. – и иностранным подданным, запрещалось приобретать земельную собственность вне городов и местечек Беларуси[957]. Поэтому уставы акционерно-паевых обществ, действовавших в белорусских губерниях в конце XIX в., как правило, содержали пункт о том, что не допускается приобретение обществом во владение либо пользование недвижимого имущества в той местности, где это запрещено полякам, евреям или иностранцам. Дискриминационные нормы в этой отрасли в отношении лиц польского и еврейского происхождения были отменены в 1903–1905 гг. Однако на практике они продолжали существовать. Например, такой пункт содержал утвержденный в январе 1906 г. устав «Акционерного общества табачной фабрики «І4.Л. Шерешевский» в г. Гродно» [958].

Обращаясь к динамике распространения на территории Беларуси предприятий, созданных в форме ассоциированного капитала в конце XIX – начале XX в., следует отметить, что все основные формы ассоциации капитала использовались для занятий предпринимательством в промышленной, торговой и кредитной сферах Беларуси. В рассматриваемый период темпы роста числа торговых домов были выше, чем акционерных обществ. С 1892 по 1914 гг. количество полных товариществ и товариществ на вере увеличилось более чем в 16,4 раза, а количество акционерно-паевых обществ возросло в 4,6 раза. Однако среди торговых домов, действовавших в Беларуси накануне Первой мировой войны, только 4 % были основаны в конце XIX в., в то время как среди акционерно-паевых обществ этот показатель составлял 35 %[959]. Соответственно, высшая форма ассоциации капитала, несмотря на относительно невысокую динамику распространения, показала большую жизнеспособность в белорусских губерниях по сравнению с полными товариществами и товариществами на вере.

Форма акционерно-паевых обществ использовалась предпринимателями Беларуси в рассматриваемый период в основном для организации производственной деятельности. В 1892 г. к сфере промышленности относилось 62,5 %, в 1905 г. – 80 %, в 1914 г. -86,5 % от общего числа всех акционерно-паевых обществ. Среди промышленных предпринимателей были и те, кто основывал полные товарищества и товарищества на вере. Однако данные формы организации предприятия использовались в основном представителями торговой сферы. На долю торговцев в 1892 г. приходилось 51,9 % от общего числа полных товариществ и товариществ на вере, в 1905 г. – 53,5 %, в 1914 г. – 68,8 %[960].

Наименьшая динамика роста количества предприятий, созданных в форме ассоциированного капитала, наблюдалась в кредитной сфере Беларуси. В 1914 г. в пяти губерниях Беларуси действовало всего два акционерных банка (Виленский земельный банк и Виленский частный коммерческий банк), которые были основаны еще в 1872 г. Среди 443 торговых домов Беларуси только пять (немногим более 1 % от общего количества) работали в кредитной сфере. Однако по объему основного капитала и среди акционерно-паевых обществ, и среди торговых домов в 1914 г. крупнейшие предприятия занимались именно кредитно-банковскими операциями (Акционерное общество «Виленский земельный банк» – 10,5 млн руб., Товарищество «Банкирский дом И. Бунимович» – 1,75 млн руб.)[961].

Несмотря на рост числа торговых домов и акционерно-паевых обществ в конце XIX – начале XX в., ассоциированный капитал не получил широкого распространения. Так, в 1914 г. в промышленной сфере в белорусских губерниях действовало 133 торговых дома и 32 акционерно-паевых общества. Всего же накануне Первой мировой войны в пяти белорусских губерниях функционировало 2032 промышленных предприятия[962]. Соответственно, ассоциированный капитал охватил чуть более 8 % от общего количества промышленных предприятий на территории Беларуси. В некоторой степени это было связано с существованием ограничительных норм в отношении некоторых категорий предпринимателей, которые, даже после официальной отмены в начале XX в., продолжали применяться на практике.

Таким образом, во второй половине XIX – начале XX в. осуществление предпринимательской деятельности в пяти белорусских губерниях сконцентрировалось преимущественно в городских населенных пунктах. Во многом это стало результатом проведения правительственной политики Российской империи, приведшей к эволюции институциональной среды экономической деятельности. Изменения в условиях доступа на рынок в совокупности с появлением ограничительных норм по национальному признаку в значительной степени повлияли на социальное обличие деловой среды в городской местности Беларуси во второй половине XIX – начала XX в. В торгово-промышленном развитии городов и местечек наблюдались качественные и количественные изменения. На смену периодическим формам торговли (ярмаркам и базарам) приходили стационарные (лавки и магазины). Широкое распространение получили торговые дома, акционерно-паевые компании, биржи, торговые представительства и другие капиталистические формы ведения торговой деятельности, что положительно сказывалось на росте объемов товарооборота. Городские населенные пункты постепенно превращались в места сосредоточения промышленного производства, концентрируя в себе фабрично-заводские заведения, которые своими товарами обеспечивали возрастающий спрос горожан и сельских жителей. Ряд городов на территории Беларуси накануне Первой мировой войны представляли собой крупные торгово-промышленные центры, которые привлекали инвестиции отечественных и иностранных предпринимателей.

Белорусские губернии в формировании доходов государственного бюджета Российской империи в 1770-1860-х гг

А.В. Ерошевич

Проблема участия белорусских губерний[963] в формировании и пополнении доходов государственного бюджета императорской России относится к одной из актуальных, принципиальных и неизученных на сегодняшний день исследовательских тем.

По существу научную проблему финансово-статистической оценки географического распределения государственных доходов и расходов императорской России в 80-х гг. XIX в. поставил экономический историк, ординарный профессор финансового права в Киевском университете Николай Петрович Яснопольский (1846–1900)[964]. Анализ цифровых данных официальной статистики позволил ему прийти к заключению о нерациональности финансовой и в целом экономической политики царизма. Н.П. Яснопольский доказал и пришёл к обоснованному выводу, что для разных регионов императорской России были характерны как неравномерность податного бремени, в том числе крайнее обременение земледельческого центра без соответствующей компенсации, а также преимущественная концентрация государственных расходов в столицах и в приграничных окраинах. Развитие финансовых отношений центра и окраин Российской империи привлекло внимание Е.А. Правиловой[965], которая рассмотрела основные аспекты государственной финансовой политики на некоторых национальных окраинах российской державы в 1801–1917 гг. (Царство Польское, Великое княжество Финляндское, Закавказье и Туркестан), имевшие черты бюджетной автономии. Проблема «стоимости» единства позднеимперской России была вновь реактуализирована доктором исторических наук, профессором Санкт-Петербургского государственного университета Б.Н. Мироновым, автором более 400 работ, в том числе ряда фундаментальных, обобщающих, комплексных и системных исследований по истории России имперского периода, принципиальные выводы которых вызвали оживлённые научные дискуссии. В последних работах учёного появились сюжеты, связанные с межбюджетными взаимоотношениями центра и окраин Российской империи после эпохи Великих реформ[966]. Изучая природу и механизм действия разнообразных форм и методов в ходе многосторонних и динамичных взаимных отношений центра и периферийных окраин Российской империи, историк выделил предложенные этнополитологией три варианта: концепции гегемонии, внутреннего колониализма и диффузионизма. С целью сохранения территориальной целостности империи в основном императорская верховная власть и российское правительство придерживались принципов династической гегемонии и тесной административной, правовой и экономической интеграции, но только на основе взаимных выгод, консенсуса и баланса интересов правящих элит в едином имперском пространстве. Проявления колониализма присутствовали только на ранних этапах освоения новых территорий[967]. Как справедливо отметил Б.Н. Миронов, «проблема цены империи и её единства имеет экономическое измерение, но не сводится к экономическим выгодам и потерям», а консенсус интересов основных участников «найти часто невозможно», как и оценить роль нематериальных факторов развития[968].

Отметим, что в некоторых работах нередко присутствуют прямо полярные трактовки, альтернативные, крайние и взаимоисключающие версии относительно принципов и характера бюджетной политики России на территории Беларуси в различные исторические периоды их взаимоотношений. Одни авторы при обосновании и объяснении характера политики российского самодержавия в бюджетной сфере пытаются доказать, что из белорусских приграничных губерний планомерно выкачивались финансовые ресурсы, истощались другие материальные и людские резервы для питания и усиления социально-экономического потенциала центра за счёт разных источников дохода, и белорусские территории таким образом находились в колониальном статусе, богатства которых нещадно эксплуатировались метрополией в ущерб периферии. Вновь присоединённые от Польши белорусские земли обеспечивали для Российской империи прирост природных, материальных и людских ресурсов, иначе расширяли налоговую базу и количество налогоплательщиков, необходимых для роста государственных доходов. Белорусско-литовский аграрный экономический регион использовался в качестве рынка сбыта промышленной российской продукции, выступал как источник вывоза недорого сырья, использования дешёвой рабочей силы. Таким образом, имперская власть препятствовала или как минимум тормозила и суживала шансы на прогрессивное, устойчивое и сбалансированное развитие белорусских земель, которые не получали потенциальных возможностей для ускоренных темпов хозяйственной, социальной и культурной эволюции. Эти аргументы использовались и для демонстрации доказательства экономической самодостаточности белорусских территорий, которые на тернистом историческом пути стремились обрести идеал в создании собственной национальной государственности. Их оппоненты пытались оспорить подобные тезисы. Другие исследователи наоборот считали, что приоритетными целями и задачами бюджетной политики центральных властей было осуществление различных форм и видов финансовой поддержки национальных окраин Российской империи, включая западные, что обуславливало даже «недоразвитие» центральных великороссийских губерний, потому что процветание национальных окраин осуществлялось за счёт использования и поглощения ресурсов центра. Подобные рассуждения приводят их адептов к заключению о нецелесообразности пустой траты денег для взращивания этнонационального сепаратизма в империях.

Одним словом, аналитические, научно обоснованные выводы экономистов и историков часто уступают место оценочным суждениям и версиям без проверки их фактическим статистическим материалом. В тоже время следует заметить, что не всегда даже выявленные и обработанные статистические цифровые данные, сделанные на их основе по предложенной авторами методике арифметические подсчёты, и соответственно приведённые на этом фундаменте обобщения и выводы, не смогут подменить ряда национально-государственных противоречий во взаимоотношениях государств постсоветского пространства. Иными словами, учёт баланса взаимных экономических потребностей и интересов, убытков, издержек, бремени и выгод, выигрышей и проигрышей проблематично оценить только с точки зрения бухгалтерских подсчётов прибылей и потерь в процессе взаимодействия субъектов отношений. Несомненно, что рассуждения историков и экономистов, историографические дискуссии, касающиеся места и роли взаимных денежных потоков, оказывающих влияние на степень социально-экономического развития периферийных приграничных территорий, как со стороны субъектов Российской империи в центральное государственное казначейство, так и со стороны центральных властей в поддержку регионов, будут продолжаться.

Обнаруживается принципиальная разница в подходах и мнениях к пониманию и оценке «цены» единства Российской империи с позиций основных участников, различное осознание потребностей, интересов и перспектив развития со стороны центральных и местных региональных властей. С точки зрения официального Петербурга приоритетные цели верховной власти в западном приграничном регионе заключались в обеспечении геополитического доминирования, в решении военно-стратегических задач, в укреплении военно-экономического потенциала, мощи и обороноспособности государства, в гарантиях внешней безопасности и внутренней социально-политической стабильности, в легитимации и поддержании авторитета, престижа и влияния верховной императорской власти, в постепенном внедрении идей имперской идеологии, в распространении институтов образования и русских культурных образов, в преобладании православной конфессии и др. Ради достижения этих задач российское правительство было готово пойти на финансовые издержки с целью нейтрализации сепаратистских настроений среди части элиты губерний, «возвращённых от Польши» и удержания этих территорий в составе многоэтнического и поликонфессионального государства. Высшее финансовое ведомство императорской России отдавало первенство ряду государственных расходов, среди которых обязательными были затраты на обеспечение военной безопасности, уровня защищённости, на содержание государственного административного аппарата управления, на развитие путей сообщения и др. Региональные элиты стремились к проявлениям экономического суверенитета, национально-культурной автономии, однако не всегда учитывали стремления со стороны центра за предоставление им материальных условий и нематериальных возможностей для социально-экономического и духовно-культурного развития. Так перед белорусским народом стояла реальная опасность ассимиляции со стороны Польши и утраты этнической идентичности.

Изменения в количестве, составе, структуре и источниках денежных средств государственного бюджета Российской империи зависели от уровня экономического развития, природно-географических, социально-экономических, общественно-политических, национально-культурных особенностей развития её регионов, характера экономической и социальной политики правительства, обуславливались расширением территории и населения государства, были связаны с осуществлением принципов внешнеполитического курса, соотносились со степенью решения геополитических задач, реализацией военно-стратегических планов, исходили из учёта других факторов.

Белорусские земли, которые после разделов Речи Посполитой (1772, 1793, 1795 гг.) вошли в состав Российской империи без сохранения статуса национально-культурной автономии и собственной государственности, участвовали в формирования доходов государственного бюджета Российской империи. Бюджетная система белорусских губерний конца XVIII в. – 50-х гг. XIX в. включала доходы и расходы постоянного и чрезвычайного государственного бюджета императорской России и местные бюджеты. Доходная часть государственного бюджета белорусского региона формировалась преимущественно за счёт как общегосударственных прямых и косвенных налогов, сборов и пошлин, часть которых отчислялась в фонд общегосударственного казначейства, так и местных земских (губернских), городских, мирских (волостных и сельских) сборов, сословных общественных финансовых средств, отпускаемых исключительно для финансирования целевых расходов на месте.

Понятно, что ассиметрия различных параметров условий и отличий развития отдельных территориальных регионов Российской империи определяла различный финансовый статус субъектов государства. Вычисление разницы между государственными расходами и доходами позволяет определить финансовый статус регионов, часть которых выступала в качестве денежных доноров, а часть – акцепторов, которые постоянно нуждались в пополнении своих бюджетных средств через трансферты государственного казначейства.

Процедура планирования государственного бюджета предусматривала составление росписей государственных доходов и расходов с целью перераспределения определённой части национального дохода между производственной и непроизводственной сферами и внутри них, а также между разными регионами державы. Механизм бюджетного планирования на белорусских землях сложился в царствование императрицы Екатерины II. Губернская администрация присылала проекты губернских бюджетов («росписей») для рассмотрения генерал-прокурору. После утверждения им бюджетных планов они становились главным финансовым законом для губернских властей. Часть собираемых губернских доходов использовалась для удовлетворения местных губернских расходов, а часть отсылалась в штатное (статное) и остаточное казначейства в Санкт-Петербурге, направлялась для финансирования военных расходов в Военную коллегию или её структурные подразделения (экспедиции), или в Адмиралтейство. С 1795 г. доходы и расходы проходили через Государственное казначейство. В 1802 г. функции составления бюджета были переданы созданному Министерству финансов, а сбор сведений о доходах и расходах – отдельным ведомствам. После принятия 25 июня 1811 г. документа о распределении полномочий между департаментами Министерства финансов в государственной росписи вместо бюджетов губерний расчётными единицами доходов и расходов стали территориальные органы министерств. Таким образом, осуществился переход от территориального к ведомственному принципу составления государственного бюджета. В белорусских губерниях ведомственный принцип (по департаментам министерств и главных управлений) укоренился после уточнения прерогатив Министерства финансов в 1812–1813 гг. Вплоть до бюджетно-кассовых реформ первой половины 1860-х гг. в структуре финансового управления Российской империи главное место занимали министерства и ведомства.

При выяснении в динамике разных параметров доходной части государственного бюджета в отдельных белорусских губерниях в первой половине XIX века возникают трудности, связанные с малочисленностью источников однородной, обобщённой и систематизированной информации. Минская губерния была единственной из пяти белорусских губерний, по которой в делах фонда Минской казённой палаты сохранились сметные ведомости почти за все годы, начиная с 1797 г. и до 1860-х гг. (за исключением 1801, 1845, 1848, 1852 гг.)[969], с росписями о доходах и расходах, составленные в Экспедиции о государственных доходах Сената, ас1813 г. – по департаментам Министерства финансов. Согласно приведённым в них данным планировалось переводить в Петербург большую часть собранных на месте денежных средств за счёт общегосударственных налогов и сборов. Из Минской губернии проектировалось отсылать в Петербург от 56,1 % (1844 г.) до 92,6 % (1813 г.) общей суммы губернских доходов. Обращает на себя значительный удельный вес отчислений в распоряжение Военной коллегии в эпоху борьбы с революционной и наполеоновской Францией: от 32,6 % прихода денег в 1797 г. до 80,3 % в 1800 г. В 40-60-е гг. XIX в. доля ассигнованных из Минской губернии денег в фонд Петербургского государственного казначейства несколько снизилась, но все же оставалась высокой: в среднем 67,4 % в год. Как свидетельствуют документы, основные суммы пересылались в Петербург в начале и конце года. Так, из Минской казённой палаты в 1831 г. была отправлена в Главное казначейство сумма в 353 тыс. руб. ассигнациями, в том числе в январе 106 тыс. руб., в июне и июле – по 2 тыс. руб., в августе – 3 тыс. руб., в декабре – 240 тыс. руб.[970].

Следует особо подчеркнуть, что высчитанные сметные и действительно поступавшие в общеимперский фонд государственного казначейства денежные суммы расходились между собой по нескольким причинам. Во-первых, в состав обыкновенных доходов государственного бюджета Российской империи на территории пяти белорусских губерний не включались различные категории местных сборов (земских, городских, сословных общественных). Во-вторых, налоговые обязательства не выполнялись полностью и в установленные законом сроки, о чем свидетельствуют значительные суммы недоборов финансовых средств. Так, в Минской губернии за 1840–1845 гг. намечали собрать только 1.435.352,11 руб. исключительно окладных сборов, однако поступило в целом 8.064.084,71 руб. государственных доходов, включая причисленные сборы с духовных имений и неокладные, 1.798.400,81 руб. разных сборов (18,2 % общего прихода суммы), которые не входили в состав государственных доходов. За этот же период в Минской губернии было произведено 5.869.574,65 руб. расходов на счёт казны и 1.829.188,25 руб. на счёт разных сборов. Из суммы собранных денег было выслано в Главное казначейство в Петербурге 2.396.511,85 руб. (29,7 % суммы окладных сборов, или 24,3 % суммы окладных и разных сборов). Одновременно к 1846 г. из-за неурожая хлеба недоимка государственных доходов выросла до 1.140.465,64 руб. (157,7 % оклада, 27,4 % поступлений за 1843–1845 гг.), разных сборов – до 177.839,59 руб. (17,7 % поступлений за 1843–1845 гг.)[971]. Согласно ведомости расходов на счёт государственного казначейства по росписям и отдельным предписаниям Министерства финансов в 1843–1845 гг., в распоряжение Военного министерства из Минской губернии выделялось к отправке 975 тыс. руб. (22,9 % расходной суммы), а в Главное казначейство было выслано 1.141.636,73 руб. (26,9 % расходной казённой суммы), в том числе в 1843 г. – 29,6 %, в 1844 г. – 31,8 %, в 1845 г. – 19,1 %. Другими словами, высчитанные сметные и реально поступившие из Минской губернии в 1843–1845 гг. суммы в фонд общегосударственного казначейства отличались приблизительно в 1,9 раза[972]. В 1856 г. из Минской губернии было направлено в Главное казначейство в Петербурге 43,2 % расходной казённой сумы (менее сметной на 23,3 %), в 1857 г. – 50,6 % (менее планируемой на 18,6 %), в 1858 г. – 43,6 % (менее проектируемой на 25,9 %), в 1859 г. – 42,3 % (менее предполагаемой на 31,9 %). В целом, из Минской губернии за 1856–1859 гг. было доставлено в главную государственную кассу в Петербурге вместо запланированных 4.749.952,38 руб. приблизительно 3.636.901,4 руб., или в 1,3 раза менее [973].

По другим белорусским губерниям об отчислениях собранных денежных губернских доходов для пересылки их в Петербург имеются отрывочные сведения. Так, на 1802 г. экспедицией о государственных доходах Правящего Сената было предписано собрать в Виленской губернии 1.070.040,84 руб. ассигнациями доходов, среди которых на расходы внутри губернии предназначалось использовать только 210.519,06 руб. ассигнациями (19,7 %). Остальные деньги (80,3 %) было необходимо выслать, в том числе в фонд Военной коллегии 450 тыс. руб. (42 %) (Провиантской экспедиции 16,3 %, Комиссариатской – 18,7 %, Артиллерийской – 7 %), в распоряжение Санкт-Петербургского статского казначейства 200 тыс. руб. (18,7 %), Санкт-Петербургского казначейства для остаточных сумм – 209.521,78 руб. (19,6 %)[974].Роспись доходов и расходов Витебской губернии на 1825 г. определяла сумму в 2.056.268,33 руб., из которых 518.056,19 руб. (25,2 %) ассигновывались на губернские потребности, а остальные 74,8 % (1.538.212,14 руб.) – на другие, по соображениям государственного казначейства[975]. Согласно предложенных Витебской казённой палатой расходах на 1857 г. с суммы в размере 1.336.874,65 руб. на губернские потребности выделялось 501.137,46 руб. (37,5 %), а в Главное казначейство необходимо было направить 835.737,18 руб. (62,5 %) [976]. В соответствии с ведомостью Витебской казённой палаты за последние 15 лет, с 1842 по 1857 гг., из Витебской губернии было выслано из общих губернских доходов 2.309.563,96 руб. серебром (36,1 %), в том числе в Главное казначейство – 2.040.563,76 руб. (88,3 %), в Экспедицию государственных кредитных билетов – 255.874 руб. (11,1 %), в Петербургский монетный двор – 8926,19 руб. (0,4 %), в Комиссию погашения долгов – 4200 руб. (0,2 %). За это же время из Главного казначейства и монетного двора для удовлетворения общих губернских расходов было получено 4.094.336,25 руб. (63,9 %), в том числе кредитными билетами, серебряной и медной монетой – 3.872.270,25 руб. (94,6 %), червонцами генерал-губернатору на секретные дела – 67.760 руб. (1,6 %), билетами государственного казначейства для обмена денег – 154.306 руб. (3,8 %)[977]. Из общей суммы расходов Гродненской губернии за 1859 г. 20,1 % приходится на ассигнования из местных губернских доходов, 22 % – с них же в зачёт на счёт Главного казначейства, а более половины собранных денежных средств (57,4 %) отправлялось в Главное казначейство в Петербурге для пополнение доходов общеимперского бюджета[978].

Анализ в динамике цифровых данных генеральных бюджетных росписей казённых доходов по губерниям Российской империи за 1781–1796 гг. позволяет заключить, что Полоцкая (будущая Витебская) и Могилёвская губернии вносили в общеимперскую государственную кассу ежегодно от 1,4 до 1,8 % общего количества государственных денежных доходов. Только в 1795–1796 гг., в связи с окончательной ликвидацией Речи Посполитой и подготовкой к потенциальному военному противоборству с Пруссией, для финансирования военных расходов из Полоцкой и Могилёвской губерний отчислялась почти половина собранных там государственных доходов. Вклад Полоцкой и Могилёвской губерний в доходную часть общеимперской государственной казны был невысоким: в 1796 г. -1,5 % денег из числа поступлений 46 губерний. В целом, в этом году общий сбор из всех белорусско-литовских губерний (Могилевской, Полоцкой, Минской, Виленской и Слонимской) составлял только 3,62 % общего валового дохода центрального государственного казначейства[979].

Установить удельный вес белорусских губерний в системе сметных доходов государственного казначейства позволяют данные, собранные статистическим отделением Министерства внутренних дел по 50 губерниям, Бессарабской области, 2 градоначальствам (Одесскому и Керчь-Еникальскому) Российской империи за 1849 г.[980]. Состав представленных в таблицах данных даёт основания для наблюдений, сравнений и некоторых заключений и выводов. Согласно приведённым в таблицах показателям, включая сметные казённые доходы, среди губерний наибольший вклад в доходную часть государственного бюджета императорской России потенциально вносили губернии Санкт-Петербургская (6,8 %), Московская (6,1 %), Иркутская с Якутской областью, приморскими и пограничными управлениями (4,9 %), Нижегородская (3,7 %), Саратовская (3,6 %), наименьшие доли – Архангельская (0,71 %), Могилёвская (0,71 %), Витебская (0,69 %), Олонецкая (0,47 %), Эстляндская (0,32 %). Среди 53 рейтинговых позиций и по абсолютным, и по относительным суммам казённых сметных поступлений Гродненская губерния занимала 43 место (0,83 %), Минская – 45 (0,81 %), Виленская – 46 (0,77 %), Могилёвская – 49 (0,71 %), Витебская – 50 (0,69 %), а пять белорусских губерний в целом давали приблизительно 3,81 % суммы прихода общегосударственной кассы (с Ковенской – 5,1 %). В перерасчёте на учтённых жителей (мужчин и женщин) наибольшие суммы доходов на душу были зафиксированы в 2 портовых городах, столичной и 2 сибирских губерниях: в Одесском градоначальстве (21,28 руб.), в Санкт-Петербургской губернии (20,1 руб.), Керчь-Еникальском градоначальстве (14,97 руб.), Иркутской губернии с Якутской областью, приморскими и пограничными управлениями (13,93 руб.), в Енисейской губернии (9,19 руб.), наименьшие – в ряде белорусских и украинских губерний: в Виленской (1,41 руб.), Полтавской (1,33 руб.), Подольской (1,28 руб.), Могилёвской (1,27 руб.), Минской (1,23 руб.). Среди 49 губерний, Бессарабской области и 2 градоначальств, по которым была собрана информация, белорусские губернии относительно средней нормы сметных казённых доходов в перерасчёте на одного жителя оказались в числе необременённых налоговым прессом: Гродненская губерния занимала 45 место (1,43 руб.), Витебская – 46 (1,43 руб.), Виленская – 48 (1,41 руб.), Могилёвская – 51 (1,27 руб.), Минская -52 (1,23 руб.), в среднем – 1,35 руб. на душу мужчин и женщин, что было в 2,2 раза меньше среднеимперского показателя (2,94 руб.).

Если рассматривать величину сметных казённых сборов в разрезе потенциальной налоговой базы по основным видам и производственным результатам экономической деятельности (насколько это позволяют сделать официальные статистические материалы), то оказывается, что по средней урожайности озимого и ярового хлеба (сам 3,02) пять белорусских губерний в 1849 г. уступали среднеимперскому показателю в сам 3,65, как и по урожайности картофеля (сам 2,69) при среднеимперском уровне в сам 3,11. По средней норме обеспеченности зерновыми на душу (21,63 четверика) белорусские губернии не достигали средних показателей по империи (34,49 четверика на душу), однако по степени обеспеченности картофелем на душу (6,54 четверика) почти в 2,5 раза превосходили общеимперский уровень в 2,66 четверика на душу (при этом Гродненская губерния занимала 1-е место в империи, Минская – 2-е, Могилёвская – 4-е, Виленская – 6-е и только Витебская -27-е). Отметим, что в 1849 г. в пяти белорусских губерниях было задействовано 11,69 % всех суднорабочих среди 51 губернии и 3 градоначальств Российской империи, когда по белорусским судоходным рекам и искусственным каналам прошло 9,14 % судов и 3,33 % плотов, на которых было перевезено водными путями сообщения 3,82 % всех грузов Российской империи. Статистика грузопотоков свидетельствует, что белорусские земли играли определённую роль в развитии межрегиональных и транзитных товарных связей, а значительная часть крестьян, занятых на временных отхожих промыслах, искала добавочные возможности для дополнительных заработков, поскольку деньги были необходимы в том числе и для выплаты государственных податей и сборов. На ярмарки белорусских губерний (5,78 % общеимперского их числа) было привезено 1,98 % всех учтённых в государстве товаров, а продано – 1,45 %. Можно предположить, что региональные обороты внутренней торговли в белорусских губерниях уступали величине других регионов императорской России. Белорусские губернии относились к типичному аграрному региону с низкой степенью развития промышленности. В 1849 г. в них насчитывалось 6,37 % частных фабрик и заводов, на которых было выпущено 2,02 % всех товаров в Российской империи (без учёта столичного Петербурга).

Если определять состав и структуру обыкновенных доходов государственного бюджета Российской империи на территории пяти белорусских губерний, то оказывается, что эти губернии из 156.598.339,76 руб. прихода денежных средств в 1849 г. должны были сдать в общеимперскую государственную казну примерно 7,2 % окладных, 3,73 % неокладных доходов, 1,36 % суммы винных откупов, 8,48 % денежных сборов на исполнение разных повинностей[981]. Таким образом, в белорусских губерниях наблюдается более высокий удельный вес налогообложения за счёт прямых налогов. Незначительная доля в доходной части общегосударственного бюджета винных откупов объясняется тем, что западных губерниях, в отличие от великороссийских, в которых была установлена казённая продажа горячего вина, за помещиками было сохранено существовавшее в Речи Посполитой пропинационное право (свободный выпуск и продажа горячего вина – А.Е.).

Ввиду приграничного положения белорусские губернии были обременены исполнением ряда денежных и натуральных повинностей. Только в Виленской губернии в продолжении 1849 г. было израсходовано 411.627,67 руб. на исполнение разных повинностей. Стоимость сдачи рекрут составила 56.602,87 руб. Натуральные повинности оценивались суммой в размере 345.944,17 руб. (подводная – 90.483,87 руб., дорожная – 134.756,25 руб., наём квартир, поставка сена, соломы и др. – 120.704,05 руб.)[982]. Отметим, что в 1838 г. губернии Беларуси и Литвы давали 12,9 % суммы земских сборов, в том числе Виленская – 5,6 % (1 место в империи). По смете 1827 г. белорусско-литовские губернии вносили 14,0 % общей суммы земских сборов в Российской империи, а через 10 лет в 1837 г. – 16,9 % [983]. В 1847 г. белорусско-литовские губернии должны были поставить 10,16 % суммы земских повинностей, включая 9-копеечный сбор на содержание земской полиции и дополнительные сборы. Общая сумма всех земских сборов с купечества в белорусско-литовских губерниях составляла 25.745 руб. (3,4 % общеимперской), с податных сословий – 1.614.897 руб. (12,1 %), частных повинностей помещичьих крестьян – 115.482 руб. (21,2 %)[984].

Одновременно следует подчеркнуть, что ряд белорусских губерний лидировали по уровню недоборов государственных налогов со всех основных податных сословий. Ежегодная недоплата городских жителей в Могилёвской губернии составляла 44,5 % от оклада (1 место среди 50 губерний императорской России), в Витебской -43,5 % (2 место), Гродненской – 27,25 % (4 место), Виленской -16,75 % (6 место), Минской – 10,5 % (13 место). Государственные крестьяне Витебской губернии ежегодно не вносили 39,75 % от оклада (1 место), Могилёвской – 26 % (2 место), Минской – 18 % (7 место), Виленской – 16,5 % (8 место), Гродненской – 6,75 % (16 место). Крестьяне помещичьи и отдельных ведомств Витебской губернии ежегодно не сдавали 26,25 % денег от оклада (1 место), Могилёвской – 24 % (2 место), Виленской – 6,75 % (11 место), Минской – 2,95 % (23 место), Гродненской – 2,46 % (24 место). В целом, в соответствии со сведениями Комитета о земских повинностях при Министерстве внутренних дел о недоимках государственных податей и повинностей с 1826 по 1847 г. включительно, в белорусских губерниях в среднем ежегодный недобор городских сословий составлял 26,96 %, государственных крестьян – 18,47 %, помещичьих крестьян – 12,72 % от ежегодного оклада. В любом случае, в рейтинге неплательщиков государственных податей императорской России 40-х гг. XIX в. стабильно находились Витебская и Могилёвская губернии[985].

Анализ распределения сбора подушной подати по губерниям с крестьян всех наименований (95 коп. с окладной души), мещан и цеховых (238 коп. с ревизской души мужчин) за 1859 г. позволяет заключить, что среди 49 губерний Европейской России, Бессарабской области и Сибири 7,1 % окладных душ белорусских губерний вносили в государственную кассу 3,9 % суммы подушной подати (в разрезе только 49 губерний Европейской России 7,46 % окладных душ сдавали 4,2 % подушных денег) [986].

В рамках 49 губерний и областей Европейской России удельный вес белорусских губерний, которые занимали 5,5 % сухопутной территории и имели 7,4 % жителей, в системе общегосударственных сборов в 1860-х гг. вырос, а тягость налогов и сборов приблизилась к среднему имперскому показателю, хоть и не достигла этого уровня. В 1862 г. из белорусских губерний в имперскую государственную казну действительно поступило 3,9 % окладных, 3,8 % неокладных, 5,2 % земских сборов, всего 4 %, а в 1863 г. – соответственно 6,3 % окладных, 6,8 % неокладных, 5,6 % земских сборов, вместе 6,4 %. Если учитывать в добавок к этим 49 губерниям и областям Европейской России ещё Северный Кавказ и Сибирь, то в белорусских губерниях реально собирали в 1862 г. 3,7 % окладных, 3,6 % неокладных, 4,9 % земских сборов, всего 3,8 %, а в 1863 г. – соответственно 5,4 % окладных, 6,4 % неокладных, 5,3 % земских сборов, в совокупности 6 %. Из начисленных в белорусских губерниях 3.842.042,62 руб. окладных сборов действительно поступило 3.290.382,63 руб. (85,6 %), а из запланированных 1.870.096,08 руб. земских сборов собрали 1.339.100,7 руб. (71,6 %)[987]. Наибольшие абсолютные цифры поступлений окладных, неокладных и земских сборов в 1863 г. наблюдались в губерниях Санкт-Петербургской (4,65 %), Московской (4,31 %), Воронежской (3,61 %), Саратовской (3,58 %), Пермской (3,56 %), наименьшие – если опустить мизерные доходы в Приморской области и земле войска Кубанского – в Якутской области (0,09 %), Эстляндской (0,26 %), Олонецкой (0,31 %), Архангельской (0,35 %) губерниях, Забайкальской области (0,37 %). Белорусские губернии вносили в 1863 г. 5,98 % суммы окладных, неокладных и земских сборов, в том числе Минская – 1,44 %, Гродненская – 1,39 %, Могилёвская – 1,14 %, Виленская – 1,10 %, Витебская – 0,91 %. В перерасчёте на жителей (мужчин и женщин) наибольшие суммы сборов приходились на Санкт-Петербургскую (8,91 руб. на чел.), Ставропольскую (7,41 руб. на чел.), Московскую (6,19 руб. на чел.), Таврическую (5,99 руб. на чел.), Астраханскую (5,62 руб. на чел.) губернии, наименьшие – на Якутскую область (0,89 руб. на чел.), землю войска Донского (1,45 руб. на чел.), Эстляндскую (1,87 руб. на чел.), Ковенскую (2 руб. на чел.) и Новгородскую (2,21 руб. на чел.) губернии. При перерасчёте всех сборов на количество жителей в белорусских губерниях оказывается, что в целом они (приблизительно 3 руб. на мужчин и женщин) несколько отставали от среднемперского показателя по губерниям и областям Европейской России, как и с включением Северного Кавказа и Сибири (3,46 руб.). При этом в Витебской губернии приходилось в среднем по 2,64 руб. окладных, неокладных и земских сборов на душу, в Виленской – 2,75 руб., в Могилёвской – 2,79 руб., в Минской – 3,25 руб., Гродненской -3,49 руб. (несколько больше усреднённого размера в Российской империи)[988].

Если приблизительно сравнить долю белорусских губерний от потенциального начисления окладных и неокладных сборов в 1849 г. с более или менее однородными показателями в 1863 г. в единых территориальных границах, то можно заключить, что удельный вес пяти белорусских губерний в системе доходной части государственного бюджета императорской России вырос с 3,8 % до 6,2 %, или в 1,6 раза. Другими словами, наблюдалась нивелировка финансово-налогового статуса белорусских и великороссийских губерний. Значение сметных окладных и неокладных доходов (без земских сборов) белорусско-литовских губерний в государственном бюджете Российской империи выросло с 3,62 % в 1796 г. до 5,1 % в 1849 г. и 7,16 % в 1863 г., или почти в 2 раза с конца XVIII в. до 60-х гг. XIX в.

Институционализация финансовых отношений между центром и периферией в сфере государственных финансов шла путём формирования доходной и расходных частей государственного бюджета и установления межбюджетных связей между государственным казначейством и властями белорусских губерний. На бюджетные взаимоотношения центра и белорусского региона влияли как реализация российским правительством общих принципов, форм, способов, средств экономической и национальной политики, так и процесс и степень бюджетной централизации, политико-административный статус территорий. Проблема определения механизма бюджетно-финансовых отношений (связей), путей и порядка распределения финансовых средств между центральными и местными властями определялась разграничением полномочий в сфере финансового управления, была связана с согласованием экономических потребностей и интересов региональных и центральных элит, принципиальным вопросом насчёт вертикального (между государственным и частным секторами) и горизонтального (между территориями) распределения ресурсов.

Как известно, государственный бюджет оказывает влияние на регулирование социально-экономических процессов. Существует взаимосвязь между приоритетными целями и направлениями национальной имперской политики в западном приграничном регионе и формированием стратегии экономического развития и роста.

Перед российским самодержавием в эпоху наполеоновских войн, а после их окончания в связи с установлением нового миропорядка согласно так называемой Венской системы международных отношений и необходимости поддержания статуса «жандарма» Европы стояла проблема согласования и соотношения геополитических, геостратегических целей с задачами внутреннего экономического развития и социального прогресса, выбора приоритетов внешней территориальной экспансии или внутреннего развития. От выбора модели и ведущих целей государственной макроэкономической политики зависела степень милитаризации экономики и в целом уровень военизации социальных отношений и всего общества. Преобладание удовлетворения императорами военно-стратегических амбиций по сравнению с задачами социально-экономического развития обусловили преобладание финансирования военных расходов, в которых участвовали и белорусские земли.

Решить проблему равномерного территориального распределения государственных доходов и расходов, несмотря на установление более или менее однородных административно-территориальных податно-учётных единиц для зарегистрированного ревизиями населения в виде стандартизированных уездов, объединённых в губернии, на белорусских землях с различной социально-экономической асимметрией, внутрирегиональной хозяйственной специализацией, а также потенциальной (реальной или сконструированной) угрозой сепаратистских настроений в приграничных западных губерниях было проблематично.

Белорусские губернии в конце XVIII – 60-х гг. XIX в. не являлись дотационным регионом и периодически отчисляли часть собранных денежных средств окладных и неокладных сборов в общегосударственный фонд финансовых ресурсов. Роль белорусских губерний в формировании доходной части общеимперского бюджета в 70-х гг. XVIII – 60-х гг. XIX в., в рамках модели административно-территориальной организации общегосударственного (консолидированного) бюджета системы многонационального государства, была в целом до середины XIX в. незначительной. После разделов Речи Посполитой и вхождения в состав Российской империи белорусские губернии не играли существенной роли и не были донором в приросте сумм имперского общегосударственного казначейства. Однако по мере адаптации и интеграции белорусских земель в социально-экономическую, политико-административную систему Российской империи наблюдалась постепенная унификация их финансово-податного статуса по сравнению с другими губерниями и усиление значения в доходной части центрального государственного казначейства при относительно невысоких нормах податного бремени, которые в целом были ниже среднеимперского уровня.

Государственные институты и социальная жизнь на белорусских землях: повседневность и конфликты

Комплектование городских полицейских команд в белорусских губерниях в XIX в.

А.А. Киселев

Нижние чины полицейских команд были представителями сил правопорядка, с которыми чаще всего приходилось сталкиваться в своей повседневной жизни горожанам. В дореволюционном законодательстве полицейская команда определялась через выполняемые ею функции в составе городской полиции. В частности, она предназначалась для «городских караулов по будкам, а также для рассылок и охранения порядка»[989], а ее состав должен был определяться штатами городской полиции. Следует отметить, что в конце XVIII в. понятие полицейская команда применялось исключительно к нижним чинам, прикомандированным из армии и подчиненным начальнику городской полиции.

В свою очередь применительно к городским жителям, отбывавших караульную повинность в будках и патрулировавших ночные улицы, использовалось понятие городская стража[990], полицейские служители. Такое понимание сохранилось и в первой трети XIX в., когда утверждалось, что «под именем полиции разумелись те только полицейские команды, которые и доныне уже были комплектуемы»[991]из внутренней стражи. Применительно к тем, кто в городской полиции исполнял обязанности полицейской команды использовался термин «полицейские служители», «нижние полицейские служители».

В начале 50-х гг. XIX в. термин «полицейская команда» в российском законодательстве, административном дискурсе стал применяться как к формированиям, укомплектованными нижними чинами русской армии, так и набранными из числа местных городских жителей. Вероятно, такая интерпретация утвердилась после почти повсеместного утверждения в 1853 г. штатов полицейских команд, в которых были обязаны служить нижние чины корпуса внутренней стражи, а затем резервных войск. В последующем, несмотря на переход на вольнонаемный принцип комплектования, термин полицейская команда с 1862 г. закрепился и за нижними чинами городских полицейских управлений. С учетом того, что служебные функции нижних чинов команд и полицейских служителей были фактически идентичными, в настоящей работе термин полицейская команда распространяется не только на нижних чинов военного ведомства, направленных на усиление городской полиции, но и на отбывавших полицейскую повинность городских обывателей и вольнонаемных полицейских служителей. По крайней мере, в материалах официального делопроизводства допускалось одновременное применение термина полицейская команда по отношению к нижним чинам полиции из числа военнослужащих и «городовых сторожей»[992]. Вместе с тем в тексте подчеркивается различие между полицейской командой в строгом смысле этого слова и полицейскими служителями, поскольку это позволяет не только отразить особенности комплектования, но и организационную эволюцию этого элемента городской полиции в течение XIX в.

Комплектование команд для несения полицейской службы в городах являлось одной из важнейших кадровых задач, встававшей перед российским правительством и местными властями. История решения этой задачи становилась предметом изучения еще в дореволюционной научной литературе[993]. В современной российской историографии рассматриваются как общие правовые начала прохождения службы[994], так и отдельные региональные аспекты комплектования городских команд[995]. Применительно к белорусским губерниям данный вопрос не становился предметом специального рассмотрения. В настоящей статье анализируется кадровая политика по комплектованию рядового состава городских полицейских команд в белорусских губерниях в период с 1800 по 1887 гг., в течение которого произошел переход от комплектования военнослужащими к вольному найму.

В начале XIX в. охрана общественного порядка и личной безопасности городских жителей в белорусских губерниях возлагалась исключительно на полицейских служителей. В частности, в самом крупном городе «губерний от Польши возвращенных» и третьем в империи по населенности Вильно по утвержденным в 1800 г. помощь полицейским штатам оказывали всего «36 десятских»[996]. Не улучшилось положение и в следующие годы. Так, в декабре 1805 г. в донесении кол. советника М.Л. Магницкого на имя министра внутренних дел констатировалось, что виленский полицеймейстер «не имеет в своей команде штатной роты, которая состоит под особым начальством и нередко в весьма нужных случаях под разными предлогами ему отказываются»[997]. В целом городе не оказалось ни одной действующей полицейской будки для несения постовой службы, поскольку они оказались отданы «в наймы вместо лавок»[998]. Караулы, конвоирование арестантов и прочие полицейские обязанности вместо «штатных солдат» исполняли всего 32 десятских, которые заодно исполняли функции пожарных. Это приводило иногда к курьезным обстоятельствам: во время пожара десятские бросали «арестантов без всякого присмотра»[999]. М.Л. Магницкий, предлагая усилить состав полиции, советовал нанимать будочников «из инвалидов», которых следовало бы пригласить из Новгорода, поскольку в самом городе «ни за какую цену людей в сию должность приискать не можно»[1000]. По данным столичного чиновника, прежние будочники ночью сами «делали покражи и грабительства»[1001]. Самих служителей или будочников, согласно «Записке о полиции в губернском городе Вильно» от 17 декабря 1807 г., набирали «от обывателей из домов», что было «отяготительно для жителей»[1002].

После нескольких обращений 10 декабря 1807 г. для Вильно был утвержден новый полицейский штат, который расширил личный состав сторожей и будочников до 90. К ним для усиления добавлялась первая в западных губерниях воинская полицейская команда из 16 драгун при 2 унтер-офицерах «для городских патрулей и разъездов»[1003]. Такой состав команды оказался немногочисленным, поэтому до 1811 г. местные власти усилили ее за счет 14 драгун от штатной губернской роты. Утвержденный штат практически сразу показался недостаточным. Литовский военный губернатор А.М. Римский-Корсаков в своем представлении от 17 декабря 1807 г. предложил набирать городскую стражу «из солдат не способных в полках к воинской полевой службе»[1004], причем состав расширялся бы до 120 человек. Проект не включал в себя драгунской команды, а ограничивался возможностью привлечения губернской штатной роты. 14 января 1808 г. проект был отклонен в силу того, что штаты буквально на днях получили утверждение императора. Вместе с тем практика комплектования «городовых сторожей» из «неспособных к военной службе солдат» пришла на смену повинности, отбываемой виленскими обывателями.

В период с 1803 по 1807 гг. правительством были предприняты меры по пересмотру штатов городских полиций, в том числе и в белорусских губерниях. Показательно, что в самих штатных расписаниях не указывалась численность полицейских служителей. При этом отмечалось, что ежегодно в ноябре происходило утверждение средств, выделяемых на содержание полиции, и порядок отбывания такой обязанности как несение полицейской службы. На усмотрение городских властей передавалось решение вопроса «натурою ли исправлять от себя некоторые из сих повинностей, как-то <…> поставку ночных и пожарных служителей, пожелают, или денежною складкой и наймом»[1005]. По крайней мере, такая формулировка применялась при утверждении 20 декабря 1804 г. штатов городской полиции Витебска и Могилева, 31 декабря 1805 г. – уездных городах Чаусах, Мстиславле Могилевской губернии и Велиже, Полоцке Витебской губернии. 10 декабря 1807 г. был утвержден штат городской полиции Гродно, причем в этой приграничной губернии появилась вторая полицейская команда в белорусских губерниях из нижних чинов армии в составе 12 драгун и 1 унтер-офицера. Во всех остальных губернских городах в случае необходимости предписывалось обращаться за помощью к губернским ротам, а в уездных городах – к городской штатной команде.

Спустя три года 16 января 1811 г. губернские роты и городские штатные команды были переведены под начало военного ведомства [1006], что стало началом существенных реорганизаций. Так, 27 марта 1811 г. было принято решение о формировании инвалидных команд[1007], а 30 апреля были сформированы внутренние гарнизонные батальоны. Наконец, 3 июля 1811 г. была учреждена внутренняя стража, включавшая в себя губернские батальоны и уездные инвалидные команды. От чинов внутренней стражи требовалось при условии обращения к ним со стороны гражданских властей выполнять ряд полицейских обязанностей: от поддержания порядка при массовом скоплении людей (церковные праздники, ярмарки) до участия в поимке бандитов. Кроме того, страже вменялось при несении службы задерживать правонарушителей при явном совершении преступления, конвоировать арестантов, сопровождать перевозку денег[1008]. В результате этих преобразований из состава Виленской воинской полицейской команды пришлось вернуть в состав губернского батальона 14 драгун.

В конце первой четверти XIX в. ситуация с комплектованием служителей городской полиции принципиально не изменилась. В частности, в Вильно за охрану порядка на городских улицах отвечали 10 вольнонаемных унтер-офицеров и 120 городовых сторожей или будочников. Примечательно, что из штата исчезла полицейская команда из драгун. В ковенской городской полиции действовало 10 нанимаемых полицейских служителей, в Шавлях и Тельшах – по 5. В 1826 г. по Витебской губернии полицейские служители набирались «из нижних чинов Внутренней стражи» с выплатой жалования «по Инвалидному положению, а провиант и амуниция в натуре из городских доходов» [1009]. Всего же по всем 12 городам, включая губернский Витебск, числилось 164 служителей.

В административной столице Гродненской губернии «нижних служителей при полиции нет, а находятся только вольнонаемные» в составе 27 будочников и десятских[1010]. Тем самым фиксировался факт отсутствия в Гродно полицейской команды из нижних чинов армии. В Бресте насчитывалось 13 нижних полицейских служителей, которые содержались за счет городских сборов «с оценки домов по одному шелягу с рубля серебром»[1011]. Интересно, что еще 24 апреля 1813 г. брестский городничий, докладывая литовскому военному губернатору о состоянии дел в полиции, констатировал, что во всем городе лишь 15 сотских и десятских от христианского и еврейского населения. Такое число признавалось им «по обширности и многолюдству города весьма мало» и их «число непременно нужно по крайней мере удвоить»[1012]. Легко заметить, что спустя 13 лет положение в Бресте не изменилось. В Кобрине и Новогрудке вообще указывалось отсутствие каких-либо служителей. В уездных Пружанах по найму от горожан обязанности десятских при городской полиции исполняли 3 человека. По всем городским полициям Гродненской губернии насчитывалось 50 полицейских служителей.

В Минской губернии везде, за исключением уездных Игумена и Слуцка, полицейские служители комплектовались путем вольного найма. В Игумене и Слуцке полицейские служители выставлялись еженедельно от городских обывателей без какой-либо оплаты. Всего по Минской губернии во всех городах, включая заштатные Радошковичи, обязанности нижних чинов при городской полиции исполняли 149 служителей.

В Могилевской губернии также наблюдался комбинированный принцип комплектования, причем документы показывают смешение найма и отбывания повинности местными жителями и отставными нижними чинами. Например, в Могилеве из 87 полицейских служителей 52 выставлялись от мещан и купцов, 8 от чиновников и дворян «некоторые натурой, а другие ставят от себя вольнонаемных», 27 человек были наняты на деньги еврейской общины патрульными унтер-офицерами и «устроены из не служащих инвалидов в 10 будок будошниками» [1013]. В Мстиславле и Бабиновичах вольным наймом содержались 8 и 2 полицейских служителей соответственно. В уездных Чаусах нижних чинов вообще не имелось, а в Копыси «наемных нижних при полиции служителей не имеется, а поставляются таковые от жителей города натурою»[1014]. Аналогичное положение фиксировалось в Орше, Сенно, Климовичах, Белице и Рогачеве. Еще более оригинальная ситуация сложилась в Быхове: в нем за правопорядок отвечали выставленные от помещика 3 сотских, 6 десятских и «городской войт без жалованья»[1015], один сотский выделялся с оплатой от еврейского кагала и 12 десятских «без жалованья по наряду с города» [1016]. Однако уже спустя два года в Могилевской губернии отказались от исполнения полицейских обязанностей городскими жителями, перейдя к найму полицейских служителей на средства городских бюджетов и сбора с домовладельцев. По крайней мере, согласно рапорта могилевского губернатора М.Н. Муравьева от 30 декабря 1829 г., утверждалось, что благодаря этой мере удалось отменить «неудобное назначение полицейских служителей от обывателей поочередно»[1017]. Однако процесс комплектования путем найма из числа нижних чинов затягивался из-за ожидания «присылки людей из гарнизонов по назначению начальства»[1018].

Таким образом, к польскому восстанию 1830–1831 гг. большинство полицейских служителей городских команд комплектовалось уже путем вольного найма с привлечением отставных нижних чинов армии, в том числе и из Отдельного корпуса внутренней стражи. Городские жители в основном перестали привлекаться к несению караульной службы на улицах в порядке отбывания повинности по охране личной и имущественной безопасности.

Ноябрьское восстание 1830–1831 гг. внесло свои коррективы в порядок комплектования нижних полицейских служителей не только в белорусских губерниях, но и повсеместно в империи. В частности, 11 ноября 1831 г. в полицейские команды запрещалось назначать «местных жителей и туземцев»[1019]. Следует отметить, что данное распоряжение распространялось исключительно на полицейские команды, а не на полицейских служителей. Так, при учреждении городских правлений в частновладельческих городах Слониме, Волковыске и Лиде по указу от 31 декабря 1831 г. отмечалось, что «нужные для полицейской послуги десятские должны быть даваемы от жителей, означенных городов по очереди в натуре или наймом, из отставных солдат и тому подобного рода свободных людей из городских доходов»[1020]. Однако 4 февраля 1832 г. последовало дополнительное разъяснение по комплектованию полицейских команд, которое скорректировало первоначальное решение. В частности, запрещалось переводить «неспособных нижних чинов из войск» отслуживших менее 20 лет в подразделения Отдельного корпуса внутренней стражи (батальоны, инвалидные команды), дислоцированные в тех губерниях, из которых они «приняты на службу»[1021]. Такое же правило распространялось и на полицейские команды. Однако при наличии выслуги от 20 лет и выше разрешалось переводить «на родину, если того пожелают», в том числе и для службы в полицейской команде. Следует отметить, что до сентября 1827 г. гарнизонные батальоны внутренней стражи пополнялись нижними чинами «по губерниям, кто откуда родом, <…> для помещения их в батальоны на родины»[1022]. С 30 сентября 1827 г. нижний чин, неспособный к службе в полевых частях, переводился на родину в Отдельный Корпус внутренней стражи, только при наличии 10 лет выслуги.

В свою очередь 4 октября 1832 г. правительство попыталось урегулировать кадровую политику в замещении нижними чинами должностных мест по всем ведомствам империи. Применительно к полицейским командам отмечалось, что они должны комплектоваться из числа нижних чинов Отдельного Корпуса внутренней стражи. Однако специально оговаривалось, что данный порядок распространялся только на те «полицейские команды, которые и доныне уже комплектуемы были на сем именно основании»[1023]. Во всех остальных случаях отмечалось, что «другие полицейские служители в городах губернских и уездных, иногда берутся из мещан и других местных жителей»[1024]. На практике узаконивалось комплектование как нижними чинами внутренней стражи, так и вольнонаемными из числа местных жителей. При этом нижние чины Отдельного Корпуса с высокой вероятностью могли быть уроженцами тех губерний, где располагался гарнизонный батальон. Это обусловлено тем, что еще по указу от 2 февраля 1813 г. неспособные к полевой службе солдаты отправлялись в губернские батальоны внутренней стражи «тех именно губерний, из которых поступили люди сии в рекруты»[1025].

1 августа 1833 г. последовали новые изменения в порядок комплектования, причем инициатором их стало Министерство внутренних дел. Военное министерство не удовлетворяло запросы по переводу в полицейские команды нижних чинов в силу того, что в самом Корпусе внутренней страже имеется некомплект. В этой связи, несмотря на принятое 11 ноября 1831 г. решение, сложилась ситуация, при которой не удавалось пополнить полицейские команды. Вследствие этого министр внутренних дел ходатайствовал о назначении «в сии команды отставных военных чинов и из местных жителей, наблюдая только, чтобы они не несли сей службы в том самом городе или уезде, где их родина»[1026]. Следует отметить, что такое решение проблемы комплектования городских полиций принималось уже не в первый раз. Так, 25 февраля 1830 г. из-за нехватки рядовых в частях Отдельного Корпуса внутренней стражи всем ведомствам, в том числе и Министерству внутренних дел, предписывалось временно нанимать личный состав «предпочтительно из отставных солдат»[1027]. Найм отставных или бессрочноотпускных солдат становился зачастую единственным выходом, поскольку согласно распоряжению военного министра от 28 ноября 1843 г. перевод чинов внутренней стражи осуществлялся только в те команды, которые «приведены в штатное положение»[1028].

В конечном итоге порядок комплектования в 30-50-х гг. XIX в. свелся к тому, что полицейские команды следовало пополнять нижними чинами Отдельного корпуса внутренней стражи, но только в тех командах, которые до 1832 г. уже комплектовались нижними чинами военного ведомства и имели утвержденный штат. Вместе с тем допускалось их пополнение из числа отставных нижних чинов армии и местных жителей на началах найма, но при условии, чтобы они не служили «в том самом городе или уезде, где их родина»[1029].

Однако практика показала, что сложившаяся система комплектования либо не обеспечивала городскую полицию качественным личным составом, либо не позволяла заполнить имеющиеся вакансии полицейских служителей. Так, в своих воспоминаниях о службе в Витебской губернии в 1836–1838 гг. губернатор И.С. Жиркевич оставил колоритное описание чинов витебской полицейской команды. В ней, по его словам, состояли «старики в лохмотьях, с подогнутыми штанами, вечно небритые, в помятых, разодранных, разнокалиберных шапках», набранные «из отставных солдат, а часть из бессрочно отпускных, что порядочных людей для примера приискать нет никакой возможности»[1030]. Полицеймейстер не имел возможности хоть как-то повлиять на полицейских служителей, поскольку «малейшее взыскание за нерадение или неопрятность непременно влечет за собою отказ нанимающихся в служение, и очень часто хилого и неуклюжего старика, вместо выговора, приходится еще упрашивать, чтобы он продолжал числиться по списку в полиции»[1031]. Отнюдь не случайно витебский губернатор Н.М. Клементьев 23 августа 1843 г. ходатайствовал перед министром внутренних дел о том, чтобы всех полицейских служителей в городские команды набирать в приказном порядке из числа нижних чинов Отдельного Корпуса внутренней стражи. Причина обращения к министру заключалась в том, что некомплект не удавалось восполнить в силу нежелания вольнонаемных из отставных или бессрочноотпускных нижних чинов служить за «штатное жалованье, паёк и амуницию»[1032]. Они соглашались наниматься в полицейские служители лишь на условиях выплаты «тройного оклада, которого Городские думы по ограниченности доходов без особого обременения, а некоторые и вовсе отпускать не могут»[1033]. После отношения к военному министру, который обратился за решением к императору, данное ходатайство было 28 ноября 1843 г. отклонено Николаем I на том основании, что для Витебской губернии еще не утверждены штаты полицейских команд. На этом попытки избавиться от вольнонаемных полицейских служителей не закончились. В частности, 26 июля 1846 г. Витебский, Могилевский и Смоленский генерал-губернатор А.М. Голицын обратился к министру внутренних дел с проектом о замене всех вольнонаемных служителей на нижних чинов Отдельного Корпуса внутренней стражи путем утверждения во всех городах генерал-губернаторства штатных полицейских команд. Эта мера обусловливалась тем, что вольнонаемные отставные, бессрочноотпускные нижние чины и «другого звания люди» не соответствуют требованиям для выполнения полицейских обязанностей. Так, отмечалось, что они «несут службу с уклончивостью» [1034], причем попытки дисциплинировать полицейских служителей не имели никакого успеха, поскольку последние «при малейшем взыскании с них за неисполнительность, тотчас удаляются от служительской должности»[1035]. В итоге чиновникам полиции приходилось либо смотреть сквозь пальцы на служебную халатность, либо увольнять вольнонаемных служителей, но мириться с некомплектом и трудностями в поиске замены.

Полицейские служители не только не отличались исполнительностью, но и не заботились о казенном имуществе, обмундировании. Обращаясь с просьбой о введении штатов полицейских команд, генерал-губернатор А.М. Голицын апеллировал к финансовому аспекту, указывая на относительную дешевизну обеспечения нижних чинов стражи по сравнению с вольнонаемными. Так, он отметил, что годовое содержание вольнонаемного полицейского служителя витебской городской полиции обходилось в 33 руб. 14 коп., а нижнего чина «простиралось только до 26 р. 28 коп.»[1036]. При переходе на новую систему комплектования это позволило бы, не увеличивая городских расходов, расширить состав полицейской команды в Витебске на 15 человек. Однако данная попытка представления штатов полицейских команд Витебской губернии не увенчалась успехом.

Аналогичная проблема существовала и в Могилевской губернии, руководство которой неоднократно с 1847 по 1853 гг. при поддержке генерал-губернатора пыталось ввести новые штаты городских полиций. Одной из причин этих попыток стало неудовлетворительное состояние городских полицейских команд. До 1843 г. их комплектование велось «от военного ведомства», но после распоряжения военного министра этот источник пополнения иссяк. В итоге согласно рапорта могилевского губернатора М.М. Гамалеи от 13 октября 1847 г. по всей губернии спустя четыре года осталось 94 полицейских служителя из армейских нижних чинов. Некомплект пришлось восполнять вольнонаемными, однако с их помощью решить кадровую проблему не удалось. Так, генерал-губернатор А.М. Голицын в своем рапорте от 27 июня 1850 г. констатировал, что из списочных 40 полицейских служителей могилевской городской полиции на лицо имелось только 17, из которых 10 несли караульную службу при будках, а из остальных семи «три человека по болезни совершенно негодны к полицейской службе» [1037]. Исправить такое «крайнее» состояние городской команды можно было, по мнению местных властей, только путем комплектования от военного ведомства. Безвыходная ситуация с точки зрения губернатора сложилась «по нежеланию свободного состояния людей вступить в должности служителей <…> посредством найма за сходную цену»[1038]. Опереться на бессрочноотпускные чины армии, служивших в полиции по найму, не получалось, поскольку последние оказались призваны на действительную службу в 1848 г. В итоге могилевская полицейская команда, которая «почти вся состояла из вольнонаемных отставных и бессрочноотпускных чинов», пришла «в совершенное расстройство»[1039]. При этом даже нижним чинам, призванным на службу в местный гарнизонный батальон внутренней стражи, не разрешалось вернуться обратно в полицейскую команду Могилева.

Однако процесс утверждения штатов полицейских команд в составе городских полиций постепенно вносил свои коррективы в порядок комплектования. Так, 26 мая 1839 г. был утвержден штат Брестской городской полиции, включавший в себя 2 унтер-офицеров и 13 рядовых [1040]. 29 ноября 1846 г. в составе Виленской городской полиции была организована штатная команда в 18 унтер-офицеров, 90 будочников, рассыльных и 28 фонарщиков[1041]. В любом случае к началу 50-х гг. XIX в. лишь отдельные города в белорусских губерниях могли похвалиться укомплектованными чинами стражи штатными полицейскими командами. Ситуация в белорусских губерниях не являлась уникальной, поскольку в целом по империи к середине XIX в. полицейские штаты были определены лишь для «60 городов (что составляло менее 10 % городских поселений)», а в «остальных городах общественный порядок обеспечивался командами, комплектуемыми из вольнонаемных служителей и обывателей»[1042].

Система комплектования нижних чинов городских полиций резко изменилась после указа от 23 июня 1853 г., которым в империи были не только повсеместно утверждены и пересмотрены штаты городских команд, но и установлено их формирование по заявкам губернаторов из числа чинов военного ведомства[1043]. Данная мера трактовалась как значительный шаг в деле устройства полицейских команд. По крайней мере, в сентябрьском номере официального «Журнала Министерства внутренних дел» за 1853 г. признавалось, что до последнего указа в большинстве городов «личная и имущественная безопасность ограждалась домашними, так сказать, средствами», а состав «набирался, частию, из вольнонаемных служителей, а частию, из местных городских обывателей»[1044]. С июня 1853 г. полицейские команды пополнялись «неспособными II разряда, назначаемыми от внутренней стражи»[1045]. Следует отметить, что данное решение привело к прекращению использования вольного найма в целом ряде городских населенных пунктов белорусских губерний, в которых не было утвержденного комплектования путем перевода нижних чинов из внутренней стражи. В частности, накануне введения нового порядка в Витебской губернии вольнонаемными оказались 145 членов команд, в Виленской губернии – 25, Гродненской – 60, в Минской губернии по найму полицейские обязанности исполняли 113 чел., а в Могилевской – 31 чел. Для сравнения отметим, что всего по установленным штатам 1853 г. в полицейских командах белорусских губерний служило 570 рядовых под командою 54 унтер-офицеров[1046]. Можно предположить, что до 1853 г. не менее 60 % нижних чинов в белорусских губерниях были вольнонаемными. Поначалу отказ от вольнонаемных полицейских положительно расценивался Министерством внутренних дел. В частности, министр внутренних дел Д.Г. Бибиков считал, что «вольнонаемные люди и местные обыватели вообще мало способны к полицейской службе, при том же по связям родства и по совместному в течение многих лет жительству в одном городе, они часто поставляются в невозможность быть точными с обывателями»[1047]. Они не отличались дисциплинированностью и при попытке наложить взыскание за упущения достаточно легко «оставляют под разными предлогами службу»[1048].

С введением нового порядка комплектования предусматривались не только вопросы материального обеспечения и размещения нижних чинов от рядовых до унтер-офицеров, но устанавливалась их численность в зависимости от населенности городских поселений. Помимо таких расходов на содержание полицейских команд как питание, отопление и жилье, нижним чинам полагалось небольшое годовое жалование. В белорусских губерниях старшему унтер-офицеру выплачивалось 12 руб., младшему – 9 руб., а рядовому выдавалось 4 руб. 50 коп. В целом содержание военных чинов полицейских команд обходилось городам дешевле, чем при найме.

По мере реализации указа от 23 июня 1853 г. достаточно быстро выявились существенные недостатки новой системы комплектования. Оказалось, что в полицейские команды переводились нижние чины, которые ни по состоянию здоровья, ни по деловым и моральным качествам не подходили для несения службы. С этой практикой пытались бороться законодательными мерами. В частности, согласно указу от 21 апреля 1859 г. командирам гарнизонных батальонов предписывалось, чтобы «потребных в полицию людей выбирали из таких, которые, по отличному поведению и расторопности, вполне годны к полицейской службе и отнюдь не из штрафованных»[1049]. Однако такие распоряжения не могли поправить ситуации. Так, виленский генерал-губернатор В.И. Назимов, проинспектировав в сентябре 1861 г. пополнение, переданное из виленского гарнизонного батальона, констатировал, что «все они, по разным причинам, вполне неспособны для отправления полицейской службы»[1050]. В этой связи генерал-губернатор 31 декабря 1861 г. ходатайствовал о переводе в полицейские команды из стражи неспособных чинов I разряда в пределах Виленского генерал-губернаторства. В.И. Назимов апеллировал к тому, что отдельные местности объявлены на военном положении, а это требует «от полицейских команд бодрости и деятельности»[1051]. Однако ожидать этих качеств от «неспособных к полицейской службе, по дряхлости своей, увечьям и хроническим болезням» не приходилось[1052]. В принципе проблему эту решить не удалось. В октябре 1862 г. Военное министерство изменило классификацию неспособных нижних чинов, согласно которой ко второй статье стали относиться нижние чины, которым по состоянию их здоровья следовало сразу предоставлять отпуск. Благодаря этому исключалось попадание на службу лиц, изначально неспособных исполнять вообще какие-либо служебные обязанности. Соответственно, в части внутренней стражи, а значит и в полицейские команды, попадали неспособные I статьи, часть которых по-прежнему не отличалась примерным здоровьем.

После расформирования в 1864 г. Корпуса внутренней стражи обязанность пополнения кадрами полицейских команд стала возлагаться на местные войска, т. е. резервные войска (резервный батальон) и войска внутренней службы (губернский батальон, уездные команды при наличии)[1053]. Указом от 5 сентября 1865 г. подтверждалось комплектование команд «назначением воинских чинов»[1054], но оговаривалось, что данная мера будет действовать до введения правил по найму из числа отставных или бессрочно отпускных нижних чинов армии. В настоящее же время полицейские должны были отбираться из числа «неспособных I статьи»[1055]. При этом местных воинских начальников обязывали причислять к командам неспособных к строевой воинской службе, но отбирать их них «лучших людей» по согласованию с местным полицейским начальством. Однако данное распоряжение не обеспечивало качественный отбор. По крайней мере, витебский губернатор В.Н. Веревкин в своем донесении от 11 июля 1867 г. констатировал, что «из числа назначаемых от военного ведомства в полицейские команды нижних чинов значительная их часть подвергается частым переменам или по болезненному состоянию, или по неодобрительному поведению»[1056]. Еще более резко о поступавших кадрах высказался в своей записке бывший могилевский губернатор А.П. Беклемишев, заявив, что «Министерству Внутренних Дел, в качестве исполнительных чинов, правительство, до сих пор, давало только, и то лишь для городских полиций, отребье армии, неспособных 1-й статьи»[1057].

Предпринимались попытки удержать в полиции тех нижних чинов, кто выслужил срочную службу. Так, 8 ноября 1865 г. было принято решение, призванное предоставить некоторые служебные льготы чинам полицейских команд[1058]. Преимущества заключались в том, что при сверхсрочной службе нижним чинам за каждое дополнительное трехлетие полагались дополнительные выплаты к жалованию, знаки отличия и награды. В частности, за первое трехлетие отставным чинам дополнительно выплачивался один оклад, за второе – два оклада и т. д. Выплаты предусматривались на срок службы не более четырех трехлетий. Такой же принцип предусматривался и для начисления пенсий.

В целом в середине 60-х гг. XIX в. в белорусских губерниях полицейские команды состояли из нижних чинов, проходящих срочную службу. Например, в отчете витебского губернатора от 28 апреля 1866 г. отмечалось, что «чинов по вольному найму не имеется» [1059]. Расходы на содержание стражей порядка были относительно небольшими. Так, в динабургской команде годовое содержание полицейского солдата обходилось в 71 руб., а унтер-офицера – 76 руб.

Переход к комплектованию путем найма начался с 1868 г. Причиной этого стала позиция Военного министерства, которое по итогам рапорта командующего Варшавским военным округом Ф.Ф. Берга сумело добиться решения императора от 23 января 1868 г., согласно которому войска переставали становиться источником пополнения полицейских команд. Следствием этого распоряжения стал циркуляр Министерства внутренних дел от 14 марта 1868 г., в котором губернаторов уведомляли о необходимости пополнения команд «исключительно вольнонаемными людьми из отставных, бессрочно и временно-отпускных нижних чинов»[1060]. Обращение к военному ведомству с целью заполнения вакансий допускалось лишь в крайнем случае. На этом давление со стороны военного ведомства не прекратилось. В своем отношении от 10 января

1869 г. военный министр Д.А. Милютин, ссылаясь на результаты проверки команд в границах Виленского военного округа, еще раз попросил главу Министерства внутренних дел «о принятии мер к устранению на будущее время комплектования названных команд нижними чинами из войск»[1061]. Недовольство Д.А. Милютина вызвало донесение о том, что нижние чины команд белорусских губерний находятся в тяжелых условиях. Они, как правило, плохо или несвоевременно обеспечивались продовольствием. В силу своей малочисленности их чины не могли при дороговизне товаров воспользоваться выгодами солдатской артели, а полицейская служба не позволяла им «обрабатывать огородов» и прибегать к случайным заработкам «на вольных работах» [1062]. В результате в некоторых командах «пища оказалась совершенно непитательною», а рядовые полицейские ради прокорма вынуждены были «прибегать к такого рода вымогательствам от частных лиц, которые несовместны с законом и достоинством служащих»[1063]. Военный министр усматривал причины такого положения в том, что полицейское начальство смотрело на нижние чины как на «прислугу полицейских чиновников»[1064]. Начальники полицейских управлений не вели своевременного учета выслуги лет, не награждали за беспорочную службу. В свою очередь городские думы не заботились о своевременном обеспечении полицейских команд.

По истечении двух лет после министерского циркуляра об ускорении перехода на найм ситуация с кадрами полицейских команд в белорусских губерниях обстояла следующим образом. В частности, в Виленской губернии все 39 унтер-офицеров и 153 нижних чинов городских полицейских команд были вольнонаемными. В Витебской губернии сложилось такое же положение: 144 нижних чина подрядились на службу на условиях найма[1065]. В свою очередь в Гродненской губернии за обеспечение порядка отвечали исключительно военнослужащие в составе 4-х унтер-офицеров и 90 нижних чинов. В Минской губернии 43 нижних чина были из числа военнослужащих, а 4 унтер-офицера и 139 нижних чина относились к разряду вольнонаемных. В Могилевской губернии соотношение было не в пользу вольнонаемных: 5 унтер-офицеров и 59 нижних чинов были переведены на службу из армии, а 46 оказались из вольнонаемных[1066].

Несмотря на то, что формально положение в Виленской, Витебской и Минской выглядело относительно неплохо, переход на новую систему набора шел со значительными сложностями. Так, виленский генерал-губернатор А.Л. Потапов в своем отношении на имя министра внутренних дел от 23 апреля 1871 г., констатировал, что условия для вольнонаемных местных жителей «по трудности службы и ограниченности содержания, вынуждают их в скором времени оставлять службу» [1067]. В течение года только в Виленском ГПУ более сотни пришедших по найму уволились из команды городовых. По словам генерал-губернатора, «большинство же из мещан и других местных жителей совершенно не соответствуют обязанностям полицейской службы, и в особенности по делам политического характера начальники полиции не могут на них положиться»[1068]. В этой связи А.Л. Потапов просил не призывать в армию отпускных нижних чинов, которые устроились по найму в полицию в пределах генерал-губернаторства. Таковых в Виленской губернии оказалось 126 чел., а в Гродненской – 30 чел. На протяжении нескольких лет могилевскому губернатору В.Д. Дунину-Барковскому приходилось просить Министерство внутренних дел о пополнении команд из числа нижних чинов военного ведомства по причине ограниченных средств городских бюджетов Могилева и иных городов губернии. Так, Гомельская Городская дума 28 августа 1872 г. отмечала, что при месячной оплате вольнонаемного полицейского в 6 руб. 39 коп. и при росте цен в «рабочем классе встречается большой недостаток, всякий свободный человек бросается на заработки более выгодные, в особенности в местах, где строятся железные дороги»[1069]. В результате вольнонаемные «полицейские служители переменяются весьма часто, и очень часто случалось, что команды, за отказом некоторых служителей, оставались не в полном комплекте»[1070]. В донесении витебского губернатора П.Я. Ростовцева от 10 сентября 1871 г. указывалось на то, что «лучшие и способные» вольнонаемные витебской полицейской команды из числа отставных нижних чинов с жалованием в 8 руб. в месяц, «приискав себе выгоднейшие места, оставили должности полицейской службы» [1071]. В свою очередь более половины набранных вместо уволившихся, по словам губернатора, «по нравственным качествам, какие требуются от полицейских <…> служителей, неразвитости и дурному поведению <…> не удовлетворяет местной потребности»[1072]. Заменить их оказалось просто некем, поскольку заработок на строительстве железных дорог, сплаве леса по Двине или просто на работах «по сельскому хозяйству» был выше[1073].

Министерским циркуляром от 8 января 1871 г губернаторам в очередной раз предписывалось «принять все меры к скорейшему пополнению означенных команд вольнонаемными людьми»[1074]. Однако, несмотря на это напоминание, в циркуляре от 11 марта 1871 г. губернаторам для пополнения полицейских команд разрешалось назначать «рекрут с мест набора из оказавшихся менее способными к фронтовой службе» по согласованию с местными воинскими начальниками[1075]. В циркуляре от 22 июня 1871 г. этот порядок видоизменялся: губернаторам предлагалось обращаться с заявками в Министерство внутренних дел при желании заполнить вакансии военнослужащими. В этом же году Департаментом полиции исполнительной к 29 декабря 1872 г. была подготовлена записка «О порядке комплектования полицейских и пожарных команд» на основании представления генерал-майора А.И. Беленченко. В этой записке выражались взгляды Министерства внутренних дел на проблему пополнения команд. В частности, проектировалось введение десятилетнего переходного периода, в течение которого команды предполагалось пополнять новобранцами из «своего или ближайшего рекрутского участка»[1076]. Применение такого способа не распространялось лишь на губернии Царства Польского «по политическим соображениям» [1077]. Следует отметить, что к этому времени пополнение команд неспособными рекрутами из местных уроженцев фактически осуществлялось согласно циркулярным распоряжениям. Вместе с тем показательно, что западные, в том числе белорусские, губернии в этом отношении не попали в число политически неблагонадежных. Только по истечении переходного периода пополнение полицейских команд следовало производить уже исключительно из вольнонаемных людей. Однако этим планам не суждено было сбыться, поскольку военное ведомство категорически отказалось поддерживать инициативу подчиненных министра внутренних дел А.Е. Тимашева.

После согласований между Министерством внутренних дел и Военным министерством 4 июля 1873 г. императором Александром II был утвержден порядок, согласно которому комплектование полицейских команд повсеместно переводилось исключительно на вольнонаемный принцип. Однако в целях единовременного пополнения недоукомплектованных команд разрешалось использовать последний рекрутский набор осени 1873 г. Предполагалось, что некомплект будет восполнен молодыми солдатами, которые пройдут полугодовой цикл обучения в резервных батальонах. 12 июля 1873 циркуляром министра внутренних дел начальников губернии уведомили об этом решении. Эта мера подавалась как последняя, поскольку в будущем пополнять команды таким способом «уже не представляется удобным»[1078]. Губернаторы получали право перераспределять нижних чинов по разным городским командам по мере необходимости.

В белорусских губерниях некомплект нижних чинов в 1873 г. был обнаружен только в Виленской (17 чел.), Могилевской (33 чел.) и Гродненской (19 чел.) губерниях. В октябре 1873 г. Виленский губернатор Е.П. Стеблин-Каменский рапортовал о том, что полицейские команды во всех уездных городах губернии «состоят уже из вольнонаемных людей»[1079]. Однако в Вильно сохранялся еще смешанный состав полицейской команды. 27 июля 1873 г. витебский губернатор П.Я. Ростовцев уведомлял, что во всех командах городовых служат лишь вольнонаемные чины, и в нижних чинах из армии полиция не нуждается. Гродненский губернатор А.Е. Зуров в своем представлении министру от 8 октября 1873 г. констатировал, что полицейские команды Гродно, Бреста и Белостока набраны из числа вольнонаемных, но в остальных уездных городах сохранялось комплектование «нижними чинами из войск» [1080]. В Минской губернии согласно донесению от 27 июля 1873 г. губернатора В.Н. Токарева в полицейских командах служили лишь вольнонаемные. Однако уже 5 октября 1873 г. минский губернатор ходатайствовал о расширении состава бобруйской полицейской команды на 16 нижних чинов за счет призванных в армию. Причина, по его словам, заключалась в том, что «по крайнему недостатку городских денежных средств и разбросанности города Бобруйска на протяжении около 15 верст»[1081] возникла потребность в расширении штата команды.

К концу 70-х гг. XIX в. из городовых команд постепенно увольнялись по мере отбывания срочной службы военнослужащие, которых окончательно заменили вольнонаемные рядовые полицейские. Вместе с тем не прекращалось на правительственном уровне обсуждение проблемы улучшения качества городской полиции. В рамках работы Комиссии о губернских и уездных учреждениях при Министерстве внутренних дел в 1881 г. всем губернаторам, в том числе и белорусских губерний, поступил запрос об их мнении на предмет недостатков городской полиции. Все начальники белорусских губерний обратили внимание на проблему комплектования городских полицейских команд. Так, виленский губернатор Е.П. Стеблин-Каменский в своем отношении констатировал, что нижние чины виленской полиции «не имеют почти никакого понятия, что от них требуется законом»[1082]. При этом идея отказа от вольного найма с переходом на комплектование исключительно путем призыва отклонялась начальником губернии. Причина этого заключалась в том, что отбывающие в полиции воинскую повинность нижние чины будут руководствоваться «формальным взглядом на свои обязанности». Напротив, полицейская служба требует «сознательное отношение к ней, а не одно автоматическое исполнение приказаний»[1083]. По словам губернатора, опыт службы призванных по воинской повинности чинов показал «их весьма малую пригодность для полицейских должностей». Правда, он отметил, что почти все из отбывающих службу чинов оказались «слабосильные, неразвитые, неспособные к фронтовой службе» [1084]. При сохранении армии как источника для комплектования полицейских команд губернатором предлагалось отбирать в полицию людей из числа прослуживших не менее года, грамотных, имеющих «хорошие гимнастические способности» и вызвавшихся добровольно перейти на службу в полицию[1085]. При сохранении системы вольного найма улучшение качества личного состава команд признавалось возможным лишь путем улучшения «материального положения служащих, которое давало бы возможность привлечь в ряды полицейских служителей более или менее развитых и грамотных людей»[1086].

Более развернутую программу предложил могилевский губернатора А.С. Дембовецкий. Он отмечал, что в зависимости от городских доходов размер жалования вольнонаемных чинов команд в губернии колебался от 76 до 160 рублей в год. С учетом того обстоятельства, что поденная плата составляет от 30 до 50 коп, а прислуга зарабатывает от 10 до 15 руб. в месяц, возможность найти желающих служить в полицейской команде появляется лишь там, где годовая плата оказывается выше 120 рублей. Скудные средства городских бюджетов не позволяли укомплектовать полицейские команды вольнонаемными. В этой связи решение кадровой проблемы виделось в комплектовании команд путем отбывание воинской повинности в полиции вместо службы в армейских подразделениях. Кроме того, именно на военной службе, по мнению губернатора, формировались такие качества как дисциплинированность, наличие «некоторой грамотности», «расторопности, подвижности»[1087]. Исходя из этого губернатор считал необходимым переводит на службу в полицию не «новобранцев», но тех, кто уже прослужил некоторое время в войсках из числа «неопороченных и грамотных» нижних чинов [1088]. Вместе с этим военнослужащих рекомендовалось обеспечивать денежным довольствием на уровне вольнонаемного городового. Это обусловливалось спецификой «весьма тяжелой» полицейской службы, когда «городовой часто лишается возможности поесть в пору и находясь на ногах в дождь и непогоду <…> скоро изнашивает одежду и обувь»[1089]. Губернатор отмечал, что дисциплинарные меры начальников полиции по отношению к нерадивым чинам неэффективны. В этой связи он предлагал восстановить практику, по которой нарушителей дисциплины разрешалось возвращать в «войска для замены другими людьми годными для этой службы»[1090].

Витебский губернатор В.В. фон Валь вообще считал, что главный недостаток городской полиции заключается «в крайне неудовлетворительном состоянии личного состава нижних полицейских служителей»[1091]. Основную причину он вслед за могилевским губернатором видел в низком денежном содержании нижних чинов. По его словам, в среднем городовой получал от 8 до 10 руб. в месяц «на собственном продовольствии», что «не превышает всякий другой заработок или службу»[1092]. В итоге команды укомплектовывались либо людьми «неспособными к полицейской службе», либо теми, кто смотрел на полицию как на временное пристанище «до приискания других с более выгодным содержанием занятий»[1093]. Однако начальник Витебской губернии отметил, что помимо низких окладов в полицейских командах не было никаких стимулов для стремления к профессиональному и карьерному росту. По мнению В.В. фон Валя, нижний чин помимо мизерного жалования и «тяжелой службы ничего не видит впереди, как бы усерден он не был – ни прибавки жалования, ни повышения по должности». Именно поэтому городовой «к обязанностям своим <…> относится нерадиво, с полною апатией, и только выискивает случай найти другое с большим жалованием место, чтобы немедленно бросить нелегкую полицейскую службу»[1094].

В целях создания хоть каких-то стимулов к заинтересованности в службе губернатором предлагалось введение должности старшего городового и учреждение вместо помощника пристава нескольких околоточных надзирателей с присвоением этой должности XIV класса. Вместе с тем сам губернатор признавал, что в ближайшей перспективе ожидать появления дополнительных средств на содержание команд не приходится. Вследствие этого подобно остальным главам губернских администраций он предложил укомплектовывать команды «людьми военнослужащими»[1095]. В отличие от могилевского и виленского губернаторов В.В. фон Валь предлагал переводить на полицейскую службу в зачет воинской повинности именно новобранцев с тем условием, чтобы последние были бы «более развиты в умственном отношении и непременно грамотны», отдавая преимущество добровольцам. Выбор в пользу новобранцев обусловливался тем, что их проще воспитывать и обучать «для выработки из них хороших полицейских»[1096]. Напротив, перевод в полицейские команды из армии уже отслуживших некоторое время нижних чинов считался неэффективным. Такие нижние чины будут уже «не столь восприимчивы к подобной подготовке» и, скорее всего, окажутся не из числа «лучших людей» в силу незаинтересованности командования расставаться с «хорошими солдатами»[1097]. Поступившие в полицейскую команду новобранцы получают содержание (питание, помещение и обмундирование) из городских средств «подобно тому, как и в военную службу», но им предлагалось выплачивать по 12 руб. в год, что было больше стандартного солдатского жалования.

Аналогичные идеи об организации комплектования нижних чинов высказывал и гродненский губернатор Н.М. Цеймерн. В частности, он признавал, что содержание нижних чинов таково, что «приискать на должность городового честного, расторопного, трезвого и хотя немного грамотного человека крайне затруднительно»[1098]. Например, по расчетам губернатора годового жалования в размере 144 руб. хватает на найм квартиры с отоплением и освещением (24 руб.), питание (72 руб.), белье (5 руб.), одежду (28 руб.), обувь (8 руб.) и мелкие расходы (3 р.). В результате «получаемого городовым содержания едва лишь хватает на удовлетворение самых необходимых потребностей», но при этом «семейному человеку на должности городового служить невозможно»[1099]. В условиях ограниченности городского бюджета губернатор не видел иного способа, как привлекать на службу военнослужащих. Однако Н.М. Цеймерн настаивал на том, что это должны быть исключительно новобранцы. По его словам, комплектование полиции путем перевода из армейских частей совершенно себя не оправдывает. В проекте отмечалось, что в полицейских командах Гродненской губернии до сих пор «имеются еще служащие этой категории, составляющие для полиции бремя, скорейшее избавление от которого представляется крайне желательным»[1100]. Перевод на службу в полицию из войск всегда будет приводить к тому, что командиры армейских подразделений постараются избавиться от худших солдат. В итоге в состав полицейской команды будут попадать не будущие стражи порядка, а люди, «сами нуждающиеся в постоянном и строгом за ними наблюдении, для предупреждения с их стороны совершения каких-либо незаконных действий»[1101]. Именно поэтому губернатор предлагал укомплектовывать местные команды призывниками, которых на уровне уездных по воинским повинностям присутствий будут отбирать представители полиции. Это позволило бы сформировать проверенный и способный к полицейской службе кадр из числа местных уроженцев. При этом военное ведомство, по расчетам губернатора, при ежегодном призыве будет терять менее 2 % призывников. К тому же такой подход привел бы к существенной экономии средств городских бюджетов, что позволило бы повысить жалование околоточным надзирателям. В свою очередь перешедшие на службу в полицию выигрывали бы в том, что они «будут всегда оставаться на своей родине» и «нести сравнительно менее тяжелую службу»[1102], получая на руки 24 рубля в год жалования, что в 9 раз выше, чем в войсках.

Наконец, минский губернатор А.И. Петров в своем отношении от 30 сентября 1881 г. отчасти поддержал позицию своего гродненского коллеги. Так, он также считал желательным комплектование полицейских команд за счет новобранцев по образцу пополнения пограничной стражи. При этом губернатор не отрицал пользы привлечения кадров из войск «в зачет отбывания воинской повинности» [1103]. Больше внимания А.И. Петров обращал на необходимость придания полиции организации военного типа, в которой отношения между начальниками и подчиненными строятся исключительно на основании дисциплинарного устава. Штрафованных нижних чинов следовало в качестве наказания переводить из полиции в войска.

Однако предложения губернаторов, в том числе белорусских губерний, не привели к пересмотру кадровой политики в отношении нижних чинов полицейских команд. Правительство по-прежнему рассматривало вольный найм как единственный источник пополнения кадра городовых. 14 апреля 1887 г. были утверждены основания, на которых происходило формирование полицейских команд[1104]. В частности, все расходы на содержание городовых возлагались на городской бюджет, при этом устанавливались максимальные пределы размера жалования: не более 180 руб. старшему городовому и не более 150 руб. – младшему. Кроме того, каждому полагалось 25 руб. ежегодно на обмундирование. На городские власти возлагалось также обеспечение городовых жильем путем найма или отвода помещений с отоплением и освещением, револьверами и шашками, лечением.

Таким образом, в первой трети XIX в. основным источником комплектования полицейских служителей городских полиций в белорусских губерниях являлись местные городские жители, лично отбывавшие караульную и сторожевую повинность, лица нанимаемые на средства города и отставные нижние чины армии. В 1807 г. в Вильно и Гродно появились первые полицейские команды, укомплектованные армейскими нижними чинами. В конце правления Александра I большинство полицейских служителей в городских полициях белорусских губерний уже составляли вольнонаемные. В период 30-50-х гг. XIX в. полицейские команды следовало пополнять нижними чинами Отдельного Корпуса внутренней стражи. Однако данное требование распространялось только на те команды, которые уже комплектовались нижними чинами военного ведомства до 1832 г. и имели утвержденный штат. Кроме того, вследствие польского восстания 1830–1831 гг. запрещалось составлять эти команды из числа местных жителей. Однако утвержденные требования имели весьма ограниченное применение. Только отдельные городские полиции белорусских губерний получили в данный период утвержденные штаты. В силу нехватки чинов внутренней стражи с 1833 г. разрешалось нанимать в команды отставных солдат и местных жителей с тем условием, чтобы они не служили в том городе или уезде откуда происходили родом.

В 1853 г. в белорусских губерниях устанавливаются не только новые штаты городских полицейских команд, но предписывается их укомплектовывать нижними чинами Корпуса внутренней стражи. Предполагалось, что такая кадровая мера существенно повысит качество полицейских служителей. Однако относительно быстро выяснилось, что комплектуемые таким образом команды оказались далеки от идеала исполнительных и дисциплинированных полицейских «солдат». Под давлением со стороны Военного ведомства начинается с 1868 г. переход на комплектование полицейских команд путем вольного найма вместо их формирования из числа нижних чинов военного ведомства. В 1873 г. было окончательно запрещено использовать перевод из войск как способ пополнения городовых команд. С этого времени основным методом комплектования становится найм.

Вместе с тем в силу низкого размера жалования, обусловленного состоянием городских бюджетов, служебные качества вольнонаемных нижних чинов общей полиции признавались всеми губернаторами как весьма низкие. Это вызвало появление среди администрации белорусских губерний проектов о переводе на службу в состав полицейских команд призываемых по воинской повинности вместо срочной службы в русской армии. Данные идеи были высказаны в ответ на запросы Комиссии о губернских и уездных учреждениях при Министерстве внутренних дел в 1881 г. Однако эти предложения не получили поддержки правительства, сохранившего вольнонаемный принцип комплектования городовых. Вместе с тем были предприняты некоторые шаги, направленные на улучшение материального положения стражей порядка. Эти меры не привели к существенному улучшению содержания рядовых полицейских. Достаточно указать, что правительство установило в 1887 г. лишь верхний предел жалования городовым, не указав минимальный размер их вознаграждения, который зависел от городских доходов.

«Цемнякі», «брухарэзы» и «наша паліція» – правонарушения на страницах газеты «Наша Нива» (1906–1915)

Т. В. Воронин

«Наша Нива» на своих страницах поднимала и обсуждала самые разные вопросы, в том числе и такую острую проблему, как правонарушения, что было связано с появлением новых видов и общим ростом их количества. Тема преступности и, в целом, правонарушений, является одной из наименее изученных в современной белорусской историографии. Вместе с тем преступность выступает очень ярким индикатором всех социальных, экономических и культурных процессов, которые происходят в обществе, помогает понимать и анализировать самые разнообразные проблемы и происходящие изменения на определенном историческом этапе.

«На кожным плаце вісяць бліны, а пад платом макалка стаіць» – нелегальная эмиграция

Одной из активно обсуждаемых на страницах «Нашей Нивы» была проблема нелегальной эмиграции населения. В XIX в. в Российской империи действовал запрет на эмиграцию. Выехать из страны можно было лишь на определенное время. За пребывание за границей сверх установленного срока предусматривалось уголовное наказание, а до 1906 г. даже пропаганда эмиграции была уголовно наказуема. В 90-е годы XIX в. выезд из страны был разрешен только некоторым этническим и религиозным группам, в том числе евреям. До начала XX в. сам термин эмигрант в российском законодательстве вообще не применялся. И до 1917 г. процесс эмиграции так и не был законодательно урегулирован[1105]. Из-за отсутствия эмиграционных законов и правил массовая эмиграция из России, как отмечает литовский историк А.А. Эйдинтас, вынуждена была стать нелегальной [1106].

В начале XX в. в соответствии с российским законодательством срок пребывания за границей составлял пять лет. Все эмигранты, желающие легально выехать, должны были получить заграничный паспорт. Сама система оформления паспортов была сложной, длительной и довольно дорогой. В итоге 75–90 % российских эмигрантов предпочитали выезжать нелегально[1107].

В конце XIX – начале XX в. эмиграция из Российской империи становится массовой. Как отмечает «Наша Нива», огромный поток эмигрантов шел в США, Бразилию. В США большое количество эмигрантов выезжало не только из России, но и из Австрии и Германии. Нелегальные мигранты пересекали российско-германскую сухопутную границу и затем направлялись в германские, голландские, бельгийские морские порты. По мнению Джона Д. Клиера (американо-британский историк, 1944–2007), отсутствие эффективного контроля за границами империи в немалой степени способствовало увеличению потока нелегальной эмиграции [1108]. По данным «Нашей Нивы» в 1911 г. через порты Бремена, Гамбурга и Антверпена выехало свыше 255 тыс. эмигрантов, в 1913 г. уже почти 400 тыс.[1109]. Стремительно увеличивался поток эмигрантов из Российской империи. В 1911 г. через порт Либавы (совр. Лиепая, Латвия – Т.В.) выехало свыше 35 тыс. человек, а уже в 1912 г. – свыше 57 тыс.[1110].

Массовая эмиграция создала благодатную почву для преступной деятельности. На территории белорусских губерний действовали различные конторы и агенты, в том числе нелегальные, которые оказывали услуги по оформлению выезда за границу. На территории Беларуси нелегальные (подпольные, тайные) агенты, пользуясь неграмотностью, в том числе и юридической, потенциальных эмигрантов, широко навязывали свои услуги и получали огромную клиентуру для своих мошеннических операций[1111]. В поисках клиентов агенты разъезжали по деревням и местечкам, активно предлагая свои услуги и описывая сказочные условия жизни в Америке. Америка представлялась “золотым дном”, «дзе чуць што, не на кожным плаце вісяць бліны, а пад платом макалка стаіць»[1112] (здесь и далее сохранены орфография и пунктуация источника – Т.В.). Но агенты не знакомили переселенцев ни со стоимостью поездки, ни с правилами пересечения границы, ни с реальными условиями жизни и работы на новом месте.

По сообщениям «Нашей Нивы» в 1912 г. легальная поездка в Нью-Йорк вместе с оформлением заграничного паспорта стоила 125 руб. Тайные агенты, пользуясь неосведомленностью мигрантов, брали с них по 150 руб.[1113]. В 1911 г. непосредственно сам нелегальный переход через границу стоил 50–70 руб., дорога до Гамбурга или Шетина – 20 руб. Жители приграничных территорий также занимались этим бизнесом – перевод одного человека с их помощью через границу стоил 15 руб.[1114] Перевод нелегальных эмигрантов через границу для многих жителей приграничных районов стал в то время главным источником доходов[1115].

В 1913 г. стоимость услуг официальных агентов уже возросла до 200 руб. В эту сумму входило оформление заграничного паспорта и обязательный осмотр у доктора. Оформление паспорта в Российской империи стоило 15 руб., занимало полгода и было сопряжено с выполнением целого ряда бюрократических формальностей[1116]. К тому же загранпаспорт выдавался на полгода. За каждый просроченный год пользования паспортом начислялся штраф в размере 30 руб. Крайне сложная и дорогая процедура получения паспорта была одной из главных причин, по которой переселенцы ехали нелегально. Поэтому мигранты предпочитали заплатить агентам те же 15 руб. за перевод через границу, но без паспорта.

Переселенцы, которые оправлялись в путешествие без заграничных паспортов, пересекали русскую границу «ноччу, балотам, паузком», переплывали реки, нередко заболевали. Часто официальные (патентованные) агенты, получив информацию о нелегальных эмигрантах, сообщали об этом в полицию. Беднягам даже не давали добраться до русской границы и возвращали домой.

«Наша Нива» отмечала, все тайные агенты действовали по одной отработанной схеме. Как правило, взяв деньги, мошенники привозили переселенцев к границе либо доставляли в порт и сбегали от них. Оставшись одни в чужой стране без знания языка, проблуждав несколько недель по пристани, неудавшиеся эмигранты возвращались домой.

Кроме того, как писала «Наша Нива», агенты не знакомили эмигрантов с особенностями правил въезда в США. В данный период США ужесточали законодательство в отношении эмигрантов. Так, въезд был запрещен людям с инфекционными заболеваниями. Агенты либо не сообщали об этом переселенцам, либо организовывали для них фиктивный осмотр у такого же врача-мошенника. По результатам осмотра врач выдавал им справку о том, что человек здоров, либо назначал дорогостоящее лечение. Заплатив 10–15 руб., за три-четыре дня человек «излечивался» от трахомы (инфекционное заболевание глаз) или туберкулеза. Будучи уверенными в выздоровлении, люди с инфекционными заболеваниями отправлялись в долгое и тяжелое путешествие в Западную Европу. На пристани перед посадкой на корабль в США их снова ждал обязательный, уже реальный, а не фиктивный, осмотр врача. В итоге люди вынуждены были возвращаться домой.

Нередко агенты, как указывает «Наша Нива» вступали в сговор с владельцами пароходных компаний, получая определенный процент с каждого приведенного пассажира[1117]. Эмиграция открывала широкие возможности для роста прибылей зарубежных транспортных компаний.

Проблема нелегальной эмиграции имела глобальный характер. На территории Беларуси действовали международные преступные группировки. Нередко агенты работали в сговоре с американскими землевладельцами либо сами были владельцами обширных плантаций, вербуя здесь дешевую и бесправную рабочую силу. Так, по данным «Нашей Нивы» в 1913 г. некий Гутман активно агитировал крестьян к переезду в Бразилию, рассказывая, что в Бразилии дешевая земля и нет никаких налогов. Выяснилось, однако, что сам Гутман является владельцем обширных кофейных плантаций в Бразилии, а эмигранты работали фактически на условиях рабов. Проблема получила международную огласку. Русский консул в Рио-де-Жанейро вынужден был обратиться с соответствующим заявлением к местным властям с целью прекращения фактически торговли людьми. Однако, проблема решена не была. Позже выяснилось, что этот Гутман развернул широкую деятельность в Англии. В Лондоне он открыл свою собственную контору, ставшую центром его деятельности [1118].

Но, даже попадая в Америку, как отмечала «Наша Нива», эмигранты не всегда могли устроиться на новом месте, найти работу, жилье и начать новую счастливую жизнь. Они не знали языка, местных правил и законов, не ориентировались на рынке труда и в поиске жилья, не имели никаких контактов для получения помощи. Переселенцы вынуждены были возвращаться домой.

Готовясь к эмиграции, крестьяне продавали свои дома, хозяйства. Фактически все эти деньги переходили в руки мошенников. «Наша Нива» в 1913 г. описывала одну из таких историй. На железнодорожной станции Пуховичи Минской губернии центром внимания стала группа из 16 семей, которые возвращались домой в Игуменский повет из Бразилии. Оказалось, что на заработки они решились ехать под влиянием рассказов некоего агента, представителя эмигрантской конторы Мисьлера из Бремена. Планируя переезд, крестьяне продали свои дома и землю. Все эти деньги практически полностью затем присвоили себе агенты в качестве оплаты за проезд и питание. На пароходе, на котором переселенцы плыли в Бразилию, были просто нечеловеческие условия – «абыходзіліся з імі як са скацінай». В пути умерло 10 детей. В самой Бразилии по дороге к месту назначения погибло еще трое детей и двое мужчин. Часть пути они шли пешком, поскольку не было денег на железнодорожные билеты. По дороге в лесу их настигло наводнение. В Уругвае им удалось собрать немного денег, добраться до Буэнос-Айреса и вернуться в Россию, где «их чакае цяжкая доля». Положение этих людей было настолько бедственным, что пассажиры на станции собирали им деньги на питание[1119].

«Наша Нива» в 1913 г. отмечала, что ежедневно из Америки возвращается по 300–400 человек [1120]. Однако это не останавливало искателей лучшей жизни. Ежедневно в Америку отправлялось 500–600 эмигрантов. Желающих было столько, что им не хватало мест на кораблях. В Либаве единовременно собиралось до 2650 человек в ожидании отправки в Америку[1121]. По данным белорусского исследователя А. В. Тихомирова, заработная плата у российских рабочих-эмигрантов в США была в три-четыре раза выше, чем в самой России[1122]. Возможность улучшить свое материальное положение делала США невероятно привлекательными для эмигрантов.

Для организации легального переезда в Америку в Вильне было создано и действовало Товарищество опеки над эмигрантами [1123], которое бесплатно оказывало юридическую и организационную помощь. Однако проблемы это не решило. Крестьяне по-прежнему становились жертвами тайных агентов.

Проблема массовой эмиграции, которая приводила в итоге к оттоку самого лучшего и трудоспособного населения, заключалась в экономической политике самих российских властей[1124]. По мнению автора «Нашей нивы», требовалось реформирование экономики, предоставление дешевого кредита, повышение оплаты труда и т. д., чтобы сделать работу здесь, в Российской империи настолько же привлекательной, как и в США[1125].

«Наша паліція», которой «німа каго арэштаваць»…

Еще одной проблемой, которая привлекала пристальное внимание газеты «Наша Нива», были нарушения закона сотрудниками правоохранительных органов Российской империи.

Широкое освещение в «Нашей Ниве» получили факты массовых избиений и пыток политических заключенных в тюрьмах Прибалтийских губерний. В центральной тюрьме г. Риги 31 марта 1907 г. произошло столкновение между тюремной стражей и заключенными, в результате чего семь арестованных было убито и несколько десятков ранено[1126]. В тюрьме, а также в сыскном отделении Риги заключенных морили голодом, лишали врачебной помощи и свиданий с родными, издевались над ними, что в итоге и привело к столкновению [1127].

Это событие послужило поводом к обнародованию и обсуждению в Государственной Думе фактов систематического избиения и пыток заключенных в тюрьмах не только Риги, но и других городов Прибалтийских губерний. В заседании Государственной Думы 10 апреля 1907 г. был заслушан доклад специальной комиссии, в котором излагались условия содержания заключенных и описывались применяемые к ним пытки. Согласно докладу, пытки носили постоянный характер и уже давно применялись в тюрьмах с целью получения для тюремной администрации нужных показаний, в том числе в отношении лиц, подозреваемых в причастности к революционному движению для их расстрела[1128]. Массово пытки применялись в Риге в сыскном отделении, «в особенности под начальством» А.Ф. Кошко (1867–1928), впоследствии ставшим знаменитым российским сыщиком. В 1905 г. здесь даже была создана особая комиссия, которой органами прокуратуры было поручено производить следствие по делам в отношении политических заключенных, а губернатором было предоставлено право «убивать политических без суда и следствия»[1129]. То есть истязания и пытки применялись с ведома и разрешения органов прокуратуры и высших административных властей региона.

В своем докладе думская комиссия представила целый ряд фактов бесчеловечного отношения к политическим заключенным. В тюрьмах был введен каторжный режим, камеры были переполнены заключенными «до невозможности». В сыскном отделении Риги матрасы и постельное белье отстутствовали, поэтому заключенные спали на голых нарах. Заключенные лишались права на переписку и свидания, а также на получение посылок от родственнников. По распоряжению тюремной администрации заключенных лишали прогулок, нормального питания, переводя их на хлеб и воду, сажали в карцер. В тюрьмах люди проводили месяцы и даже годы без суда и следствия и часто даже без предъявления обвинения[1130].

Политических заключенных, в том числе и несовершеннолетних, избивали, зверски пытали, добиваясь от них признаний, – людям ломали кости, вырывали ногти и волосы, тушили о тело папиросы, топтали ногами, ломая ребра, выдавливали глаза, избивали до такой степени, что мышцы начинали отслаиваться от костей, раны посыпали солью. Женщинам угрожали их изуродовать – отрезать ножницами нос, мужчинам сдавливали и рвали половые органы. Одного из заключенных, 22-летнего молодого мужчину, как «самого упорного», подвергли специальной пытке, сделав из него «качели». Заключенного привязали к скамейке, поперек тела положили доску, и двое полицейских катались на ней, ломая парню позвоночник [1131].

На заседании Государственной Думы 17 мая 1907 г. министр юстиции опроверг все обвинения в адрес органов прокуратуры, назвав их ложными[1132]. Товарищ министра внутренних дел признал некоторые случаи насильственных действий сотрудников полиции по отношению к заключенным. Но при этом отметил, что действия сотрудников полиции объяснимы и оправданы теми небезопасными условиями, в которых им приходится работать, ежедневно сталкиваясь с жесткостью и насилием преступников, и ежеминутными опасениями за свою жизнь. В силу этих обстоятельств, полицейские, может быть, и «лишились хладнокровия», которое было необходимо для соблюдения законности их действий[1133].

Давать правовую оценку действиям сотрудников полиции авторы «Нашей Нивы» не могли, но рассказать о событиях, и таким образом выразить свою позицию, они имели право. «Наша Нива» кратко перепечатывала самое важное из протоколов заседаний Государственной Думы и тем самым предавала широкой огласке факты нарушения закона полицией, делала информацию о преступных действиях правоохранительных органов более доступной для населения[1134].

Также на страницах газеты регулярно публиковались статьи о противоправных действиях местной полиции. В «Нашей Ниве» в 1914 г. появилась заметка о событиях, произошедших в Дисне. К одной женщине пришли городовые, которые должны были взыскать долг. В счет этого долга городовой Мишута решил забрать у женщины часы. Однако она не согласилась. Городовые схватили женщину за руки, произошла потасовка, и в результате городовой сумел таки отобрать часы. «Старая ужо відаць адвыкла ад няняк дык яна і неўпадабала такой работы: пасьля выхаду гарадавых дзьве гадзіны спусця – памёрла». В соотвествии с законом было проведено вскрытие тела умершей при понятых. Понятые видели синяки на руках, рану в боку женщины от удара часами и порваную на ней одежду. Но вот определить причину смерти они не могли – поскольку не были врачами. Полиция же после вскрытия тела запретила говорить о том, что женщина была убита, огласив, «што яна памерла са злосьці». И, как иронично отмечает автор статьи, «яно мусі так і было, бо каб кабета была забітая, дык Мішута пэўне-б не служыў гарадавым, а то ён як служыў, так і служыць». Ситуация была очевидной. Городовые превысили служебные полномочия, применили насильственные действия по отношению к женщине, что привело в итоге к ее смерти. Однако руководство полиции решило скрыть этот факт и никаких мер по отношению к своим подчиненным применять не стало [1135].

Общество, остававшееся традиционным, сохраняло и поддерживало приоритет физической силы и власти, а не верховенство закона. В 1913 г. в «Нашей Ниве» появилась заметка «Наша паліція».

В Саратовской судебной палате рассматривалось дело урядника и стражника, которые истязали крестьянку. События произошли еще в 1908 г. в одной из деревень Саратовской губернии. Урядник и стражник в пьяном виде ночью зашли в один из крестьянских домов и стали производить «обыск», требуя водки и денег, а затем решили расстрелять хозяйку дома. Женщину поставили к стене, однако пуля прошла мимо. Тогда с женщины стали требовать присягу о том, что она будет молчать и никому ничего не расскажет, стали пытать и избивать ее, выбив ей все зубы. Женщину мучали до самого утра. Утром ее в луже крови обнаружили соседи и попытались отвезти в больницу. Однако появившийся урядник пригрозил всех расстрелять. Только обманом удалось завезти женщину в больницу. Попытки крестьян обратиться к властям тоже не удались. Поражает жестокость и уверенность в полной вседозволенности и безнаказанности действий сотрудников полиции. Пользуясь наличием оружия в руках, «представители закона» держали в полном подчинении все население деревни, совершая преступления. Только спустя два с половиной года в 1910 г. дело случайно попало в суд. В итоге урядник и стражник были приговорены к четырем годам арестантских рот каждый[1136].

Данный случай, дикий случай, хорошо иллюстрировал состояние общества. Низшие полицейские чины, пользуясь безнаказанностью и тем, что в их руках были оружие и власть, не стремились соблюдать законность своих действий и превышали свои власть и служебные полномочия. Особенно ярко это проявлялось в отношении низших слоев населения. Отдельную категорию в этом отношении составляли пьяные. Для любого кирмаша обычным явлением были подвыпившие. Как отмечает один из авторов «Нашей Нивы» Смургонец, во время кирмаша в Сморгони «ня здівішся надта, калі відзіш іншы раз, як аднаго за другім цягнуць стражнікі пьяных у “рыштанскую”, і бывае, што злось і сьмех разбірае, гледзючы на пьянога і абапол яго двух стражнікаў, схапіўшых таго за што можна только учапіцца… Напэўна ужо знаєш, што той пьяны не далічыцца аднаго, або двух гузікаў на сваей кажарынцы. Але-ж добра знаєш і тое, што тэта “ён” – пьяны, а стражнікі цвярозы…». Однако в один из кирмашей все пошло не по плану. Пьяных не было, арестовывать было некого. Но жертва все же нашлась. Стражники решили прицепиться к одной женщине, чей воз стоял там, «дзе не падабалося стражнікам». Один из стражников «аблаяў бабу». «Тая наслала яго лаянку да тэй асобы, што на чатырох лапах бегае». «Загарэлося стражніцкае сэрца». Стражники решили арестовать ее. Женщина начала спорить. Стражники запрыгнули на ее воз, схватили бедную женщину за волосы и стали ее бить. Женщина подняла крик, на который сбежалась толпа народа. Появился и ее муж. Досталось и ему, как «соучасніку». «Воз не там, бач стаяў. Аскарбленіе чэсьці учынена!»

В заключение автор пишет: «Кончылі з бабай. Гарыць і рыміць стражніцкае сэрца ад нуды – арэштаваць няма каго… I ў астатку дня яны ўжо вадзілі на “вытрэзвеніе” самі сваіх»[1137].

Коррупция, взяточничество были частью повседневной жизни полиции. В 1912 г. на страницах «Нашей Нивы» собственный кореспондент Тутэйшы рассказывал о ситуации в Радошковичах, когда следователь в течение двух месяцев так и не начал уголовное дело по факту убийства местной крестьянски. Женщина была убита выстрелом из оружия неким паном Григоровичем лишь за то, что она собирала в его лесу грибы. За эти два месяца бездействия следователя Григорович успел скрыться за границей. «Бог ведае як будзе; трохі і шкада гэтага сьледавацеля, бо ён чэлавек ня кепскі…» Человек и «неплохой» по сути, но своим бездействием помог преступнику скрыться… [1138].

Особой критике в «Нашей Ниве» подвергались действия полиции по охране общественного порядка. В соответствии с законодательством Российской империи митинги и собрания были запрещены. Тем не менее, действия полиции по применению этого закона были избирательны. Оппозиционные собрания и прочие другие запрещались, в то время как провластные общественные мероприятия оказывались за рамками действия закона.

В 1907 г. собкорр «Нашей Нивы» Степан Сельчук писал: «У нашым горадзе (Бобруйске – Т.В.), як і ўсюды, добрым людзям ня можна збірацца, пагаварыць цяпер аб тым, каго выбраць у Гасудар-ственую Думу, кабы выбраць у яе чалавека, каторы стаяў бы за жадання працавітаго народу. Адным толькі “ісцінно русскім людзям” тым, што думаюць только а сабе, ня хочуць народу дабра, можна збірацца, калі і як яны захочуць»[1139].

В 1908 г. «Наша Нива» сообщала, что в Пинске «ня гледзячы на тое, што па закону ня можна рабіцць сходаў і сабраньнёў, Тополеву (один из местных жителей – Т.В.) не перашкаджае ніхто збіраць народ на рынку, на вакзалі, на берагу рэкі і весьці чорнасоценныя гутаркі. За ўсю сваю “працу” ён дастае пенсію ад “Саюза рускаго народу”»[1140]. И в то же время в этом же 1908 г. в местечке Мир был оштрафован учитель за «незаконное собрание» на 50 руб. Вся «незаконнасьць» была в том, что к хозяйке, где проживает учитель, «прыходзілі многа маладых людзей у госьці, бо ў яе ёсць дочка»[1141].

Ситуация доходила порой до абсурда. В 1909 г. в местечке Красное Виленской губернии Вилейского повета урядник даже пытался запретить празднование Купалья. Как предполагает корреспондент «Нашей Нивы» лишь только потому, что на празднике присутствовали два учителя из Ковенской губернии. Они совершали велосипедный тур в Крым, причем для этой поездки имели все необходимые разрешения. Проезжая через местечко, они остановились заночевать у местного учителя. Узнав, что ночью идут гулянья, отправились на праздник. Что и вызвало страшные, вероятно, подозрения у местного урядника. Гулянья были объявлены незаконной сходкой, из Молодечно было вызвано два жандарма, вместе с которыми урядник наблюдал за гуляющими, спрятавшись в кустах. После того, как все разошлись, был составлен протокол «такі несправедлівы, што не дай Бог!». В протоколе, например, было указано, што на гулянье пристутствовали жители, которые в названное время вообще находились дома со своими малолетними детьми[1142].

Данные факты отнюдь не представлялись как нечто сверхъестественное и исключительное, выходящее за рамки повседневной жизни. Стиль изложения материала, ирония и сарказм, с которыми подавался материал, указывают на то, что это было обыденностью, частью повседневной жизни и нормой для поведения полицейских служащих.

«Калі на жывое – будзе жыва, калі на мёртвае – памрэ»: женщины и их дети

Особо на страницах «Нашей Нивы» можно выделить женскую тему в преступности, когда жертвами либо преступницами были сами женщины. Так, на страницах издания периодически поднималась тема проституции. В газете описывались схемы вовлечения девушек и женщин в проституцию, обсуждалась проблема международной торговли женщинами, особый акцент делался на детскую проституцию.

Отдельно необходимо выделить группу преступлений, в которых жертвами были дети. Преступницами здесь преимущественно становились женщины. Матери, стремясь избавиться от нежеланных детей, убивали их. В 1912 г. в Несвиже в колодце был обнаружен труп заживо утопленного ребенка с привязанным к нему камнем [1143]. В 1913 г. из Белостока была отправлена посылка. По месту назначения за почтовым отправлением никто не пришел. Посылка пролежала довольно долго, пока из нее не появился очень неприятный запах. Когда посылку вскрыли, то обнаружили в ней труп ребенка[1144].

Очень часто дети погибали, поскольку были оставлены без присмотра взрослых. Сельские женщины уже на второй-третий день после родов выходили на полевые работы, беря новорожденных детей с собой. Так, в 1912 г. в деревне Михеевка Горецкого уезда произошел типичный случай – женщина оставила своего ребенка в люльке на краю поля. Порывами ветра его несколько раз выбрасывало на землю, в итоге ребенок тяжело заболел. В этой же деревне другая крестьянка на второй день после родов, чтобы младенец не мешал ей работать, давала ему «нейкае зельле»[1145]. Нередко дети становились жертвами бытовых ссор и драк взрослых. Так, в Вилейском уезде во время драки зацепили колыбельку, ребенок выпал и погиб [1146].

Будучи без надзора со стороны взрослых, часто погибали дети и более старшей возрастной группы – в возрасте от одного года до 8-10 лет. Они еще не могли сами зарабатывать, но формально они уже были самостоятельные – ходить умели. Присматривать за ними было некому. Детей воспитывала улица, и часто они становились жертвами несчастных случаев. Так, в Дисненском уезде родители, вернувшись домой с полевых работ, нашли четырех своих дочерей в возрасте от 1 до 8 лет мертвыми в куфаре. Предположительно, девочки играли и закрылись в куфаре, но вот открыть его не смогли и задохнулись[1147].

Предоставленные сами себе, дети пытались имитировать поведение взрослых, начинали рано употреблять алкоголь[1148]. Нередко сами родители брали своих малолетних детей с собой в шинок[1149]. Неблагополучная семейная обстановка, отсутствие воспитания и контроля приводили к тому, что дети и сами становились преступниками.

Такое достаточно пренебрежительное отношение к детям, обесценивание значимости жизни ребенка, было обусловлено тяжелыми условиями жизни и стало частью менталитета. Это нашло отражение в выражении о ребенке: «Калі на жывое – будзе жыва, калі на мёртвае – памрэ»[1150].

«Брухарэзы», «звярьё, а ня людзі» и другие…

Сообщения о различных правонарушениях «Наша Нива» публикавала с первого года издания в каждом номере. Первоначально это были небольшие заметки, которые просто сообщали о самом факте совершения какого-либо проступка в той или иной местности, где были корреспонденты «Нашей Нивы». Причем газета публиковала факты о самых жестоких убийствах с жуткими живописными деталями. В большинстве случаев какие-либо авторские комментарии к описываемым событиям отстуствовали. С 1912 г. меняется формат издания и самих публикаций. Газетные заметки о правонарушениях сопровождаются заголовками, через которые автор очень образно и довольно эмоционально давал свою оценку описываемым событиям. Кроме того, появляются аналитические статьи, в которых авторы ставят проблему, анализируют ее причины и рассуждают о возможных путях ее решения.

Названия статей были очень яркими и четко передавали суть той идеи, которую автор хотел донести до читателя – «Чэлавек чэлавеку воўкам», «Звярьё, а ня людзі», «Брухарэзы», «Здзічэньне», «Прапіваюць розум, дабытак і жыцьцём прыплачываюць», «Агідлівае бацькаубіуства» и т. д.

В 1914 г. была опубликована заметка «Звярьё, а ня людзі». В ней описывался случай, произошедший на сельской свадьбе. Гости возвращались домой со свадьбы на подводах. По пути необходимо было пересечь по льду замерзшую реку. Лед оказался непрочным, и лошади ушли под воду. Местное население, вместо того, чтобы броситься спасать лошадей, стало торговаться с хозяином о стоимости своих услуг[1151]. В другой заметке «Брухарэзы» рассказывается о том, что на сельской свадьбе один из гостей сломал скрипку. Возникла ссора, во время которой одному из парней распороли ножом живот. От полученных ранений он умер. Автор задается риторическим вопросом о том, что убийц ссылают на каторгу, а все-таки их число, число хулиганов почему-то растет и растет[1152]. В 1913 г. Ф. Красовский в статье «Здзічэньне» описывает драку, в которой на одного сельского парня напали трое с ножами и камнями. В результате парню было нанесено свыше десяти ножевых ранений, от которых он и умер. Подводя итог, автор восклицает «О tempore, о mores!»[1153].

В 1913 г. одна молодая женщина, возвращаясь домой из Америки, заночевала в околице Кибраты (совр. Кибартай, Литва – Т.В.). Во время разговора с хозяевами дома, в котором она остановилась, женщина призналась, что везет с собой 600 рублей. Спать женщину положили около печи. Ночью хозяин вышел из дома, а хозяйка, сослашись на то, что ей холодно, поменялась с женщиной спальными местами. Вернувшийся хозяин с размаху ударил топором по голове лежавшую возле печи. Женщина, которой этот удар и предназначался, выскочила в окно. Прибежавшие соседи увидели страшную картину: возле печи – окрававленный труп хозяйки и повесившийся хозяин в доме[1154].

В 1913 г. в Свенцянском уезде один из рыбаков вытянул из реки вместо рыбы человеческую ногу. Вскоре полиция нашла и другие части тела. Один из местных крестьян Язэп Якович рассказал, его отец-алкоголик вернулся домой пьяным и начал ссору с матерью, во время которой женщина убила своего мужа. Язэп, чтобы спасти свою мать от суда, расчленил тело своего отца и постарался спрятать…[1155].

Первоначально складывается впечатление, что редакция газеты целенаправленно публиковала факты крайне жестоких преступлений и делала это для увеличения читательской аудитории. Но изменившийся формат газеты в 1912 г. показывает, что цель была несколько иной. Знакомя публику со случаями страшных преступлений, «Наша Нива» прежде всего проводила просветительскую и воспитательную работу. Через публикацию таких сообщений редакция показывала, до какой степени жестокости может дойти человек, лишенный общечеловеческих нравственных норм и ценностей и попавший в неблагополучные жизненные условия. Публикуя информацию о преступлениях, «Наша Нива» тем самым проводила профилактическую работу по борьбе с преступностью, как бы предостерегала своих читателей от совершения преступлений[1156].

«Вясковае хуліганства»

Причины широкого распространения совершения правонарушений (и особенно таких жестоких преступлений), как и методы борьбы с ними, которые предлагали авторы «Нашей Нивы», были различными. Но в полемику авторы друг с другом не вступали. Поскольку, хотя их концепции и отличались, но они не противоречили, не взаимоисключали, а скорее взаимодополняли друг друга.

Авторы указывают на особенно широкое распространение среди крестьян правонарушений за последние годы, выделяя их в отдельную группу. Для определения правонарушений сельского населения даже используется специальное выражение «вясковае хуліганства» («буянства», «брыдкае свавольства»). Под «хулиганством» понимается самый широкий спектр правонарушений – от хулиганства в его современном понимании до краж, разбоев и убийств.

Один из авторов Задзисенкавич утверждает, что «гадоу 15–20 таму, наша веска была папраўдзі “ціхая, спакойная і добрых абычаёў”»[1157]. Другой корреспондент Лемеш также отмечает, что «гадоў ешчэ дзесяць – дваццаць, людзі славшіся справядлівасьцю і добрымі абычаямі»[1158]. Теперь же «па нашых вёсках адно і чуваць, што разбоі, ашуканствы, шэльмўствы і лаянка, лаянка…»[1159]. По всему краю одни лишь только водка, карты и разбои. А. Петр-вич, описывая культурный уровень целого ряда деревень одной из волостей Виленского уезда, отмечает, что молодежь писать и читать не умеет, поэтому не удивительно, что она все время проводит за картами и водкой[1160].

«Гразь культуры и цывілізаціі»

Распространение правонарушений, снижение культурного уровня народа, падение нравственности некоторые авторы «Нашей Нивы» связывали исключительно с влиянием города, городской цивилизации. «Не культура и цывілізація ідзе у нашу вёску праз гарады, а гразь культуры и цывілізаціі» – «па праўдзі добрага мы нічога не прыдбалі з навінак, якіе праз гарады уціснуліся у нашу вёску, а страцілі многа»[1161].

Эту «грязь культуры и цивилизации» привозит и распространяет сельская молодежь, которая отправилась в город для получения образования или на заработки. Свой «вклад» вносили и бывшие солдаты – стоит лишь только послушать и посмотреть, что эти солдаты сеют в душах молодых поколений и какой дают пример, «то мороз пойдет по коже и на душе станется тяжело до слез»[1162].

Молодежь приносит в свои вески «’’навінкі”, ад каторых <…> пачынаюць гніць людзі душой і целам» [1163]. «Бывальцы» (бывшие солдаты – Т.В.) – приносят «пакалечаную чужую мову, непрыстойные карчомные, і горэй тато песьні; “меткіе славечкі” гарадзкіх вуліц, – далей разбойніцкую удаль нажавікоў з гарадскіх трушчоб і пьянства ды карцёжніцтва»[1164].

Задзисенкавич признает, что большие города имеют очень много хорошего, имеют культуру и науку, «але цёмные пустые галовы шукаюць пустога і цёмнаго, што і знаходзяць па гарадзкіх корчмах ды публічных дамах і інш. Ныраюць, пабыўшы ў горадзе па вушы ў гарадзкім балоці, у гарадзкім брудзе і тэты бруд прыносяць у вёскі. Каб нашы “эдукаваные” па гарадзкому “панічы” прынасілі толькі расейскую песьню і расейскую мову, то гэта ешчэ нічога, з гэтым ешчэ можна было б мірыцца. Праўдзівай культуры расейскай яны не прыносяць, а прыносяць гразь расейскай культуры – брыдкіе лаянкі і брыдкіе абычаі, каторых ня толькі ўсякая культура, але ўсякі чысты сколькі небудзь чэлавек, староніцца і бароніцца»[1165].

Причина таких изменений в поведении молодежи виделась в отречении от белорусского языка, от народных традиций и обычаев – «найперш навучаюцца пагарджаць роднай мовай і абычаямі, лічыць селяніна нечым шмат горшым ад сябе, а ўсё чужое, хоць і благое, добрым»[1166].

Решение проблемы «Наша Нива» видела в расширении использования белорусского языка, воспитании любви к своему родному языку, традициям и культуре. «I гэтак будзе яно датуль, пакуль наша мова не заваюе сабе правоў у нашым краі, пакуль ей людзі інтэлігентые ня будуць гаварыць, бо толькі тады і просты селянін зразумее, што і ён такі самы чалаве, як той гарадзкі, што і ў яго дома ёсць нешта добрае, чаго німа патрэбы меняць на тое найгоршае, што цёмны чалавек прыносіць з сабой з гораду ў вёску»[1167]. Особая роль отводилась беларусам-интеллигентам, и прежде всего учителям. И помогала им в их миссии газета. «А каб каб тэту працу лягчэй было вам выпоўніць, трэба самім вам выпісваць нашу думку-газету “Нашу Ніву”»[1168]. Учителя должны были организовывать беларуские читальные кружки, устраивать белорусские вечеринки с белорусскими танцами, приглашать на эти вечеринки сельскую молодежь, «вучыць яе добраго, вечнаго і паказываць усю красу свайго роднага, каб народ скарэй забыў паскудныя песьні, якіх навучыўся у прыехаўшых з гарадоў “франтоў” і салдатоў, што вярнуліся дамоў»[1169].

Авторы «Нашей Нивы» верно указывали на то, что сельская молодежь не выдерживала соблазнов большого города. Молодежь из бедных тихих деревень привлекали шум, блеск, роскошь городов, которые по сравнению с деревнями выглядели центрами цивилизаций. Но именно бедность и нищета толкали молодежь на преступления. Проблема была не в городе, как писала газета, а в бедности и «забитости» самой деревни.

«Жніво цемры» и яе «цємнякі»

Еще одна из причин широкого распространения правонарушений, по мнению авторов «Нашей Ниве», заключалась в так называемой «темноте» народа («беларуская цемната», «вясковая цемната»), которая собирала богатый урожай в виде преступлений («Жніво цемры»).

Четкого определения тому, что такое «темнота», «людская темнота» в «Нашей Ниве» нет. Но она противопоставляется свету, образованнности, культуре, моральной чистоте, религиозной и национальной толерантности, терпимости и т. д. Отсюда «темноту» можно интрепретировать, как необразованность, некультурность, нетерпимость, отутствие взаимоуважения и взаимопонимания и т. д.

Люди, которые живут под властью этой темноты – темные люди. Но «Наша Нива» вводит еще одно понятие – «цемнякі». «Цемнякі» – темные люди, которые стали на путь преступлений – разбойники, злодеи, убийцы, т. е. преступники. Если так можно интепретировать, то «цемнякі» – это те, кто пошел на службу темноте.

Так, в 1914 г. в заметке «Цемнякі» описывается один дикий случай. В деревне Борисовского уезда трое парней сожгли пуню и 22 девушки. Спасаясь от ареста и суда, они сбежали в лес и стали «хадзіць цемнякамі». В лесу к ним присоединилось еще двое «цемняков», которые тоже совершили убийство. Они соорудили землянку в лесу и стали вместе совершать разбойные нападения. Впоследствии один из них сам сдался властям, двоих удалось арестовать, а остальные так и «ходзюць цемнякамі»[1170].

Автор статьи «Жніво цемры» Артем Живица писал: «Супольнымі сіламі, пакінуўшы національную і рэлігійную грызьню, павінны ўзяцца ўсе жывые сілы старонкі нашай за пільную працу над прасьвятленнем цемры вясковаго жыцця і рабіць тэта не дзеля тых ці іншых дачэсных ідэалоў, а дзеля вечнай праўды сумленьня людзкога, дзеля яснай для ўсіх будучыні»[1171]. Для борьбы с темнотой предлагалось открывать школы, библиотеки, читальни-клубы, проводить спектакли, устраивать кинематограф, организовывать песенные кружки и кружки артистов-любителей, читать разнообразные лекции и т. д. Именно в этом виделось «просветление» народа и решение проблемы «цемры».

«Наша Нива» ставила задачу не только национального, но и морального возрождения. «I гледзючы на ўсё тэта міма волі яўляецца пытаньне: ці мы калі адродзімся? <…> Ці знайдзецца у нас людзей такіх, каторые-б пасьвяціліся высокай апостальской працы адрад-женьна уміраючай бацькоўшчыны? Адраджэння яе моральнаго і національная, а перш за ўсё моральнаго»[1172].

«П'янства ня ў людзях і ні ад людзей: яно ў жыцці і ад жыцця»

Еще одной причиной широкого распространения правонарушений, по мнению ряда авторов газеты, было пьянство.

Да, несомненно, пьянство оказывает разрушающее воздействие на личность человека. «Страшна глядзець, што нарабляе гарэлка; шорхне скура ад жаху, як паглядзіш на тые злачынствы, на якіе адважваюцца пьяные людзі!»[1173].

Абсолютное большинство авторов «Нашей Нивы» полагало, что стоит искоренить пьянство, источник зла и всех бед, то исчезнет и преступность, прекратится хулиганство. Для этого надо закрыть все монопольки и шинки, а вместо них дать народу культурнообразовательный досуг.

Но такой взгляд на проблему, когда преступление считалось исключительно следствием употербления алкоголя, был слишком упрощенный. Поскольку само пьянство было следствием целого ряда социальных проблем, а не их причиной, и скорее было сопутствующим условием совершения преступлений. И не монопольки и тайные шинки становились причиной массового пьянства населения. Как отмечает Язэп Л. «калі-б нават зачыніць іх усё чыста на сьвеці, усё роўна карысці ня будзе; яшчэ прылучацца нуда, маркота, варьяцтва, самагубствы»[1174]. Водка среди всеобщей бедноты и нищеты становилась единственным доступным, пускай и кратковременным, способом расслабления, быстрого удовольствия и наслаждения после тяжелого трудового дня. «Покі істнуе парадак, дзе людзям і тхнуць нельга, покі і праменьня радасьці блішчаць толькі ў гарэлцы, да тых пор шынкі не звядуцца; <…> Людзям патрэбна не пьянства, не распуства, а лепшая доля. П’янства ня ў людзях і ні ад людзей: яно ў жыцці і ад жыцця». Язеп Л. верно отмечает, что «п’янства, як і хуліганства апошніх часоў, гэта пратэст проці сучаснага становішча. Дзікі тэта пратэст, не разумны, – дык што-ж ты зробіш?»[1175].

По мнению Язепа Л., какие-либо моральные способы воздействия и попытки перевоспитания человека бесполезны. «Той, хто спадзяецца, што можна угаворам, сорамам або страхам звясьці п’янства, распуства, той только шкоды наробіць самому сабе. Ён марна страціць веру ў людзей, дарэмна утаміцца, папсуе свае добрыя пачуцці і прыдбае перэкананьне, што людзі надта разбэсьціліся» [1176].

Решение проблемы виделось в улучшении жизненных условий крестьян. «Перш за ўсё трэба даць людзям есьці, трэба апрануць іх, даць можнасыць ператхнуць, сапачыць, а потым… рэшта сама дадасца ім. Дбайма аб тое, каб мелася страва і ля цела і ля душы, дайма людзям іншую радасць, лепшую долю»[1177]. Для решения социальных проблем необходимы экономические преобразования, которые должны были повысить прежде всего материальный уровень жизни населения.

Таким образом, проблема правонарушений и их причин была одной из актуальных для «Нашей Нивы». Факты, обнародуемые на страницах газеты, свидетельствовали о коррупции в структуре правоохранительных органов Российской империи. Нелегальная миграция, бытовая преступность, пренебрежительное отношение к детям, совершение преступлений в состянии алкогольного опьянения говорили о серьезных социально-экономических проблемах в обществе. Одним из условий решения этих вопросов «Наша Нива» видела в улучшении прежде всего материального положения людей, а наряду с вопросами национального ставился и вопрос морального возрождения народа. И в этом процессе «Наша Нива» обозначила свою культурно-просветительскую и воспитательную роль.

Культура потребления алкогольных напитков и восприятие идеи трезвости в белорусских губерниях в условиях «винной» монополии и «принудительной трезвости» (1897–1917)

С.В. Менъченя

Культура потребления алкоголя включает в себя традиции потребления алкоголя, связанные с ними ритуалы и действия. Изучение данного вопроса имеет важное значение в контексте исследования повседневной жизни общества в конце XIX – начале XX в. Известно, что успех антиалкогольной политики в определенной степени зависел от алкогольных привычек общества, но, в свою очередь, политика оказывала на них существенное влияние, что приводило к изменениям в культуре потребления.

В 1897 г. на территорию белорусских губерний Российской империи – Виленской, Витебской, Гродненской, Минской и Могилёвской – была распространена государственная «винная» монополия, которая повлекла за собой коренное изменение в системе продажи водки. Последовала ликвидация значительного числа заведений, осуществляющих продажу алкоголя в разлив, и создание системы выносной торговли через сеть государственных «винных» лавок, получивших в народе название «монопольки». Планировалось, что новая система, переместит процесс потребления алкоголя под контроль семьи и сделает его упорядоченным и умеренным. Вместе с этим государство объявило курс на распространение идеи «народной трезвости», которая представлялась именно как умеренное употребление алкогольных напитков. Проводником новой политики стали комитеты Попечительства о народной трезвости. Они должны были осуществлять контроль над проведением реформы, нелегальной торговлей алкоголем, организовывать и популяризировать здоровый досуг населения. Членами комитетов эти задачи воспринимались по-разному. Так, например, князь Николай Мещерский, председатель Люцинского уездного попечительства о народной трезвости Витебской губернии, отмечал, что «главное зло заключается не столько в злоупотреблении спиртными напитками со стороны населения, сколько от питейных заведений принятого типа с его евреем-сидельцем или смотрителем, цель которого заключается в спаивании посетителя до самозабвения»[1178].

С введением «винной» монополии к попечительствам о народной трезвости обратился журнал «Вестник финансов, промышленности и торговли», издаваемый Министерством финансов. Попечителям было предложено регулярно присылать свои наблюдения по следующим вопросам: отношение общественности к реформе (есть ли противники); объём и форма потребления «казённого вина»; заменяется ли чрезмерное и беспорядочное потребление регулярными и упорядоченными покупками; качество спирта и др. [1179] Корреспонденция направлялась из разных уголков империи, что даёт возможность сравнивать традиции и поведение жителей разных регионов, и публиковалась в разделе «Из районов винной монополии» анонимно, но с указанием населенного пункта и региона.

Корреспонденция из белорусских губерний лишь в некоторых случаях отличалась определением результатов реформы. Так, по Минской губернии из местечка Брагин сообщали, что «пьянство значительно уменьшилось», из Игумена, что «употребление вина не уменьшилось, но снизилась преступность», из Речицы, что «пьянство не уменьшилось, так как расстояние между торговыми точками уменьшилось»[1180]. Более подробную информацию можно найти в донесениях уездных попечительств губернатору. В 1898 г. об успехах реформы и уменьшении пьянства сообщали из Речицкого и Борисовского уездов. Предводитель дворянства Мозырского уезда некоторое снижение пьянства связывал только с повышением цены на водку. Из Слуцкого уезда сообщалось, что до монополии особого пьянства не наблюдалось, но, по словам священников, население стало меньше пить и чаще посещать церковь. В Пинском уезде за год существования монополии пьянство уменьшилось, но люди начали пить на улицах, в самом Пинске ситуация не изменилась из-за значительного количества монополек и трактиров. В Новогрудском уезде пьянство не только не уменьшилось, но даже расширилось. Из Минска и Минского уезда поступило три разных сообщения. Надзиратель Минской акцизной управы сообщил, что пьянство в уезде значительно уменьшилось, а Минский уездный предводитель дворянства доложил, что пьянство уменьшилось только в первом полугодии с момента введения монополии из-за резкого снижения числа торговых точек. В Минске, по донесению полицмейстера, действие монополии было незаметным[1181].

Из отчёта члена Могилевского уездного комитета следует, что «население относится к реформе по-разному: одни говорят, что водка лучше и нет обмана по деньгам, а другие, что готовы платить лишнюю копейку, но пить в тепле, да в помещении, в лавку не пускают, а по улицам городовой гоняет – и порядочному человеку выпить негде… Ещё до открытия лавки толпа собирается у дверей и ждёт момент, когда станет возможным, по их словам, “причаститься”» [1182].

В целом же, картина вырисовывается следующая – рост уличного пьянства, который был вызван ликвидацией кабаков и организацией продажи водки навынос. «Культурное» потребление – дома и с закусками – не получило распространения. Напротив, пьянство вышло из кабаков и стало доступным, и тем более заметным для большинства слоёв населения. По меткому выражению Вацлава Ластовского, «пришло время астрономов»: пили на улицах из горла, подняв голову, как бы глядя в небо[1183].

Упразднение традиционной корчмы привело к существенным изменениям в традициях употребления алкоголя. Корчма была не только питейным заведением, но и местом встреч, досуга взрослых мужчин. Контингент корчмы регулировался системой традиционных социальных и семейных отношений, ограничивавшей доступ к водке женщин, молодежи и детей. Новая система сняла эти ограничения для первых двух категорий. Кроме прямого вреда для человека, употребляющего алкоголь, уличное пьянство несло в себе ещё одну угрозу – делало употребление алкоголя открытым, видимым для окружающих, увеличивая шансы встречи, не всегда приятной, с пьяным человеком. Многие источники также сообщают о распространении пьянства среди детей, и в большинстве случаев водку они пробовали дома благодаря родителям. Так, «Вестник Виленского Свято-Духового братства» сообщал, что один из преподавателей провёл опрос среди учащихся, пили ли они водку перед поступлением в школу. Результаты оказались следующими: 35 из 46 дали положительный ответ, 8 из них выпили добровольно, 23 – по принуждению взрослых, 4 – вследствие обмана со стороны взрослых[1184].

Тем не менее, были и положительные моменты. Описывая прежние привычки населения, респондент из села Великий Рожин Минской губернии отметил существовавший в XIX в. обычай «пить на чёрного вола»: «Полешук придет в корчму, начнёт пить и не уйдет, пока не пропьёт один или с кумом вола» [1185]. Новая система запрещала продажу водки не за наличный расчёт и в кредит и не позволяла развернуться до такой степени.

Если при анализе корреспонденции необходимо учитывать субъективный фактор, то конкретные цифры позволяют лучше оценить ситуацию. Данные об уровне потребления алкоголя в белорусских губерниях в первые годы реформы приводит М. Григорьев на страницах «Вестника трезвости» (см. табл. 1). Согласно им уровень употребления алкоголя возрос, однако следует сделать поправку на усиление контроля и улучшение системы учёта. В то же время, согласно официальной статистике, уровень потребления алкоголя на душу населения в белорусских губерниях был ниже, чем в среднем по империи. Согласно данным Министерства финансов с 1897 по 1900 гг. этот показатель увеличился с 0,5 до 0,52 ведра[1186] на душу населения[1187].

Таблица 1

Потребление 40° водки в белорусских губерниях в 1897–1900 гг.[1188]

Таблица 2

Потребление алкогольных напитков на душу населения в 1907–1913 гг. (в литрах абсолютного спирта)[1189].

В своей монографии «В борьбе за трезвость» Т. Протько также приводит данные о душевом потреблении алкоголя как в империи в целом, так и в белорусских губерниях (см. табл. 2). В качестве системы измерения здесь используется значение «литр абсолютного спирта», что будет соответствовать 2,5 литра, или примерно 0,2 ведра 40° водки. При сравнении этих данных с данными Минфина видно их расхождение. Так, цифра на 1907 г. в стране по данным Министерства финансов составляла 0,59 ведра, а по Т. Протько -3,1 л, или 0,252 ведра безводного спирта, или 0,63 ведра 40° водки. Возможно, это связано с тем, что Т. Протько учитывала не только водку, но и другие алкогольные напитки. Однако, по каким именно позициям вёлся подсчёт, неизвестно.

Таким образом, за годы «винной» монополии в белорусских губерниях, как и в целом по империи, сохранялась тенденция к росту употребления алкоголя, но сам уровень потребления, по сравнению с другими регионами Российской империи, был достаточно низким. Исследователь В. Дмитриев в 1911 г. отмечал, что для литовского и белорусского населения характерно умеренное употребление алкогольных напитков. При этом немалую роль играл и конфессиональный фактор – при одинаковом экономическом положении католики пили меньше, чем православные[1190]. Это косвенно подтверждается и статистикой. Именно в Виленской и Гродненской губерниях, где проживало значительное количество католиков, уровень потребления алкоголя был ниже.

Уровень потребления алкоголя сельским и городским населением также существенно различался. В белорусских губерниях этот показатель составлял 0,24 и 0,94 ведра 40° водки, что соответствует 1,18 и 4,62 л безводного спирта. В среднем по империи – 0,41 и 1,37 ведра (2,02 и 6,74 л) в сельской местности и городах соответственно [1191].

Тот факт, что вопрос роста пьянства был острее в городах, где уровень потребления отличался от сельского почти в четыре раза, можно объяснить тем, что в сельской местности подавляющее большинство, за исключением маргинальных элементов, употребляло алкоголь в праздничные дни и по случаю знаменательных событий. Ежедневное пьянство было невозможно из-за необходимости ведения хозяйства и отсутствия средств. Перед крестьянином, особенно в период активной хозяйственной работы, не вставала проблема досуга из-за отсутствия последнего. Горожане и жители местечек, особенно из пролетарской среды, часто были лишены бытовых забот, а доступность водки и отсутствие возможности дёшево провести свободное время способствовали росту употребления алкоголя. В городской среде часто отсутствовали социальные или семейные ограничения, авторитет отца-патриарха в условиях малой семьи, преобладавшей в городах, не действовал. Алкоголь здесь употребляли чаще, но в селе разовая доза была значительно выше. К сельскому населению Беларуси в этот период можно применить термин «ритуальное потребление»[1192].

Народное творчество свидетельствует о том, что в крестьянской среде употребление водки само по себе не считалось грехом. В сказке «Водка», опубликованной под редакцией Сергея Полуяна (1890–1910), мужик попал в затруднительное положение и пошёл в лес, чтобы повеситься, но по дороге встретил чёрта, который одолжил ему денег. Когда пришло время расплаты, чёрт сказал, что мужик может не отдавать деньги, если он убьёт человека, соблазнит девушку или выпьет водки. Мужик попросил совета у жены. Жена ответила, что «убить человека – страшный грех, соблазнить девушку – грех и позор перед соседями, пить водку – пустяк», и сама дала ему денег на водку. История закончилась трагически – напившись, мужчина изнасиловал соседскую девушку, а затем убил её. Водка, которая сама по себе не считалась грехом, стала началом всех прочих [1193].

Греховное происхождение водки, связанное с чёртом, раскрывается и в рассказе Михалки Галки «Чёртово зелье». После того, как человек отведал неизвестного напитка, «как-то немного запекло, сразу стало тепло, ещё выпил – и в голове будто все колёсики пришли в движение.

– Вот как! – удивленно сказал мужик.

– Да, водка, – подхватил, не слушая, чёрт, – пусть водкой называется»[1194].

Дальнейший сюжет аналогичен предыдущему рассказу.

Сочувствие в обществе вызывали и «тихие» пьяницы, не совершавшие противоправных действий. В марте 1913 г. в селе Маковичи Минского уезда повесился крестьянин Антось П. Причиной этого было то, что, «когда он напивался, жена давала ему такого жара, что хоть живым в землю лезь». Смерть вызвала сочувствие односельчан: «всем жалко покойника»[1195]. Иначе относились к злостным пьяницам, которые разрушали свои хозяйства, а иногда и покушались на владения соседей. У сельской общины здесь было два варианта: запретительные приговоры, выносимые на волостном собрании, и личное наказание в виде исключения из общины[1196].

Алкоголь присутствовал в обрядах, связанных с празднованием важных моментов жизни – от крещения до погребения – где не обходилось без праздничного стола. Значительное количество водки выпивалось на свадьбах. Не обходился без водки и процесс отправки сватов. В комедии К. Каганца (1868–1918) «Модны шляхтюк» (1910) Якуб, сват Франтишка, не мог взяться за дело и стыдился, потому что пришел к отцу Анны без бутылки, а тот угостил его сам. То, что будущий жених сам не пришёл и запретил приносить водку, сват называет «модой», на что хозяин отвечает: «Мода – модой, а обычай – дело святое»[1197]. Корреспондент «Нашей Нивы» Старый дед Михась отмечал привычки жителей деревни Здитово (Слонимский уезд): «Запоины – после сватовства, стоят от 10 до 20 рублей. Свадьбы празднуют три-четыре дня, а иногда и неделю, при этом день и ночь попивая окаянное зелье. Расходы – для мужика со средним достатком – 30–40 руб., для состоятельного – 80-100 руб.»[1198].

С учётом домашнего хозяйства почти вся сумма уходила на алкоголь. На Лепельщине (Витебская губерния) хозяин средней руки закупал на свадьбу 6 вёдер водки, такая свадьба – «з гукам» – позволяла угостить всех желающих[1199]. В селе Ставок (Пинский уезд) в 1908 г. «в приходе было около 49 свадеб. По этой причине мужики пили около месяца, чуть не до “вырве назад”, как говорится» [1200].

Попытки ограничить продолжительность свадеб успеха не имели. «Гродненские епархиальные ведомости» сообщали, что в одном из приходов молодой священник организовал собрание по ограничению пьянства, на котором было решено, что свадьба должна праздноваться всего два дня. Тем, кто нарушит постановление, придётся заплатить штраф в размере 5 руб. Эту сумму планировалось отдавать священнику в качестве залога при венчании. Прихожане единогласно согласились, но, когда пришло время свадеб, одни не хотели давать денег, ожидая, что кто-то подаст пример, а другие утверждали, что первые не платили[1201].

Традицию угощать водкой на похоронах поддерживали не только крестьяне. В 1913 г. на похоронах помещика Володковича под Радашковичами его сыновья приказали раздавать людям водки «сколько кто хочет». Дело кончилось смертью одного крестьянина, другого едва удалось спасти[1202]. В селе Великие Канюшаны (Лидский уезд) «мужики, хороня умерших, пропивают много денег, как на свадьбе, а думать о враче, чтобы лечить больных, никто не хочет, говорят, дорого будет стоить»[1203]. Крестьянин Никита Хват, бывший работник священника Е.П., ответил на предложение последнего не покупать водку и пиво на похороны матери: «А як батюшкова маты померлы, то кулько горилкы и пыва переносив я от Гривца за три дни? А кулько еще вина брали с погреба?! Правда, дешевша тогды была горилка, а всетаки рублыв на пятьдесят выпили тогды разных напитков. То як-же ж мужыку без горилкы обыйстись?!»[1204].

Подобные мысли высказывает и герой произведения этнографа и публициста А. Пщёлки «Микитовы хаутуры»[1205] Семён, которому священник выговаривает за покупку водки на похороны отца: «Любит наш брат горелку. Да што поделаешь? За гроши нанимать – каждому стыдно суседа хоронить, альбо яму копать… А без горелки горло пересохнеть, и топор из рук вывалицца. Ведомое дело: и сила от горелки приходить… и так в компанействе работа веселей!»[1206].

Употребление алкоголя было частью процесса общения, водку часто употребляли коллективно – на толоке, ярмарках, во время волостных сходов.

Один из лидеров трезвенного движения в Российской империи Д. Булгаковский (1843 – после 1918), долгое время служивший священником на территории Беларуси, в одном из своих докладов сообщал: «Весьма распространён также между духовенством обычай приглашать прихожан в один из праздничных или воскресных дней на так называемую “помочь”: на жниво, покос, молотьбу. Помочан, обыкновенно, священник угощает вином, конечно и сам выпивает при этом случае. Не пить, угощая, не принято»[1207].

Интересная традиция наблюдалась в деревне Присёлки (Минский уезд): «Как только наступит какой праздник, так все соберутся у одного хозяина, садятся к столу, тот выносит кварту – две водки[1208]. На другой праздник переходят к следующему, и так через всю деревню, а если не все собрались на праздник, то утром приходят к завтраку»[1209].

Традиция распития алкоголя на волостных сходах отмечалась повсеместно. Такое собрание описано Я. Коласом в рассказе «Выборщик Андрей» (1907): «Мужики с нетерпением ждали Андрея с выборов. На третий день, когда Андрей должен был прийти домой, целая толпа мужиков… с трубками высыпала на улицу возле монопольки и загудела, как лес на ветру. А так как делать тут было нечего, тут время от времени слышно было, как сороковки[1210] стучат в крепкой мозолистой руке и как булькает водка, лиясь прямо из бутылки в горло мужика. Были и те, кто уже успел нализаться и пел песни»[1211].

У Я. Коласа также есть описание распития водки на ярмарке. Главный герой рассказа «Кірмаш» Пётр видит такую картину: «Ещё большая толпа людей стояла возле дома с вывеской “Казённая винная лавка № 67”. Были тут бабы и мужики. Кто выбивал пробку из кварты, из полкварты, а кто, отворачиваясь от людей, чтобы не смущать их, из маленького крючка[1212]. С двадцать мужицких голов были задраны вверх так, что нос приходился как раз напротив самой середины неба. Кто пил из большой бутылки, держался смело: стоял на самом видном месте, одной рукой подпирал бок и важно тянул водку. А если кто шёл с “буслом”[1213], перед ним мужики расходились и уступали дорогу, как исправнику» [1214].

Этот отрывок интересен по нескольким причинам. Во-первых, это факт публичного распития водки женщинами. Для традиционных общества это было исключительным явлением. Однако изменения в структуре алкогольной торговли привели к тому, что это не уже не вызывало возмущения и осуждения в массовом сознании. Во-вторых, выраженная градация присутствующих по принципу достатка и тары. Тот, кто мог позволить себе тратить больше денег на алкоголь, держался с достоинством и заслуживал «уважение» окружающих. В связи с этим связан и рост потребления водки крестьянами при избрании на административную должность. В селе Бель Горецкого уезда Могилевской губернии крестьянин Михась В. «человек честный был, в церковь ходил, водки не пил, не курил». После того, как его избрали волостным старшиной, начал пить, но никто из соседей не винил его, потому что говорили, что он пил не за свои деньги. Однако за три года старшина пропил так много волостных налогов, что продал 17 десятин земли, лошадей и коров, чтобы расплатиться. После того, как его лишили должности, он бросил пить[1215]. По сообщению из местечка Лынтупы (Свентянский уезд), «дом старшины при волости, как проходят суды (каждый четверг), превращается в настоящий ресторан – вечером все напиваются до чёртиков»[1216]. С этими фактами связан следующий анекдот: «– Пане, конь заболел, совсем не пьет! – Так изберите его старшиной, и он пить будет!»[1217].

На употребление алкоголя также влияли различные слухи. В мае 1910 г. Тишка Гартный описал ситуацию в местечке Копыль (Минская губерния) в связи с приближением кометы Галлея и слухами о конце света: «Люди отказывались от всякой работы, дни и ночи проводили в корчмах, но, не дождавшись конца света, распускали слухи, что комета сгорела»[1218]. Подобные свидетельства присутствуют и в автобиографической повести В. Дубовки «Лепестки», но относятся они, согласно автору, примерно к 1906 г.: «Будет летать по небу божий ангел, трубить в трубу, призывая на суд всех живых и мертвых. Могилы пооткрываются, все живые и мертвые предстанут перед тем судом… Необузданная человеческая фантазия добавляла в эти рассказы всякие новые подробности, и так понемногу вырисовывалась страшная картина, в которой предусматривался даже цвет неба. У кого была копейка в запасе, тот начал её пропивал.

– Зачем деньги, конец света…

Кому нужно было запахать поле также ссылался на конец света. Словом, разлад был немалый»[1219].

Значительно возросло потребление алкоголя после 1907 г. Некоторые белорусские деятели (Язеп Лёсик, Тишка Гартный) связывали это с своеобразным социальным протестом, вызванным крушением надежд на позитивные изменения в жизни, зародившихся во время революции. Рост пьянства сопровождался расширением азартных игр и ростом социальной напряженности в обществе: «Пока существует такой порядок, где людям нельзя вздохнуть, пока лучи радости сияют только в водке, кабаки не исчезнут, даже если их закроют во всем мире – это бесполезно. Пьянство не в людях и от людей: оно в жизни и от жизни. Не люди плохие, а уклад жизни и общественных отношений. Пьянство и хулиганство последнего времени – это протест против сложившейся ситуации. Дикий это протест, неразумный, но что же сделаешь?»[1220].

Важным фактором потребления алкоголя было отношение населения к водке и ее суррогатам. С введением монополии в структуре потребления стала доминировать «казёнка», но рядом с ней распространялись и суррогаты: «брыкаловка», «самотужка», «лякёровка», «шмаковка», «ханжа».

«Самотужка» – одно из названий самогона, возможно, тоже самое, что и «брыкаловка», но последнее, вероятно, с некоторыми добавками для более сильного опьянения. В первые годы «винной» монополии рынок был насыщен качественным легальным алкоголем, это, наряду с усилением контроля над нелегальной продажей, превращало самогоноварение в опасное и нерентабельное занятие. В полицейских сводках того времени среди нарушений питейного устава преобладали дела о нелегальной торговле и организации притонов для распития алкоголя. Пример подобного правонарушения приводится в уже упомянутом выше рассказе «Микитовы хаутуры». Сын Микиты вечером едет за водкой, для организации похорон своего отца к Мор духу, в прошлом богатейшему трактирщику уезда, потому что монополька уже закрыта. В доме Мордуха пятеро мужчин пьют «казённую» водку. Таким образом Мордух перепродаёт купленную им в монопольке водку в неурочный час и предоставляет место для её распития. Доказать факт правонарушения сложно, так как клиенты гарантировано скажут, что пришли в гости и угощают их бесплатно. После недолгих переговоров и прибавления к деньгам мешка овса Мордух соглашается продать «четвертную бутыль» (1/4 ведра ~ 3 литра). Купленная водка переливается в бочонок, чтобы скрыть следы продажи. То, что Мордух торгует водкой, знают все, и все об этом открыто говорят и не видят в этом ничего криминального[1221]. Отсутствие доносов и осторожность с клиентами позволяют Мор духу продолжать свободно вести свои дела.

Однако в дальнейшем рост цены на водку и повышение спроса привели к изменению структуры правонарушений – на первое место выходит именно производство самогона. Согласно архивным документам и публикациям в прессе, проблема актуализируется с 1911 г. Так, если в 1900 г. в Полоцком уезде было зафиксировано 27 случаев правонарушений, основное количество которых было связано с беспатентной торговлей и распитием в запрещённых местах, в 1912 г. общее число нарушений составило 48, большинство из которых было связано с самогоноварением [1222]. Местами самогоноварение становилось коллективным делом. В селе Водопоево (Лепельский уезд) крестьяне купили лес, где устроили тайный винокуренный завод. Гнали несколько лет не только для себя, но и на продажу в соседние сёла. Когда дело вскрылось, один из свидетелей был найден мёртвым в лесу. Как сообщала «Наша Ніва»: «Многие жители села, в том числе женщины, были осуждены. Деревня сильно обеднела»[1223].

«Лякёровка» имела несколько вариантов – она могла быть продуктом перегонки политурного лака, или же водкой, смешанной с питьевым мёдом. Последняя употреблялась с целью более быстрого и сильного опьянения. В корреспонденции из села Великий Рожин в «Вестнике Финансов» сообщалось, что «на свадьбах крестьяне употребляли по 10–12 вёдер сивухи, теперь – 2–3 ведра, остальное заменяют покупным мёдом, который смешивают с водкой, чтоб быстрее давало в голову»[1224].

Подробно процесс перегонки политурного лака и эффект от него описан в рассказе А. Пщёлки «Самогонщики». Оборудование состояло из котла и холодильной камеры: «в крышке котла небольшое отверстие. В последнее вставляется коленчатая трубка. Трубка эта оканчивается небольшим сосудом без дна с двумя стенками с промежутком величиной с палец. Сосуд этот погружает Кондраш в ведёрко с холодной водой. Маленькая трубочка проведена из ведёрка наружу… из этой трубочки и течёт водка, а в котле остаётся твёрдая масса»[1225].

За одну выгонку такой аппарат позволял перегнать два гарнца лака, что соответствовало У2 ведра или примерно 6,15 л. Качество и производительность зависели от поддержания температурного режима – «огонёк держать слабенький». Для очищения от примесей и улучшения запаха использовали хлеб, через который прогоняли спирт, но при нарушении технологии спирт оставался в хлебе. Так один из самогонщиков получил пять буханок хлеба со спиртом и пригласил соседей на угощение. Эффект был сильный – у одного «тлум в голове», у другого «зудуть ноги». В результате все «повалились как дрова» [7, с. 30]. Получившийся продукт имел запах лака, но пользовался популярностью из-за дешевизны сырья и простой технологии: «про монопольку забылися… теперь не только корчмари, но и бабы умеють гнать… веселле[1226] можно с 10 вёдрами справить… крепость какую хочешь сделаем»[1227].

В сообщении надзирателя второго уезда управляющему Акцизными сборами Витебской губернии от 15 декабря 1907 г. за № 5430 отмечалось, что после того, как акциз на политурный лак был снижен с 6,5 до 2 копеек, в Полоцк за год было ввезено более 3304 пудов политуры против 95 пудов в 1905 г. С повышением поставок был связан рост потребления политурного лака, причём не только путем перегонки, но и в чистом виде (для осаждения смолистых веществ использовали соль). От данного напитка не только пьянели, но и «зверели» – несколько человек сошли с ума и были отправлены в соответствующие учреждения[1228].

«Шмаковкой» в Двинском, Режицком и Люцинском уездах Витебской губернии называли крепкий напиток, приготовленный на основе браги, но в некоторых документах Люцинского уезда под этим названием фигурирует крепкое пиво с различными добавками: «до введения монополии варили пиво для собственного потребления в праздничные дни, а сейчас наблюдается повседневное потребление пива, которое варится крепким и одурманивающим, чтобы заменить казённое вино»[1229].

Название «ханжа» использовалось для обозначения денатурированного спирта. При «винной» монополии этот напиток у пьющих особым уважением не пользовался. В 1913 г. в Мстиславском уезде хозяева поставили «ханжу» на свадебный стол, что вызвало протест гостей, которые отказались пить, «а самый заядлый пьяница говорил, что если не уберут со столов, то он разобьёт бутылки и убежит» [1230].

Однако исчезновением «казёнки» в 1914 г., в связи с переходом к политике «принудительной трезвости», эти напитки стали занимать её место. Ситуация с самогоноварением в 1915–1916 гг. постепенно выходила из-под контроля властей. Помимо мер «принудительной трезвости» этому способствовало установление твёрдых цен на хлеб. Нелегальные винокурни начинают фиксироваться не только в отдалённых сельских районах, но и в городах. 16 марта 1916 г. при обыске дома витебского мещанина Ивана Тимофеева под полом была обнаружена замаскированная комната, две кадки браги, около пяти фунтов солода и переделанный из самовара самогонный аппарат. Несмотря на показания Тимофеева о том, что он гнал самогон только для личных нужд – свадьбы дочери, ему грозили три месяца ареста, а затем высылка[1231]. В сельской местности ситуация с раскрытием случаев незаконной реализации алкогольной продукции была еще хуже. Успех таких дел зависел от показаний свидетелей. А вот в деревне, когда торговцев было не много и они были знакомы покупателям, заявления писали то ли люди обиженные, то ли случайно попавшие в компанию.

С введением «принудительной трезвости» перестали действовать традиционные механизмы, связанные с употреблением алкоголя, что по-разному воспринималось населением. Процесс осознания нового порядка хорошо отражен в рассказе Язепа Гаротного «Браварнічы»[1232], герой которого сталкивается с отсутствием водки накануне празднования для поминовения умерших (Дедов): «Всегда праздник проходил в обычном порядке… Деньги собираются. Несут попу; он отслуживает “закупную” службу. Молятся за умерших. Потом… Пьют по рюмке – опять за мёртвых. Закусывают и пьют. Халимон – хотя он и не горький пьяница – впервые в жизни почувствовал, как дорога ему рюмка водки»[1233]. Часть населения приветствовала эти изменения, отдельные личности не смогли к ним приспособиться, были даже случаи самоубийств. В октябре 1914 г. в Слуцке повесился 50-летний житель, потому что «не мог достать водки, к которой очень привык»[1234]. Но уровень нелегальной торговли и самогоноварения показывает, что значительная часть населения нашла возможность добывать спиртное.

Традиции «ритуального» употребления алкоголя и относительно низкий уровень самого потребления повлияли на отношение населения белорусских губерний к идеям абсолютной трезвости. В то время как интеллигенция и церковь (католическая и православная) призывали к искоренению народного пьянства, видя в этом путь одни к национальному возрождению, другие – к консервации социального строя и укреплению верноподданичества, основная часть населения придерживалась идеи умеренного потребления. Несмотря на сильную теоретическую основу, уровень институционализации обществ трезвости на территории белорусских губерний был довольно низким.

«Наша Ніва» в 1908 г. сообщала о попытке учредить общество трезвости в местечке Малеч Пружанского уезда: «3 года тому назад батюшка от своего прихода взял присягу не пить водку, мужики продержались две недели и сорвались». Когда проект провалился, местные жители на собрании решили запретить продажу (имеется в виду беспатентную) и направить штраф за несоблюдение в пользу общины[1235].

А. Афанасьев указывает 31 общество трезвости в пяти белорусских губерниях на 1 января 1911 г., охватывающее 1400 человек. Распределение обществ по губерниям, а также их характер можно отметить по табл. 3.

Таблица 3

Общества трезвости на 1 января 1911 г.[1236]

По сравнению с другими регионами империи количество обществ трезвости в белорусских губерниях было наименьшим, а общее число их участников было ниже, чем в губерниях Центрально-Черноземной и Центрально-Нечерноземной областей России, кроме Тульской губернии – 672 человека.

На основании материалов И. Мордвинова в 1911 г. на территории современной Беларуси находилось 16 обществ трезвости, одно из которых находилось в процессе формирования. При этом некоторые общества придерживались принципов умеренного употребления алкоголя или полного воздержания от него только во время Великого поста [1237].

Для привлечения населения в общества трезвости агроном В. Бруновский в письме епископу Минскому Митрофану предложил заменить пункт 3 Устава Общества трезвости при Оршанской соборной Воскресенской церкви, который был определен как типичный для Минской губернии. Первоначальная версия: «не будет пить вина, водки, пива и вообще ничего хмельного» на «даёт клятвенное обещание перед Господом Богом, что всеми мерами и силами и всем своим помыслом будет воздерживаться от потребления напитков, опьяняющих тело, поганящих душу, твёрдо памятуя, что пьяницы Царства Божия не наследуют и что в одной рюмочке есть зло»[1238]. Эта мера объяснялась тем, что крестьяне не желают вступать в общества из-за категорической клятвы не брать в рот спиртного.

В 1914 г. жители местечка Горки объясняли свое отношение к местному обществу трезвости следующим образом: «Спрашивали, почему не записываются, отвечали – без водки жить нельзя, её надо пить на крестинах, поминках, похоронах, барышах, крестных ходах и в иной раз купив или продав что-либо. Другие говорят – если не пить водку – то всем. Тогда и производить её не нужно» [1239].

Культура потребления алкоголя при «винной» монополии ознаменовалась коренными изменениями: доминирование выносной торговли способствовало росту уличного пьянства. Это привело к спаиванию населения – потреблению без закусок, доступность водки в мелкой таре сделало употребление алкоголя открытым процессом. В то же время уменьшилось влияние традиционных регуляторов – социального и семейного контроля, что привело к распространению пьянства среди молодёжи, женщин и подростков. Сельское население потребляло меньше алкоголя, чем городское, что было обусловлено традиционным образом жизни, патриархальными отношениями, повседневными домашними делами. Дальнейший прирост городского населения был отмечен повышением уровня потребления алкоголя. Способствовало росту пьянства и традиционное отношение к алкоголю, когда население не воспринимало вред от умеренного употребления алкоголя. К другим причинам роста пьянства можно отнести тяжелое экономическое положение и неуверенность в завтрашнем дне из-за социально-экономической и политической ситуации. В то же время уровень потребления алкоголя в белорусских губерниях был значительно ниже, чем в среднем по Российской империи. Что же касается идеи трезвости как полного отказа от алкоголя, то она населением была встречена достаточно прохладно по причине бытовавших традиций «ритуального» потребления и отсутствия осознания пьянства как социального явления.

Военный фактор в истории Западного региона Российской империи: Первая мировая война

События Первой мировой войны на территории белорусских губерний в свете публикаций военного и межвоенного времени

И.Р. Чыкалова

К началу Первой мировой войны белорусские земли входили, в основном, в состав Виленского военного округа и, частично, – Варшавского, которые в июле 1914 г. были реорганизованы. Органы управления Виленского военного округа использовались при формирований Двинского военного округа (штаб в Двинске); в его состав из белорусских территорий входили Волковысский и Гродненский уезды Гродненской губернии. На основе управлений Варшавского был создан Минский военный округ (штаб в Минске, затем в Смоленске). Из белорусских территорий в него входили Минская и Могилевская губернии, Брест-Литовский, Пружанский, Кобринский и Слонимский уезды Гродненской губернии. Округ являлся тыловым районом Северо-Западного, а с 1915 г. Западного фронта – оперативно-стратегических объединений Русской Императорской армии. Со дня основания и по март 1917 г. главным начальником Минского военного округа являлся генерал от кавалерии Е.А. Рауш фон Траубенберг. На территории белорусских губерний дислоцировались пехотные, артиллерийские, кавалерийские, инженерные, железнодорожные, авиационные части. Здесь находился ряд крепостей и укрепленных пунктов.

До августа 1915 г. территория Беларуси была полностью свободна от германских войск. Однако в результате отступления русских войск из Царства Польского и Литвы война пришла и на ее территорию. В августе – сентябре 1915 г. германские войска оккупировали Гродненскую губернию, Ошмянский и Лидский уезды Виленской губернии, западную часть Новогрудского и Пинского уездов Минской губернии, что составляло четверть современной территории Беларуси. Осенью 1915 г. и вплоть до февраля 1918 г. германо-российский фронт стабилизировался по линии Двинск – оз. Нарочь – Поставы – Сморгонь – Крево – Барановичи – Пинск. В Беларуси германское командование Восточным фронтом сконцентрировало войска в 360 тыс. человек. Наводнена войсками была и не оккупированная территория Беларуси. Здесь с конца лета 1915 г. были сконцентрированы под командованием генерала А.Е. Эверта российские войска Западного фронта, имевшего в своем составе несколько армий (1-4-я, 10-я, Особая армия) численностью 750 тыс. человек (по другим сведениям, до 1 млн человек). В белорусских городах размещались пункты управления российскими войсками. Ставка Верховного Главнокомандующего находилась в Барановичах с 16(29) августа 1914 г. по 8(21) августа 1915 г., затем переехала в Могилев. Штаб Главнокомандующего армиями Северо-Западного фронта на 1915 г. располагался в Минске. После выделения Западного фронта его штаб продолжал, вплоть до конца 1917 г., находиться в Минске, штаб его 2-й Армии – в Слуцке (до этого в Несвиже), 3-й Армии – в Полоцке, 10-й Армии – в Молодечно (до этого – в Минске).

Перенос боевых действий на территорию Царства Польского, а потом и Беларуси, привел к трагическим последствиям, особенно для жителей прифронтовой полосы. Инфляция, реквизиции и недостаток продуктов первой необходимости были одними из их проявлений. Километры окопов, тысячи беженцев, нищета, голод, болезни – война стала для жителей белорусских губерний настоящей трагедией. Не только оккупационный режим в западных, но и реквизиции, мобилизация, принудительный труд в восточных губерниях – все это непосильным грузом ложилось на плечи населения.

Боевые действия на территории этнически белорусских землях вели армии Северо-Западного фронта (оборона крепости Осовец, 1915 г.), а после его разделения – Западного фронта, на счету которого крупные сражения: противодействие Виленской операции немецких войск (сентябрь – октябрь 1915 г.), в результате которого было остановлено их наступление вглубь России и ликвидация Свенцянского прорыва немецкой кавалерии, что обеспечило стабилизацию фронта; Нарочская операция (март 1916 г.), проведенная по просьбе Франции с целью помощи осажденному Вердену и ставшая первой попыткой выбить немецкие части с территории Беларуси; Барановичская операция (июль 1916 г.), предпринятая с целью нанести решительное поражение германским войскам; Кревская операция (июль 1917 г.), приведшая к уничтожению артиллерийским огнем оборонительных рубежей противника.

В той или иной степени эти боевые действия нашли освещение в дневниках и журналистских заметках, публикуемых в годы самой войны. Сотрудник журнала «Голос Руси» О. Козельский на основе писем и ежедневных записей, датированных 22 августа – 21 декабря 1914 г., составил книгу «Записки батарейного командира»[1240]. Дневник открывается записью от 22 августа 1914 г.: «В ночь на сегодня пришли в Вильну. Здесь узнали, бесконечно осчастливившую всех нас, радостную весть <…> о поражении миллионной австрийской армии, вошедшей в Люблинскую и Холмскую губернии и в Галиции; австрийцы отступают в полном беспорядке, бросая легкие и тяжелые орудия, артиллерийские парки и обозы. Наши трофеи огромны»[1241]. 11 сентября 1914 г. Козельский сделал запись: «Передают, что немцы идут к Неману в составе не менее девяти корпусов, занимая по фронту линию от Ковно до Гродно. У нас собраны кажется тоже большие силы и, надо думать неприятелю не поздоровится. <…> Сейчас перед нами открывается величественная и страшная картина. На горизонте, а в некоторых местах кажется и совсем близко пылают пожары. Это германские полчища освещают проходимый ими путь. В воздухе стоит неумолчный гул, в котором смешивается и отдаленная пальба орудий, и легкая ружейная трескотня…и скрип наших обозов в тылу, и вдруг пронзающее эту своеобразную тишину близкое ржанье лошади. А все это покрывает сознание близости врага и смертельной борьбы с ним. <…> Вспоминается наш путь сюда, деревни, через которые мы вчера шли, люди, которые нас там встречали, и вся эта мирная сельская природа. Все это затянуто в водоворот кровавой войны, все это должно испытать ее ужасы – разорение, разрушение и смерть…»[1242].

Корреспондент петроградской ежедневной газеты «Вечернее время» А.А. Носков представлял отступление российских войск в 1915 г. в духе временной неприятности, которая успешно преодолевается: «новыми усилиями весь наш западный фронт к 25 сентября уже совершенно выравнивается на линии озер Дрисвяты – Нарочь – Вишневское и с.с. Сморгонь – Любча – Крошин – Ляховичи, где и ставит преграду дальнейшему движению врага»[1243].

Оборона Осовца. Первое упоминание о знаменитой обороне Осовца можно найти в маленькой безымянной брошюре «Разгром немецкой армии под Августовом на Немане»[1244] и в сборнике военных зарисовок П.Ф. Губера (псевдоним Арзубьев), который с начала войны служил в Красном Кресте, военным корреспондентом газеты «Plain Dealer» (США, штат Огайо), переводчиком в штабе. В книге военных очерков «Дела и люди военного времени», охватывающей ноябрь 1914 – май 1915 г., он поместил свои наблюдения о самых первых днях боев за Осовец:

«Проходя по улицам Белостока, вы ни за что не почувствуете, что враг у ворот этого города. Жизнь течет нормально, нигде не видно возбуждения и суеты, и только огромное количество обозных телег на улицах и площадях напоминают вам о войне.

Правда, река Бобр под защитой которой находится Белосток, представляет собою весьма серьезную преграду, имеющую на этом участке только одно сравнительно слабое и открытое для нападения место. Но место это, словно калитка замком, заперто осовецкой крепостью. И вот уже скоро неделя, что немцы упорно, хотя и бесплодно, ударяют по этому замку, постепенно увеличивая калибр своей осадной артиллерии.

Когда я уезжал из Варшавы, знакомые хором убеждали меня, что до Осовца мне не добраться: крепость обложена со всех сторон. Но все это оказалось вздором. Ни один немец не вступил еще на восточный берег Бобра, и говорить об осаде крепости, во всяком случае, преждевременно. Можно говорить лишь об обстреле, который производится с немецкой аккуратностью ежедневно от восхода солнца до заката. По ночам немцы не стреляют, опасаясь, должно быть, вспышками выстрелов обнаружить местонахождение своих батарей.

Когда я подъезжал в поезде к Осовцу, меня поразил специфический шум, какого ранее мне не доводилось слышать. Он был протяжен, длился каждый раз около полуминуты и походил на грохот железного листа, по которому ударяют молотком. <…> То рвались снаряды знаменитых 42-сантиметровых мортир, решивших в своё время участь Льежа, Мобёжа и Антверпена. <…> Артиллерия фортов отвечала на огонь противника. Её резкие, отчетливые выстрелы врывались в железный лязг и грохот, производимый взрывами. Облака сверкали золотом над снежными полями, вершины далёких сосен розовели. И грохот всё продолжался, не увеличиваясь, и не ослабевая, как шум морского прибоя, ударяющего в утёсы»[1245].

В 1917 г. появилось описание обороны Осовца, сделанное военными, непосредственными ее участниками, М.С. Свечниковым и В.Я. Буняковским[1246]. Авторы, «пережившие все перипетии ее, и по своему служебному положению имевшие полную возможность проследить за всеми действиями командного состава и войсковой работой», предваряя книгу, заявили о своем долге сохранить в памяти народа боевую работу доблестного гарнизона. Кем были эти авторы? Свечников – подполковник, начальник штаба Осовецкой крепости, Буняковский – генерал-майор, командир Ливенского пехотного полка, это действительно осведомленные военные, положившие в основу книги свой личный опыт. Авторы характеризуют стратегическое значение крепости: «лежит на болотистом, лишейном других переправ участке р. Бобра, пересекаемом в районе крепости железной и разработанной грунтовой дорогой, ведущей из пределов Восточной Пруссии <…> к важному Белостокскому железнодорожному узлу», вместе с тем Осовец «позволял оперировать на обоих берегах реки, являясь исходным пунктом для дебуширования из-за Бобра в сторону противника»[1247]. В книге дано подробное описание защиты крепости.

24 июля (6 августа) 1915 г. защитники крепости подверглись газовой атаке со стороны германцев. Ее отражение русскими стало предметом изучения В. Никитского, опубликовавшего на эту тему очерк в сборнике 1921 г. «Военная наука и революция»[1248], и А.Н. Де-Лазари, посвятившего газобаллонной атаке в районе Осовца раздел в книге о химическом оружии на фронтах Первой мировой войны. Де-Лазари утверждает, что сами немцы в ходе атаки потеряли от отравления газовым облаком до 1000 человек[1249].

Еще одно исследование принадлежит С.А. Хмелькову[1250]. Его труд заслуживает особого внимания в связи с личностью автора. Он, выпускник Николаевской инженерной академии, военный инженер, в годы Первой мировой войны участвовал в обороне крепости Осовец, в боях за которую был дважды контужен и перенес газовую атаку. В 1918 г. перешел на службу в РККА, с 1919 г. преподавал в Военно-инженерной академии РККА. В 1920 г. защитил диссертацию, посвященную обороне Осовца. Стал профессором, генерал-лейтенантом инженерных войск, основоположником теории построения фортификационных оборонительных сооружений, занимал должность начальника кафедры сухопутной фортификации и укреплённых районов Военно-инженерной академии. Опубликованная им в 1939 г. книга является сокращённым и переработанным изложением ее материалов.

Как отметил Хмельков, фортификационная подготовка крепости страдала существенными недочетами, не была мощной и на много лет отставала в этом отношении от таких крепостей, как Верден, Антверпен, Гродно. Тем не менее, немецкие части потерпели неудачу в попытке принудить крепость к сдаче массированными обстрелами силами тяжелой артиллерии. Стремясь любой ценой открыть путь на Белосток, немцы 6 августа 1915 г. открыли сильнейший артиллерийский огонь и одновременно провели газовую атаку, рассчитывая на успех, поскольку гарнизон крепости не имел никаких средств химической защиты. Потери гарнизона Осовца были тяжелыми: «газы нанесли огромные потери <…> 9, 10 и 11 роты Землянского полка погибли целиком, от 12 роты осталось около 40 человек при одном пулемете; от трех рот, защищавших Бялогронды, осталось около 60 человек при двух пулеметах <…> Все живое на открытом воздухе на плацдарме крепости было отравлено насмерть <…> не участвующие в бою люди спаслись в казармах, убежищах, жилых домах, плотно заперев двери и окна, обильно обливая их водой»[1251]. Однако сопротивление не было сломлено: по приказу коменданта крепости, «батареи крепостной артиллерии, несмотря на большие потери в людях отравленными, открыли стрельбу», а «13 и 8-я роты, потеряв до 50 % отравленными, развернулись по обе стороны железной дороги и начали наступление; 13-я рота, встретив части 18-го ландверного полка, с криком “ура” бросились в штыки. Эта “атака мертвецов”, как передает очевидец боя, настолько поразила немцев, что они не приняли боя и бросились назад, много немцев погибло на проволочных сетях перед второй линией окопов от огня крепостной артиллерии» [1252]. Причина поражения германцев, отмечает Хмельков, «заключается в огромной выносливости русского солдата, его поразительной выдержке, стойкости и беззаветной храбрости»[1253].

После 190 дней сопротивления в связи с общим отступлением войск Северо-Западного фронта гарнизон крепости по приказу командования прекратил сопротивление, взорвал укрепления и отошел, соединившись с основными силами.

Виленская операция и Свенцянский прорыв. Еще в годы войны Виленская операция и Свенцянский прорыв были отмечены в ряде публикаций. А.А. Носков, обозначивший себя на титульном листе псевдонимом «Вещий», рассказал о них в небольшой брошюре[1254]. Несколько страниц (40–46) отведены описанию Виленской операции в брошюре «Великая война 1915 г.[1255] Д.В. Баланину, командывавшему в сентябре 1915 г. 27-м армейским корпусом, который принимал участие в операции по ликвидации Свенцянского прорыва, принадлежат опубликованные в «Военном сборнике» очерки «Молодечно» и «Вилейка. Бой 10 сентября 1915 г.»[1256]. Бой за Вилейку был частью этой операции.

В.П. Кравков, в сентябре 1914 г. назначенный на должность помощника начальника санитарного отдела штаба 10-й армии Северо-Западного фронта, оставил дневниковые записи, представляющие собой ценнейший источник по военным событиям на территории Беларуси. Их рукописный оригинал, хранящийся в отделе рукописей Российской государственной библиотеки[1257], впервые был опубликован в книге А.Ю. Каркотко и М.А. Российского «На линии огня. Очевидцы о боях за Вилейку в сентябре 1915 года»[1258].

О действиях на территории Беларуси упоминает генерал-фельдмаршал Гинденбург: «1 сентября удается смелое нападение, прусские части под нашим подготовительным огнем покидают свои позиции на берегу Двины. А гарнизон большой фланговой позиции на запад от реки отступает, маршируя день и ночь на восток и, к сожалению, вовремя избегая таким образом плена»[1259]. «К сожалению» – это для Гинденбурга, для российских войск, наоборот, к полному удовлетворению. Срыв в сентябре – октябре 1915 г. Виленской операции немецких войск остановил их наступление в глубь России.

Виленскую операцию немецких войск в ее хронологической последовательности воспроизвел А.М. Зайончковский[1260]. По его описанию, на виленском направлении 10-я германская армия, взяв 22 августа Ковно, начала продвигаться главными силами к Вильно, а остальными частями взаимодействовала с наступавшей вдоль Августовских лесов на Гродно 8-й армией. В то же время левофланговая Наревская германская армия продвигалась к Гродно вдоль реки Бобр. Обе армии вошли в тесную маневренную связь и 2 сентября заняли Гродно.

10-я русская армия и виленская группа развернулись западнее железной дороги Вильно – Гродно, но после ряда упорных боев и под угрозой обхода флангов к 18 сентября отошли на линию Михалишки – Лида, оторвавшись от левого фланга 5-й армии, отошедшей к Двинску и закрепившейся вдоль железной дороги.

Германское командование, использовав после отхода 10-й русской армии образовавшийся между Двинском и Вильно разрыв, бросило в направлении Свенцян кавалерийские части. 9 сентября германский конный корпус из 3-х дивизий под начальством генерала Гарнье прорвался в тыл 3-го корпуса и развил наступление в глубокий тыл русских в районе Вилейка – Молодечно – Сморгонь с целью разрушения железных дорог и захвата Молодечно.

Германская кавалерия 14 сентября заняла Вилейку, 19 сентября достигла линии Минск – Смоленск, разрушила путь в районе ст. Смолевичи, уничтожала склады и разгоняла этапные батальоны. В качестве ответной меры главнокомандующий Западным фронтом генерал Эверт перебросил части 2-й армии от Лиды на фронт Ошмяны – Молодечно, это позволило начать вытеснение германской кавалерии из района Молодечно. 21 сентября русские войска заняли Сморгонь, в районе Вилейки захватили германскую конную артиллерия. Ко 2 октября немецкий Свенцянский прорыв был окончательно ликвидирован, русские войска прочно заняли фронт по линии озеро Дрисвяты – озеро Нарочь – Сморгонь – Делятичи на Немане. Наступление немецких войск в сентябре – октябре 1915 г. было остановлено, но Литва была потеряна. Обе стороны перешли к позиционной войне на всем фронте от Балтийского моря до румынской границы.

Вскоре после войны драматизм этой операции раскрыл в воспоминаниях «250 дней в царской Ставке» М.К. Лемке, известный журналист, в 1915–1916 гг. служивший военным цензором в Ставке Верховного главнокомандующего. Он показал разительный контраст между официальными сообщениями штаба Верховного главнокомандующего и реальным положением на фронте. Сообщения успокоительно информировали: «в общем наши армии твердо и точно выполняют свое планосообразное движение и уверенно смотрят в будущее» (27 августа), «в общем мы продолжаем выполнять наш план, с каждым днем улучшающий положение наших армий» (30 августа), «действия австро-германцев направлены к стремлению сохранить за собой видимость наступательных действий, что стоит им несоразмерных с результатами потерь» (31 августа). Постепенно сообщения становятся более тревожными, но все еще не вызывающими опасений: «В Виленском районе наши войска, после боев на переправах средней Вилии, отодвинулись несколько на восток. В районе с.-в. линии Вилейки – Молодечно во многих местах бои за переправы на реке Вилии продолжаются. Во встречных боях с германцами наши войска постоянно выказывают высокие боевые достоинства, действуя спокойно и уверенно в самых тяжелых обстоятельствах» (7 сентября). «Удар германцев в направлении Вилейки был решительно отбит, и план их расстроен. В многодневных тяжелых боях <…> противник был последовательно остановлен, поколеблен и, наконец, отброшен. Глубокий клин германцев, примерно по линии фронту Солы – Молодечно – Глубокое – Видзы, был последовательно уничтожен, причем зарвавшемуся врагу нанесен огромный удар. Планомерный переход наших войск от отступления к наступлению был совершен с уменьем и настойчивостью, доступными лишь высоко доблестным войскам» (19 сентября)[1261].

Однако реальная ситуация была сложнее, нежели представленная в сообщениях Ставки. Лемке характеризует ее следующим образом: «Стык Западного и Северного фронтов в районе озера западнее Свенцян был занят только слабыми отрядами кавалерии… Естественно, ими [германскими войсками – И.Ч.] был предпринят прорыв в направлении железной дороги Вильна – Двинск, на Свенцяны. Нам поневоле пришлось загнуть во внутрь обнажившиеся фланги. В образовавшийся коридор немцами была брошена вся масса кавалерии, <…> 1 сентября она захватила ст. Свенцяны, а вскоре сеть ее разъездов, поддержанных конной артиллерией, была уже на железном пути Молодечно – Полоцк <…> Мы, однако, успели занять Молодечно и, как бы игнорируя окружение этого узла с трех сторон и бомбардировку его немецкой артиллерией, задерживали их наступление и отстаивали занятое <…> Каждый понимает, что грозило армиям Западного фронта: они должны были бы пробиваться в узкий проход между Минском и Полесьем, неся страшные потери» [1262].

В оценке Лемке, срыв в сентябре – октябре 1915 г. Виленской операции и Свенцянского прорыва немецких войск был «лебединой песней» русской армии, которая после нее «уже не знала ни побед, ни удачных выходов из трудных положений»[1263].

Свенцянскому прорыву посвящены очерк А. Певнева (Роль конницы)[1264] и специальное исследование Н. Евсеева[1265]. Последний, комбриг, преподаватель Военной академии имени Фрунзе, детально исследовал ход боевых действий, сконцентрировав внимание на чисто военных аспектах операции: соотношении сил, обеспечении войск, эффективности руководства ими, конечных результатах. Но книга интересна и показом нараставших в ходе войны трудностей, с которыми пришлось столкнуться военному руководству обеих сторон. «Свенцянский прорыв» отличался от других операций мировой войны, прежде всего, тем, что войска обеих сторон вели эту операцию в условиях серьезного истощения сил. Евсеев пишет: «Немцы задались целью окружить 10-ю русскую армию и правый фланг 1-й армии, т. е. окружить десять русских корпусов, до того уже истощенных и представляющих, в общем, примерно десять дивизий по числу штыков, пулеметов и орудий, если сравнить со штатной их численностью. Для этой операции немцы располагали, примерно, такими же силами и, примерно, в такой же степени истощенными»[1266]. Исчерпание резервов стало острой проблемой воюющих армий.

Отражение Свенцянской наступательной операции немцев, по оценке Ю.Д. Данилова, помогло и союзникам России: немцы «приступили к оттяжке части своих сил обратно на западный фронт, чтобы обеспечить там свое положение от готовившегося против них наступления наших союзников» [1267].

Оборона Сморгони и Нарочская операция. Самое первое упоминание сражения у Сморгони встречается в книге А.Н. Де-Лазари «Химическое оружие на фронтах мировой войны»[1268] в связи с германской газовой атакой 2 июля 1916 г. Две последовательно проведенные атаки продолжались полтора часа, газ нанес большие потери. Они объяснялись недоверием солдат к противогазам: некоторые в суматохе боя достать их не успели, другие и вообще их потеряли. Но это стало уроком. Де-Лазари замечает: «Зато после этой газовой атаки все уцелевшие прониклись уважением к противогазам и больше с ними не расставались»[1269]. В том же районе Сморгони 5–6 сентября 1916 г. газобаллонную атаку провели русские войска. Она была признана успешной. «В дальнейшем, констатирует ДеЛазари, газобаллонные атаки на русском театре продолжались с обеих сторон до зимы»[1270].

Если сражение у Сморгони привлекло внимание исследователей только в наше время[1271], то Нарочской операции уделено некоторое внимание уже в литературе межвоенного периода. А.М. Зайончковский в работе «Мировая война 1914–1918 гг.» отметил, что климатические условия марта делало невозможным ведение в России каких-либо наступательных операций, тем не менее «русское верховное командование решило провести таковую в широком размере для отвлечения на себя сил с французского фронта и для дальнейшего развития наступления в случае удачи до пределов вытеснения германской армии за русскую границу». Наступательная операция была плохо подготовлена, войска действовали несогласованно: Зайончковский пишет: «атака началась <…> несмотря на то, что сосредоточение к этому времени не было закончено, а артиллерию не успели даже подтянуть к фронту. Наступление велось в большую весеннюю распутицу разрозненно, отдельными корпусами, без общей связи друг с другом, так что, когда один корпус атаковал, то другой подготавливал атаку артиллерийским огнем или закреплялся, и, как и следовало ожидать, при подобном способе ведения операций, оно не привело ни к чему, несмотря на значительное упорство, по свидетельству Людендорфа, русских войск в бою». Смысл этой операции Зайончковский усматривал в помощи Франции в больших размерах: «немцы увидали, что они ошиблись в ожидаемом ими ослаблении боеспособности русской армии, почему вопрос об уменьшении германских войск на русском фронте отпал»[1272]. Следует отметить, что в марте 1916 г. шли напряженные бои у Вердена, из-за этого германское командование, нуждаясь в резервах, надеялось взять их на русском фронте, но не смогло этого сделать.

Книги, подготовленные военными историками, акцентированы на критическом разборе хода боевых действий, их авторы подчеркивают стойкость и храбрость русского солдата и резко критичны по отношению к высшему командному составу. Это видно не только из приведенной выше оценки Зайончковского, но и из выводов всех тех аналитиков, кто занимался историей боевых действий русской армии. Н. Подорожный, преподаватель военной академии, в работе о Нарочской операции особо отмечает: «атаки русских у озера Нарочь в марте 1916 года окончились неудачно. Их отбили не немцы, а по существу русские генералы, которые погубили операцию в самом процессе ее организации. Немцы лишь подтолкнули то, что падало и без них»[1273]. Его характеристики генералитета, причастного к Нарочской операции, уничижительны. Операция закончилась неудачей, потому что генералы плохо подготовили войска к выполнению задач по прорыву, выбрали неудачный участок местности для атаки, войска не были ознакомлены с местностью, необходимое количество снарядов определили наугад, оборудование местности на участках решительной атаки не обеспечили, маневр артиллерии отсутствовал и ей ставились непосильные задачи, атаки пехоты отличали бессознательная храбрость и недостаточная осторожность, что приводило к большим потерям. Позитивным, как считал Подорожный, было лишь то, что нарочский опыт позволил стряхнуть беспечность и неповоротливость в руководстве войсками, что позволило в Брусиловской операции под Луцком добиться большого успеха.

Развернутое описание боев у озера Нарочь оставил Э. Людендорф, который признал, что «германское фронтальное наступление (весной 1916 г. – И.Ч.) медленно продвигалось вперед», в результате «еще хватило сил достигнуть района непосредственно западнее Сморгони, Западной Березины и района Барановичей и Пинска». Здесь немецкие части «должны были устраиваться на зиму, и нашли выгодную опору на линии озер Вишнев – Нарочь – Дрисвяты». Этот район и стал театром русской наступательной нарочской операции в марте 1916 г. Людендорф признает: «10-я армия подверглась сильному удару восточнее озера Нарочь»[1274]. И хотя Нарочская операция не принесла русским войскам успеха, б была достигнута ее стратегическая цель – ослабить натиск немецких войск на французский Верден. Высокую оценку этой союзнической помощи дал главнокомандующий французской армии Жоффр. В телеграмме русскому командованию 1 (14) апреля 1916 г. он признал: «Последнее русское наступление заставило немцев, располагающих лишь незначительными общими резервами, ввести в дело все эти резервы и, кроме того, притянуть этапные войска и перебросить целые дивизии, снятые с других участков» [1275].

Нарочская операция долгое время не удостаивалась серьезного исследования. Пристальное внимание к ней было привлечено в связи с общим возрождением интереса к Первой мировой войне со стороны белорусских историков в связи со столетними юбилеями событий войны[1276]. В 2016 г. прошла международная научно-практическая конференция в Минске, Нарочи и Поставах «Нарочская операция 1916 г.: история и современность», по итого которой был издан сборник научных статей[1277]. В нем несколько статей (В.Н. Суряев, М.М. Смольянинов, В.А. Богданов, В. Люштык и В. Беляков, Л.Ю. Павлов) посвящены рассмотрению ее места и значения в истории боевых действий на российско-германском фронте и Европейском театре боевых действий в целом.

Барановичская операция. События Барановичской операции впервые нашли отражение на страницах очерка «Барановичи» Вальтера Фогеля, переведенного с немецкого языка и вышедшего в серии «Мировая война в отдельных операциях»[1278]. В нем представлен взгляд немецкой стороны на военную операцию, отражены тактические детали боевых действий, анализ душевного состояния бойцов. Упоминается Барановичская операция в «Стратегическом очерке войны 1914–1918 гг.» [1279] и книге А.М.Зайончковского «Мировая война 1914–1918 гг.»[1280]. В 1935 г. вышла работа В.И. Оберюхтина «Барановичи. 1916. Военно-исторический очерк»[1281].

В.Н. Клембовский, в то время начальник штаба Юго-Западного фронта, впоследствии так оценил итоги операции: «за 9 дней три артиллерийских подготовки, три перегруппировки, три штурма, четыре отсрочки штурмов, захват и удержание за собой небольшого участка неприятельской позиции <…> – вот в какой форме вылилось наступление Западного фронта. Общая цифра потерь доходила до 80000 человек». К тому же «вопреки предположениям главкозапа [главнокомандующего Западным фронтом – И.Ч.] противник не перешел в наступление ни на Полоцком, ни на Молодечненском направлении, и не усилил ни одной частью свои войска в Барановичском районе, точно угадав, что здесь серьезная опасность ему не грозит»[1282]. Как неудачную, расценивал Барановичскую операцию и офицер управления генерала-квартирмейстера штаба главнокомандующего Западным фронтом В.И. Оберюхтин: «В результате атак наступающий овладел 1–2 рядами окопов на нескольких участках обороны, но ни удержать, ни развить успеха не мог. Обороняющийся удержал свои укрепленные позиции, успев собрать необходимые резервы и средства. Общие потери сторон: русских – до 120.000 человек убитыми, ранеными и пленными, из которых до 50.000 человек убитыми»; Барановичи остались за немецкими и австро-венгерскими войсками[1283].

Операция 10-й русской армии под Крево. Сражение под Крево 27 июля 1917 г. – последняя крупная операция русской армии на Западном фронте в ходе Первой мировой войны. Согласно плану действий на 1917 г. на участке Западного фронта от Крево до Сморгони был предпринят масштабный удар по германским позициям с тем, чтобы, прорвав оборону противника, выйти к Вильно. Несмотря на то, что мощная артиллерийская подготовка была проведена наилучшим образом и укрепленная оборонительная линия противника была разрушена, в целом операция закончилась неудачно, т. к. линию фронта сдвинуть не удалось.

Главнокомандующий армиями Западного фронта генерал А.И. Деникин в связи с этим вспоминал: «Никогда еще мне не приходилось драться при таком перевесе в числе штыков и материальных средств. Никогда еще обстановка не сулила таких блестящих перспектив. На 19-верстном фронте у меня было 184 батальона против 29 вражеских, 900 орудий против 300 немецких, 138 моих батальонов введены были в бой против перволинейных 17 немецких. И все пошло прахом» [1284]. Потери 10-й армии в Крево были очень значительны. Эвакуировано было 30.000 раненых, около 6000–7000 человек были убиты и пропали без вести. Из числа раненых примерно 30 процентов были ранены в пальцы или кисти рук, то есть оказались «самострелами». Впервые в истории позиционной войны Западного фронта, продолжавшейся два года, в Крево удалось прорвать укреплённую полосу обороны противника, но из-за сложной ситуации в армии и революционных настроений в войсках не удалось не только продолжить атакующие действия, но даже сохранить отвоеванные позиции, не смотря на значительное численное преимущество русской армии. Русское командование было подавлено провалом блестяще подготовленной операции. Брусилов, Деникин и многие другие генералы были сняты со своих постов.

И эта военная операция долго не привлекала внимания ученых. И лишь в сборнике «Крево: история, археология, культурное наследие» в статьях раздела «На линии фронта: Первая мировая война и Крево» нашли отражение события под Крево в годы Первой мировой войны[1285].

Военная экономика и население

Уже в годы войны одной из важных тем общественного обсуждения стало состояние народного хозяйства страны в условиях развернувшихся боевых действий. Появились многочисленные журнальные статьи и брошюры. Военное время определило и их особенности: небольшой объем в 20-100 страниц позволял оперативно высказаться по избранной теме, однако, сообщаемая информация подчас была недостаточно полной. Авторы показывали мероприятия по мобилизации промышленности[1286], финансовую политику[1287], последствия от разрыва сложившихся до войны экономических связей Германии и России[1288]. Обращались к вопросам немецкого засилья в русской торговле и промышленности[1289].

Среди более крупных трудов о российской военной экономике выгодно выделяется фундаментальная по всесторонности и глубине исследования публикация Министерства финансов России «О влиянии войны на некоторые стороны экономической жизни России»[1290]. Данные и выводы книги ограничиваются начальным периодом войны – с июля 1914 по апрель 1915 г. В поле зрения ее авторов вошли ключевые направления хозяйственной деятельности, непосредственно относящиеся к положению населения: сбор урожая, производство мясных продуктов, потребление и движение цен на них: «недостатка в хлебе на продовольствие и обсеменение полей сельское население не испытывало», но «выступил целый ряд причин повышения цен на главнейшие продукты питания в городах в зависимости от обстоятельств военного времени». Спутниками дороговизны предметов первой необходимости в наиболее крупных городских потребительских центрах был временами острый недостаток продовольственных продуктов, доходивший, как отмечало исследование, до «полного отсутствия их на рынке», – в качестве примера назывались города Гродненской губернии Гродно, Белосток, Брест, Слоним[1291]. Заработки сельского и городского населения в целом по России были подвержены колебаниям, но во многих случаях возросли в связи с увеличением спроса на труд и отчасти – уменьшением рабочих рук.

В Гродненской губернии, например, если «одни заработки сократились, упали или даже вовсе прекратились, то одновременно с этим возникли новые доходные виды работ, которые при высоте расценки рабочего труда почти полностью покрыли убытки на первых»[1292]. Дана оценка эффективности пособий семьям солдат: «достаточность пособия определяется численностью семьи и степенью ее собственной имущественной обеспеченности: в тех случаях, когда пособие является подспорьем к собственным средствам, оно оказывается достаточным; там же, где семья, особенно многочисленная, существует исключительно на казенное пособие, оно в большинстве случаев оказывается недостаточным»[1293]. Рассмотрены состояние торговли и промышленности, где неблагоприятными факторами стали сокращение рабочей силы, вызванное призывом громадной части населения на войну, нарушение нормального товарообмена вследствие отвлечения подвижного состава железных дорог на перевозку войск и воинских грузов, затруднения во внешней торговле и получении иностранных кредитов, поступление налогов и сборов. В целом же в губерниях, отдаленных от театра военных действий, «экономическая жизнь населения… оказалась весьма эластичною и обладающей большой приспособляемостью, а потому военные события и не вызвали в ней какого либо резкого расстройства»[1294].

Отдельная глава книги посвящена влиянию прекращения продажи вина на народный быт и производительность труда. Запретил продажу спиртных напитков император Николай II повелениями от 16 июля и 22 августа 1914 г. В исследовании утверждается, что запрет на продажу алкоголя позитивно изменил жизнь населения как в городе, так и в деревне. По официальным сообщениям с мест, проявилась большая забота об удовлетворении духовных потребностей, увеличилась религиозность, возник интерес к образованию, окрепли семьи, прекратился пьяный разгул, уменьшилась преступность, повысилась производительность труда, у населения появились свободные деньги и т. п. Однако запрет продажи спиртных напитков не был столь безоблачен: увеличилось потребление суррогатов, особенно денатурата – технического этилового спирта. Из Московского уезда сообщали: «с прекращением торговли спиртными напитками пьянство в народе не прекратилось: вместо обычной прежде в земских лечебницах белой горячки, теперь приходится лечить от отравления денатурированным спиртом»[1295]. Похожих сообщений было много, а фабричный инспектор из Могилевской губернии заключил: «покуда жизнь их [рабочих – И.Ч.] не будет заполнена интересами, которые заставят их забыть о дешевом увеселении в виде казенного вина, эти рабочие тоже представляют из себя элемент ненадежный, прекративший пьянство только по принуждению»[1296].

В целом исследование Министерства финансов, составленное в разрезе губерний, по отраслям и видам производства, на основе исчерпывающих статистических материалов, представляет собой подробнейший обзор экономического положения России в первый год войны. Сведения отчета дополнялись данными о хозяйственной жизни и экономическом положении населения России за первые 9 месяцев войны: (июль 1914 г. – апрель 1915 г.), обобщенными Министерством финансов[1297].

После окончания войны одним из первых тему российской экономики периода Первой мировой войны разработал С.Н. Прокопович. Он составил себе имя как видный общественный деятель социалистического толка, видный экономист, доктор философии Бернского университета (Швейцария), министр торговли и промышленности и министр продовольствия в разных составах Временного правительства. В 1917 г. Прокопович издал и в 1918 г. переиздал в дополненном виде исследование о народном хозяйстве России в годы Первой мировой войны[1298]. В книге на основе огромного массива статистических данных показано пагубное воздействие войны на состояние российской экономики: «Война разорила наше народное хозяйство, а государственное хозяйство привела в состояние, граничащее с банкротством. Поэтому экономическая проблема после войны станет самой неотложной. Перед нею померкнут все остальные задачи нашей национальной жизни»[1299].

Изучение экономической составляющей Первой мировой войны находилось в поле зрения научных учреждений РККА почти до начала Второй мировой войны. Об этом свидетельствует издание в 1938 г. Академией Генерального штаба труда Г.И. Шигалина, раскрывающего эту тему[1300]. Об авторе этой книги сохранилось мало сведений. Известно только, что он имел звание полковника интендантской службы, состоял в Военной академии тыла и снабжения имени В.М. Молотова, был награжден орденом Ленина – высшей в то время наградой. В годы Великой Отечественной войны был удостоен ордена Красного Знамени. В своей работе Шигалин раскрыл весь комплекс действий, составлявших содержание продиктованной требованиями войны государственной экономической политики. В этой связи он показал требования к экономике в связи с характером войны 1914–1918 гг., степень результативности мобилизационных мероприятий в области промышленности, особенно военных производств, состояние металлургической и топливной отраслей, достаточности снабжения сельскохозяйственной продукцией и продовольствием, места внешней торговли в восполнении недостатка вооружения и материалов. Отдельное внимание он уделяет источникам продовольственного обеспечения армии, переводу промышленности на военный лад, переменам в составе рабочей силы.

Базовым положением его анализа стало утверждение, что мировая война 1914–1918 гг., несравнимая с войнами прошлого по масштабам применения сложной военной техники и по характеру боевых операций, впервые потребовала поставить на обслуживание фронтов материально-техническими ресурсами не какую-либо часть экономики, а все народное хозяйство воюющих стран в целом. Несмотря на значительный рост народного хозяйства страны за 1900–1913 гг., Россия оказалась не подготовленной к ведению длительной войны, а промышленность – к переходу на режим военного производства. Весной 1915 г. обнаружился кризис боевого снабжения армии, который явился одной из причин отступления русских войск по всему фронту. Нараставшее по всем направлениям падение производства привело к полному развалу народного хозяйства.

Общий вывод Шигалина сводится к констатации, что в условиях длительной войны с применением на фронте миллионных армий, оснащенных высококачественной военной техникой и поглощающих огромное количество различных изделий военного назначения, необходима мобилизация всех экономических ресурсов страны. Это возможно при наличии высокоразвитой промышленности, обеспечивающей своевременное и качественное воспроизводство орудий войны. Война вскрыла слабые экономические и политические стороны дореволюционной России, показала, что в условиях высокотехнического характера мировой войны необходимы были более высокий уровень развития производительных сил и технико-экономическая независимость от других стран.

К изучению экономики войны еще в 1941 г. обратился А.П. Погребинский, опубликовавший несколько статей в «Исторических записках», последняя из которых датируется 1951 г.[1301] Он рассмотрел деятельность органов земского и городского самоуправления, проанализировал их отношения с правительственными структурами, затронул функционирование военно-промышленных комитетов, их экономическую и политическую деятельность. Важный вклад в изучение народного хозяйства периода войны внес А.Л. Сидоров [1302], опубликовавший первую статью по этой теме еще в 1947 г.[1303] В своей монографии он осветил вопросы, связанные с эвакуацией промышленных предприятий, решением продовольственного обеспечения, функционированием железной дороги, перевода промышленности на военные рельсы. Работы А.П. Погребинского и А.Л. Сидорова отличает богатая документальная база, заметное место в них занимает информация по неоккупированным белорусским территориям.

Перенос боевых действий на территорию Царства Польского, а потом и Беларуси, привел к трагическим последствиям, и здесь дороговизна и недостаток продуктов был одним из их проявлений: тысячи беженцев, разрушенные населенные пункты, нищета, голод, болезни. Оккупационный режим и массовые реквизиции, мобилизация, принудительный труд – все это непосильным грузом ложилось на плечи населения. Так появились герои произведений М.И. Горецкого «На імперыялістычнай вайне», «Літоўскі хутарок», «Рускі», «Генерал», «На этапе», «Ціхая плынь»: они проявляют себя как личности в условиях кровопролитных боев, разрушения привычного уклада жизни, духовного опустошения и бесконечных жертв. «Цяжар вайны, – писала «Наша ніва», – лёг перш-на-перш на плечы нашаго народу; с пагранічных краёў бягуць грамадамі да нас людзі, страціўшыя ўсё, што мелі, і вынесшыя с-пад куль і бомб адно толькі свае галовы…»[1304].

Массовое перемещение населения вызвало появление отчетов и первых обобщающих работ [1305] об организации работы по устройству беженцев публикаций свидетельств очевидцев о лишениях и страданиях этих людей[1306]. Среди них – дневниковые записи, сделанные Евгенией Александровной Масальской-Суриной (урожд. Шахматовой)[1307], перед войной проживавшей с мужем в имении в Глубоком. С приближением военных действий жизнь в имении начала рушиться. В ее «Записках беженца» нашли отражение и эвакуация учреждений из Вильно, и взятие немцами Свентян, и эвакуация населения из Глубокого в Петроград, и жизнь беженцев из западных районов в самом Глубоком: «Гром грянул над самой головой: пришел приказ Синода снимать колокола <…> Два дня снимали колокола Глубокской православной церкви, костела и в Березвечском монастыре <…> Трудно описать день 1-го сентября в Глубоком <…> Ежеминутно приезжала и приходила масса народа за помощью и советом. Просили лошадей, просили приютить вещи, просили проходные билеты <…> В час ночи пришло распоряжение генерала Потапова эвакуировать Глубокое. В 2 часа ночи уже выехала почта, духовенство, монастырь, все акцизное ведомство, доктора, учителя, чиновники, жители, как местные, так и приезжие <…> Я была в Глубоком в начале октября. Наш мирный городок весь превращен в военный лагерь. Бесконечные обозы с провиантом и снарядами тянутся по всем трактам. Грохочут грузовики, шипят автомобили, скачут казаки. Жилые помещения все заняты войсками. Из брошенного монахинями Березвечского монастыря поднимаются наши летчики навстречу высоко парящему немецкому цеппелину»[1308].

На страницах петроградских периодических изданий публиковались дневниковые наблюдения и впечатления Федота Андреевича Кудринского, который занимался оказанием помощи беженцам в Рогачеве – одном из важнейших пунктов беженского движения. До конца 1915 г. через город проследовало только зарегистрированных примерно 700 тыс. беженцев. Собранные вместе дневниковые наблюдения Кудринского были опубликованы книгой «Людские волны» под псевдонимом «Богдан Степанец». Они охватывали период с 8 июля 1915 по 17 ноября 1916 г.[1309]

«По улицам сегодня потянулись новые волны беженцев <…> самые ужасные. Несколько сот повозок <…> и каких! Черных, отвратительно грязных, каких-то отчаянных <…> Я остолбенел от удивления. Я не видел еще более печального зрелища. Раньше среди нищеты все-таки попадались арбы, на которых заметны были признаки хоть какого-нибудь достатка, хоть имущество в арбах было <…> Но то, что движется сегодня, прямо-таки чудовищно по бедности. Внутри арб ничего нет, кроме детей и больных стариков, и сидят они почти на голых досках <…>

– Откуда вы? Кто вы? – задаю я вопросы, сознавая, что своими расспросами, быть может, только растравляю их горе <…>

Ответы были краткие, но содержательные. Они – из Минской губернии, Новогрудского уезда. При нашествии немцев их выселили из этого уезда в Слуцкий уезд и расселили там по деревням. Потом их потревожили и приказали переселиться через Старые Дороги, за Днепр. Полтора месяца назад они шли через Рогачев, переселяясь за Днепр. Там их расселили в Годиловичах, Довске и др. селах на расстоянии 25–30 верст от Рогачева. А теперь сняли их опять и приказали ехать назад, в Рогачев на железную дорогу…»[1310].

«Чувство горести при утрате близких у многих сильно притупилось. Прекращение жизни глубоких стариков сдержанно приветствуется как избавление от лишнего рта и как облегчение дальнейшего путешествия. То же иногда и по отношению к маленьким детям»[1311].

Беженцы, двигавшиеся на восток, оседали в разных городах и селах страны. Они оказались разбросанными по всей ее территории – от Московской, Владимирской, Калужской, Нижегородской, Пензенской, Орловской, Рязанской до Саратовской, Симбирской Тамбовской, Тверской, Тульской, Казанской, Костромской, Воронежской губерний. В опубликованных заметках В. Граневича отражено их положение в Казани[1312]. Как жили, что чувствовали, о чем мечтали бежавшие от войны люди, дают яркое представление опубликованные материалы Всероссийского съезда белорусских беженцев. Он состоялся в июле 1918 г. в Москве[1313]. Для участия в съезде приехали делегаты, сами беженцы, из Гродненской, Минской, Виленской, Ковенской губерний, представлявшие своих соотечественников, нашедших пристанище в городах и селах разных губерний страны. Они докладывали о полном бездействии местных властей по отношению к беженцам, насильственном выселении их из квартир и принудительной посылке на общественные работы без вознаграждения за труд. Прямая речь делегатов, попавшая на страницы сборника материалов съезда, ярко иллюстрирует сказанное выше. «В Рязанской губ. беженцев 21.669, из них: из Гродненской губ. 20.069, Минской 1309, Витебской 227 и Могилевской 64. Продовольственное дело плохо: похлебка из листьев, да еще без соли – единственная обыкновенная пища. Хлеб не выдается иногда совершенно. Насильственное выселение из квартир местным населением. <…> Безработица полнейшая. <…> Были случаи, когда беженцы работали день за стакан молока» (делегат от Рязанской губернии). «В Балашевском уезде до 18 тысяч беженцев, которые обречены на голодную смерть. Местною властью не принимается никаких мер к улучшению; наоборот, положение беженцев все ухудшается. <…> Волостные советы не только не оказывают помощи, но стараются всячески притеснять беженцев. На последних местное население смотрит, как на что-то темное, чужое и враждебное» (делегат от Саратовской губернии). «Положение беженцев в губернии самое безотрадное, хотя Тамбовская губ. принадлежит к числу хлебных. Безработица среди беженцев страшная. Паек в большинстве случаев не получен за полгода. <…> Беженцы страшно обносились и не имеют никакой одежды» (делегат от Тамбовской губернии). «За неимением собственных хозяйств, собственного хлеба, беженцы питаются исключительно зеленью. Вследствие этого развиваются болезни, как например: цинга, тиф, холера. Все настроены против беженцев: не знаю как Бог, но если и он против беженцев, то будет совсем плохо» (делегат от Владимирской губернии). «В Нижегородской губернии 52.065, из них белорусов 10.784. Положение беженцев в губернии ужасное. Отношение местного населения враждебное. Квартирный вопрос в Н.-Новгороде для беженцев отчаянный. В Печерском монастыре были отданы в полное распоряжение монахов. В пищу получали помои из кухни. То же самое делается и в других монастырях» (делегат от Нижегородской губернии)[1314].

Съезд проходил в то время, когда фактически вся территория белорусско-литовских губерний в результате февральского 1918 г. наступления германских войск была оккупирована и в спешном порядке 3 марта 1918 г. был заключен Брестский мир. Линия фронта прошла западнее Витебска, на юг (по Днепру) и восточнее Гомеля. Эти события вызвали новую волну беженцев. На съезде прозвучал голос из оккупированных местностей Виленской губернии – смог приехать в Москву и выступить на съезде директор Будславской гимназии Иосиф Василевич: «В Белоруссии в настоящее время живется плохо. После прихода немцев жизнь замерла. Вся Белоруссия превратилась в тюрьму и застенок. <…> Пошли экзекуции и расстрелы. По всей Белоруссии стоит стон. Белорусский народ – сирота. Остались только священники и ксендзы, которые выпрашивают перед немцами разные льготы только для себя. <…> При проезде через Коренево выяснил количество и положение беженцев. Здесь у станции их находится до 25 000. Беженцы лежат на откосах, мокнут, голодают <…> Тот скорбный путь, который прошли беженцы в начале войны, был устлан крестами и могилами, обратный путь тоже будет усеян могилами»[1315] .

Несмотря на то, что белорусские территории были оккупированы германскими войсками, единственным выходом из создавшегося положения с беженцами виделась их реэвакуация на родину. Эта мысль звучала в выступлениях с мест и в наказах делегатам: «Требовать немедленного выезда на родину»; «Принять все меры к скорейшему возвращению на родину»[1316]. Не требование, а слезная просьба в протоколе общего собрания беженцев Гродненской и Минской губерний, проживавших в селе Головинщина Н.-Ломовского уезда Пензенской губернии: «Просим вашего содействия оказать нам какую-либо помощь или ускорить выезд на родину, а если нельзя на свою сторону, то куда бы то ни было, жить нельзя больше. Все мы на себе износили за три года одежду, все мы измучены и забыты совсем. Еще раз просим Вашего содействия не оставить нас и ускорить нам выезд на свою родную сторону»[1317].

По поводу вопроса о реэвакуации беженцев на страницах сборника материалов съезда имеются любопытные документы: радиотелеграмма Германского правительства от 21 апреля 1918 г. № 120–122 «Русскому правительству, Комиссариату иностранных дел» за подписью Буше и ответ гр. Мирбаха на письмо российской стороны от 27 мая 1918 г. «К вопросу о возвращении реэмигрантов». В первом документе германская сторона на запрос российского правительства сообщает: «Желаемое открытие границ, к сожалению, еще невозможно, однако главнокомандующий на восточном фронте имеет поручение допустить реэмиграцию отдельных лиц на территорию восточного главного командования и в Варшавское Генерал-Губернаторство на следующих условиях:

1) Беженцы должны иметь с собой съестные припасы, достаточные до следующего урожая.

2) Польские реэмигранты могут быть допущены только в Варшавское Генерал-Губернаторство.

3) Другие национальности будут допускаемы на территорию восточного главного командования сообразно с возможностью находить для них помещение.

При этом предполагается, как предпосылка, что Русское Правительство будет допускать въезд реэмигрантов, требующих возвращения из территории восточного главного командования в Россию»[1318].

Второй документ касается технической стороны организации пропуска реэмигрантов из России: «До сих пор около Орши с русской стороны около 25-ти или 30-ти тысяч реэмигрантов ожидают допущения на оккупированные территории, причем в их принятии частью должно быть отказано, частью оно может состояться только постепенно. Императорское Германское Правительство поэтому предлагает, чтобы возможно скорее сначала в Смоленске, а потом также в других русских узловых пунктах, были созданы Германо-Русские комиссии под германским председательством с далеко идущими полномочиями председателя, с целью отвлечения потока реэмигрантов от Орши и с целью урегулирования его, поскольку он будет двигаться через Оршу сообразно с тамошними возможностями принятия реэмигрантов. Так как около Орши имеется опасность эпидемии и голода, Германское Правительство просит Русское Правительство возможно скорее заявить о своем согласии с вышеприведенными предположениями»[1319]. По состоянию на 1 сентября 1918 г. в списках на реэвакуацию на территорию Беларуси из Европейской России и Сибири было 617 273 человек[1320].

В оккупированном Минске уже была провозглашена Белорусская народная республика, было сформировано ее правительство. В своем выступлении на съезде секретарь Белорусского национального комиссариата при правительстве РСФСР, а в скором времени первый руководитель правительства провозглашенной в 1919 г. ССРБ Д.Ф. Жилунович сформулировал отношение к ней, что также вошло в опубликованный протокол съезда: «Минское Правительство подобно Украинскому и Финляндскому заискивает перед Германией, и через это теряет уважение – последней. Немцы совершенно не считаются с этими правительствами <…>» [1321].

Не только в ходе, но и после окончания войны мнения важнейших участников белорусского национального движения о событиях, происходивших на оккупированной территории, разошлись, что объяснялось различиями в личном опыте проживания самих лет войны: В.И. Игнатовский был в Минске, М.В. Довнар-Запольский – в Киеве, Д.Ф. Жилунович – в Петрограде. Игнатовский и Довнар-Запольский в обобщающих работах по истории Беларуси, написанных в 1920-е годы, отмечали, что после оккупации значительной части Беларуси немецкими войсками белорусское движение активизировалось вплоть до объявления государства на национальной основе. В то же время Жилунович считал, что, наоборот, это привело к временной приостановке национального движения, но позже оно проявилось именно в беженских комитетах в городах Российской империи, ставших его основными центрами. Опыт беженства способствовал выработке чувства национальной идентичности белорусов, на чужбине ощущавших себя Чужими по отношению к местному населению.

После завершения военных событий санитарные последствия войны, ее влияние на движение населения, военные потери, статистика травматизма, заболеваемости и инвалидности в войну нашли отражение в «Трудах Комиссии по обследованию санитарных последствий войны 1914–1920 гг.»[1322] Первыми оценить движение населения под углом демографических перемен попытались Е.С. Канчер [1323], Ф. Турук[1324] и А. Цвикевич[1325]. Е.С. Канчер, историк и географ, в своей работе опирался на данные по регистрации беженцев-белорусов Белорусским отделом Комиссариата по делам национальностей Союза коммун и Северной области. Доступ к ним у него был свободным благодаря специфике его службы. В 1918 г. он возглавлял научно-статистический комитет Белорусского национального комиссариата – подразделение Наркомнаца РСФСР. Затем после переезда Белнацкома в Москву – аналогичный отдел Петроградского отделения комиссариата, статистический отдел Комиссариата по делам национальностей Союза коммун и Северной области. По подсчетам Канчера, беженцев из Беларуси было 3.500.000 человек, из них преобладали беженцы с западных земель Беларуси[1326]. А. Цвикевич в работе «Возрождение Беларуси и Польша» указывает количество беженцев из Гродненской губернии и отмечает их преобладание среди всей массы беженцев[1327]. Статистические сведения, связанные с перемещениями беженцев, стали предметом анализа В. Бинштока[1328], Л.И. Лубны-Герцыка [1329], Е.З. Волкова[1330]. Перемещения населения в годы Первой мировой войны они не выделяли в отдельную группу, а объединяли их с массовыми перемещениями населения гражданской войны и военной интервенции в 1919–1921 гг. Такого же подхода к демографическим процессам, связанным с Первой мировой войной, придерживались представители послевоенного поколения советских историков и демографов (Л. Гаврилова, Л. Гапоненко, Ю.В. Дробижева, Б. Урланис).

В межвоенные, да и в последующие годы еще не сложились условия для появления работ, в центре которых находились бы темы, связанные с жизнью простого человека в условиях войны, – его жизнь на оккупированных и на не оккупированных территориях, вынужденное беженство. И лишь пьеса Максима Горецкого «Шутливый писаревич» (в оригинале «Жартаўлівы пісарэвіч»), впервые опубликованная в 1929 г., напоминала о трагедии простого человека, попавшего в водоворот войны: её главный герой – беженец, умирающий по пути в Беларусь. В момент германского наступления на советскую территорию в 1941–1943 гг. публикуются сборники документов, объединенных общей темой «зверства немцев в Первую мировую войну»[1331]. Открывая сборник 1943 г., Е.В. Тарле отмечал, что «ни малейших качественных принципиальных отличий между немецкой военщиной 1914 года и военщиной 1941–1943 годов усмотреть нельзя», просто в нынешнюю войну немецкие захватчики «почувствовали себя почему-то в еще большей безопасности, еще менее рискующими ответить за свои злодеяния, чем их предшественники в 1914 году»[1332].

Первая мировая война стала этапом на пути становления белорусской национально-государственной идеи. Ситуация военной катастрофы с одной стороны, как писал 3. Жилунович, «змяніла характар беларускага нацыянальна-культурнага руху, разбурыла віленскі цэнтр яго і разогнала беларускіх культурнікаў па ўсёй Рассіі» («изменила характер белорусского национально-культурного движения, разрушил его виленский центр и разбросала белорусских деятелей культуры по всей России») [1333], с другой стороны, создала уникальный шанс для артикулирования и реализации идеи белорусской государственности сначала в форме БНР, а затем – ССРБ. Уже в обобщающих работах по истории Беларуси В.М. Игнатовского и М.В. Довнар-Запольского, который писал свою «Историю Беларуси» в первой половине – середине 1920-х гг., нашла отражение тема становления белорусского национального движения в годы войны. Оба они отмечали, что после оккупации западной Беларуси немецкими войсками белорусское движение активизировалось, и в первую очередь это касалось Виленщины[1334]. В то же время Д.Ф. Жылунович считал, что наоборот, «заняцце немцамі заходняй Беларусі і городу Вільні, які быу цэнтрам беларускага нацыянальнага руху, зявілася прычынай, у сілу якой беларускі нацыянальны рух вымушан бый крыху спыніцца» («занятие немцами западной Беларуси и города Вильно, являвшимся центром белорусского национального движения, стала причиной того, что белорусское национальное движение было вынуждено немного приостановиться»[1335]. Но позже он снова активизировался в беженских комитетах в городах Российской империи, ставших его основными центрами. Это мнение, в то время секретаря Белорусского национального комиссариата при правительстве РСФСР, а впоследствии первого руководителя правительства провозглашенной в 1919 г. ССРБ, вытекало из его собственного субъективного опыта беженства, работы в беженских комитетах. Жилунович в своем выступлении на Всероссийском съезде беженцев из Беларуси в Москве сформулировал свое отношение к БНР: «Минское Правительство подобно Украинскому и Финляндскому заискивает перед Германией, и через это теряет уважение – последней. Немцы совершенно не считаются с этими правительствами <…>»[1336]. В этом вопросе, как видим, мнения важнейших участников движения разошлись, и связано это было с различиями в опыте проживания самого периода войны. В годы войны В.И. Игнатовский был в Минске, М.В. Довнар-Запольский – в Киеве, Д.Ф. Жилунович – в Петрограде.

Линию В.М. Игнатовского и М.В. Довнар-Запольского в вопросе белорусского национального движения продолжали авторы, проживавшие за пределами БССР. А. Станкевич в книге «Да гісторыі беларускага політычнага вызвалення» осветил работу и решения Всебелорусского съезда, показал общественно-политические процессы, деятельность белорусских национальных организаций на оккупированной немецкими войсками территории Беларуси, анализирует уставные грамоты БНР, рассматривает отношение к ней германских оккупационных властей. В целом борьбу за реализацию белорусской идеи, которая оказалась незаконченной в связи с включением ее западной части в состав Польши, а восточной в состав России, он освещает в контексте распада европейских империй[1337].

В самой Беларуси, начиная с 1930-х гг., тема национального движения фактически ушла из исследовательской повестки. Общественно-политическая жизнь военных лет стала рассматриваться исключительно сквозь призму революционного движения и подготовки социалистической революции. При этом она почти полностью была сведена к деятельности большевиков среди рабочих и крестьян белорусских губерний, солдат Западного фронта, подготовки и осуществления вооруженного восстания.

Начало реализации такого подхода было положено в работой В.Г. Кнорина «1917 год в Белоруссии и на Западном фронте», опубликованной в 1925 г. Автор сам определил ее характер: личные воспоминания, поскольку «в распоряжении автора было весьма немного документов эпохи»[1338]. Собственно военным событиям Кнорин уделяет мало внимания, лишь отмечая, что «уже осенью 1914 года военные действия были перенесены на территорию Гродненской и Сувалковской губерний (знаменитые августовские бои), а в июле и августе 1915 года русские войска оставили всю Польшу, Литву и Западную Белоруссию и отошли на линию стоянки 1916–1917 г., т. е. на линию больших озер Крево – Солы – Сморгонь – Пинск»[1339]. Ремесленные и торговые местечки и городки края были экономически окончательно разрушены, а во многих случаях, как Сморгонь, снесены с лица земли. После летнего поражения 1915 г., подчеркивает Кнорин, начинается быстрый рост оппозиционных и революционных настроений в рабочих центрах и, особенно, в столицах, что сразу отразилось на фронте. «Среди офицерства, – пишет Кнорин, – особенно среди офицерства военного времени, распространяются конституционно-демократические взгляды, циркулируют антидинастические слухи и разнообразные версии предстоящих изменений в управлении страной, нарастает недовольство господствующей придворною кликой и надежды на Государственную Думу как организатора обороны страны <…> Этот наплыв, с одной стороны, оппозиционно-конституционных, с другой стороны, революционно-социалистических элементов на фронте и новый политический подъем совпал с наметившимся процессом революционизирования рядовой солдатской массы под влиянием усталости от чрезмерно затянувшейся войны, и затруднений в снабжении продовольствием фронта. Результатом этого процесса было ослабление внешне военной дисциплины, увеличение числа дезертиров, увеличение числа дел по членовредительству, всеобщее недовольство командованием: среди генералитета и высшего командования – ставкою, среди рядового офицерства – командованием фронта и штабами, а среди солдатской массы – вообще всем командованием и всем, особенно кадровым, офицерским составом»[1340].

Все это привело к стихийному росту революционного настроения масс, созданию в ходе Февральской революции Минского Совета рабочих и солдатских депутатов и его аналогов в прифронтовых местечках и городах – Несвиже, Столбцах, Слуцке, Вилейке, Бобруйске. Важнейшим событием стал проведенный в апреле 1917 г. съезд рабочих, крестьянских, солдатских и офицерских депутатов Западного фронта. По утверждению Кнорина, наиболее важное значение фронтового съезда состояло в «той политической роли, которую он сыграл в деле самоопределения солдатских масс, высвобождения их из-под влияния офицерства… и создания условий для ликвидации всего фронта как орудия империалистической войны путем превращения его в резервуар революционных сил для приближающегося Октября» [1341]. Кнорин подробно определяет роль социалистических сил, и прежде всего большевиков, по «ликвидации фронта», их деятельность вплоть до заключения 20 ноября 1917 г. делегацией Военно-революционного комитета армий Западного фронта и делегациями 2-й и 3-й армий договора с германским командованием о временном перемирии. После этого фронт демобилизовался, причем, замечает Кнорин, сам: «солдаты попросту уходили, садились на поезда и уезжали»[1342].

Более широким временным охватом на фоне работы Кнорина отличается книга С.Х. Агурского, в то время занимавшего должность директора Истпарта при ЦК компартии БССР, посвященная революционному движению в Беларуси в 1863–1917 гг.[1343] Как автор отмечает в предисловии, «до сих пор нет ни одной специальной работы, освещающей революционное движение в Белоруссии, в книге делается первая попытка восполнить этот пробел». Идейное направление труда напрямую связано с биографией самого автора[1344]. Агурский считал, что за исключением РСДРП, деятельность всех политических партий, сумевших сохранить в Беларуси свои организации в годы войны, была «оппортунистической, оборонческой, она приносила рабочему классу только вред» [1345].

Таким образом, первые публикации, в которых затрагивались события Первой мировой войны на территории Беларуси, появились уже в ходе военной кампании. Проблематика, выраставшая из событий войны (боевые действия, вопросы экономики, беженство и демографические процессы, национальное и революционное движение, вопросы становления белорусской национально-государственной идеи), активно вошла в историческую науку 1920-1930-х гг. Тем не менее во второй половине XX ст. в отечественной историографии Великая война 1914–1918 гг. оказалась в тени Великой Отечественной, а вклад, внесенный ее современниками в изучение по горячим следам событий, с ней связанных, оказался фактически забыт. Определение войны 1914–1918 гг. как империалистической и обвинение царской России в ее развязывании, увод ее в тень событий революции 1917 г. также не способствовали ни внимательному перепрочтению того, что о ней было написано, ни объективному ее изучению. Колоссальные жертвы, которые принес советский народ на алтарь победы в Великой Отечественной войне, окончательно увел в тень память о прошлой, империалистической, войне.

Межвоенные годы с точки зрения вклада в изучение войны по горячим следам фактически ее участниками были важнейшим этапом в ее научном осмыслении. В массиве литературы этого периода нашлось место и для Беларуси, хотя и недостаточное на фоне тех разрушительных последствий, которые принесла ей война. Все еще нуждались в серьезных разработках такие темы, как образование и культура, менталитет, массовая психология, уровень жизни и отношение населения к войне, беженство, вопросы взаимодействия Русской армии и гражданского населения белорусских земель в годы войны, влияния военного положения на повседневную жизнь населения оккупированных и не оккупированных белорусских земель, работы медицинских учреждений по оказанию специализированной медицинской помощи, деятельности благотворительных организаций, общин сестер милосердия, женских комитетов, работы хозяйственного комплекса не оккупированных белорусских территорий в условиях войны. Не сразу, но придет стремление увидеть поступки и судьбы – как простых людей, так и целых социальных групп и организационных структур, желание понять логику и суть их действий и поведения в условиях войны. Все эти темы войдут в историческую повестку уже в постсоветское время.

Вооруженные силы Российской империи на территории белорусских губерний в 1880–1914 гг

А.Б. Арлукевич

Первая мировая война была первой в истории человечества во всех отношениях: первой по беспрецедентному количеству стран участниц, первой по численности задействованных на фронтах войск, первой по количеству жертв, искалеченных людских судеб и, наконец, первой была признана всеми без исключения абсолютно бессмысленной. Вероятно, ей принадлежит и еще одно первенство (что, однако, может быть оспорено): до нее непосредственная подготовка к кампании для сторон-участниц занимала едва ли более двух – трех лет, а сами войны вспыхивали без чрезмерного предварительного напряжения – так, как вспыхивает ярость – внезапно. К ней же готовились целых 35 лет! Готовились педантично, готовились по науке, науке – как господствовавшему способу восприятия и интерпретации мира человеком эпохи модерна, эпохи, одним из венцов которой и стала эта война. Выросли два поколения солдат за то время, пока стороны скрупулезно рассчитывали сроки и планы мобилизации, развивали старые и создавали новые типы вооружений, накапливали боеприпасы, технику и провиант, прокладывали тысячи километров железных дорог (именно подготовке линии стратегического развертывания войск обязан общий контур сетки белорусских железных дорог каким мы видим его сегодня).

Для обоснования хронологических рамок исследования важно отметить, что процесс формирования контингента вооруженных сил, противостоявших с территории белорусских губерний австро-германскому блоку в преддверии Первой мировой войны, начался в 1880-х гг., и его невозможно рассматривать без упущения ключевых аспектов в более ограниченных рамках (в частности, произвольно приближаясь к непосредственному началу войны).

Рисунок 1. Динамика численности войск Российской империи, сосредоточенных в Витебской, Гродненской, Минской и Могилевской губерниях, по данным губернских статистических комитетов (собственная разработка автора)

Анализ принципов подготовки России к кампании на западе, а также конкретных шагов по реализации этих принципов на основе данных делопроизводства российского Генерального штаба, местных гражданских и военных учреждений, а также множества других источников свидетельствует о поступательном и неуклонном наращивании сил и средств в границах белорусских губерний после завершения русско-турецкой войны 1877–1878 гг., которое графически можно отразить в виде плавно возрастающего графика зависимости мощи воинского контингента от приближения к началу мобилизации 1914 г., где отправной точкой линии графика может служить возвращение российских войск с Балкан и создание австро-германского военного союза в конце 1879 г. Пик процесса концентрации войск Российской империи в Беларуси пришелся на 80-90-е гг. XIX в., а не на годы непосредственно предшествовавшие войне. Без учета процессов, происходивших в 80-90-е гг. XIX в., невозможно объяснить причину вывода отдельных воинских соединений с территории белорусских губерний непосредственно в канун войны (1910 г.), что, однако, мало повлияло на расстановку сил потенциальных противников и необходимо оценивать как незначительное отклонение на фоне сохранения общей тенденции по наращиванию военной мощи в рамках конфронтации с Тройственным союзом.

Столкновение внешнеполитических интересов Российской империи с интересами Австро-Венгерской и Германской империй по завершению русско-турецкой войны (незаинтересованных в чрезмерном усилении позиций России на Балканах, в частности, и в Европе, в целом), привело в конце 70-х гг. XIX в. к формированию австро-германского военного союза, выступавшего в качестве наиболее вероятного противника России на Западе. С учетом сложившейся военно-политической обстановки, по оценкам специалистов военно-ученого комитета Главного штаба, «для обеспечения возможной готовности войск против всяких случайностей, не исключая и внезапного нападения, правительству не оставалось ничего иного, как переместить большую часть перволинейных войск к западной границе тотчас по их возвращении с Балканского полуострова»[1346].

Согласно выписке из секретной части отчета командующего войсками Виленского военного округа (далее – ВлВО) П.П. Альбединского за 1880 г., «ввиду постоянного значительного возрастания сил Германии, основываясь на подробном изучении германской сети железных дорог, надлежало принять меры к немедленному сосредоточению близ границ 2–3 корпусов, которые бы в случае необходимости смогли дать отпор наступающей германской армии»[1347].

О предназначении армии в Беларуси, служившей, главным образом, средством поддержания стратегического паритета с Германской империей свидетельствует большое количество документов, датированных началом 80-х гг. XIX в. – 1914 г., которые можно обнаружить в делопроизводстве штаба ВлВО, среди них: «Планы дислокации и боевых действий войск Виленского округа в первые дни войны с Германией», «План подготовки войск Виленского округа к войне с Германией», «Агентурные донесения о состоянии германской и австрийской армий» и пр.[1348]

Перед войсками, квартировавшими в Виленском и белорусской части Варшавского военного округа, согласно плану начальника Главного штаба Н.Н. Обручева, ставилась задача превентивного уничтожения немецкой инфраструктуры в приграничной полосе противника и удержания позиций до подхода мобилизованных резервов из внутренних районов империи. В случае неудачного для российской стороны развития событий в начале войны войскам ВлВО предстояло во что бы то ни стало держать оборону по среднему течению Немана[1349].

Обеспечение эффективной реализации данного плана требовало создания в Беларуси разветвленной сети транспортных коммуникаций, обеспечивавших оперативную переброску к границам Восточной Пруссии, как сил самого ВлВО, так и мобилизованных резервов. С начала 80-х гг. XIX в. важнейшим фактором, определявшим размещение войск в границах белорусских губерний, становилась близость и устойчивая коммуникация отдельных населенных пунктов с границами Германской империи. Так, в частности, Гродно от нее отделяло не более 70 км, Вильно – немногим более 150 км. Крепостные сооружения, возводившиеся в конце 70-80-х гг. XIX в. в районе Ковно и в конце 80-х – начале 90 гг. XIX в. в районе Гродно оказались вытянутыми вдоль ее восточного полумесяца. Район Брестской крепости должен был разделить собой прусский и австрийский фронты, препятствуя передвижению немецких и австрийских войск с севера на юг.

Рисунок 2. Схема дислокации войск Российской империи к 1881 г. (составлена автором на основе[1350])

С начала 80-х гг. XIX в. из-за недостатка средств для казарменного строительства правительство стало активно арендовать помещения для казарменного размещения войск, которые в достаточном количестве могли предоставить только крупнейшие города. По этой причине, к середине 80-х гг. XIX в. квартировавших и ранее в Беларуси части 26-й пехотной дивизии и 26-й артбригады оказались сосредоточены в Гродно, 27-й пехотной дивизии с одноименной артбригадой – в Вильно, Серпуховский и Коломенский полки 30-й пехотной дивизии с одноименной артбригадой – в Минске, Шуйский и Ярославский полки 30-й пехотной дивизии – в Бобруйске[1351]. Данный процесс среди прочего обеспечил сокращение сроков мобилизации оперативных сил пограничного округа. Выбор пунктов для сосредоточения войск также был привязан к сети железных дорог, которые в исследуемый период являлись единственным средством оперативной переброски личного состава и вооружений к восточно-прусской границе[1352].

Оценив потенциал сосредоточенных к началу 80-х гг. XIX в. у границ Германии сил, российские военные эксперты пришли к заключению, что «решительные столкновения на Немане должны будут произойти раньше, чем резерв сможет подать им помощь»[1353]. По этой причине для поддержания стратегического баланса сил в 80-90-х гг. XIX в. происходило поэтапное усиление контингента ВлВО путем перевода войск из внутренних районов. В частности, в 1883 г. в ВлВО с Кавказа была переведена 41-я пехотная дивизия с одноименной артбригадой, которым предстояло расположиться в районе, ранее занимаемом 16-й пехотной дивизией и 16-й артбригадой. В числе прочих подразделений 41-й пехотной дивизии 8 июня 1883 г. из Ставропольской губернии в Витебск прибыл последний эшелон 164-го пехотного Закатальского полка (в Витебске полк простоял до 6 июля 1910 г.)[1354]. В 1883 г. из Ставрополя в Могилевскую губернию была переведена также 41-я артбригада (четыре батареи бригады были расквартированы в Гомеле, две – в Рогачеве), где вошла в состав IV-го AK (в 1892 г. бригада в полном составе была переведена в Витебск)[1355].

Накануне, уступив место войскам, ожидавшим перевода с Кавказа, квартировавшие ранее в Витебской и Могилевской губернях части 16-й пехотной дивизии в 1882 г. были переведены в Гродненскую и Минскую губернии: штаб дивизии с 61-м Владимирским полком – в Белосток, 62-й Суздальский полк – в Вельск, 63-й Углицкий полк – в Пинск, 64-й Казанский полк – в Кобрин. В наиболее сложных условиях оказался 63-й Углицкий полк в Пинске. В городе не было казарм, и подавляющая часть личного состава квартировала «на обывательских квартирах, причем основная масса рот была выведена в деревни, где штабные учреждения полка размещались по сараям». Влажный климат Полесских болот был непривычен для переведенных из Витебска солдат и офицеров, что негативно сказывалось на состоянии их здоровья[1356]. Учитывая последние обстоятельства, командование округа в 1883 г. приняло решение временно перевести Углицкий полк в м. Соколка (район Белостока). С завершением строительства казарм для 61-го Владимирского полка в Белостоке, Углицкий полк должен был занять помещения, в которых ранее квартировал Владимирский полк.

Приданная дивизии 16-я артбригада была временно расквартирована в Брест-Литовске. По мнению Главного штаба, «выбор пункта для постоянного расквартирования бригады зависел от сроков окончания строительства Либаво-Ровенской железной дороги и, в первую очередь, ветви на Слоним – Волковыск – Белосток»[1357]. С окончанием строительства названной ветки, наиболее удобным пунктом для расположения бригады был признан Волковыск, в котором к 1882 г. квартировал 104-й Устюжский полк, принадлежавший к 26-й пехотной дивизии, дислоцировавшейся в районе Гродно. В это время в Гродно подходило к концу строительство казарм для 102-го Вятского полка той же дивизии, с завершением которого Устюжский полк мог быть перемещен в Гродно, освободив в Волковыске место для 16-й артбригады. Разместившись в Волковыске, бригада оказалась бы связана прямой железнодорожной веткой со штабом приданной дивизии в Белостоке[1358].

Само по себе наращивание численности воинского контингента на западных границах не исчерпывало собой всех элементов построения системы военной безопасности в регионе. Так, согласно замечаниям военного министра П.С. Ванновского, переданным начальнику Главного штаба Н.Н. Обручеву в 1886 г., стратегическая линия Немана казалась ему наиболее уязвимым звеном в обороне государства: в названном районе не было ни достаточного количества дорог, ни готовых переправ, ни подготовленных позиций [1359]. Для ее усиления, в частности, в Гродно должны были разместиться понтонный и саперный батальоны. Среди прочего в задачи гродненских саперов входило строительство укрепленных позиций вокруг города. Понтонный батальон в случае войны должен был спустить понтоны по Неману к Олите и организовать переправу квартировавшей в Гродненской губернии 2-й кавалерийской дивизии, а также переведенной в Ковно из Вильно 5-й стрелковой бригады[1360]. Помимо этого, в освобожденных 5-й стрелковой бригадой помещениях в Вильно планировалось разместить большинство подразделений 2-й саперной бригады[1361].

Принятые меры позволили Н.Н. Обручеву в 1887 г. отметить отдельные успехи, «достигнутые в отношении численности и мобилизационной готовности войск, расположенных в приграничной полосе». Однако в быстроте возможного сосредоточения сил на театре военных действий российская сторона по-прежнему критически отставала от германской. «Возмещать этот недостаток приходилось дальнейшим усилением группировки войск, расквартированных в приграничных округах»[1362].

В декабре 1891 г. Александром III было принято решение о переводе в Беларусь дополнительно 38-й и 40-й пехотных дивизий с одноименными артбригадами и летучими парками. Командующий Виленским округом Н.С. Ганецкий предложил разместить подразделения 38-й пехотной дивизии и 38-й артбригады в Бобруйске, Могилеве и Гомеле, а части 40-й пехотной дивизии с одноименной артбригадой – в Кобрине, Березе-Картузской, Пинске и Вельске. Для реализации данного проекта предполагалось квартировавшие к тому времени в Бобруйске, Могилеве и Гомеле части 41-й пехотной дивизии и одноименную артбригаду перевести в Слоним, Волковыск, Оршу и Витебск. Данный проект размещения войск среди прочего опирался на взятые купцами Кобрина и Пинска обязательства по постройке казарм для 40-й пехотной дивизии и одноименной артбригады. Однако впоследствии купцы от реализации данного проекта отказались. В связи с этим было принято решение повременить с переводом 38-й пехотной дивизии и 38-й артбригады до осени 1893 г., а подразделения 40-й пехотной дивизии и одноименной бригады разместить в Бобруйске (157-й Имеретинский, 158-й Кутаисский полки и 40-й летучий артиллерийский парк), Могилеве (160-й Абхазский полк), Гомеле (40-ю артбригаду) и Рогачеве (159-й Гурийский полк)[1363].

Из состава 40-й пехотной дивизии осенью 1892 г. из Саратова в Бобруйск прибыл 157-й пехотный Имеретинский полк [1364]. К 30 октября 1892 г. в Могилев из Пензы пришел последний из трех эшелонов 160-го Абхазского пехотного полка[1365]. До перевода в Могилев Абхазского полка в городе квартировал 161-й пехотный Алексан-дропольский полк, входивший в состав 41-й пехотной дивизии Расположение в Могилеве двух полков различных дивизий затрудняло взаимодействие между ними[1366]. По этой причине к 24 сентября 1896 г. 160-й Абхазский пехотный полк был переведен в Гомель[1367].

К марту 1893 г. в выборе пунктов для расквартирования частей 38-й пехотной дивизии Главный штаб остановился на Кобрине, Березе-Картузской и Бельске. Для реализации предложенного Главным штабом проекта в короткие сроки для полков 38-й пехотной дивизии необходимо было построить казармы в Кобрине и Березе-Картузской[1368]. В частности, в 1894 г. в Кобрине началось строительство казарм и в октябре 1894 г. в город из Кутаиса прибыл 149-й Черноморский полк (осенью 1907 г. из Кобрина полк был переведен в г. Владимир-Волынский, а осенью 1910 г. – в Брест-Литовск)[1369]. 38-ю артбригаду Главный штаб планировал разместить в Несвиже либо Пружанах. Однако, по мнению командования ВлВО, при ее расположении в Несвиже, бригада оказалась бы в глубоком тылу приданной дивизии, что было нерационально в стратегическом отношении. Наиболее целесообразным было признано разместить артиллерию в Пружанах либо Волковыске (в Волковыске к тому времени квартировал Шуйский пехотный полк, входивший в состав 30-й пехотной дивизии).

Также с целью усиления мобилизационной готовности пограничных округов резервные батальоны, дислоцировавшиеся в белорусских губерниях, на рубеже 1892–1893 гг. были переформированы в резервные полки двухбатальонного состава, а в 1898 г. пополнились рекрутами и были преобразованы в полноценные четырехбатальонные полки, приняв имена белорусских и литовских городов. Начав историю своего формирования в Беларуси в период русско-турецкой войны 1877–1878 гг., пополняясь новобранцами из белорусских губерний, полки получили названия Лидского, Молодечненского, Кобринского пехотных, сведенных вместе с Ново-Трокским пехотным полком в 43-ю пехотную дивизию[1370].

На основании положения Военного Совета от 15 января 1893 г. были сформированы два осадных артиллерийских батальона – в Динабурге и Брест-Литовске[1371]. Впоследствии на базе Динабугского осадного артиллерийского батальона в 1902 г. был создан 1-й Осадный артиллерийский полк, который после перевода в Вильно с 1908 г. стал именоваться Виленским осадным артиллерийским полком. В 1910 г. последний, передав личный состав и вооружение тяжелым артиллерийским дивизионам в полевых артиллерийских бригадах, был расформирован. Подобным образом осадный артиллерийский батальон в Брест-Литовске в 1902 г. был переформирован в полк, а в 1908 г. – расформирован[1372].

С середины 80-х гг. XIX в. в Беларуси были созданы либо переведены из других мест первые в Российской империи воздухоплавательные команды, отделения и роты, оснащенные дирижаблями и квартировавшие в Брест-Литовске (с 1885 г.), Лиде (с 1910 г.) и Гродно (с 1910 г.). В начале второго десятилетия XX в. в Лиде и Гродно начали создаваться одни из первых в империи авиационные отряды, для которых к 1914 г. были оборудованы аэродромы[1373].

К началу русско-турецкой войны 1877–1878 гг., пехотные и кавалерийские дивизии с приданными им артбригадами были сведены в армейские корпуса (в войсках ВлВО их формирование началось в 1877 г.)[1374]. Сохранение корпусной организации, использовавшейся на театре военных действий, в последней четверти XIX – начале XX вв. было обусловлено активной подготовкой Российской империи к возможной войне с австро-германским военным союзом. Анализ планов сосредоточения и применения российских войск в ней свидетельствует об использовании армейских корпусов в качестве основной единицы военно-стратегического планирования[1375]. Части российской армии, дислоцировавшиеся на белорусских землях, в разное время входили в состав II-го, III-го, IV-го, VI-ro, XVI-ro и XIX-го AK. Распределение подразделений между ними, а также неоднократно происходившие между отдельными корпусами переподчинение пехотных дивизий и артбригад никак не отражалось на внутренней организации и численности входивших в их состав подразделений[1376].

Анализ материалов 2-го отделения Главного штаба, окружного генерал-квартирмейстера ВлВО, данных «Расписаний сухопутных войск» свидетельствуют о том, что состав и схема размещение контингента войск Российской империи в границах белорусских губерний, сложившиеся к концу 90-х гг. XIX в. – началу XX вв., оставались практически неизменными до начала Первой мировой войны. Последнее можно объяснить концентрацией достаточного количества вооруженных сил, дальнейшее увеличение которого было бы нецелесообразно с военно-стратегической точки зрения.

Единственным крупным изменением картины дислокации войск в Беларуси с начала 1990-х гг. до мобилизации 1914 г. стал перевод в Поволжье 41-й пехотной дивизии с одноименной артбригадой, квартировавших с 1883 г. в Витебской и Могилевской губерниях.

Уходившим в Симбирск Закатальскому и Ленкоранскому пехотным полкам 41-й пехотной дивизии и 41-й артбригаде (отправлявшейся в Казань) воскресным утром 1 июля 1910 г. в летнем полевом лагере под Витебском были устроены пышные проводы, организованные жителями губернского города. Представители органов городского самоуправления обратились к войскам с пламенной речью: «Господа офицеры и нижние чины Закатальцы, Ленкоранцы и артиллеристы! В сегодняшний знаменательный день прощания Витебск в лице нас, городских общественных представителей, шлет свой последний сердечный привет и поклон покидающим его войскам и с чувством глубокой симпатии, признательности вспоминает о времени их пребывания в городе. Наша связь с вами подкрепляется тесными узами дружбы и родства – город успел выставить в ваши ряды не одно поколение своих детей и отцов, которые сегодня оставляют в Витебске своих близких.

Мы можем с уверенностью сказать, что не только для города Витебска, но и для двух полков сослуживцев – Закатальского и Ленкоранского – навсегда останется памятным первый момент их вступления в наш город. Еще более для обеих сторон оказались памятны проводы из Витебска этих сил на тяжелую борьбу с Японией (когда «войска после молебна на Соборной площади были благословлены иконой Спасителя и напутствуемы хлебом солью» – А.А.), где на долю 41-й артбригады выпало участие в одном из наиболее горячих и кровопролитных сражений[1377]. Выражая теперь желания и чувства витебского населения, мы передаем вам эти святые иконы – Успения Пресвятой Богородицы, Преподобной Ефросиньи княжны Полоцкой, Святого Чудотворца Николая Мирликийского – как благословление в пути и на новом месте вашей службы. Наши благопожелания последуют за вами и не будут покидать вас на новом месте службы! Счастливого вам пути! Счастливого новоселья!» [1378].

Как свидетельствуют приведенные выше факты, войска между отдельными губерниями были распределены неравномерно. В силу своего особого стратегического положения по общей численности расположенных войск на фоне остальных выделялась Гродненская губерния. По данным Гродненского губернского статистического комитета к 1879 г. в губернии постоянно квартировало 19.656 солдат и офицеров действующей армии[1379]. К 1888 г. – 26.032[1380]. К 1896 г. -47.894[1381]. К 1901 г. численность войск в губернии достигла своего максимума за весь исследуемый период и составила 52.134 военнослужащих[1382]. К 1906 г., по данным статистического комитета, в губернии квартировало 48.746 солдат и офицеров[1383].

Для сравнения, в Могилевской губернии, по данным Могилевского губернского статистического комитета, к 1879 г. квартировало всего 5790 военнослужащих[1384]. К 1889 г. – 6378[1385]. К 1896 г. – 7970 (по данным Виленского окружного интендантства)[1386]. К 1907 г. – 7615[1387].

В Витебской губернии, по данным Виленского окружного интендантства, к 1882 г. квартировало 17.689 военнослужащих[1388]. По сведениям витебского губернатора В.М. Долгорукова, в губернии к 1887 г. постоянно размещалось 15.777 солдат и офицеров[1389]. К 1896 г. – 18.522 (по данным Виленского окружного интендантства)[1390]. К 1 января 1905 г. – 22.758 военнослужащих (по данным историка А.П. Сапунова)[1391].

По данным Минского губернского статистического комитета, в Минской губернии к 1885 г. квартировало 13.290 военнослужащих[1392]. К 1892 г. – 14.364[1393]. К 1895 г. – 16.705[1394]. По данным Виленского окружного интендантства, на территории губернии к 1896 г. квартировало 17.311 солдат и офицеров[1395].

В Виленской губернии к 1882 г., по данным Виленского окружного интендантства, квартировало 12.817 военнослужащих[1396]. К 1896 г. – 17.950[1397].

Общая численность войск, сосредоточенных на территории белорусских губерний с завершением русско-турецкой войны 1877–1878 гг. и переводом дополнительных сил в 1883 г. составляла около 74 тыс., и около ПО тыс. солдат и офицеров – со второй половины 90-х гг. XIX в. до начала Первой мировой войны.

Сосредоточение большой массы войск требовало оперативного решения проблемы их казарменного размещения, в то время как основная масса военнослужащих в составе мелких подразделений квартировала в арендуемых частных строениях, рассеянных на значительном удалении друг от друга. Согласно решению императора Александра III, принятому в феврале 1882 г., в целях скорейшего обеспечения казармами войск, сосредоточенных в европейской части Российской империи, необходимо было возложить организацию строительства на командование воинских подразделений, в интересах которых оно непосредственно производилось. Источником финансирования должны были стать государственные ссуды, погашаемые войсками из сумм квартирных окладов, выделяемых отдельным подразделениям на квартирное довольствие по «Положению» 1874 г.[1398] Приступив к реализации данной программы, в марте 1882 г. штаб ВлВО, в частности, запрашивал минского губернатора о том «не могут ли быть безвозмездно отведены земельные участки для возведения на них казарменных построек в Минске, Бобруйске и Несвиже» [1399]. Минская городская управа была готова отвести землю в районе Людамонта. Более того, город выступил с инициативой самостоятельно построить казармы для двух пехотных полков и артбригады (впоследствии также компенсируя расходы за счет средств государственных квартирных окладов)[1400].

В 80-е гг. XIX – начале XX в. усилиями воинских строительных комитетов на белорусских землях было построены большое количество казарм (см. таблицу 1), необходимых войскам штабных и хозяйственных строений[1401].

Таблица

Армейские казармы, возведенные усилиями воинских строительных комитетов

Существенным недостатком в практике казарменного строительства являлось отсутствие в казармах, строившихся до 1893 г., помещений, предназначенных для расквартирования офицеров. По этой причине, как замечает командующий ВлВО ген. Э.И. Тотлебен, «большинство офицеров было вынуждено нанимать себе квартиры, уплачивая значительно больше против получаемых квартирных окладов, проживая в плохих обывательских домах, нередко расположенных на значительном удалении от мест службы»[1402]. К 1994 г. борисовскими купцами были построены 24 дома с офицерскими квартирами, однако, несмотря на ходатайства офицеров и командира полка, окружное интендантство отказалось по требованию купцов заключить с ними контракт на 12 лет, и офицеры вынуждены были в частном прядке арендовать квартиры в названных домах[1403].

Настоящим прорывом в истории квартирного довольствия войск стало строительство автономных военных городков (с солдатскими казармами и офицерскими флигелями, складами и столовыми, банями и прачечными, офицерскими собраниями и церквями) для 118-го Шуйского полка в Слониме (1901–1906 гг.), 158-го Кутаисского полка в Бобруйске (1909–1912 гг.) и 172-го Лидского полка в Лиде (1906–1914 гг.) [1404].

Недостаток государственных средств и, как следствие, неспособность военного министерства единовременно обеспечить казармами весь состав воинского контингента, дислоцировавшегося на белорусских землях, заставили правительство искать альтернативные способы компактного размещения войск. Основным из них стала аренда частных строений за счет средств квартирных окладов, выделявшихся с 1875 г. государственным казначейством на квартирное довольствие отдельных военнослужащих[1405]. По данным интендантского управления ВлВО к 1910 г. на белорусских землях округа в помещениях, арендуемых у частных владельцев, квартировало 44 % нижних чинов, еще 20 % – в помещениях, принадлежавших муниципалитетам, и только 36 % – в казармах, построенных за счет средств государственного казначейства[1406].

Выводы

Таким образом, анализ причин и условий сосредоточения войск Российской империи в границах белорусских губерний свидетельствует: в 1880–1914 гг. Гродненская и Виленская губернии с прилегавшими к ним уездами Минской и Витебской губерний являлись частью особого геостратегического пространства с повышенным уровнем военной опасности, где на среднем течении Немана начинался один из главных операционных районов в вероятной войне с Германской империей, которая в рамках австро-германского военного союза выступала в качестве одного из ведущих военно-политических оппонентов российского государства на международной арене. Район Брестской крепости занимал срединное положение между восточно-прусской и австрийской границами в устье «польского мешка», что позволяло силам, сосредоточенным у Бреста, контролировать оба фланга (прусский и австрийский): Припятские болота, прикрывавшие крепость с тыла, препятствовали бы окружению войск, сосредоточенных в южной части Гродненской губернии, а также исключали возможность соединения германских и австрийских фронтов восточнее Бреста по руслу Припяти.

Повышенная концентрация войск в Беларуси была обусловлена быстрыми темпами развития сети транспортных коммуникаций у потенциальных противников и, как следствие, сокращением сроков мобилизации их армий, а также обширностью самой Российской империи, что затрудняло оперативную переброску войск на различные операционные направления.

Гродненская, Виленская, Витебская, Минская и Могилевская губернии служили территориальной основой Виленского и частично Варшавского военных округов, совокупный потенциал которых являлся ведущим средством поддержания стратегического баланса сил с вероятными противниками России в Европе до начала Первой мировой войны. В случае начала войны соединения округов должны были составить основу действующей Западной армии, способной в начальный период войны вести боевые действия без подкрепления, что обусловило необходимость постоянного сосредоточения на их территории наиболее боспособных частей российской армии.

В 80-е XIX – начале XX вв. происходило поэтапное усиление воинского контингента в Беларуси путем перевода 41-й, 40-й, 38-й пехотных дивизий и одноименных артбригад из внутренних губерний Российской империи, а также создания специализированных подразделений – понтонных, саперных, обозных, железнодорожных, воздухоплавательных и авиационных – что отражало эволюцию средств технического оснащения вооруженных сил в рамках научно-технического прогресса.

К началу 80-х гг. XIX в. начался процесс концентрации равномерно рассредоточенных ранее по территории военных округов армейских подразделений в крупнейших городских центрах, большинство из которых к тому времени получили железнодорожное сообщение, обеспечивавшее быструю переброску личного состава и вооружений, а также обладали достаточной материально-технической базой для организации на их территории казарменного строительства.

Мобилизационные мероприятия и отношение к ним населения белорусских губерний в годы Первой мировой войны

В.М. Хаданёнак

Одним из наиболее трагических и неоднозначных явлений в период Первой мировой войны (1914–1918) было проведение массовых мобилизаций. При осуществлении этого процесса на территории белорусских губерний возникли значительные трудности, которые тем или иным образом воздействовали не только на сам ход военных действий, но и на социально-экономическое положение населения на неоккупированной врагом территории.

Проведение мобилизаций существенным образом повлияло на изменения социальной структуры общества и привело к ликвидации давно устоявшегося, традиционного образа жизни. Хозяйство страны было почти целиком лишено рабочих рук, а большую часть жителей оторвали от исполнения возложенных на них непосредственных обязанностей. Тысячи крестьян, рабочих, учителей, врачей, служащих были призваны в армию. Это привело к тому, что отдельные должности, в первую очередь те, что требовали высокой квалификации и специальных знаний, оставались вакантными довольно продолжительный период времени. Почти во всех сферах жизни чувствовалась острая нехватка опытных кадров.

Вопросы, связанные с проведением мобилизаций и их особенностями на территории белорусских губерний, тем или иным образом затрагивались в работах как отечественных, так и ряда иностранных историков. Среди них выделяются исследования А.Б. Беркевича[1407], В.Г. Корнелюка[1408], Дж. Санборна[1409], М.В. Цубы[1410], М.М. Смольянинова[1411], П. Эберхардта[1412] и др. Попробуем на основе нового фактологического материала обобщить и проанализировать одну из наиболее драматических страниц нашего прошлого, определить и переосмыслить те сложности, которые существовали при проведении мобилизационных кампаний на белорусских землях в годы Первой мировой войны (1914–1918).

На территории пяти белорусских губерний планомерная работа по уточнению и усовершенствованию мобилизационных планов была начата ещё в 1912 г. Во многом благодаря этому, призыв новобранцев в действующую армию был проведён довольно организованно и в короткие сроки[1413]. За весь период войны из Минской, Могилёвской, Витебской и неоккупированных уездов Виленской губернии в царскую армию было призвано 682,2 тыс. человек. Это составляло приблизительно 51 % от количества взрослых трудоспособных мужчин и 12–13 % от количества всего населения. С учётом мобилизованных в западном регионе Беларуси до его оккупации немцами можно допустить, что всего в российскую армию было призвано не менее чем 800 тыс. белорусов и уроженцев Беларуси[1414]. Некоторые исследователи приводят куда более высокие цифры (до 923.200 человек)[1415].

Количество призывников в процентном соотношении между белорусскими и иными губерниями Российской империи довольно существенно отличалось. Например, в Великом княжестве Финляндском, которое входило в состав Российской империи с 1809 г., мобилизация вообще не проводилась[1416]. Не подлежали призыву и мусульмане Кавказа и Средней Азии, якуты, чукчи, буряты, калмыки, эвенки, тунгусы и др. (всего около 100 народов, населявших Российскую империю). Между тем, в целях очистки прифронтовой полосы от «неблагонадёжных элементов» и на случай своего отступления, чтобы лишить врага живой рабочей силы, царские власти подвергали наиболее массовой мобилизации именно белорусские губернии. В целом если по 50-ти губерниям Российской империи на протяжении войны было мобилизовано 47,4 % трудоспособных мужчин, то в Могилёвской губернии – 50,7 %, в Витебской – 52,2 %[1417]. Те же районы Беларуси, которые затем оказались под немецкой оккупацией, изведали на себе почти тотальную мобилизацию.

К сожалению, мобилизационные мероприятия проводились на белорусских землях с многочисленными и серьёзными нарушениями действующего законодательства. Это происходило как из-за несовершенства нормативно-правовой базы, так и из-за существенных перегибов и самоуправства местной администрации. Такое состояние вещей вызывало справедливое недовольство местных жителей, которое выражалось в различных формах. Тем не менее, явка мобилизованных на призывные участки на территории белорусских губерний была очень высокой (в Витебской губернии она достигала 95 %)[1418].

Всеобщая мобилизация населения в армию началась 18 июля 1914 г. Она проводилась в соответствии с именным указом императора Николая II Сенату. В этом документе отмечалось призвать на действительную службу «… нижних чинов запаса армии и флота, ратников ополчения первого разряда, всех врачей, ветеринаров и фармацевтов, числящихся в первом разряде ополчения, всех зауряд-врачей первого разряда…»[1419]. В соответствии с указом, в войска должны были быть поставлены лошади, повозки и упряжь, согласно нарядов действующего мобилизационного расписания.

Царский указ о начале мобилизации от 18 июля 1914 г. всё время дополнялся и уточнялся. Это делалось, прежде всего, с целью увеличения количества воинского контингента, привлечения к службе новых категорий населения, а иногда – для исправления отдельных существенных недостатков, допущенных ранее. Например, только 28 июля 1914 г. во все губернии были разосланы правила, которые запрещали приём на службу лиц, моложе 18-ти и старше 43-х лет[1420]. Правда, через некоторое время эти правила были отменены вначале фактически, а потом и законодательно.

Из приказа № 691 по Двинскому военному округу от 9 декабря 1915 г. следовало, что «… в досрочный призыв новобранцев, проведённый в мобилизационном порядке, оказались принятыми на воинскую службу некоторые молодые люди: а) не достигшие призывного возраста, это значит те, кто родился позднее 1896 г.; б) которые принадлежат к населению, освобождённому от исполнения воинской повинности» [1421].

Бывало и так, что мобилизацию проводили в авральном режиме, практически не обращая никакого внимания на исполнение различных необходимых административных процедур. Часто сельский староста в устной форме распоряжался следующим образом: «Чтобы не тратить время на возню со списками, кто чувствует себя здоровым и готовым служить Отечеству, должны собраться 18-го числа в 9 часов у дома уездного военного коменданта, я рекомендую вам взять с собой 2 пары белья, всё остальное вам выдадут[1422].

Довольно длительный промежуток времени оставался законодательно неурегулированным и вопрос с добровольцами. Частные лица, но в первую очередь государственные учреждения и общественные организации, массово направляли на имя царя заявления, где говорилось про верность и готовность выступить в защиту империи. Военный министр А.И. Гучков весной 1917 г. в своём воззвании к общественным организациям и служащим в них офицерам

отмечал: «С самого начала войны чувство высокого патриотизма охватило многие общественные организации, которые, желая помочь нашей армии, стали работать на ратное дело, как на фронте, так и в тылу армии»[1423].

И действительно, по инициативе правительственных органов, монархических и либерально-буржуазных партий в Российской империи проводились патриотические манифестации и собрания, на которых представители торгово-промышленной буржуазии, помещиков и духовенства, интеллигенции выступали с верноподданническими воззваниями и призывали встать на защиту «Царя и Отечества», отбросить классовую враждебность между эксплуататорами и эксплуатируемыми. Такие демонстрации проходили в начале войны и в различных местах Беларуси[1424]. Так, вслед за Петроградом и Москвою в Минске, Могилёве, Пинске, Гомеле, и в других городах и местечках Беларуси прошли богослужения, собрания, где декларировалась готовность к самопожертвованию во имя государя и Отечества[1425]. Средства массовой информации были переполнены сообщениями о детях и подростках, что самовольно покинули родной дом, чтобы попасть на фронт[1426].

Но, несмотря на вышесказанное, в первые дни после начала мобилизации государственные и военные лица просто не предусмотрели того, что в военное время могут быть люди, которые сознательно и без принуждения желают исполнить свой общественный долг. Только с середины июля 1917 г. окончательно был решён вопрос с механизмом призыва на воинскую службу добровольцев. 23 июля 1917 г. правительство окончательно утвердило правила о зачислении добровольцев на службу. Круг потенциальных желающих служить был существенным образом сужен, в первую очередь за счёт запрета военнообязанным идти в добровольцы. Большая часть их состояла из ратников II разряда, студентов, что имели отсрочку, и лиц, которые принадлежали к национальностям, освобождённым от призыва.

С июля 1917 г. запись добровольцев стала проводиться исключительно областным комитетом по формированию революционных ударных батальонов Северного фронта и комиссарами, прикомандированными по согласованию с этим комитетом в разные города[1427]. К этому времени не были редкими случаи, когда отдельные чиновники, не имея никаких полномочий, самовольно набирали тех, кто желал идти на фронт, но, не имея указаний, куда необходимо переправить набранных людей и из-за отсутствия еды бросали их на волю случая.

Следует отметить, что в то время, когда значительное количество молодёжи, которая имела отсрочку или освобождение от службы, сознательно стремилась на призывные пункты для записи в добровольцы, многие из их соотечественников, наоборот, уклонялись от призыва. Много в каких деревнях и городках люди массово доносили на соседей и знакомых, которые избежали призыва или дезертировали из армии. Таких доносов в 1915 г. было настолько много, что военный министр А.А. Поливанов пришёл к выводу: министерство внутренних дел придаёт слишком много внимания уклонению от призыва, и написал про это министру внутренних дел [1428].

На всём протяжении войны неоднократно вносились изменения в категории новобранцев, которые имели отсрочку или вовсе освобождались от призыва. Так, принимая во внимание катастрофическое положение с обеспечением армии фуражом, съезд представителей Губернских продовольственных комитетов, который проходил в Москве, принял следующее постановление: «Предоставить отсрочки по призыву в войска следующим категориям служащих в организациях и вообще работникам по заготовке сена для армии и населения: а) районным заведующим и их помощникам; б) заведующим прессовальных пунктов и их помощникам; в) техникам по приёмке и отправке сена; г) бухгалтерам, секретарям и заведующим делопроизводства); д) прессовальщикам; е) постоянным извозчикам, которые заключили договоры на перевозку; ж) по постановлениям губернских продовольственных комитетов, поставщикам сена»)[1429].

Следует отметить, что далеко не все ходатайства и просьбы определённых учреждений и организаций об освобождении от призыва удовлетворялись. «Последней инстанцией» по решении обозначенной проблемы было Мобилизационное отделение Главного управления Генерального штаба (МОГУГШ [1430], которое находилось в Петрограде. Отсрочки и освобождение от призыва в основном давались только рабочим и служащим промышленных предприятий, которые исполняли срочные заказы Военного и Морского ведомства; работникам учреждений, которые обеспечивали выше названные предприятия сырьём и полуфабрикатами; работникам угольной, нефтяной, железорудной, марганцевой, медной, а также металлургической промышленности[1431].

Каждое учреждение, что имело освобождённых от призыва граждан, должно было составлять на них детальные списки. Там в обязательном порядке указывалось звание, имя, имя отчество, фамилия и возраст ратников, которые подлежали освобождению, год призыва и должность, занимаемая работником на предприятии. Все списки в обязательном порядке должны были быть заверены исключительно правительственными приёмщиками или наблюдателями из чинов Артиллерийского, Военно-технического, Интендантского управлений и Морского ведомства. Отдельные исключения делались для таких рабочих, которые занимали на предприятиях должности, где требовались технические навыки и подготовка, которые не могли быть получены в короткий срок, это значит только квалифицированные служащие, уход которых с промышленных предприятий мог негативно отразиться на производительности работ.

Большое количество писем и обращений поступало в военное ведомство не только от государственных предприятий, но и от частных фирм и организаций. Их руководители и управляющие всё время жаловались на то, что на предприятиях катастрофически не хватает рабочих зрелого возраста, что негативно отражается на качестве и эффективности работы. Целый ряд мелких и средних учреждений и фирм прекратили своё существование потому, что в армию был призван их собственник и руководитель. Но иногда они продолжали существовать, ибо все дела, согласно нотариальным доверенностям, вели их жёны[1432].

Несмотря на отсутствие регулярной заработной платы, некоторые мужчины пробовали устроиться на работу в почтово-телеграфные отделения, ибо это давало им право получить легальное освобождение от призыва в действующую армию. Использовав такую возможность, и получив законную отсрочку, большинство из них вскоре навсегда оставляли свои рабочие места.

Лепельский и Полоцкий уездные комитеты по делам о получении отсрочек военнообязанными были буквально завалены прошениями, которые бы отменяли предыдущие ходатайства об освобождении от военной службы. Наиболее часто они приходили из Черствянского и Горбачёво-Александровского почтовых отделений[1433]. Но найти этих людей, как правило, уже не было никакой возможности.

Вся эта ситуация не удовлетворяла правительство. Поэтому в процесс мобилизации служащих почты и телеграфа были внесены существенные изменения: отсрочка давалась только в случае заключения нового контракта на службу на новых условиях; отсрочки от призыва давались только ямщикам, не моложе 36 лет.[1434]; отсрочка почтово-телеграфным служащим, рождённым в 1898 г. давалась только тем, кто был принят на службу почтово-телеграфного ведомства до 1 ноября 1916 г [1435]. Тот же, кто оставлял службу, незамедлительно и в обязательном порядке привлекался к исполнению воинской повинности.

Проведение мобилизаций необычайно остро отразилось на катастрофической нехватке рабочих рук во всех сферах жизни, особенно в сельском хозяйстве. Именно крестьянство стало основным резервом для пополнения армии: к осени 1917 г. из 15,8 млн. всех мобилизованных в Российской империи более чем 12,8 млн. были призваны из деревни[1436]. Количество же призванных из белорусских земель в процентном выражении было ещё более высоким. Только из деревень Могилёвской, Витебской и Минской губерний было мобилизовано на войну к сентябрю 1917 г. 634,4 тыс. человек[1437]. Это при том, что в уездах Витебской губернии проживало всего только 811.100 мужчин (меньше всего в Беларуси), в уездах Могилёвской губернии – 1.090.600, Минской – 1.370.000[1438]. А мужского населения в Витебской и Могилёвской губерниях было меньше, чем женского.

Много крестьянских хозяйств (особенно мелких и средних) вообще остались без работников. Не лучше ситуация была и в помещичьих усадьбах и имениях. Существенным образом и на довольно продолжительный период времени изменилась и половозрастная структура сельского населения: удельный вес женщин, стариков и детей стал доминирующим.

В полной мере почувствовали на себе «кадровый голод» и другие сферы хозяйства, министерства и ведомства. Так, почтово-телеграфные станции испытывали необычайно острую потребность в рабочих руках. Не хватало специалистов определённых профилей. Поэтому была существенным образом упрощена сама процедура приёма на службу в эти учреждения. Как отмечалось в циркуляре Министерства внутренних дел Российской империи: «…теперь никто не пользуется особыми преимуществами при поступлении на службу, и право это в равной степени принадлежит всем гражданам Российского государства, без различия национальности и вероисповедания»[1439]. Исполняя постановление правительства, начальник Смоленского почтово-телеграфного округа послал 27 февраля 1917 г. начальникам почтово-телеграфных и почтовых учреждений Смоленского округа (в который входили Смоленская и Витебская губернии) телеграмму следующего содержания: «Господин Смоленский губернатор признал возможным допустить в районе Смоленской губернии лиц иудейского вероисповедания для исполнения обязанностей ямщиков, но без получения права получения отсрочек от призыва в армию» [1440].

Для поступления на службу требовались следующие документы: фотография, паспорт, метрическое заключение, свидетельство врача о состоянии здоровья, свидетельство о несудимости (за исключением случаев суда по политическим делам), свидетельство об образовании (для кандидатов на чиновника они не должно было быть меньше, чем курсы начального училища). Лиц, призванных на службу почтово-телеграфного ведомства, стали приводить к присяге новой формы, утверждённой Временным правительством. Были изменены и бланки клятвенных обещаний. А согласно циркуляру № 5247, перестали в обязательном порядке требовать свидетельство о политической благонадёжности[1441].

Из-за катастрофической нехватки мужчин на почтовой службе 12 ноября 1916 г. министерством внутренних дел Российской империи (отделение главного управления почты и телеграфа) было принято постановление, согласно которому было дано разрешение на «…приём грамотных женщин на должности почтальонов на равных с мужчинами основаниях и с тем, чтобы они допускались ко всем почтальонным обязанностям, за исключением только сопровождения почты на трактах»[1442]. Женщин крепкого телосложения, которые умели хорошо управлять лошадьми, и были не моложе 25 лет, стали брать на службу даже в качестве ямщиков[1443].

Массовая мобилизация мужчин в армию вызвала существенное сокращение производства, замену опытных рабочих новыми неопытными, а так же отразилась на увеличении женского и детского труда. Всё это негативным образом влияло на уменьшение объёмов и эффективность труда[1444]. На оборонные и промышленные предприятия был привлечён значительный контингент женщин, подростков, стариков и инвалидов. А они были недостаточно хорошо готовы к тяжёлому и напряжённому труду[1445]. Уже в первые месяцы войны около 20 % всех белорусских предприятий прекратили свою работу[1446]. А в конце 1914 г. в Беларуси были закрыты 208 предприятий[1447].

Чувствовалась острая нехватка не только квалифицированных медицинских кадров, но даже санитаров. Больших усилий стоило пригласить на работу врача. Большинство рабочих мест в больницах было занято лицами, которые только что окончили курсы и были ещё не в полной мере знакомы с организацией медицинского дела. Почти все вольнопрактикующие врачи с неоккупированной немцами территории Беларуси были призваны на войну, и на местах остались лишь единицы либо старые фельдшеры[1448]. Поэтому даже в больших городах часто не было ни одного узкого специалиста. К примеру, в 1915 г. в Полоцке было всего только 2 стоматолога[1449]. Это вызывало сильное недовольство общества условиями мобилизации врачей и создавало благоприятную почву для разного рода социальных конфликтов и противоречий.

Не хватало сиделок для ухода за больными и ранеными. Рапорт рядового служащего почты Воробьёва в Гомельский комитет почтово-телеграфных служащих от 4 октября 1917 г. наглядное тому подтверждение: «…у моей жены переломана кость на левой ноге, и она находится на лечении в Уваровской земской лечебнице. Из-за того, что в указанной лечебнице есть только одна сиделка, которая не может оказывать услуги моей жене, которой необходима постоянная помощь, а также и для устройства домашних дел прошу местный комитет разрешить мне 10-дневный отдых, который мне нужен и необходим»[1450]. Как правило, такие прошения не удовлетворялись.

Не лучше обстояли дела с обеспечением кадрами и в ветеринарии. К примеру, Могилёвское губернское земское собрание приняло следующее постановление: «Из-за призыва в действующую армию ветеринарного врача, заведующего Шамовским ветеринарным участком, и ветеринарного фельдшера, который находится в его распоряжении, участок этот пришлось срочно ликвидировать, причём медикаменты переданы были в распоряжение Мстиславского ветеринарного врача, а хирургические инструменты и другое имущество находятся опечатанными на сохранении в Шамовском волосном правлении. Поскольку теперь найти другой персонал для обозначенного участка не представляется возможным, то губернское управление, не внося на содержание этого участка никаких ассигнований по смете на следующий год, решила Шамовский уездный ветеринарный участок оставить закрытым до окончания войны»[1451].

Во время проведения призывных кампаний на белорусских землях нередкими были случаи вооружённых выступлений новобранцев и призывников. Причём, они имели как социально-классовый характер, так и несли в себе определённый стихийный элемент. В преддверии проведения мобилизации все силы жандармерии и полиции приводились в полную боевую готовность. Правительственные учреждения и имения помещиков, находящиеся вблизи путей пересылки новобранцев, брались под усиленную охрану полиции. Команды мобилизованных отправлялись с призывных пунктов только в сопровождении жандармов[1452].

Но, несмотря на принятые меры, только во время проведения первых мобилизаций, с 19-го по 25-го июля 1914 г., в Беларуси было разгромлено около 60 помещичьих имений и усадеб зажиточных крестьян, десятки винных и продовольственных магазинов и складов. В той или иной степени эти волнения охватили 20 из 35 белорусских уездов [1453]. Крестьяне массово отказывались предоставлять подводы для доставки призывников к железнодорожным станциям.

Само информирование новобранцев о целях и задачах войны было на низком уровне. Преимущественное большинство солдат считало, что: «…какие-то там эрц-герц-перц с женой были кем-то убиты, и поэтому австрияки хотели обидеть сербов»[1454]. Многие призывники говорили следующее: «Если б мне знать, в чём дело, из-за чего народы, такие мирные, перебились. Не иначе, как из-за земли»[1455].

В некоторых местах новобранцы вступали в стычки с полицией, избивали офицеров, что сопровождали партии мобилизованных[1456]. Самым крупным и резонансным было выступление солдат и матросов 22 и 26 октября на Гомельском пересыльном пункте в 1916 г. Оно произошло в первую очередь под влиянием революционной пропаганды членов Полесского комитета РСДРП(б) и солдат-большевиков, которые акцентировали внимание на военных поражениях, тяжёлом положении тыла, издевательствах со стороны офицерского корпуса. Несмотря на то, что в этом выступлении приняли активное участие около 4-х тысяч человек, оно было жестоко подавлено: 9 человек приговорены к смерти, остальные отправлены на каторжные работы или в арестантские подразделения на различные по длительности сроки.

Наиболее почувствовали на себе негативные последствия призывных кампаний владельцы помещичьих имений. Целая волна разгромов усадеб мобилизованными на войну крестьянами прокатилась по Мозырьскому, Игуменскому, Минскому, Гомельскому, Речицкому, Лепельскому и иным уездам Беларуси[1457]. Согласно рапорту мозырьского уездного исправника минскому губернатору от 29 июля 1914 г. в уезде за непродолжительное время мобилизованными были разграблены следующие имения: Буда-Софиевка, Михалки, Люденевичи, Букча, Юзефин, Большой-Боков, Прудки, Санюки[1458].

При подавлении выступлений призывников царские власти не гнушались применять самые жестокие меры. Активно работали военно-полевые суды, в районы беспорядков отправлялись карательные отряды, которые использовали огнестрельное оружие. Наиболее активные участники солдатских выступлений по приговорам военно-полевых судов были казнены[1459]. Наблюдались и массовые дезертирства. Из телеграммы начальника Жлобинского гарнизона Военно-революционному комитету узнаём, что «… из Жлобина с оружием в руках убежала большая часть II– го Лабинского казачьего полка»[1460].

Многочисленные выступления призывников вынудили военное ведомство более детально и ответственно подходить к формированию контингента новобранцев. Уездные военные чиновники начали интересоваться прошлым будущего солдата, его участием в политических партиях и организациях. За недостатки в проведении призывной кампании и возникновение протестных настроений непосредственную ответственность несли и губернаторы прифронтовых губерний. Это вынуждало их принимать различные дополнительные меры. К примеру, в сообщении Минского губернатора начальникам полиции указывалось на необходимость «… дополнительной проверки политической благонадёжности новобранцев, призванных в войска гвардии и 1-й железнодорожный полк»[1461].

Выступления призывников вынудили гражданские и военные власти пойти на решительные меры по предотвращению массового антивоенного движения. Согласно с обязательными постановлениями Витебского губернатора и Главного начальника Двинского военного округа, изданными 15 августа 1914 г., воспрещалось «… распространять какие-не будь сведения и сообщения, что выражают враждебное отношение к правительству или содержат в себе выражение оскорбления или враждебности к русской (или иной) народности, которая населяет империю» [1462]. Кроме того, нельзя было сообщать в печати фамилии тех, кто проводил аресты или обыски у населения. Владельцы фабрик, заводов, торговых предприятий и учреждений обязаны были вести подробный список, где указывались фамилии и имена служащих, их возраст и место жительство. Виновные в нарушении этого постановления подвергались в административном порядке денежному штрафу в размере до 3-х тысяч рублей или аресту в тюрьме или крепости на срок до 3-х месяцев.

Жандармы обязаны были на постоянной основе предоставлять сведения о настроениях местного населения в губернские жандармские управления и в департамент местной полиции. В своём циркуляре министр внутренних дел Н.А. Маклаков потребовал от Минского губернатора «…самым внимательным образом относиться к настроениям населения и ко всем проявлениям общественности. Ради поддержания порядка, так необходимого во время войны, – приказывал Н.А. Маклаков, – прошу не допускать никаких демонстраций и шествий. Всякие беспорядки должны быть остановлены в самом начале, а толпы рассеяны. В случае незначительного сопротивления толпы решительно принимать меры, включая применение, согласно с существующими правилами, оружия»[1463]. По первому требованию полиции местное население обязано было незамедлительно закрывать «… окна, балконы, ворота и калитки домов, а так же торговые и промышленные учреждения» [1464]. В обществе преобладала напряжённая атмосфера, полная всеобщей подозрительности и недоверия.

16 января 1915 г. жандармский унтер-офицер из местечка Скидель сообщал помощнику начальника Гродненского жандармского управления в Гродненском, Слонимском и Волковысском уезде об антивоенных настроениях местного населения и солдат: «…между населением и солдатами (ополченцами) выказывается неудовольствие настоящей войной, а именно бедняки, население возмущаются дороговизной, солдаты ж между собой высказываются таким образом, что война хоть и окончиться в пользу России, но кто служил до войны батраком у помещиков, тот будет батраком и после войны»[1465]. Солдаты не желали подавлять антивоенные настроения местного населения, особенно среди крестьян[1466].

Режим исключительных законов и отсутствие достоверной информации с фронта, привёл к появлению у местного населения целого ряда догадок, искажений фактов, что не могло поспособствовать стабилизации положения в тылу страны. Из-за политики замалчивания отдельных моментов, тем или иным образом связанных с мобилизацией, снизился уровень доверия не только к местной администрации, но и к царскому двору и правительству в целом.

Таким образом, проведение мобилизаций на белорусских землях в годы Первой мировой войны проходило с многочисленными трудностями. Прежде всего, это было связано с довольно частым игнорированием нормативно-правовой базы, неотлаженным механизмом приёма на воинскую службу добровольцев. Много правонарушений и злоупотреблений служебными полномочиями наблюдалось при получении отсрочек от призыва, что вызывало катастрофический «кадровый голод» в различных ведомствах и отраслях производства. Ситуация усложнялась вооружёнными выступлениями новобранцев и призывников.

Привлечение населения оккупированной территории Беларуси к принудительному труду в годы Первой мировой войны

О.В. Волкова

В условиях мобилизации солдат и индустриального ведения войны уже в начале 1915 г. в Германии стала остро проявляться нехватка рабочих рук, которая не могла в полной мере быть решена за счёт набора на внутреннем рынке. Продолжающаяся союзная морская блокада привела к дефициту сырья и различных продуктов, которые не предоставлялось возможным импортировать. Это обусловило дальнейшее ухудшение снабжения ресурсами военной промышленности и продовольственного обеспечения армии и населения. В целях укрепления военного потенциала экономика Германии должна была перестроиться и изыскивать трудовые и сырьевые ресурсы извне.

Цели администрации Главнокомандующего на Востоке в сфере экономической политики и контроля рабочей силы были разноплановыми. С одной стороны, необходимо было обеспечить коммуникацию между фронтом и Германией; организовать пути взаимодействия хозяйства региона и немецкого военного хозяйства и изыскать, по возможности, как можно больше работников из числа местных жителей для отправки в Германию и привлечения в сельское хозяйство и промышленность; с другой стороны заявлялось о потребности максимально использовать рабочую силу на местах при добыче, переработке сельскохозяйственного и лесного (особенно в Беловежской пуще) сырья для эффективного снабжения армии и его экспорта в Германию; в дорожном строительстве и на оборонительных объектах.

В данной главе автор выделяет два направления привлечения гражданского населения к принудительному труду немецкими оккупационными властями: вывоз населения для работы в Германию и использование трудовых ресурсов на местах. В рассматриваемый период (с начала оккупации в октябре 1915 г. по февраль 1918 г.) на занятых территориях, в том числе в зоне Обер Ост[1467], считалось экономически целесообразным использование труда гражданского населения на месте, а вербовка для отправки на работы в Германию не получила широкого распространения.

Административно-территориальное деление

Западные регионы Беларуси (Гродненская, большая часть Виленской и части Новогрудского и Пинского уездов Минской губерний) до линии Двинск – Браслав – Поставы – Сморгонь – Барановичи – Пинск (примерно территории современной Республики Беларусь) с октября 1915 г. находились под контролем войск Германской и Австро-Венгерской империй. Административно-территориальное устройство и организация оккупационной администрации на этих землях имели довольно сложный характер [1468].

Оккупированные белорусские земли частично были подчинены военно-административному ведомству Обер Ост, частично оказались под управлением командований армейских групп (позднее групп армий) Войрш, Буг, Гронау, частично стали военно-операционной полосой германо-российского фронта. Управленческие структуры в каждом из этих районов отличались своими особенностями и объемом компетенции.

Под контроль зоны Обер Ост попали часть Латвии, вся Литва, восточные территории современной Польши, а также западная часть Беларуси с населенными пунктами Гродно, Лида, Волковыск, Свислочь, Щучин, входившие в состав Виленского, Лидского, частично Ошмянского, Свенцянского уездов Виленской губернии, Волковысского и Гродненского уездов Гродненской губернии.

Для организации управления оккупированным регионом 4 ноября 1915 г. при Главнокомандующем на Востоке [должность с 1 ноября 1914 г. занимал генерал-полковник, затем (с 26 ноября 1914 г.) генерал-фельдмаршал П. фон Гинденбург; с 29 августа 1916 г. принц Л. Баварский] в качестве центрального органа было образовано Главное управление (Hauptverwaltung des Oberbefehlshabers Ost), которое относилось к его штабу. Шефами штаба являлись генерал-лейтенант Э. Людендорф, с 29 августа 1916 г. – полковник М. Гофман. Главное управление находилось в Ковно, с 25 января 1917 г. – в Белостоке[1469].

Главное управление Обер Ост, также использовалось его вариативное название «административные отделы при штабе Главнокомандующего на Востоке» (Verwaltungsabteilungen des Stabes Ob. Ost)[1470], первоначально возглавлял обер-квартирмейстер [полковник фон Эйзенхард-Роте (v. Eisenhart-Rothe), со 2 мая 1917 г. полковник фон Бранденштейн (von Brandenstein)], с 20 ноября 1917 г. – генерал при штабе Главнокомандующего на Востоке (der General beim Stabe des Oberbefehlshabers Ost) [генерал-лейтенант фон Вальдерзее (von Waldersee)]. Генералу при штабе непосредственно подчинялся шеф управления (шеф администрации) Обер Ост (Verwaltungschef beim Oberbefehlshaber Ost) [барон фон Фалькенхаузен (von Falkenhausen)][1471].

Главное управление Обер Ост состояло из отраслевых отделов и секций.

Зона Обер Ост делилась на военные административно-территориальные единицы, границы и статус которых неоднократно менялись.

Большая часть белорусской части Обер Ост в начале октября 1915 г. подчинялась Главному управлению Гродно и Главному управлению Белосток[1472]. Согласно распоряжению Главнокомандующего на Востоке генерал-фельдмаршала принца Леопольда Баварского от 10 октября 1916 г. «О слиянии управлений Гродно и Белосток» Главное управление Гродно (Hauptverwaltung Grodno) упразднялось 1 ноября 1916 г., а его территория присоединялась к Главному управлению Белосток (Hauptverwaltung Bialystok). Новое управление получило название «управление Белосток-Гродно» (Verwaltung Bialystok-Grodno) с центром в Белостоке [1473]. С 4 марта 1917 г. по инструкции шефа генштаба М. Гофмана термин «управление» был заменен на «военное управление» относительно всех управлений зоны Обер Ост, в том числе и Белосток-Гродно (Militarverwaltung Bialystok-Grodno)[1474]. Шефом объединённого управления стал ротмистр ладвера в запасе Т. фон Хеппе (Т. von Нерре). Территориально-административная структура военного управления Белосток-Гродно, площадью 26.522 км^2 и населением 713.629 человек, в июле 1917 г. включала 3 городских уезда (Stadtkreis): Белосток, Гродно и Лида и 11 сельских уездов (Landkreis)[1475]. Нижестоящими звеньями системы управления Обер Ост являлись администрации уездов, городов и староств.

С 1 февраля 1918 г. военное управление Белосток-Гродно было объединено с военным управлением Литва в одну административно-территориальную единицу под названием Военное управление Литва с центром в Вильно (Militarverwaltung Litauen)[1476]. Новообразованная единица разделялась на два района, границы которых соответствовали прежним управлениям, под названиями Военное управление Литва, район Север с центром в Вильно (Litauen, Bezirk Nord) и Военное управление Литва, район Юг с центром в Белостоке (Litauen, Bezirk Sud). Современные белорусские территории вошли в район Юг военного управления Литва[1477].

С 1 августа 1918 г. Военное управление Литва вместе с военным уездом Сувалки и военными лесными управлениями Беловежа, Белосток, Гродно были объединены в Военное губернаторство Литва с центром в Вильно (Militargouvernement von Litauen)[1478]. Район Юг военного управления Литва был преобразован в Военное районное управление Литва-Юг военного губернаторства Литва. При этом военный губернатор Литвы непосредственно подчинялся Главнокомандующему на Востоке. Центральная администрация при Главнокомандующем на Востоке – Главное управление Обер Ост – было ликвидировано. При штабе оставались лишь несколько референтов для решения административных и экономических вопросов[1479].

Особая система управления была создана для организации эксплуатации лесов. В структуре Главного управления Обер Ост вопросами лесного хозяйства занимался отдел лесничества. Отделу подчинялись 5 управлений (Forstverwaltung, с 4 марта 1917 г. – Militarforstverwaltung)[1480], которые в свою очередь, были разделены на 42 лесные инспекции: в лесном управлении Курляндия – 8, Литва -17, Гродно – 6, Белосток – 4, Беловежа – 7[1481].

Между зоной Обер Ост и линией немецко-российского фронта располагалась военно-операционная полоса, в которую попали следующие населенные пункты: Видзы, Поставы, Лынтупы, Солы, Ошмяны, Сморгонь, Кореличи, Новогрудок, Барановичи, Бобровичи, Пинск. Эти территория находились под юрисдикцией военных властей и управлялись штабами 10-й, 12-й армий, армейских групп (групп армий) Войрш (Барановичи), Буг (Бяла-Подляска), Гронау (Пинск).

Территории к югу от зоны Обер Ост находились под контролем армейской группы (позднее группы армий) Войрш. В августе 1916 г. в тыловом районе площадью 11.318 кв. км насчитывалось 171.025 человек[1482]. Это Кобринский, Пружанский, Слонимский, часть Брестского, Бельского, Волковысского уездов Гродненской губернии с населенными пунктами Слоним, Ружаны, Коссово, Пружаны, Береза, Дрогичин, Кобрин, Каменец. Данными территориями управляли тыловые этапные комендатуры, совмещавшие военные и административные функции. С 4 декабря 1917 г. в связи с ликвидацией армейской группы Войрш все территории, ранее находившиеся в ее тыловом районе, перешли под юрисдикцию этапной инспекции армейской группы Буг.

Особый статус имел г. Брест-Литовск, где в 1916–1918 гг. размещался штаб Главнокомандующего Восточным фронтом.

Под управлением этапной инспекции Буг в разное время находились также другие белорусские территории: комендатуры Дрогичин, Кобрин, Черняны (ныне Малоритский район), Жабинка (1 июля 1916 г. переданы под управление армейской группы Войрш) и комендатура Мокраны (ныне Малоритский район). Большую часть тылового района армии Буг занимали территории современной Польши и Украины.

Вывоз местного населения на работу в Германию

В отличие от Варшавского генерал-губернаторства, где население целенаправленно набиралось для отправки на работу в Германию, в зоне Обер-Ост был высок внутренний спрос на рабочую силу для переработки лесного и сельскохозяйственного сырья с целью эффективного снабжения армии и его экспорта в Германию. Занятые территории на Восточном фронте с их аграрным и лесным потенциалом рассматривались в качестве поставщика продуктов питания на внутренний немецкий рынок и древесного сырья для предприятий Восточной Пруссии. Важнейшая роль в обеспечении деревообрабатывающей, целлюлозно-бумажной, строительной, порошковой и бумажной промышленности отводилась Беловежской пуще[1483].

С началом войны в больших городах региона (Вильно, Белосток, Гродно) по причине эвакуации российских государственных учреждений и предприятий, закрытия предприятий и фабрик, вывоза крупного капитала частными лицами, упадка торговли из-за реквизиции товаров, проблем с подвозом товаров (только с разрешения властей и через посредничество определенных фирм), запретом закупки продуктов в деревнях и т. д. значительно увеличилась безработица. В таких условиях немецкие оккупационные власти стали проводить мероприятия по вербовке местных жителей для работ в Германии. Уже в декабре 1915 г., Немецким бюро труда (Deutsche Arbeitszentrale) было инициировано открытие первого бюро по найму работников (Geschafsstelle der Deutsche Arbeitszentrale) в Вильно[1484], которое начало свою работу в январе 1916 г. [1485].

В январе 1916 г. филиал Немецкого бюро труда был открыт в Белостоке. Он был ориентирован на вербовку и найм немецких, польских, а также еврейских квалифицированных работников для угольной промышленности региона Вестфалия и машинных фабрик Рейнланд-Пфальца в юго-западной части Германии. До января 1916 г. туда были вывезены 478 работника, еще 150 человек ждали отправки[1486]. Однако уже в начале 1916 г. набор работников в Германию практически прекратился: в феврале было нанято 30 человек, в апреле – 15[1487].

16 марта 1916 г. при немецком бургомистре Гродно также был открыт филиал Немецкого бюро труда[1488]. Через него до 30 сентября в Германию было направлено 304 человека: для работы в сельском хозяйстве 95 мужчин и 64 женщины, для работы на промышленных объектах – 131 мужчина и 14 женщин. Такое малое количество завербованных на работы в Германию работников объяснялось с тем, что все свободные руки направлялись на уборку урожая, лесозаготовки, фортификационные и дорожные работы, на фабрики и пункты переработки сырья, в том числе и продовольственного.

Филиалы Немецкого бюро труда находились под непосредственным контролем и юрисдикцией бургомистров городов или начальников управлений. Немецкое бюро труда постепенно расширяло свою структуру на оккупированных территориях, полагая, что увеличение сети пунктов найма приведет к более высоким результатам вербовки. В марте 1917 г. бюро получило монополию по найму работников для вывоза их в Германию на всей территории Обер Ост[1489]. В апреле 1917 г. были открыты новые филиалы в Мариамполе (совр. Литва), Ковно, Сувалках, Вельске (совр. Польша), Лиде и Волковыске (совр. Беларусь). Продолжали свою деятельность пункты в Вильно, Белостоке, Гродно [1490]. На юг от зоны Обер Ост, для тылового района этапной инспекции Буг 1 июня 1916 г. был организован пункт в Бяла-Подляске[1491], в начале января 1917 г. для тылового района Войрш – пункты в Пружанах, Дрогичине[1492].

Кроме филиалов Немецкого бюро труда организацией трудоустройством на местах и вербовкой на работы в Германию занималась немецкая администрация, открывая пункты для посредничества поиска и предложения работ (Arbeitsnachweise) и местные институты власти.

В Вильно еще в августе 1914 г. при городском совете в виду большого количества безработных в городе была создана специальная комиссия, которая занималась рабочими вопросами. В январе 1915 г. эта комиссия инициировала открытие биржи труда (Stellenbórse) и бюро по трудоустройству (Vermittlungsbiiro für Arbeiten)[1493]. Летом 1915 г. они были объединены в одно бюро труда. Согласно отчету о деятельности в период с 1 ноября 1915 г. по 1 апреля 1917 г. на биржу труда стало 7691 человек, из которых 4823 человека получило работу, а через агентство по трудоустройству работу нашло 1196 человек из 5964 записавшихся[1494].

Для выполнения обязательных работ на местах немецкая администрация формировала бюро по трудоустройству (Arbeits-nachweise) и пункты для организации работ (Arbeitsnachweis-Stelle). Так, 1 июня 1916 г. в Гродно начало свою деятельность «Бюро бесплатного посредничества работы» (Unentgeltliche Arbeitsnachweis). Продолжил свою работу и действующий с середины марта филиал Немецкого бюро труда (Geschaftsstelle der deutschen Arbeiterzentrale). Оба бюро были организованы под контролем немецкого обер-бургомистра. Все работодатели, которым нужны квалифицированные или неквалифицированные работники должны были зарегистрироваться. Также все мужчины и женщины от 16 до 60 лет, которые находились в поиске работы и не имели постоянного занятия или работы, обязывались записаться в «лист работников». Освобождены от обязательной регистрации были лишь женщины, которые имели детей до 6 лет, и те, которые были заняты в домохозяйстве[1495].

В Вильно, Гродно и Белостоке были созданы еврейские комитеты по вербовке работников «Помощь через работу» (Hilfe durch Arbeit), которые действовали с разрешения шефов управлений[1496].

С другой стороны, одновременно с пониманием необходимости насыщения внутреннего немецкого рынка рабочей силой с занятых территорий и открытием для реализации этих замыслов филиалов Немецкого бюро труда и пунктов посредничества работ, администрация Обер Ост проводила целенаправленные мероприятия для предотвращения вывоза отдельных категорий рабочих за пределы региона, с целью использования их труда в эксплуатации природных ресурсов на месте.

Распоряжением шефа генштаба Э. Людендорфа от 6 июня 1916 г. был наложен запрет на вывоз в Германию сельскохозяйственных рабочих обоего пола ввиду «необходимости обеспечения успеха приближающейся жатвы». При этом отмечалось, что «промышленные рабочие все еще могут быть доступны для вывоза на предприятия немецкой промышленности»[1497]. Через год, 13 декабря 1917 г. было издано распоряжение начальника генштаба при Главнокомандующем на Востоке М. Гофмана «О запрещении нелегального найма рабочих» [1498]. Ссылаясь на предыдущие распоряжения от 12 июля и 6 сентября 1917 г., акт от 13 декабря 1917 г. позволял вывоз в Германию без ограничений только евреев обоих полов и женщин-христианок сельскохозяйственных работниц. Мужчин-христиан разрешено было вывозить только из военного управления Белосток-Гродно и тыловых районов этапных инспекций Буг и Войрш. Наём рабочей силы в зоне Обер Ост для внутреннего рынка Германии окончательно передавался исключительно в руки Немецкого бюро труда. Любая нелегальная вербовка была запрещена.

Распоряжение стало ответом на ситуацию, когда вербовка работников в деревнях немецкими предпринимателями происходил без разрешения местных военных властей. В таких обстоятельствах предписывалось, что разрешения на свободную вербовку населения для работ должны выдавать исключительно главы администраций военных управлений Курляндия, Литва и Белосток-Гродно, этапные инспекторы – в этапных инспекциях Буг и Войрш, армейскими командованиями – в военно-операционной полосе. В случае необходимости в работниках предписывалось обращаться непосредственно в уездную администрацию, в комендатуры (для тыловых районов Войрш и Бург) и в командование воинскими частями (для военно-оперативной полосы). Затем заявления на работников подавались в вышестоящие органы (соответственно в военные управления, этапные инспекции, армейские командования).

По данным правительственной комиссии по вопросам работников при Министерстве сельского хозяйства Германской империи, за весь период оккупации из зоны Обер Ост было вывезено 34.108 человек, из объединенного управления Литва – около 24 тыс. человек[1499]. Немецкий исследователь К. Вестерхоф (Westerhoff) в своей книге, подготовленной на основе диссертации, «Принудительный труд во время Первой мировой войны: трудовая политика Германии в Польше и Литве» (2012), пришёл к выводу, что при продолжительности периода оккупации, около трёх лет, получается цифра около 8 тысяч вывезенных работников на год. Отмечая, что до войны в Германию прибывало ежегодно около 4 тысяч литовцев, а из Сувалкской губернии около 4,5 тысяч поляков, даже при условии неполных данных, можно утверждать о том, что цифры завербованных в годы войны не превысили довоенных. Кроме того, принимая во внимания меньшее количество жителей из Обер Ост, в Германию было отправлено пропорционально гораздо меньше работников, чем из Варшавского генерал-губернаторства. В то время, как из Обер Ост с населением 3 млн. человек было вывезено около 34 тысяч, из шестимиллионного губернаторства в период с начала войны по март 1917 г. – около 200 тыс. человек. Таким образом, в отношении к числу жителей число завербованных работников в Варшавском генерал-губернаторстве было пятикратно выше [1500].

Данные для анализа результатов вербовки в зоне Обер Ост отрывочны и фрагментарны. В работе Р. Хепке (Нарке) «Немецкая администрация в Литве в 1915–1918 гг.», которая была подготовлена на основе отчёта об оккупированных территориях для служебного пользования, приведены цифры, которые, однако, нельзя понимать, как конечные. По этим данным из Обер Ост было завербовано в 1916 г. около 3600 человек, в 1917 г. – выше 8400 человек, в 1918 г. – 4200 человек, что составило общую цифру около 16.200 человек[1501].

На сегодняшний момент не выявлены более точные сведения о вывозе населения с белорусских территорий Обер Ост, отсутствуют данные по отдельным управлениям и городам. Однако, согласно немецким статистическим сведениям, точно известно, что с марта 1916 по февраль 1918 г. в Германию были вывезены не менее 4194 человека из управлений Гродно и Белостока, которые 1 ноября 1916 г. были объединены в одно военное управление Белосток-Гродно, а с 1 февраля 1918 г. вошли в состав военного управления Литва (район Литва-Юг). Количество в 4,2 тысячи человек показывает, что вывоз с белорусских территорий на работу в Германию не был массовым. С апреля по декабрь 1917 г. из военного управления Белосток-Гродно было вывезено 3834 человека, в том числе 2293 мужчины и 1542 женщины. Согласно конфессий 3509 рабочих были христианами и 326 – евреями. Наибольшее количество было вывезено в июне 1917 г. – 2664 человека, за два месяца 1918 г. – еще 56 человек.

Отметим, что введенные администрацией Обер Ост ограничения и запрет на вербовку определённых групп населения, коренным образом не повлияли на количество нанятых лиц. Увеличение либо снижение числа сельскохозяйственных работников зависело прежде всего от сезона: больше всего завербовано было весной и летом, когда наблюдался наибольший спрос на рабочую силу в связи с посевной и уборочными кампаниями. Доля христианских мужчин оставалась примерно на том же уровне, как и тогда, когда вербовка официально могла распространяться только на женщин и евреев. Нельзя говорить и о строгом ограничении вербовки работников-мужчин только границами управления Белосток-Гродно. Исходя из данных, можно сделать вывод, что немецкой администрации не удалось завербовать больше женщин-работниц в качестве замены мужчинам. В Военном управлении Литва (Вильно) их доля в завербованных работниках составляла от 35 % в 1916 г., 36,9 % в 1917 г. и до 40,4 % в 1918 г., в Белосток-Гродно также достигала 40 %[1502]. В тыловом районе Буг соотношение мужчин и женщин было примерно одинаковым – 50,8 %, и только для тылового района Войрш, где с февраля по ноябрь 1917 г. было вывезено 975 человек, в том числе 213 мужчин, 678 женщин и 84 ребенка, преобладали женщины – сельскохозяйственные работницы (таблицы 1, 2, 3) [1503].

Трудоустройство местного населения на местах

На территории Обер Ост трудоустройство населения на местах стало главной целью политики управления рабочей силой в связи с амбициозными планами высшего командования Восточным фронтом по эксплуатации природных ресурсов, которые требовали значительного количества работников. В тоже время, упадок торговли, ремесла и промышленности в условиях войны привело к значительной безработице в крупных городах Обер Ост, а значит к отсутствию средств на покрытие первичных потребностей. Немецкая администрация совместно с местными бюро по трудоустройству предлагала городским жителям работу за плату. Местное население широко использовалось в работах по строительству канализации и водоснабжения, укреплению берегов рек, мощению улиц, реконструкции домов административного назначения, накоплению и транспортировке торфа и т. д. В сельской местности женщины и подростки работали на небольших фабриках и станциях по переработке сельскохозяйственной продукции.

Таблица 1

Население, отправленное на работу в Германию с территории военного управления Белосток-Гродно в период с апреля 1917 г. по февраль 1918 г. (с 1 февраля 1918 г. из региона Литва-Юг)

Таблица 2

Население, отправленное на работу в Германию с территории этапной инспекции Войрш в период с февраля по ноябрь 1917 г.

Таблица 3

Население, отправленное на работу в Германию с территории этапной инспекции Буг в период с июня 1916 по июль 1918 г.

Сразу после стабилизации линии фронта осенью 1915 г. на оккупированных территориях армейские комендатуры стали привлекать местное население на работы по рытью траншей и окопов[1504] и возведения земляных насыпей[1505].

Уже 22 сентября 1915 г. в Вильно был объявлен набор на работы. Плата за работу составляла: 1,20 марки для мужчин, 0,80 марок для женщин и подростков до 16 лет[1506]. В мае 1916 г. была установлена плата для детей в размере 0,30 марки за день работы[1507]. Администрации городов вывешивали на видных местах объявления о приеме на работу, которые предлагались «всем трудоспособным мужчинам и женщинам, достигшим 14-летнего возраста»[1508].

Данные о занятых на местах рабочих достаточно скудны. На сентябрь 1917 г. имеются данные военного управления Литва, для сентября 1918 г. района Юг, военного управления Литва (до объединения 1 февраля 1918 г. это было Военное управление Белосток-Гродно). К работам для немецкой администрации в 1917–1918 гг. было привлечено минимум 177 тыс. человек, большая часть из которых выполняла сельскохозяйственные работы, была занята в лесном хозяйстве и железнодорожных работах.

В этот период в отчётной документации шефов управлений отмечалась острая нехватка рабочих рук, особенно в сельском хозяйстве. Из-за низкой плотности населения многие местные жители вынуждены работать вне места жительства, добираясь до места на расстояние до 10 км[1509].

Таблица 4

Занятость работников на территории военного управления Литва и района Юг военного управления Литва (бывшего военного управления Белосток-Гродно)[1510]

«Условия труда в сельском хозяйстве по сравнению с прошлым годом еще ухудшились, так как удалось взять лишь очень небольшое количество пленных, более 3000 сельскохозяйственных рабочих пришлось передать для вывоза в Германию, а потребности различных военных компаний постоянно растут. Недостаток рук был особенно заметен в период основного сбора урожаев сена и зерна, которые в результате засухи были чрезвычайно низкими»[1511].

Лесное хозяйство

Труд местного населения в гораздо большей степени использовался в лесном хозяйстве. На территории современной Беларуси распространялась юрисдикция военных лесных управлений Гродно, Белосток и Беловежа[1512]. По немецким оценкам, общая площадь лесов составляла 363.479 га. Самым большим лесным массивом была Беловежская пуща, занимавшая 137,8 тыс. га., гродненские леса занимали площадь 108.050 га, а белостокские – 117.629 га[1513]. В компетенцию администраций лесных управлений входили все вопросы, связанные с организацией на оккупированных территориях добычи и переработки различных видов лесоматериалов, в том числе сырья для целлюлозных и бумажных фабрик. Кроме того, были образованы пункты по изготовлению шпал для железнодорожных путей, телеграфных и строительных столбов, мягкой древесной стружки. В некоторых местностях была налажена добыча древесного угля, смолы и еловой коры и другого лесного сырья.

В конце 1916 г. в военных лесных управлениях Беловежа, Белосток и Гродно работало около 16 тысяч человек. Согласно данным немецкой статистики, наибольшее количество местного населения использовалось на работах в военном лесном управлении Беловежа. Глава политического отдела Главного управления Обер Ост фон Гауль (Gayl) отмечал, что «ни одно производство в зоне Обер Ост не было так быстро и в такой высокой ступени обеспечено рабочей силой, машинами и транспортными путями, в первую очередь узкоколейными железнодорожными, как Беловежская пуща»[1514].

Начальник этапной комендатуры Деречин, в будущем шеф управления Белосток-Гродно (1 ноября 1916 – 1 февраля 1918 гг.) и шеф объединенного военного управления Литва (1 февраля – 3 ноября 1918 гг.) Т. фон Хеппе в своих воспоминаниях писал о 5 тыс. работниках из числа гражданского населения в Беловежской пуще в конце 1916 г.[1515] Кроме того, к работам на лесозаготовках были привлечены военнопленные (крупнейшими национальными группами были русские и французы) и немецкие военнослужащие в качестве узких квалифицированных лесных специалистов или же с функцией надзора и контроля. Под конец 1916 г. в Беловежском военном лесном управлении было занято свыше 8 тыс. человек, что было больше, чем суммарно в управлениях Гродно и Белосток (см. таблицы 5, 6).

Глава военного лесного управления Беловежа майор ландвера др. Эшерих в докладе «О значении Беловежской пущи для немецкой экономики» от 23 августа 1917 г. определял ориентировочное количество гражданского населения, которое было задействовано на работах в пуще, в границах 8-10 тыс. человек, тяглого скота -1-1,2 тыс. голов[1516]. Указанное количество работников, однако, называлось как недостаточное для исполнения запланированного объема работ, а физическое состояние работников не удовлетворяло немецкие власти. Для работы на лесозаготовках набиралось население из близлежащих городов: Белостока, Бельска, Пружан, Волковыска, Нового Двора и Свислочи. Отмечалось, что работников из близлежащих деревень не хватало, так как большая часть населения была принудительно выселена российскими властями.

Таблица 5

Численность работников в военных лесных управлениях Гродно, Белосток и Беловежа в период октябрь-декабрь 1916 г.[1517]

Таблица 6

Численность работников в военных лесных управлениях Гродно, Белосток и Беловежа в период январь-март 1917 г. [1518]

Капитан ландвера в запасе д-р Войт, один из руководителей центральной администрации военного лесного управления Беловежа, отмечал, что на лесозаготовительные работы очень быстро в большом количестве прибывали «…старики и подростки, женщины, девушки и дети, со своими пожитками, поместившихся в котомках и мешках за плечами, в большинстве своём беженцы в потрёпанной одежде, встревоженные и полуголодные люди, среди которых многие видели лучшие времена»[1519]. Кроме того, большинство из работников не имело никакого опыта работы на лесозаготовительных работах, что приводило к частным несчастным случаям на производстве. «Начало работ были трудными […] как для работников, которые никогда не держали в руках пил и топоров, как и для проводивших обучение лесного персонала, которые с людьми, говорящими на другом языке, не могли найти никакого понимания»[1520]. Часто гражданскому населению поручалась работа, с которой чисто физически было очень сложно справиться. К примеру, труд привлеченных работников, в подавляющем большинстве женщин, девушек и подростков использовался на строительстве одного из участков железнодорожной узкоколейки в Беловежской пуще. Е. Войт, пишет, что они совершенно не были обеспечены теплой одеждой и обувью для таких работ: «Часто недостаточно одетые, дрожащие на морозе, вообще непривыкшие к тяжелой работе, эти люди работали без устали целый день. В полдень они собирались около полыхающего костра, чтобы обогреть окаменевшие конечности и съесть свою скромную еду»[1521].

Зимой 1917/1918 гг. администрация военного лесного управления Беловежа продолжала вербовку работников во всех уездах управления Белосток-Гродно. Было набрано около новых 4300 работников, что признавалось однако недостаточным[1522].

Местное население привлекалось на работы в лесном хозяйстве не только на территории Обер Ост. Так, значимое количество людей работала в лесах Бреста, Пружан, Бронной горы. Так, вследствие расформирования группы армий Войрш и передачи управления этим районом 4 декабря 1917 г. этапной инспекции армейской группы Буг[1523] под юрисдикцией последней оказался лесной отдел Пружаны (нем. Forstabteilung Pruzana VIb), лесной отдел в Бяло-Подляске продолжил работу (нем. Forstabteilung Biala Via). В отчетный период с 1 октября по 31 марта 1918 г. на территории отдела в Бяло-Подляске к работам были привлечены 1188 военнопленных и 2007 гражданских работника, в Пружанах – 3163 и 951 человека соответственно[1524].

За пределами Обер Ост

На территориях за пределами зоны Обер Ост, в тыловом районе Войрш, гражданское население также задействовалось в различных видах работ. Так, с 27 апреля 1916 г. объявлялось, что все мужское население старше 17 лет могло быть призвано на общественные работы[1525]. 15 июля 1916 г. «Пинская газета» (Pinsker Zeitung), официальное издание 41-го резервного корпуса, сообщила, что на сбор урожая 1916 г. объявлен набор рабочих и детей старше 12 лет. За работу был предусмотрен дневной паёк в 400 гр. хлеб и оплата наличными до 1,5 марки в зависимости от объема выполненных работ[1526]. Однако уже в следующем выпуске газеты от 16 июля уточнялось, что порция хлеба будет равной 200 граммам, а на работы могут записываться только подростки 12–17 лет и женщины, не занятые на работах при воинских частях[1527].

На некоторые виды работ можно было добровольно записаться в городской администрации Пинска, для исполнения других осуществлялась принудительная мобилизация рабочей силы путём рассылки отдельных адресных повесток на бумаге красного цвета. Лицо, получившее повестку, должно было выйти на работу лично, передача повестки третьему лицу запрещалась. При отсутствии на месте работы по каким-либо причинам накладывался штраф в размере 1,5 марки за сутки. Любая попытка обойти это решение каралась арестом с выполнением принудительных работ[1528].

Для эффективного использования трудовых резервов оккупированных территорий было решено провести статистический учёт всех жителей, отдельно выделив трудоспособную часть. При этом предусматривалось разделение по полу и возрасту. С этой целью периодически проводились регистрации жителей с составлением списков трудоспособного населения, т. н. «Рабочие списки» (Arbeiterliste). Так, с 16 по 30 января 1917 г. в Пинске в комендатуре объявлялась регистрация всех жителей мужского пола в возрасте от 14 до 50 лет. С 26 февраля по 3 марта 1917 г. там же проводилась регистрация всех девушек от 16 до 35 лет, а также всех женщин, не имевших мужа и детей, в том же возрасте[1529]. Город был разделен на семь частей по территориальному принципу. Жители каждого избирательного участка должны были явиться в комендатуру в определенный день с документами (паспортами, метрическими записями). Неявка каралась штрафом или арестом, в крайнем случае – высылкой из города [1530]. С 23 по 24 апреля 1917 г. проводилась регистрация юношей-подростков 13–15 лет[1531]. Работники, числящиеся в комендантских списках, обеспечивались питанием либо воинскими частями, при которых они работали, либо комендатурой Пинска[1532].

Трудовые отряды и трудовые батальоны

В середине 1916 г. при интенсивном использовании сельскохозяйственных угодий, в переработке продуктов сельского хозяйства, а также в лесном хозяйстве наблюдался растущий спрос на рабочую силу. Большинство местных жителей были заняты на работах на собственных подворьях и не проявляло интереса записываться на работы в администрацию в добровольном порядке.

В таких условиях немецкая администрация издала ряд распоряжений о обязательном согласии на выставленные немецкими властями работы со стороны жителей оккупированного региона. Так, распоряжением Главнокомандующего на Востоке от 7 июня 1916 г. трудоспособное население на всей территории, которое было под его контролем, обязывалось выполнять работы предложенные немецкими властями (§ 88), за отказ вводилась мера наказания в виде штрафа (§ 90)[1533]. Вслед за этим распоряжением было издано распоряжение этапной инспекции 12-ой армии от 16 сентября 1916 г., согласно которому в Главном управлении Гродно все население (мужское в возрасте от 16 до 50 лет и женское – от 18 до 45 лет) обязывалось к участию в работах на военных объектах, на строительстве немецких военных укреплений, подготовке площадок для размещения военной техники, в сельском хозяйстве и на лесозаготовках [1534]. Согласно распоряжению, местное население не имело права отказываться от предлагаемых работ, в противном случае предусматривалось лишение свободы на срок до 5 лет[1535]. Такие же правила вводили в Главном управлении Белосток, которое с 1 ноября 1916 г. было объединено с Немецким управлением Гродно в единое управление[1536].

20 октября 1916 г. за подписью Главнокомандующего на Востоке генерал-фельдмаршала принца Л. Баварского было опубликовано «Постановление об ограничении бремени государственной поддержки и устранении общих чрезвычайных ситуаций»[1537]. Согласно § 1: «Все трудоспособные лица могут быть принуждены к работе, если в результате азартных игр, пьянства, безделья, безработицы они получают или нуждаются в посторонней помощи для содержания себя или тех, кого они обязаны кормить». За отказ от работы мог быть применён арест до 3 лет или штраф до 10 тыс. марок. Даже если население и раньше призывалось на работы в принудительном порядке, то это постановление стало новым ступенью принудительной мобилизации. В частности, население было обязано приступить и выполнять любые работы, даже за пределами места их жительства.

Р. Хепке уточняет суть понятия военного принудительного труда (Militarisches Arbeitszwang), давая своё толкование статье 52 «Конвенции о законах и обычаях сухопутной войны», 18 октября 1907 г., включая в «работы для нужд оккупационной власти» (Arbeiten für die Bediirfnisse des Bezatzungsheeres) работы по сбору урожая, работы на молочных, пивных заводах, моечно-дезинфекционных станциях, лесопильных заводах, мастерских по ремонту машин и транспортных средств, на строительстве дорог, мостов, железнодорожных путей и т. д. «В результате, – как отметил Р. Хепке, – почти не осталось работ, в которых теоретическая основа обязательного труда могла бы быть поставлена под сомнение» [1538]. Таким образом, для применения принудительных работ со стороны администрации не оставалось никаких ограничений.

Согласно «Инструкции о формировании и использовании рабочих батальонов из гражданского населения» за подписью главного квартирмейстера генерала фон Эйзенхарт-Роте от 3 октября 1916 г., предусматривалось, что всё мужское население, старше 17 лет, могло быть направлено на работы в принудительном порядке. При этом отмечалось, что добровольная вербовка являлась предпочтительней. За реализацию принудительной вербовки местного населения были ответственными шефы управлений. Для организации и контроля выполнения работ в администрации уездов и бургомистры предусматривалось создание рабочих отделов (нем. Arbeitsabteilung)[1539]. Полиции было поручено составлять списки безработных[1540]. В случае не появления в месте сбора на работы, люди из списков могли быть арестованы полицией.

Принудительная вербовка согласно официальным распоряжениям и постановлениям была направлена на «уклоняющихся от работ» и безработных, которые не соглашались в добровольном порядке на выполнение заданий, которые определяли немецкие власти. Однако, по мнению Р. Хепке, проблема заключалась в том, что территории Обер Ост характеризовались низкой плотностью населения и в преобладающей мере сельским характером населенных пунктов. Таким образом, безработные были только в немногих больших городах, что привело к тому, что не было достаточно лиц, которых бы касалось это постановление. В таких условиях, часто доходило до случаев «хватания» на улицах, во время которых в руки полиции попадали случайные люди. В Вильно согласно распоряжению главы администрации города Поля (Pohl) от 14 июня 1916 г. все мужчины и женщины старше 14 лет, не имеющих работы, должны были зарегистрироваться в национальных (литовском, польском, еврейском) комитетах помощи. Тому, кто годен к работам и не будет зарегистрирован, в будущем будет отказано в любой помощи. Те листы, официально не имели ничего общего с принудительными работами, однако были использованы ночью с 28 на 29 июня 1916 г. для облав по указанным адресам[1541]. Похожие случаи, произошедшие в июне 1917 г., записал в своём дневнике художник Ф. Рущиц, где он приводит рассказ своего знакомого жителя Вильно Г. Карчевского о том, что во время католического шествия в городе немцы выхватывали из толпы мужчин трудоспособного возраста, отводили их в тюрьму, и там специальные вербовщики отбирали самых здоровых и молодых для работ в Германии. Также в окрестностях Гродно, как отмечал художник, были эпизоды, когда немцы забирали с собой детей, в деревнях, церквах, лесах, а потом, когда за ними приходили взрослые, последних задерживали и отправляли на принудительные работы[1542].

На юге зоны Обер Ост количество завербованных на принудительные работы также не соответствовало ожиданиям властей [1543]. В отчете шефа управления Зигерта (Siegert) за период июль – конец сентября 1916 г. отмечалось, что в некоторых районах Главного управления Гродно явно ощущалась нехватка рабочих рук из-за того, что множество деревень были заброшены. Это отразилось на сборе урожая, в первую очередь картофеля. Решить этот вопрос, направляя работников из других районов, не представлялось возможным, так как тогда возникнет дефицит там[1544].

Каким образом проходил набор в трудовые батальоны свидетельствует газета «Гоман». Так, в Вильно согласно распоряжению городской администрации от 20 ноября 1916 г. все мужчины в возрасте от 17 до 60 лет обязывались пройти проверку на предмет их трудоспособности. Исключением объявлялось духовенство, студенты раввинских школ и католических семинарий, учителя, врачи, фармацевты и ветеринары. Состоятельные люди могли «откупиться» от призыва на работы на 6 месяцев за плату в 600 марок. Однако для большинства людей эта сумма была слишком велика. За эти средства предусматривалась закупка теплой одеждф для рабочих. Правда, иногда от направления на работу можно было откупиться 30 марками или чуть большими суммами. За уклонение от проверки предусматривался арест до 3 лет или штраф до 10.000 марок. Из тех, кто не мог заплатить за себя, не имел каких-либо явных физических недостатков и формировались трудовые батальоны[1545]. Часто это были единственные кормильцы в семье с малолетними детьми.

Рабочие батальоны служили для выполнения работ за границами мест проживания на продолжительное время: при строительстве дорог, чаще при железнодорожных работах и в лесном хозяйстве, сезонно – при сенокосе, сборе урожая. Кроме того, рабочие батальоны посылались в операционную полосу для выполнения тяжелых земляных работ. Так, лица, завербованные осенью 1916 г. в Вильно, отправлялись в его окрестности: на вырубку лесов, на дорожное строительство, некоторые – на работы в операционной полосе (в Видзах)[1546].

«Следует тут, прежде всего, подчеркнуть абсолютное ограничение свободы. Сразу по прибытию на работы в пункт сбора в тюрьме на Антоколе (лит. Antakalnis, пол. Antokol – район Вильно, к северо-востоку от центральной части города), их [работников] закрывали, давали переодеться в специальную одежду с жёлтыми нашивками на левом плече и номером на груди. Проживали они на работах в помещениях, обнесенных колючим дротом, во время работ над ними осуществлялся надзор из расчёта один дозорный на 15 работников. Все это приводило к атмосфере, напоминающей скорее тяжёлые карательные работы, чем работу вольных людей. Добавим к этому недостаточное пропитание, которое складывалось главным образом с половины фунта хлеба, черного кофе без сахара и немного супа из неочищеного картофеля, то можно представить условия, в которых жили люди. Местами проживания им служили не раз сараи с одной железной печкой. При суровой зиме, когда мороз доходил до минус 30 градусов и держался долго, такие условия просто убивали. Люди небогатые прибыли на работы без теплой одежды, потому что ее просто не имели; добавим к тому избиение со стороны дозорных, непрекращающиеся беспорядки, тоску по семье, которая осталась без куска хлеба, и будем иметь образ ада, который редко встречаем на земле»[1547].

Всего на территории зоны Обер Ост было организовано 5 рабочих батальонов из гражданского населения (Zivilarbeiterbataillone). По номерам немецких армий, на территориях которых они были сформированы, они получили номера 8, 10, 12, 13 и 14. Позднее 8-й и 14-й батальоны были объединены. Численность в каждом из батальонов должна была достигать 2000 человек, т. е. согласно планов администрации Обер Ост общая численность должна была достигнуть 10 тыс. человек. Однако из-за случаев побегов и из-за увольнений, связанных с болезнями, по официальным данным в июне 1917 г. численность батальонов составила лишь около 6 тыс. человек, из которых 5 тыс. было рекрутировано принудительно (таблица 7)[1548].

Таблица 7

Численность рабочих в рабочих батальонах на территории Обер Ост в июне 1917 г.

Принудительная вербовка, которая осуществлялась на занятых территориях с осени 1916 г., не оправдала надежд по обеспечению в полной мере работниками на местах и не привела к решению проблемы нехватки рабочей силы в самой Германии. Сам же принудительный характер набора на работы находил поддержку и понимание не у всех представителей немецкой администрации. Так, Т. Хеппе, шеф военного управления Белосток-Гродно, подчеркивал в своих воспоминаниях, что «ненавидимая» среди населения вербовка должна была проводится «по приказу начальства, но вопреки его убеждениям», т. к. сложные бытовые условиях таких рабочих батальонов совершенно не способствовали эффективной работе ни на занятой территории, ни в Германии[1549].

Как средство привлечения местных жителей для работ в Германии высшее руководство Обер Ост на заканодательном уровне разрешала работникам увеличить коммуникативную активность посредством почтовых сообщений с родными. Согласно распоряжениям о почтовом сообщении гражданских рабочих батальонов и свободных гражданских рабочих от 24 декабря 1916 г., работникам из зоны Обер Ост и оперативной полосы (тыловые районы груп армий Войрш, Шеффер, Гронау, Лизинген) разрешалось присылать еженедельно одно письмо родным на немецком, польском или литовском языках (стоимость отправки письма составляла для них 7,5 пф.). Родным работника, в свою очередь, один раз в месяц разрешалось выслать посылку весом до 5 кг, если в ней не было денег, скоропортящихся, легковоспламеняющихся, легко бьющихся предметов. Дважды в месяц работник мог отослать денежный перевод своим родным. Минимальный единоразовый перевод мог составлять 30 марок, максимальный – 800 марок [1550]. Распоряжения от 5 мая (для гражданских рабочих батальонов) и 25 мая 1917 г. (свободных гражданских работников) заменяли предыдущие, к разрешенным языкам сообщения были добавлены белорусский и латышский. Частота и объёмы разрешенныз писем и посылок оставались прежними[1551].

В январе 1917 г. Э. Людендорф в качестве генерал-квартир-мейстера начальника немецкого Полевого генерального штаба предписывал генерал-фельдмаршалу принцу Л.Баварскому продолжать проводить набор работников в максимально возможных объёмах[1552].

30 марта 1917 г. представители администрации Обер Ост приняли участие в Берлине на конференции различных министерств и оккупационных администраций, во время которой участники пришли к выводу, что в будущем при вербовке на работы в Германию следует избегать принудительного характера, так как это вызывало сопротивление и неспокойствие местного населения, а перейти к полностью добровольному найму рабочих [1553]. Однако рабочие батальоны из гражданского населения, которые выполняли работы на территории Обер Ост и которые вызывали наибольшее неприятие у населения, были сохранены. Для пополнения гражданских рабочих батальонов продолжались принудительные вербовки. В Вильно из принудительно собранных на работы лиц лучших и самых здоровых выбирали представители Немецкого бюро труда для отправки в Германию, из остальных формировались рабочие батальоны[1554]. Фактически, перед людьми ставили выбор: лучшие условия труда в Германии как альтернатива попадания в гражданские рабочие батальоны.

Однако в сентябре 1917 г. по отношению к гражданским рабочим батальонам начали происходить изменения. Специально созданная комиссия летом 1917 г. провела выездную проверку батальонов, признав неприемлемыми бытовые условия проживания и труда в рабочих обозах[1555]. И если ранее критика и недовольство существованием таких батальонов была неэффективна и коренным образом не меняла ни ситуацию, ни условия; то сейчас общая политическая ситуация привела к тому, что администрация изменила курс в своей политике по отношению использования местной рабочей силы. Через полгода после принятия Акта 5 ноября 1916 г. о создании «Королевства Польского» под протекторатом Германии и Австро-Венгрии, через несколько месяцев после Февральской революции в России, администрация Обер Ост стала думать о политическом будущем Литвы и провозглашении подконтрольного Германии государства. В этой ситуации глубокое недовольство населения гражданскими рабочими батальонами и будущие политические планы вынудили власти Обер Ост признать, что принудительные работы не оправдали себя. В конце концов, 22 сентября 1917 г. было опубликовано Распоряжение о ликвидации гражданских рабочих батальонов[1556].

Однако отказ от гражданских рабочих батальонов на законодательном официальном уровне не означал полный отказ от использования принудительных работ. Лиц, которые входили в гражданские рабочие батальоны, принуждали подписать документ о добровольном продолжении выполнения работ [1557]. Таким образом принудительно завербованные рабочие батальоны официально стали «добровольными рабочими батальонами», (freie Arbeterbataillone). Кроме того, в батальоны отправлялись лица, которые не смоли оплатить штрафы в суде либо в полиции. Данных о количестве людей, задействованных в таких батальонах после сентября 1917 г., пока не выявлены.

Условия труда. Оплата труда. Нормы питания

31 октября 1916 г. начальник административного штаба генерал фон Эйзенгарт-Роте утвердил распоряжение, регулирующие размещение, питание, одежду, медицинское обслуживание работников, а также и разделение их на наёмных, военнопленных и тех, кто отбывает штрафы. Распоряжение от 29 января 1917 г. регулировало вопрос оплаты труда. Так, в зависимости от возраста, пола и вида работы предусматривалась разная дневная оплата (6 категорий). Работникам в возрасте до 18 лет предусматривалась плата от 1,5 до 2 марок; женщинам – от 1,7 до 3 марок; неквалифицированным работникам на земляных и железнодорожных работах, работникам мастерских и возничим – от 2,5 до 3,8 марок; квалифицированным мастерам, строителям, лесорубам, старшим работникам – от 3 до 5 марок. Опытные железнодорожники и ремесленники могли получить от 3,7 до 5,5 марок, высокообразованные узкие специалисты – от 5 до 8 марок. Через некоторое время работы (от 6 недель до 3 месяцев) плата могла быть увеличена. В конце 1917 г. тарифы оплаты были увеличены примерно на 60 %. Минимальный платеж был гарантирован, но верхний предел был увеличен до 3, 5, 6, 8, 9 и 13 марок соответственно. Продовольствие и одежда должны были быть обеспечены самими рабочими на сельскохозяйственных работах. При длительной работе в воинских частях питание обеспечивалось армейскими магазинами[1558].

Для рабочих, привлеченных к принудительному труду из числа тех, кто отбывал штрафы, питание регулировалось следующим образом. Порция на человека в день должна была составлять 500 г хлеба; 5 дней в неделю была предусмотрена выдача 100 г свежего, соленого или вяленого мяса, либо 80 г копченостей, либо 150 г соленой сельди. В качестве гарнира рассчитывалось в день 125 г риса, перловой крупы, манной крупы или 250 г фасоли или муки, или 60 г сушеных овощей, или до 500 г картофеля, или 100 г сушеного картофеля. Дополнительно предусматривалось 25 г соли, 11 г кофе в день. Было предписано выдавать жиры, также 40 г сала один раз в 15 дней, 100 г консервов один раз в 10 дней, 100 г сладкого один раз в 5 дней[1559]. Плата за питание высчитывалась из оплаты труда. Несмотря на установленные нормы, продуктовое обеспечение в трудовых батальонах часто им не соответствовали. Часто дневной паек составлял 250 г хлеба и 1 литр супа[1560].

Насильственно мобилизованные на работы на военных объектах и лесозаготовительных площадках жители находились в крайне тяжелых условиях. В батальонах было много людей старшего возраста, а тяжёлые работы и сложные условия быстро ухудшали состояние здоровья молодых мужчин. Недостаток пищи, одежды и обуви, проживание даже зимой в неотапливаемых бараках, в которые рабочие возвращались после многочасовой смены, приводили к частым случаям обморожения. В таких условиях неминуимыми спутниками были брюшной и сыпной тиф, туберкулез, холера, пневмонии, что служило причиной распространения инфекционных заболеваний и высокой смертности[1561]. Из-за ужасных условий многие работники пытались сбежать из батальона любым возможным способом, а производительность труда была очень низкой. Часто в уездную администрацию направлялись прошения об освобождении от полевых или лесных работ в связи с наличием большого личного приусадебного участка, который нужно было возделывать и с которого взимались налоги[1562]. Объявленая дневная выплата 1,5 марки, часто снижалась до 1 марки или не выплачивалась вообще[1563]. Тяжелые условия труда и низкая плата приводили к побегам, особенно от зимних работ по рытью окопов и траншей в прифронтовых районах.

Михаил Бренштейн[1564] писал: «Введение хлебных карточек, запрет на смену места жительства довели людей, которые искали заработок, до отчаяния. Этим воспользовались власти Германии. Человек ими принуждался работать, утратил права и достоинство, утратил черты свободного, трактовался как невольник, работал под надзором немецких военных. Людей хватали на улицах, вытаскивали из домов, заставляя их работать плохо одетыми и обутыми, по ночам, в неотапливаемых местах. Вопреки международному праву их отправляли на усиление фронта, откуда они возвращались с обмороженными конечностями и пулевыми ранениями»[1565].

Администрация Обер Ост целенаправленно проводило мероприятия по контролю рынка труда и работников из местного населения. В начале 1917 г. была предпринята попытка ввести списки всей работоспособной части населения на территории Обер Ост[1566]. Ранее, еще весной – летом 1916 г. на территории Обер Ост были проведены перепись населения[1567] и обязательная паспортизация[1568], введен тотальный контроль за перемещением населения[1569]. С конца 1917 г. было принято решение о использовании паспортов для контролирования работников с целью предотвращения их ухода или смены места работы. 29 декабря 1917 г. за подписью Главнокомандующего на Востоке было обнародовано распоряжение о том, чтобы в документах, подтверждающих личность (паспортах), должна отметка с информацией места работы владельца[1570]. Вносить информацию имели право администрация уезда, в операционной полосе – армейское командование, в тыловых районах Войрш и Буг – главы комендатур (на 7-ой странице паспорта). Всем институциям, в том числе и военным, запрещалось привлекать на работы лиц без паспорта или с паспортом, в котором была отметка, что лицо занято в другом месте и там не освобождено/уволено с работ, либо если в паспорте графы о работе не были заполнены вообще. Нарушение распоряжения каралось арестом до 6 недель или штрафом до 1000 марок или направлением на принудительные работы.

Выводы

Занятые территории на Восточном фронте рассматривались в качестве поставщика продуктов питания на внутренний немецкий рынок и древесного сырья для предприятий Германии. В отличие от Варшавского генерал-губернаторства, где население целенаправленно набиралось для отправки на работы в Германию, в зоне Обер Ост широко использовался принудительный труд местных жителей для переработки лесного и сельскохозяйственного сырья с целью эффективного снабжения армии и его экспорта в Германию, а практика вывоза населения на работы не получила широкого распространения. Кроме того, администрация Обер Ост вводила запрет на вербовку и вывоз некоторых групп населения, с целью использования их труда на месте.

В зоне контроля Главнокомандующего на Востоке набор на работы хотя и декларировался как добровольный, с самого начала оккупации проходил в принудительном характере. С сентября 1916 г. в управлениях Гродно и Белосток, позже в управлении Белосток-Гродно, законодательно была оформлена процедура привлечения к принудительным работам всех трудоспособных мужчин в возрасте 16–50 лет и женщин в возрасте 18–45 лет. Осенью 1916 г. были созданы гражданские рабочие батальоны. Часто они использовались как средство запугивания, чтобы склонить население на согласие вывоза в Германию. Местные жители становились перед выбором: либо отправиться на работы в Германию, либо отправиться в рабочий батальон. Только 30 марта 1917 г. было решено, что работники должны набираться добровольно, однако гражданские рабочие батальоны продолжили функционировать.

По сравнению с трудоустройством жителей на месте отметим, что при вербовке для работ в Германии администрация значительно раньше отошла от принудительных мер или даже не использовала их. Можно полагать, что это связано с тем, что для работ в Германию требовались работники более высокой квалификации, в первую очередь на различных узкоспециализированных предприятиях в промышленные регионы. Когда как в занятом регионе, в подавляющем большинстве, речь шла о работах в строительстве дорог и железнодорожных путей, в сельском хозяйстве.

В условиях нехватки трудоспособных людей в трудовой процесс широко были вовлечены пожилые люди, подростки и дети. Принудительный труд в основном использовался в строительстве дорог и узкоколеек, а также в лесном хозяйстве, а именно в Беловежском военном лесном управлении. Работа местных жителей оплачивалась очень низко и проходила в тяжелых условиях. В бытовых условиях работники были слабо обеспечены пропитанием и теплой одеждой, предназначенными для тяжёлых погодных условий местами проживания, санитарными условиями, базовой медицинской помощью. Такие условия приводили к распространению инфекционных болезней, увечьям, высокому уровню смертности.

Культурно-образовательная активность национальных общностей Беларуси в годы Первой мировой войны

О.П. Дмитриева

Развитие культуры и образования полиэтничного населения белорусских земель в 1914–1918 гг. протекало в крайне сложных условиях Первой мировой войны и немецкой оккупации. На начальном этапе ведения войны культурно-образовательная деятельность всех этносов региона во многом зависела от национальной политики правительства Российской империи, в состав которой входили белорусско-литовские губернии в рассматриваемый период. Однако с сентября 1915 г. все сферы жизни населения оккупированной территории Беларуси – Гродненской, большей части Виленской и западной части Минской губерний – были подчинены германской военной администрации. Ситуация повторилась и в начале 1918 г., когда в зоне новой волны оккупации оказались земли центральной части Минской и Могилевской губерний. Кроме того, развитие национальной культуры и образования на белорусских землях было обусловлено этническими особенностями и историческими традициями той или иной национальной общности[1571].

В начале XX в. белорусы составляли более 62,2 % (8,5 млн человек) от всего населения региона с преимущественной локализацией в пяти северо-западных губерниях Российской империи – Виленской, Витебской, Гродненской, Минской и Могилевской. В годы Первой мировой войны со стороны царских властей наблюдалась определенная поддержка в отношении развития белорусской национально-культурной деятельности. Такая позиция официальных властей в первую очередь была связана со стремлением Российской империи ослабить постоянно усиливающееся польское влияние в регионе, в основном за счет ведущей роли католической церкви и сильной позиции польского дворянства[1572].

Для данного периода характерно развитие национальной периодической печати. В годы Первой мировой войны в Вильно выходила «Наша ніва» – еженедельная газета на белорусском языке, которая вывела белорусский язык на уровень литературного, сделала возможным его использование в политической и экономической публицистике. К 1915 г. В. Ластовский, А. и И. Луцкевичи, Я. Колас, Я. Купала и другие авторы этого издания сформировали и разработали концепцию белорусской национальной идеи. Однако после опубликования в январе 1915 г. статьи «Думкі» А. Язьмена началось судебное преследование редактора «Нашай нівы» – Я. Купалы[1573]. Последний номер газеты был напечатан 7 августа 1915 г., после чего деятельность этого печатного издания была приостановлена в связи с приближением российско-германского фронта к Вильно.

Постепенно развивался и белорусский театр. В 1916 г. газета «Наша ніва» отмечала важность театра не только в качестве культурного развлечения для населения, но и как средство духовного и нравственного развития: «У ліку культурных уцех першае месца займає тэатр. Хараство думкі, хараство ідэі ён злучає з хараством слова, песьні, абразоў. Ён у шэрыя будні жыцця нясе з сабою новыя, моцныя перажыванні, дає можнасць перажыць такія цудоўныя моманты, аб якіх адно ў сне давадзіцца сніць “шэрым людзям” <…> Каб народны тэатр быў праўдзівай школай жыцця, каб клікаў людзей на светлую дарогу да вялікіх сусветных ідэялаў, ён павінен быць родным для народу. Тэта значыць: іграць у ім трэба на роднай мове нашых сялян, трэба ставіць драматычныя творы, якія адбіваюць блізкае, зразумелае для вёскі жыццё. На гэтым павінны і мы будаваць наш народны тэатр»[1574].

Белорусский театр начал свое возобновление в конце 1916 г., когда после длительного перерыва, связанного с военными действиями, вниманию зрителей была представлена постановка по пьесе польской писательницы белорусского происхождения Э. Ожэшко «Хам», а также драма «В зимний вечер» и комедия «Михалка». В начале 1917 г. по случаю Рождества белорусская драматическая дружина арендовала помещение цирка, где вновь прошла постановка «Хам», а также впервые была поставлена пьеса белорусского драматурга Ф. Олехновича «На Антокалі»[1575].

В это же время благодаря активной работе белорусского музыкально-драматического кружка в Вильно возобновил свою прерванную войной деятельность белорусский хор. В 1916 г. Газета «Гоман» писала, что хор отличается богатым репертуаром и в скором времени у жителей города появится возможность послушать белорусские песни в профессиональном исполнении [1576].

В 1915 г. в Вильно по инициативе «Белорусского музыкально-драматического кружка» готовилась к постановке оперетта по мотивам комедии белорусского драматурга В.И. Дунина-Марцинкевича «Залеты» в музыкальной обработке композитора М. Кимонт. Показ состоялся в январе 1915 г. на сцене зала «Филармония» (ул. Новгородская, д. 8). Все собранные средства были переданы в пользу беженцев[1577].

С осени 1915 г. наблюдается усиление белорусской национально-культурной активности в регионе, обусловленной началом первой волны немецкой оккупации. С 15 февраля 1916 г. в Вильно дважды в неделю на белорусском и польском языках начала выходить газета «Гоман», на страницах которой размещались распоряжения оккупационных властей, материалы об истории белорусско-литовского края, литературные произведения, также отражались идеи независимости белорусско-литовского государства в виде нового Великого княжества Литовского[1578].

С 1915 г. по инициативе немецких оккупационных властей проводилась образовательная реформа. В декабре 1915 – январе 1916 гг. П. фон Гинденбург издал основные директивы и инструкции, которые касались культурно-просветительской жизни региона, в том числе сферы образования[1579]. Языком преподавания был объявлен родной язык учащихся. Белорусы получили возможность проводить обучение на своем языке; указывалось, что «белорусский язык, который не является идентичным русскому, разрешается без ограничений». Русский язык в образовании был запрещен и мог изучаться лишь как факультативный предмет в средней и старшей школе. В отношении немецкого языка отмечалось, что он «должен изучаться как можно в большем количестве часов», чтобы по окончании школы выпускник мог владеть «в достаточной мере» устным и письменным немецким языком. Учителя также были обязаны как можно быстрее освоить немецкий язык [1580].

Директивы и инструкции также определяли родной язык учащихся как средство обучения религиозному компоненту на занятиях в школе. Примечательно, что отдельно закреплялось право евреев осуществлять богослужение на идиш. В народных школах соблюдался конфессиональный подход, тогда как общественные школы были доступны для всех детей независимо от вероисповедания[1581].

Несмотря на то, что политика Обер Ост была направлена на введение немецкой монополии в образовании, в ноябре 1915 г. в Вильно была создана первая белорусская начальная школа. В 1916 г. их количество в городе выросло до пяти. К 1917 г. в Виленской и Гродненской губерниях действовало 126 белорусских школ, а в марте 1918 г. на оккупированной территории насчитывалось 89 начальных белорусских школ[1582]. По инициативе немецкого командования также были организованы курсы для подготовки учителей, а позднее – белорусская учительская семинария в местечке Свислочь Гродненской губернии[1583]. Подобные действия со стороны немецких властей, направленные на послабления в сфере культурных преобразований, свидетельствуют о их тонком политическом заигрывании с национальностями региона с целью склонить местное население на свою сторону[1584].

Ведущим центром национальной культурно-просветительской работы стал Вильно, где наряду с польским и литовским развивалось белорусское национальное движение. Летом 1916 г. при поддержке оккупационного правительства здесь проходили выставки виленских мастеров. Особый интерес представляли экспозиции, ставшие результатом деятельности различных национальных общностей края: литовцев, поляков, белорусов, евреев[1585]. В сравнении с белорусской и литовской культурами, сильнее всего ощущалось влияние польской.

В 1916 г. в Вильно открылся «Белорусский клуб», при котором действовал любительский театр. С участием детей из приюта были организованы детские спектакли – батлейки и мистерии. Культурно-просветительскую деятельность также осуществляли кооперативное товарищество «Раніца» и детский приют «Золак». На ул. Виленской открылась белорусская библиотека, где читателям предлагались книги на белорусском, русском, немецком и французском языках. В ней можно было приобрести билеты на белорусские спектакли, проходившие в городе. В книжном магазине на ул. Завальная были представлены белорусские книги и учебники, а также материалы о Беларуси, в том числе на иностранных языках[1586].

Не создавая препятствий в сфере развития белорусской культуры, немецкое командование всячески отказывалось поддерживать стремления автохтонного населения белорусских земель обрести политическую независимость. Так, руководитель Виленского округа Бекерт в докладе главнокомандующему Восточным фронтом от 12 мая 1916 г. отмечал, что белорусы не проявляли никаких стремлений к государственной самостоятельности [1587].

Накануне Первой мировой войны евреи составляли 14,1 % (1,2 млн человек) от всего населения белорусско-литовского региона. В 1914–1918 гг. их культурно-образовательная деятельность на неоккупированной территории Беларуси во многом определялась национальной политикой царского правительства[1588].

В то же время непростая ситуация военного времени вынудила российские власти пойти на некоторые уступки евреям в сфере благотворительности. В начале XX в. в границах Виленской, Витебской, Гродненской, Минской и Могилевской губерний действовало около 750 благотворительных еврейских организаций: общества помощи бедным и больным, ссудные кассы, богадельни, приюты для детей и престарелых, больницы, дешевые столовые[1589]. Помимо основного направления деятельности многие еврейские общества занимались вопросами образования и культуры, что создавало предпосылки для возникновения еврейских культурных и просветительских организаций[1590]. Примером такого объединения может послужить общество помощи еврейкам-ученицам правительственных и частных гимназий, созданное в 1914 г. в Гродно. Его основательницами выступили Т.Я. Хазан и Е.Б. Гаухман – «первые дамы» гродненского еврейского общества, а также Ф.А. Гальперн – супруга общественного раввина. Еврей А.М. Кайшуль руководил обществом любителей древнееврейского языка в Вильно, где также действовали Виленское отделение общества по распространению просвещения между евреями в России и общество содействия обучению грамоте и религии глухонемых еврейских детей «Месиах-Ильмим» [1591].

Именно активная благотворительная деятельность евреев способствовала развитию их культуры. С целью сбора пожертвований для поддержания дееспособности российской армии и оказания помощи беженцам, евреи часто организовывали спектакли и концерты на родном языке, читали лекции о жизни евреев. Также в 1915 г. в Москве начал выходить иллюстрированный журнал «Война и евреи», в котором публиковались русские и еврейские ученые, писатели, литераторы и художники изо всех уголков Российской империи[1592].

Характерной чертой развития образования среди еврейского населения было то, что оно протекало в основном за счет самих евреев. Еще накануне Первой мировой войны в белорусском регионе евреи представляли собой наиболее образованный этнос, поскольку на достаточно высоком уровне владели устным и письменным языком. Еврейские библиотеки Виленской, Витебской, Гродненской, Минской и Могилевской губерний были достаточно популярны среди местных жителей. В некоторых из них читательский интерес стимулировался отсутствием платы за чтение книг вне библиотеки, а также за счет наличия залов периодических изданий[1593].

Российское правительство не способствовало развитию еврейского образования. Количество правительственных еврейских школ было незначительным, а частные – хедеры – носили в большей степени религиозный характер, поскольку царские власти продолжили начатый еще во второй половине XIX в. курс языковой русификации по отношению к еврейскому населению региона. В городских еврейских частных гимназиях, прогимназиях и реальных училищах занятия велись на русском языке[1594].

Для детей евреев, стремившихся получить среднее образование, были установлены квоты. В соответствии с циркулярным распоряжением «О приеме евреев в средние учебные» от 2 июля 1914 г. определялся прием евреев в средние учебные заведения по жребию[1595].

Первая мировая война внесла некоторые коррективы в порядок зачисления евреев в учебные заведения. Так, 3 апреля 1915 г. циркуляр «О приеме евреев в средние учебные заведения» от 2 июля 1914 г. был дополнен новым распоряжением Министерства народного просвещения – «О порядке приема евреев в средние учебные заведения».

Для детей евреев, воевавших в годы Первой мировой войны, предусматривался особый порядок приема, исключавший жеребьевку. Так, дети евреев, «призванных в действующую армию и получивших отличие, а также убитых и раненых», зачислялись в первую очередь в пределах квоты на обучение для еврейского населения. Евреи, чьи родители были призваны в действующую армию Российской империи для сражения с противником, в случае успешной сдачи вступительных экзаменов зачислялись на оставшиеся свободные места[1596].

В годы Первой мировой войны наибольшего развития еврейское образование получило в Вильно. В статье «Очерки педагогического прошлого в Северо-Западном крае» в периодическом издании «Журнал Министерства народного просвещения» за 1917 г. отмечалось, что «Старая Вильна, центр Северо-Западного края, естественно являлась и средоточием местного просвещения, западно-русской педагогической жизни. В глухих провинциальных углах среди педагогов, давно обжившихся и утративших биение живого интеллектуального пульса, она являлась своего рода педагогической Меккой»[1597].

Примером частной еврейской гимназии может послужить Виленская гимназия П.И. Кагана, официальное название которой – «Частная мужская еврейская гимназия, с правами для учащихся П.И. Кагана». Гимназия была учреждена в Вильно в 1906 г. После того как в 1915 г. в городе начались военные действия, учреждение было эвакуировано в Екатеринослав (ныне – город Днепр, Украина). В апреле 1917 г. при гимназии был также создан кружок для изучения сионизма.

Из воспоминаний современников следует, что «<…> еврейская частная гимназия П.И. Кагана – заведение, построенное на строгой демократизации школы и распространении просвещения среди выходцев из мелких уездных городов, местечек Западного края, лишенных возможности при чрезмерно высоком конкурсе для евреев в правительственных гимназиях получить законченное среднее образование»[1598].

Поскольку частная гимназия П.И. Кагана была создана в первую очередь для детей еврейского происхождения, помимо основной программы обучения, большое внимание уделялось изучению родного языка, истории и культуры еврейского народа: «<…> понимая, что просвещение должно быть чуждо всяких крайностей, П.И. Каган отводил должное место и национальному элементу. Историю еврейского народа и древнееврейский язык он считал наиболее полезными предметами из специального цикла, и изучение этих отделов стояло на должной высоте. Бывали у него на литературно-музыкальных вечерах и рефераты по истории еврейской литературы на древнееврейском и русском языках, например, о творчестве поэта Бялика»[1599].

Частные еврейские учебные заведения действовали во многих крупных городах Беларуси. В 1914 г. в Минской губернии функционировали ремесленное четырехклассное училище, женская профессиональная школа с общеобразовательным отделением, талмуд-тора, бесплатная вечерняя одноклассная школа для обучения еврейских мальчиков; в Гродно работала частная семиклассная еврейская женская гимназия Л.С. Вальдман [1600].

В годы Первой мировой войны на белорусских землях продолжилось развитие еврейского театрального искусства. Летом 1915 г. в Орше в доме Черни Вассерман на Базарной площади показом оперетты «Дос идише кинд», созданной еврейским драматургом И. Латайнером и представленной еврейской опереточной труппой И.Ф. Каневского начал свою работу новый театр – театр «Миниатюр». В газете «Оршанский вестник» отмечалось, что посетители с удовольствием провели несколько часов в новом театре, поскольку «талантливые артисты труппы Каневского живописуют и одухотворяют на сцене типы далекого невозвратного прошлого. Прекрасная продуманная игра артистов, красивое пение дивного женского хора отрывают вас от неприглядной действительности, переносят в сказочный мир былых народных переживаний, и вы в течение нескольких часов испытываете горе и радость проходящих перед вами героев, былой народной жизни, в которой, несмотря на отдаленность эпохи, вы чувствуете отзвуки настоящих народных мук, страданий, унижений, чаяний, надежд и упований». В связи с успехом постановки, в театральный сезон 1915 г. ее представили зрителю несколько раз[1601].

Летом 1915 г. на сцене театра «Миниатюр» в исполнении труппы И.Ф. Каневского также шла мелодрама по пьесе еврейского драматурга М. Рихтера «Реб Герцеле Меюхес». Кроме того, труппа И.Ф. Каневского представила пьесу Ваксмана «Дочь улицы», оперетту Шора «Дерб Яхсен» и оперетту Латаенера «Ишо-Роо». Газета «Оршанский вестник» от 5 июля 1915 г. отмечала, что «все вечера прошли с огромным успехом при полном сборе»[1602].

Актеры труппы И.Ф. Каневского также выступали в театре «Модерн». В июле 1915 г. здесь представили историческую оперетту «Гурбонь-бейс-гамигдош» («Разрушение Иерусалима»). В оперетте участвовал весь состав труппы, использовались «20 лучших номеров пения, световые эффекты при картинах, роскошные исторические костюмы и оружие». Театр «Модерн» был выбран площадкой, поскольку труппа стремилась «дать оперетту при возможно лучшей обстановке»[1603].

Согласно переписи 1897 г., в начале XX в. в пяти белорусско-литовских губерниях проживало более 424 тыс. человек польской национальности, что составляло 5 % от общего числа населения. Поляки преимущественно селились в Виленской и Гродненской губерниях: 15,3 % и 10,1 % от всего населения губернии соответственно. В 1914–1918 гг. формирование польской культуры в регионе протекало достаточно динамично. Вначале правительство не применяло дискриминационные меры в отношении поляков, так как планировало объединить все польские земли в результате победы в Первой мировой войне. Однако постепенно царские власти стали сдерживать усиление польского влияния на территории Беларуси, как так видели в данной национальной общности угрозу государственной власти[1604].

В связи с высокой степенью национально-культурного развития в белорусском регионе, минский губернатор А.Ф. Гире в докладной записке 1914 г. «О мерах, могущих укрепить национальное самосознание белорусов и противодействовать их полонизации» отмечал, что «…русский элемент настолько укрепился и упрочился в крае, что сумеет собственными силами противостоять напору польского элемента и отстоять край от ополячения» [1605].

В то же время в годы Первой мировой войны поляки продолжили осуществлять свою культурную и образовательную деятельность. Периодически полякам выдавались разрешения на открытие польскоязычных школ. Накануне Февральской революции 1917 г. начальные школы с преподаванием на польском языке существовали практически на всей неоккупированной территории Беларуси. Многие из них были так называемыми «тайными школами», где большинство учителей были представлены польскими ксендзами, а в основе преподавания лежал религиозный аспект[1606]. В польскоязычных школах обучались не только дети поляков и беженцев из Царства Польского, но и белорусских крестьян католического вероисповедания, что официально было запрещено[1607].

В конце 1915 – начале 1916 гг. в первую волну оккупации немецкое правительство способствовало открытию польских школ. На оккупированной территории свою деятельность развернули Образовательный комитет, товарищество «Просвещение», Католическое товарищество польской народной школы. В 1915–1916 учебном году в Вильно и его окрестностях насчитывалось около 50 польскоязычных школ, в том числе 4 гимназии, где обучалось 800 человек. По мере усиления польского влияния в оккупированной части белорусского региона немецкие власти изменили курс в отношении этой национальности. Э. фон Людендорф, оценивая польское культурное развитие оккупированных территорий, отметил, что «поляки очень скоро начали проявлять активность в области просвещения и хотели открыть в Вильно университет». Однако оккупационные власти отклонили это предложение[1608].

Постепенно развивалась польская периодическая печать. В 1915 г. выходило 20 изданий на польском языке, в том числе газета «Kurjer Krajowy» (1912–1914 г.), газета «Biełarus» (1913–1915 г.), газета «Ношап» (1916 г.). Культурно-просветительскую работу проводило Виленское общество поощрения польского сценического искусства [1609].

В годы Первой мировой войны в белорусско-литовских губерниях проживало около 3,4 % (290 тыс. человек) литовцев[1610]. Российские власти не создавали литовцам препятствий в деле их национально-культурного развития, которое должно было способствовать отделению поляков от других национальных общностей и ослаблению польского давления в регионе.

В Виленской губернии с преобладающим литовским населением создавались различные общественные и культурно-просветительские общества. В 1915 г. осуществляло свою деятельность Литовское научное общество под председательством Й. Басанавичюса. В губернии насчитывалось 8 периодических изданий на литовском языке. В Вильно также работал магазин литовской книги, открытый в 1906 г. оперной исполнительницей и актрисой М. Шлапелене-Песецкайте[1611].

Литовцы также развернули активную деятельность в сфере оказания помощи пострадавшим от войны, создав национальные комитеты, деятельность которых была сосредоточена вокруг Центрального литовского общества («Литовского комитета»). Его отделения действовали во всех белорусских губерниях[1612]. Помимо помощи беженцам, при обществе организовывались публичные собрания, лекции и концерты. Схожие функции были и у «Виленского общества взаимной помощи литовцев»[1613].

В апреле 1916 г. Комитет литовского общества по оказанию помощи потерпевшим от войны организовал в Вильно концерт с участием хора под управлением композиторов С. Шамкуса и М. Кимонт[1614].

На оккупированной территории Беларуси немецкие власти поддерживали культурно-образовательную деятельность литовцев. Исследователь М. Марковский отмечал: «Как ни тяжел был гнет в оккупированной Литве, но немецкая власть все-таки дала литовцам в некоторых отношениях больше, чем русское правительство». Можно говорить о том, что литовцы получили культурную автономию. Например, по инициативе немецких властей было основано несколько гимназий и около 2 тыс. начальных школ с преподаванием на литовском языке[1615].

С середины 1916 г. литовско-немецкие отношения ухудшились в связи с незаинтересованностью Германии в чрезмерном усилении литовского влияния в регионе. Э. фон Людендорф, характеризуя национальности захваченного края, отмечал: «Литовцы верили, что для них пробил час освобождения; когда же желанные лучшие времена сразу не наступили, они опять отвернулись от нас и стали относиться недоверчиво»[1616]. Уже в 1917 г. поддержка литовского национального движения вновь стала ключевым направлением «восточной» политики Германии. Летом 1917 г. немцы предложили литовцам учредить представительный орган, который впоследствии стал бы посредником между Германией и Литвой. С согласия немецких властей литовцы создали в сентябре 1917 г. национальную конфедерацию и избрали Тарибу в составе 20 человек. В конце сентября этого же года немецкое командование признало Тарибу как орган, уполномоченный выступать от лица литовского народа [1617].

16 февраля 1918 г. представители Тарибы обратились к германскому правительству с просьбой признать независимое Литовское государство. Вслед за подписанием Брестского мирного договора 23 марта 1918 г. Вильгельм II признал независимость Литвы, но на условиях декларации 11 декабря 1917 г. Летом 1918 г. Тариба была преобразована в Государственный совет Литвы, а уже 9 ноября 1918 г. литовцы создали первое правительство во главе с А. Вальдемарасом[1618].

Латыши составляли 3,2 % (264 тыс. человек) от всего населения в регионе. Латгалия, объединявшая Двинский, Люцинский и Режицкий уезды Витебской губернии с преимущественно латышским населением, продолжала оставаться центром их национальной культуры, где издавались газеты и журналы на латышском языке, действовали научные и культурно-просветительские организации[1619]. Вместе с тем весной 1915 г. латышские газеты писали о том, что начальник рижской центральной телеграфной конторы издал циркуляр, в котором чиновникам под угрозой отстранения от должности запрещалось разговаривать на латышском языке, и назвали это «вопиющим случаем»[1620]. Также, по мнению российских властей, чрезмерное число латышских общественных комитетов способствовало «усилению национального обособления и враждебности». Например, в регистрации было отказано Двинскому латышскому певческому обществу «Эхо», устав которого предполагал наделение его полномочиями ставить спектакли и организовывать концерты, а также проводить музыкальные, литературные, драматические вечера и экскурсии[1621].

В годы Первой мировой войны на белорусской территории также проживали семьи немецкого происхождения и другого подданства, чьи предки когда-то переехали из Германии в Россию. Немцы составляли около 0,3 % (27 тыс. человек) от всего населения региона[1622].

Очевидным представляется то, что немцы играли определенную роль в культурно-образовательных процессах белорусских земель. Представители этой этнической группы говорили на своем родном языке – немецком; языком преподавания в школах для их детей в большинстве случаев также выступал немецкий язык.

Еще до начала Первой мировой войны в декабре 1913 г. состоялись два заседания инородческой секции съезда по народному образованию, где были заслушаны доклады и сообщения по вопросам развития школьного образования различных национальных общностей, населявших Российскую империю, в том числе и немцев[1623].

В ходе работы заседания были приняты резолюции, касающиеся школ немцев-колонистов. Все предметы обучения должны были преподаваться на немецком языке. Русский язык предполагалось изучать в качестве отдельного предмета в рамках школьной программы. Также в местах проживания немцев-колонистов предусматривалось открытие специальных учебных заведений, осуществляющих подготовку учителей из числа представителей немецкой общности[1624].

Такие предложения со стороны представителей инородческой секции были продиктованы всеобщим мнением о том, что «для всякого непредубежденного человека ясно, что всякое воспитание имеет ярко национальную окраску: француз, немец, голландец <…> воспитывается в национальной атмосфере (язык, литература, географическая и культурная среда – все имеет национализирующее влияние), на своем родном языке приобщается как к родной, так и общечеловеческой культуре»[1625].

Однако начавшая война не позволила инородческой секции реализовать задуманное, поскольку официальная национальная политика Российской империи сосредоточилась на запрете любой экономической и социокультурной деятельности немцев. С августа 1914 г. учащиеся германского, а также австрийского и венгерского подданства освобождались от посещения уроков до тех пор, пока они будут подданными враждующих с Российской империей государств[1626].

Уже летом 1916 г. Совет Министров издал Положение «О воспрещении преподавания на немецком языке», которое распространялось на все учебные заведения, включая частные школы, а также школы, находящиеся на содержании евангелическо-лютеранских приходов. В1916-1917 учебном году на всей территории Российской империи, в том числе и на белорусских землях, вводился запрет на преподавание немецкого языка. Исключение было предусмотрено только для преподавания немецкого языка как отдельного предмета и Закона Божьего[1627].

На законодательном уровне также были приняты решения о прекращении приема германских и австрийских подданных во все государственные и частные учебные заведения всех типов, независимо от того, к каким ведомствам они относились. Эта мера не распространялась лишь на тех немцев и австрийцев, которые приняли решение перейти в русское подданство[1628].

В зоне немецкой оккупации ситуация была иной. В 1916 г. по инициативе оккупационного правительства на территории Обер Ост были разработаны и приняты директивы, направленные на мотивацию учеников. Особое внимание в документе отводилось языку обучения. Отмечалось, что на занятиях должен быть использован родной язык учащихся. При этом на всех этапах школьного обучения на изучение немецкого языка должно было отводиться как можно большее количество часов, чтобы по окончании школы выпускник мог владеть «в достаточной мере» его устной и письменной формами. Русский как язык для проведения занятий во всех школах был запрещен, но он мог выступать как факультативный предмет в средней и старшей школах. Также предполагалось, что преподаватели школ будут общаться с представителями школьных управлений по-немецки. Школьные журналы и другая документация также должны были вестись на немецком языке[1629].

Таким образом, несмотря на сложные условия военных лет, можно говорить о наличии определенной культурной жизни и постепенном зарождении системы национального образования среди полиэтничного населения Беларуси. Анализ архивных источников и периодики того времени свидетельствует о развитии публицистики на всех местных языках, белорусского и еврейского театрального искусства, становлении песенного творчества, появлении национальных школ.

В годы Первой мировой войны вектор развития культурно-образовательной деятельности национальных общностей на неоккупированной территории Беларуси определялся национальной политикой Российской империи, а в зоне оккупации – политикой немецких властей. Кроме того, национальной культуре и образованию были характерны черты, обусловленные исторически сложившимися особенностями этносов региона: становление литературного белорусского языка благодаря белорусскоязычным публикациям писателей и поэтов в периодических изданиях, усиленное влияние польской культуры в регионе в первые годы войны, высокий уровень грамотности евреев по сравнению с другими национальностями и их активная просветительская деятельность на базе благотворительных организаций и т. д.

На неоккупированной территории Беларуси в рамках сотрудничества с российским правительством в вопросах оказания помощи пострадавшим от войны или при проведении мероприятий по сбору средств на военные нужды, евреи имели возможность развивать свою культуру и язык, сохранять многовековые традиции. Полякам власти также позволили осуществлять культурно-просветительскую деятельность, однако, по мере усиления польской позиции в белорусском регионе, преимущество развивать свою национальную культуру перешло к белорусам и литовцам. Латыши нередко сталкивались с запретами на самостоятельную деятельность в культурной и образовательной областях, в том числе в вопросах создания национальных организаций. Во многих случаях белорусы, евреи, поляки, литовцы, латыши тайно организовывали и открывали школы с преподаванием на родных языках.

Официальной позицией немецких властей было одинаковое отношение ко всем национальным общностям. Однако на различных этапах ведения войны германское военное командование в разной степени способствовало культурному развитию национальных общностей с целью укрепления своих позиций. Поначалу военная администрация поддерживала литовцев и белорусов в их стремлении получить национально-культурную независимость, позже – поляков. Таким образом, ослабляя контроль в культурной и образовательно сфере, немецкие власти сдерживали политическую инициативу населения оккупированной территории Беларуси.

Некоторые послабления со стороны немецких оккупационных властей в отношении культурно-образовательной деятельности этносов на белорусских землях были связаны, в первую очередь, с необходимостью выработки механизма лояльности со стороны местного многонационального населения. В связи с этим военная администрация пошла на ряд уступок: открытие школ всех национальностей, развитие периодической печати и книгоиздания на всех местных языках, создание национально-культурных и научных объединений этнических общностей. В то же время Германия стремилась установить для всех этносов региона свои стандарты в области культуры и образования и сдерживать их активное стремление к национальному развитию.

Русская армия в зеркале событий Великой Российской революции 1917 года

С.И. Никонова

К февралю 1917 г. офицеры и нижние чины действующей российской армии в большинстве своем не имели иллюзий насчет «справедливости» войны, патриотические настроения сменились осознанием чудовищной катастрофы, огромных потерь, переживаемых как армией, так и страной. Настроения, моральный дух армии во многом предопределили ход драматических событий Великой Российской революции. Неслучайно, что борьба за воинство занимала ведущее место в программах и стратегии всех политических сил, от поддержки армии зависела судьба как той или иной политической партии, так и их лидеров.

Численность русской армии к весне 1917 г. достигла 8 миллионов человек, из которых 90 % служили в пехотных частях[1630]. Однако большая доля новобранцев была сосредоточена в запасных полках, в тыловых гарнизонах, в столице, где процесс революционизирования армии проходил стремительно. «Русская революция пришла из тыла на фронт, но не наоборот. Разумеется, решающее значение для ее победы имела позиция воинских частей, однако в первую очередь тыловых и запасных, а не находившихся в действующей армии» [1631].

К февралю 1917 г. положение в действующей армии сложилось сложное. Серьезные потери, отсутствие достаточного снабжения боевой техникой, вооружением, а также неполное обеспечение кадрами, нехватка лошадей, повозок, фуража – все это свидетельствует о кризисе, который сопровождался расширением масштаба большевистской пропаганды в войсках, усилением уровня антивоенных настроений солдатского корпуса.

О приближающемся коллапсе свидетельствовали многие факторы: увеличиваются количественно дисциплинарные нарушения: от участившихся случаях дезертирства («самовольных отлучек») до небрежно заполняемых дивизионных документов. Участились случаи братания на линии фронта, которые проходили на многих участках. «Было бы неверным полагать, что братания явились следствием усталости от войны и начались только в 1916 г., особенно усилившись после революции в России в 1917 г. Случаи братания наблюдались на Западном фронте уже в конце ноября 1914 г., после установления позиционного фронта, а на Русском – весной 1915 г.»[1632].

Мотив «знакомства» солдат вражеских армий чаще всего был неполитический: меновая торговля, в основном, продуктами и спиртным, обмен новостями. Общение затруднялось незнанием языка. «После братания у наших солдат появлялись шоколад, смешанный с сахаром австрийский кофе, ром, галеты, а иногда желтые тяжелые ботинки или серые обмотки. В австрийских окопах после братания наслаждались русским ржаным хлебом, крепким сахаром и примеряли мягкие складные папахи», «… германец пришел в наши окопы за хлебом, взамен которого принес водку»[1633], – подобные факты нашли отражение в многочисленных донесениях командованию.

В документах воинских частей отмечается, что случаи братания, например, в армиях Юго-Западного фронта предварялись как пропагандистской работой австро-германской стороны (листовки, плакаты), так и особыми «эффектами» для привлечения внимания русских солдат (громкое пение в окопах, белые флаги) а также письменными уведомлениями-приглашениями к братанию[1634].

В донесениях командиров частей на переднем крае отмечены случаи многочисленных «знакомств наших и австрийских солдат», подобное положение оценивалось как ненормальное, командование применяло для борьбы с этим явлением самые суровые меры, вплоть до открытия артиллерийского, ружейного и пулеметного огня[1635].

Случаи братания на линии фронта порой открывались в неожиданном ракурсе. Так, в документах 6 Финляндской стрелковой дивизии (Юго-Западный фронт)[1636] отражена попытка запустить воздушного змея в сторону немецко-австрийских частей накануне июньского наступления 1917 г. По данному инциденту проведено дознание с участием депутатов полкового комитета: «Согласно предписаний командира полка… произведено дознание по поводу братаний <…> Удалось установить: ефрейтор Тарасенко, 29 лет, младший унтер офицер Мишенин, 23 лет и мл. унтер-офицер Калюжный, 29 лет сделали из прокламации змея и запустили его, но нитка оборвалась и змей упал позади наших проволочных заграждений <…> Втроем пошли за змеем (так как было «жалко трудов»), но наша артиллерия стала стрелять и (они) побежали обратно в свои окопы <…> Несколько немцев показались на бруствере, но не стреляли». Показания участники давали довольно путанные, дознание зашло в тупик, наказания не последовало [1637].

К 1917 г. в снабжении армии необходимым пополнением, вооружением, продовольствием, фуражом накопились серьезные проблемы. Особенно остро ощущался некомплект личного состава дивизий, пополнение прибывало на передовую практически не обученное, не владеющее оружием. «Из запасного полка фронта для частей дивизии назначено 850 солдат, которые курс обучения окончательно не закончили. Люди прибудут в 10-й Запасной полк и оттуда по мере прибытия будут направляться Ваше распоряжение. Окончательная подготовка их должна быть закончена при дивизии Вашими заботами. Что же касается новобранцев, то таковые Вам назначены не будут»[1638].

Действующая армия испытывала недостаток в фураже и продовольствии, контроль над «добычей» их в тыловых губерниях возлагался на военных. Так в телеграмме командирам дивизий 11 армии от 13 мая указано: «Командарм приказал выбрать по 1 офицеру-чиновнику или солдату от каждого дивизионного комитета для посылки в Подольскую губернию с целью наблюдения за приобретением фуража и продовольствия для армии и для агитации среди населения о необходимости давать фураж и продукты». Подобные распоряжения поступали с целью выделить «специалистов» для обеспечения заготовки сена для армии и т. п.[1639]

Накануне наступательных боев летом 1917 г. в войсках ощущался дефицит вооружения, запасных частей к пулеметам, не хватало оружия для офицеров. Офицерам предлагалось выкупать пистолеты системы Кольта «стоимостью 42 р. 50 коп (50 патронов к каждому пистолету стоят 4 р. 93 коп.)». Сообщая об этом, Управление Полевого Генерал-Инспектора Артиллерии считает необходимым предупредить, что число имеющихся в распоряжении Главного артиллерийского Управления револьверов крайне ограничено, поэтому необходимо требовать от желающих купить револьвер предъявления удостоверения о неимении револьвера. «Необходимо просить командиров полков и других начальников, выдающих удостоверения, чтобы выдача таких удостоверений производилась лишь при действительной потребности, иначе могут остаться без револьверов те, кому они нужны, а другие будут иметь по несколько различных образцов. С неменьшей осторожностью следует относиться к требованиям об отпуске за деньги патронов, особенно к пистолету Кольта в виду, что на каждый пистолет куплено только по 50 патронов». Однако уже через месяц, 22.05.1917 г. продажа пистолетов Кольта офицерам была остановлена «за отсутствием их»[1640].

При анализе фронтовых документов можно отметить стремление к строжайшей экономии всех видов вооружения, использования и поврежденного трофейного оружия. Из рапорта начальника пулеметной команды поручика Ботрака командиру 24 полка 6 Финляндской дивизии: «Доложу, что полученный из 21 полка австрийский пулемет № 3281 в настоящем его виде для боевого употребления не годен и отправляется в оружейную мастерскую. Пулемет австрийский № 4378, полученный из 22 полка для правильной и более или менее продолжительной работы требует замены некоторых частей. Последних у нас нет. Патронных лент по этим пулеметам имеется 12 вместо 72, коробок под ленты вместо 72 только 6. Таким образом, боевая сила команды с получением этих пулеметов нисколько не увеличилась». «…7 июня получен один миномет из штаба 6 Финляндской дивизии для 24 Финляндского стрелкового полка»[1641].

Из телефонограммы в штаб дивизии от 3 августа 1917 г.: «В 24 полку (6 Финляндская дивизия) ракетных ружей и пистолетов нет, приборов налицо 12, пулеметных двуколок налицо 6, не достает до штата – 6, револьверов 6, шашек – 2, кинжалов – 21». От 12 августа 1917 г.: «Для 24 полка желательно иметь 4 пушки Розенберга». «… Для 24 полка желательно иметь 4 пушки Розенберга». «…Прошу откомандировать в Здолбуново для получения 3 пушек Розенберга» [1642]. Пушки были получены 18 августа 1917 г., после провала июньского наступления. Впрочем, 21-й, 22-й, 23-й Финляндские полки дивизии от пушек отказались из-за отсутствия лошадей и повозок для их транспортировки от станции на боевые позиции.

Из телефонограммы штаба 49 корпуса: «Комкор заметил, что солдаты ходят в окопах в касках и даже в лазареты эвакуируются тоже в касках. Комкор приказал разъяснить солдатам, что каски имеются лишь в очень ограниченном числе и необходимы для боев людей в окопах, а не в тылу»[1643].

«Внешний вид людей оставляет желать лучшего. Обмундирование, снаряжение и обувь заношены, грязны и порваны. Кроме того, окопная жизнь приучает к небрежности в одежде. Выправка слаба, особенно у прибывшего пополнения. Прибывшее пополнение отданию чести не обучено. Нет специально подготовленных разведчиков, наблюдателей и гренадер, а подготовить их в окопах почти невозможно»[1644].

С началом революции из армии уходят привычные ритуалы службы: титулование офицеров, порядок принятия присяги, беспрекословное исполнение приказов командиров. «При приводе к присяге молодых солдат вверенного Вам батальона мною замечено, что при чтении статей Военного устава о наказаниях, касающихся обязанностей службы в военное время, не было знамени, и присутствующие нижние чины не держали «на караул», вследствие чего не было признано значения важности принятия присяги»[1645].

Офицерский корпус пытался удержать нижние чины в традиционном дисциплинарном формате. «Офицеры и солдаты вверенного мне полка приведены к присяге на верность службе Временному правительству 14 марта с.г. Не приняли присягу два солдата, один – по религиозным убеждениям (он и раньше не присягал), а один – по своим личным мотивам. Последний предан суду за отказ брать оружие в руки против неприятеля»[1646]. Настроения солдат постоянно отслеживается по приказу командования. Из анализа многочисленных отчетов вырисовывается довольно пестрая картина: от нормального климата, определяемого, в первую очередь, взаимоотношениями офицеров и нижних чинов – до многочисленных нарушений и дисциплинарных проступков, которые до революции оценивались однозначно как преступления.

«Случаев неповиновения и неисполнения приказов, кроме отказа 1-й роты от работы, не было. Служба в моем полку протекает нормально и отправляется более или менее добросовестно. Внешний вид и выправка солдат заставляет желать лучшего, но те качества, которыми должен обладать солдат, всецело зависит от приемов, применяемых с целью оздоровления армии. Офицеры полка пользуются доверием солдат. Явной агитации в полку не замечается. По отношению к вредным элементам принимаются своевременные меры». «Служба в окопах удовлетворительная. Нет опытных руководителей. Офицеры в большинстве только прибывшие, сами учатся и присматриваются: желание работать есть, но сноровки и умения нет. Кроме того, создавшийся взгляд на офицеров, как контрреволюционеров, заставляет быть очень осторожными в своих требованиях, словах и действиях <…> Начальники из солдат авторитетом не пользуются, а они и не добиваются его. К младшему командному составу солдаты относятся с доверием, но нет полного доверия старшим начальникам. Случаев неповиновения, оскорбления не было. Ротные комитеты бездействуют»[1647].

«Настроение спокойное, всех занимает вопрос о мире, появляются единичные случаи неисполнения приказаний, работы выполняются неохотно и небрежно, что вызывается общей усталостью в нравственном отношении и убеждением, что укрепление позиций надо не для общего дела, а для начальства, а главным образом вследствие того, что большинство благодаря неразвитости не может совместить понятии о свободе с требованиями строгой и разумной дисциплины. Офицеры, прибывающие на пополнение полков, службы не знают, попав в школы после переворота, в запасных полках совершенно не занимались с солдатами. Люди с полным отсутствием воинского духа и понимания. Замечается паническое настроение. Отношение к командному составу недоверчивое. Пропаганда идет главным образом через солдат, прибывающих из Петрограда». «Вопросы политики в дивизии затемнены пьянством, в некоторых частях комитеты потеряли влияние и вызывают даже враждебное отношение, в одного члена дивизионного комитета брошена ручная граната, которая не разорвалась. Личности бросившего установить не удалось. Отношение к офицерам неприязненное, настроение же офицеров крайне подавленное в виду полного бессилия бороться с позорными явлениями, происходящими на их глазах»[1648].

В новых реалиях в отношении военнослужащих, совершивших преступления, судебное производство в большинстве случае приостанавливалось или прекращалось. Приговоры согласовываются с солдатскими комитетами, подлежат «переработке все военно-уголовные законы», избираются новые составы полковых судов. Таким образом, само устройство военно-судебной системы подлежало серьезным изменениям: «Спешно переработать все военно-уголовные законы в целях согласования их с условиями военного времени. В первую очередь предполагается объявить закон о новом военном судоустройстве. До этого времени подлежит воздерживаться по возможности от рассмотрения судных дел, давая ход лишь тем из них, отложение рассмотрения которых шло бы во вред делу государственной обороны, например, дело о шпионстве, госизмене и т. п.»[1649].

В марте 1917 г. во всех подразделениях действующей армии начинается формирование солдатских комитетов. В выступлениях на съездах, публикациях революционной военной печати рефреном проходит антивоенная линия, отчетливо звучат революционные, большевистские призывы [1650]. В апреле в комитетах приказом Ставки было закреплено от 1/3, позже – 1/5 мест за офицерами. К июню создание системы солдатских организаций было завершено (количество – до 50 тысяч), в них насчитывалось 300 тысяч членов[1651].

Настроения солдатских масс получили яркое отражение в публикациях большевистских изданий, например, «Окопной правды»[1652]. Письма в редакцию нижних чинов, незамысловатые солдатские стихи, резолюции собраний солдатских комитетов, – все говорит об изменении обстановки в армии, о стремительном процессе трансформации политического сознания солдатских масс.

Так, в марте 1917 г. настроения в армии еще не носят радикального характера, солдатские комитеты в своих требованиях довольно умерены.

«Стоять на страже интересов солдатских масс и следить за правильным удовлетворением солдатских нужд <…> Разъяснять через ротные и батальонные комитеты события настоящего момента; устраивать литературные собеседования с разъяснением разного рода литературных произведений – книг, журналов, газет, воззваний и приказов. Устройство ротных литературных кружков. Устройство митингов для агитационных целей в свободное от занятий время <…> Да здравствует единение армии и народа. Да здравствует демократическая республика <…> Стремиться к организации солдат и офицеров для противодействия попыткам старой власти вернуться с старому режиму или захвату буржуазией части завоеванных свобод»[1653].

Особо волновали солдат вопросы социальной справедливости: «Требуем уравнения пайка офицерского с солдатским. Требуем ограничения до минимума платы командному составу и полной отмены всяких причитающихся им «за командование». «Требуем немедленно убрать дам офицеров из действующей армии, через таковых может получиться общий разврат». «Полкового священника за утерю креста и евангелия требуем лишить протоиерейского сана»[1654].

В октябре-ноябре солдатские комитеты переходят к радикальным требованиям и действиям, в их решениях отражаются настроения солдатских масс после неудачного наступления летом 1917 г., а также резонанс на происходящие в стране революционные изменения.

«Предать суду ген. Корнилова за его измену и предательство не только Риги, но и всей многострадальной России <…> Опубликовать военный договор <…> ибо мы не знаем, за что мы воюем <…> Требовать немедленную передачу власти Совету Рабочих, Солдатских и Крестьянских депутатов <…> Требовать немедленного ареста и предания беспощадному народному суду всех контрреволюционеров и предателей родины, засевших в ставке, кующих подлый заговор против Революции и сеющих смуту среди солдат <…> Да здравствует власть пролетариата!»[1655].

На страницах солдатских газет ярко отражается процесс уничтожения сложившейся иерархии в армии, девальвация понятий «воинская присяга», «воинская дисциплина», «обязательное исполнение приказов командиров» и других состоявшихся устоев жизни любой армии в военное время, в состоянии активных боевых действий. В новых реалиях сложно было разобраться не только нижним чинам, но и офицерам, значительная часть которых весьма болезненно воспринимала такие изменения.

Показательна в этом ряду Резолюция Трубачевского взвода 20-го Драгунского Финляндского полка от 17 ноября 2017 г. (стилистика документа сохранена полностью): «Все документы и приказы командира полка гражданина Гагарина, которому известно о Декрете (об уничтожении всех прав сословий) и продолжающему подписываться «князь Гагарин» /что служит явным документом гр. Гагарина, не признанием народного правительства крестьян, рабочих и солдат/ заявляем: все приказы и документы впредь подписанные князь Гагарин для нас недействительны. Шлем горячий привет Совету народных комиссаров честные руки которого ведут корабль народной республики смело и прямо через многочисленные рифы и пороги контрреволюций в тихую лазурную гавань социализма»[1656].

Офицеры в большинстве своем понимали, что в сложившейся ситуации какие-либо серьезные реформы в армии проводить недопустимо, и падение дисциплины воспринимали как катастрофу: «Доведем сначала войну до победного конца, спасем от погибели родину, а потом, в мирной обстановке, займемся остальными делами» [1657].

Дж. Санборн приводит данные о результатах опроса среди офицеров 8-й армии в начале марта 1917 г.: только 6 % офицеров поддержали введение новых отношений между солдатами и офицерами, только 7 % полагали, что офицеры должны заниматься политикой[1658].

Командиры пытаются «держать» ситуацию, однако ограничиваются констатацией фактов, фиксацией вопиющих в условиях военного времени действий. «Воцарившийся в головах и в речах хаос из обрывков революционных фраз, символов, клятв, обвинений и деклараций, а также немыслимые ранее «степени свободы» в отношении элементарных правил поведения на фронте и в боевой обстановке полностью дезориентировала не только солдатскую массу, но и офицеров военного времени и даже некоторых кадровых унтер-офицеров»[1659].

Для солдатской массы отныне не было авторитетов не только среди «своих» командиров, но и более высокого начальства. Так, 21 июня 1917 г. в действующую армию прибыл военный и морской министр Временного правительства А.Ф. Керенский, который в том числе, беседовал с делегациями частей, участвовавших в июньском наступлении. Солдаты отнеслись к его речам недружелюбно: «А.Ф. Керенского оплевали в гвар(дейском) гренадерском полку (полк от всего отказывается <…> попробовал уговаривать); а в 6(-й) Финл(яндской) дивизии вступили с ним в пререкания, грубо и нагло…»[1660].

В архивных документах нашли отражение факты «оскорбления действиями» офицеров, говорящие о «глубоком и полном разложении дисциплины, выразившихся в неорганизованных, преступных по существу и по форме выступлениям против лиц командного состава». Так, 23 мая 1917 г. «командир 3-го батальона подполковник Зубков <…> старался разъяснить солдатам сущность полученных распоряжений (о порядке ведения занятий). Не дослушав объяснений <…>, стрелок 12-й роты Федор Сазовенко схватил <…> офицера за руку и нанес несколько ударов кулаком, в присутствии подчиненных в местности на военном положении, начальнику при исполнении, и по поводу исполнения им служебного поручения и своих обязанностей. Полк находится в корпусном резерве и должен быть готов во всякую минуту к выступлению в бой» [1661].

Реакция командования на подобные вопиющие факты свидетельствует о растерянности и полном отсутствии ориентиров в стремительно изменяющейся политической обстановке. Так, командир 2 Сибирского корпуса, отмечая случаи нарушения дисциплины, по сути преступлений (содержание солдатами под стражей командира полка, избиение командиров), призывает офицеров: «Сплотитесь же, идите к солдатам, говорите, читайте с ними и толкуйте, только при этом условии обеспечим нашу свободу и благо Родины. Приказываю начальникам дивизий, командирам бригад и полков принять меры к укреплению и поднятию престижа офицера и обеспечения его насущных интересов. Совершенно прав генерал Деникин: офицерам плюнули в душу, а теперь терроризируют их и в этом единственно успех анархии»[1662].

Поиск выхода из сложившейся ситуации, определение новых форм работы с солдатскими массами не приводил к каким-либо серьезным результатам: «Товарищи офицеры, ваша инертность, неподготовленность в политическом отношении, отчуждение от солдат – истинная причина всей разрухи, в вашей среде есть отдельные лица, которые разделяют проповедь Ленина, вопросы карьеризма и старания спихнуть товарища, а самому засесть на его место, играют не последнюю роль у некоторых господ. Сумма же этой закулисной работы подтачивает офицерский корпус в целом, ведет к разъединению, упадку авторитета, влияния на среду, а, следовательно, к анархии» [1663].

На фронте офицеры остро реагировали на стремительные изменения политической ситуации в тылу, нередко воспринимали эпизоды борьбы за власть как измену. Так, приглашение министра Временного Правительства В.М. Чернова присутствовать на заседании Петроградского Совета австрийского военнопленного Отто Бауэра в армии оценили как предательство интересов России. «Ни предательство выступающих на улицах столицы, ни застенки кронштадских тюрем, ни те унижения, которые падают на офицеров, стоящих на линии огня от Балтийского до Черного моря – не способны убить в них чувство собственного достоинства и истинного патриотизма. Мы, с гордо поднятой головой шедшие на сталь немецких штыков 18 июня – не опустим голову ни перед чем, и всегда сумеем назвать предателей их настоящими именами <…> В ужасе от всего, происходящего на наших глазах, мы просим довести до сведения главного комитета Союза офицеров о нашей полной готовности поддержать его во всех выступлениях от имени офицерства против того издевательства на человечеством, против которого протестуют лучшие умы и сердца России»[1664].

Политизации обстановки в действующей армии способствует организация в Петрограде съездов самых разных форматов с представительством в том числе делегатов из действующей армии.

«По инициативе местного польского оргкомитета организуется Временный Съезд военных поляков 11-й армии в г. Кременец 6 мая <…> Так как этот съезд является частным, то выборные удовлетворению суточными деньгами не подлежат». «На Украинский войсковой съезд делегаты могут быть только лица украинской народности, делегатов избирать могут только украинцы <…> Краткая программа съезда: доклад генерального комитета, вопрос новобранцев-украинцев, украинизация тылов и др.». «По военным условиям считаю украинский съезд не своевременным ввиду невозможности в настоящее время отвлекать солдат и офицеров от выполнения их прямого долга перед отечеством. Вопрос о национальных войсках спешно вносится на рассмотрение Временного правительства». «1 мая в Москве по инициативе Мусульманской фракции открывается общемусульманский съезд, на котором будут принимать участие всех мусульманских групп и организаций, имеющихся в России. Крайне желательно участие на съезде представителей воинов-мусульман частей, как находящихся на фронте, так и в тылу хотя бы по одному от каждого корпуса»[1665].

Процедура выборов на Всероссийский съезд офицерских депутатов неожиданно приостановлена «до особого распоряжения»: «В Петрограде находятся и пребывают многочисленные делегации со всех фронтов. Вопросы размещения офицеров и солдат обострены до крайности в связи с нахождением в Петрограде большого количества офицеров, задержащихся здесь после переворота. Появление значительного увеличения числа офицеров производит неблагоприятное впечатление, давая повод кривотолкам. Почему желательно, по крайней мере, до окончательного представления делегаций прекратить или ограничить до крайних пределов эти же отпуска офицеров»[1666].

В такой обстановке любые наступательные действия русской армии были обречены на неудачу и потери. Летнее наступление 1917 г., спланированное еще в декабре 1916 г., в условиях отсутствия поддержки союзников, слабого взаимодействия между командующими фронтами, недостатка людских резервов, а главное, – катастрофического падения дисциплины[1667], не получило развития, к концу августа 1917 г. была утрачена значительная территория (в т. ч. гг. Тарнополь и Львов), русская армия понесла существенные потери. «Наступательный порыв трансформировался в халатность и мародерство, поэтому отражать контрудар германских резервов под Тарнополем оказалось некому» [1668].

Анализ действий русских армий во время летнего наступления позволяет говорить о весьма разной позиции воинских частей по отношению к этой операции. «Не откликаясь на увещевания офицеров, солдаты оспаривали приказы продолжать атаку и устраивали собрания, чтобы решить, как вести наступления дальше. В большинстве полков было решено атаку прекратить»[1669]. Солдаты 8-й армии подняли мятеж: «Всякие попытки офицеров и солдат высказаться за необходимость добывания мира наступлением встречались с резкими протестами <…> Части 5-й и 10-й армий бунтовали, узнав о перспективе продолжения наступления, нападали на офицеров, отказывались подчиниться приказам»[1670]. 18 июня понесший большие потери 24-й Финляндский стрелковый полк, «невзирая на уговоры любимого ими командира полка Гроте-де-Буко, ставшего на колени и умолявшего пощадить и его седины, и славу полка, не только не отошёл в резерв на указанную ему первую линию окопов австрийцев, но самовольно ушёл в дер. Плауча-Велька». Более того, не выполнившие приказ стрелки направили в штаб корпуса жалобу на начальника 6-й Финляндской стрелковой дивизии генерала Н.Э. Бредова[1671].

Осенью 1917 г. начинается процесс расформирования ряда дивизий, показавших себя в июньской операции не лучшим образом, а также «разложившихся под влиянием большевистской пропаганды» частей. Эти мероприятия встретили неоднозначный отклик фронтовых частей.

«К расформированию полков 6 Финляндской дивизии не было приступлено ввиду поступившего ходатайства комкора сохранении этих полков как получивших наименование «18 июня», при чем состав этих подков гордится этим наименованием и расформирование их не обошлось бы без нежелательных явлений, вместе с тем затруднительно наметить полки в 49-м корпусе для расформирования вместо полков 6-й Финляндской дивизии так как все полки корпуса имеют наименование «18 июня».

«461 Зубцовский полк выдал добровольно зачинщиков в полном сознании своего тягчайшего преступления единогласно повергает просьбу дать ему возможность своею кровью искупить измену родины и революции, для чего просит об отмене его расформирования и посылки его на опаснейшее место».

«Комитет 626 пехотного Берестечского полка, стоящего всегда на страже интересов многострадальной нашей родины, всегда беспрекословно исполнявшего все приказы и указания начальства и временного правительства, просят не расформировывать полк, клянутся в том, что и впредь полк постарается быть достойным звания полка свободной армии России, выполняя беспрекословно все приказы поставленных правительством начальников»[1672].

Одним из аргументов в пользу остановки процесса расформирования частей была необходимость провести в действующей армии выборы в Учредительное собрание, закончившееся в частях Юго-Западного фронта к 22 ноября при высокой явке фронтовиков на избирательные участки[1673]. По данным советского исследователя Л.М. Спирина на Юго-Западном фронте из 1.007.423 избирателей – 463 тыс. (41 %) отдали голоса за эсеров, а за большевиков – 300 тыс. (31 %)[1674].

В сохранившихся документах 24 Финляндского стрелкового полка картина первых в истории страны демократических выборов представляется следующим образом: выборы проходили с 15 по 21 ноября с исполнением всех необходимых процедур (начало и окончание голосования в определенное время, опечатывание урн каждый день, вскрытие урны с конвертами и подсчет голосов при свидетелях). «Председатель приглашает присутствующих избирателей совместно с комиссией и под ее контролем приступить к подсчету голосов. Урна открывается. Секретарь подсчитывает число избирателей, отмеченных в списках, которое оказалось 1886. Затем комиссия приступает к вскрытию конвертов. При вскрытии конвертов три оказываются пустыми. Всего были признаны участковой комиссией абсолютно действительными 1881 записок. Записки складываются по спискам в отдельные пачки, прошнуровываются каждая отдельно и опечатываются печатью. Причем в пачке списка № 1 – 4 записки, № 2 – 4 записки, № 3 – 854, № 4 – 581, № 5 – 423, № 7 – 15»[1675].

Состоявшиеся выборы не могли изменить ход событий, и к концу 1917 г. массовое дезертирство, самовольный уход с фронта целых воинских частей, получившее распространение после обнародования первых большевистских декретов (Декрет о мире, Декрет о земле) практически поставило точку в истории русской действующей армии.

В ноябре 1917 – апреле 1918 г. происходит процесс демобилизации, сопровождающийся полным бессилием, как командования, так и военно-революционных и солдатских комитетов [1676].

В результате острой политической борьбы, развернувшейся в стране в 1917 г., русская армия была деморализована и не способна успешно решать крупные стратегические задачи. Демобилизованные («самодемобилизованные») нижние чины, а также часть офицерского корпуса возвращались с театра военных действий с отчетливым пониманием наступивших перемен в стране.

События Великой русской революции 1917 г. показали, что за короткое время привычные жизненные реалии трансформировались, определились новые ценностные категории, уничтожена старая и создана новая иерархия социальных групп. В этих условиях, прежде всего, офицерскому корпусу предстояло сделать судьбоносный выбор: остаться верным старой присяге или принести новую – советской власти. И в большинстве случаев этот выбор определял будущее, а зачастую и жизнь.

Сведения об авторах

Арлукевич Александр Брониславович – кандидат исторических наук, старший преподаватель кафедры политологии Гродненского государственного университета имени Янки Купалы. Беларусь, Гродно. E-mail: arluckevitch.alexandr@yandex.by

Белозорович Виктор Александрович – кандидат исторических наук, доцент, декан факультета истории, коммуникации и туризма Гродненского государственного университета имени Янки Купалы». Беларусь, Гродно. E-mail: vbelozorovich@mail.ru

Бурачонок Александр Вячеславович – кандидат исторических наук, доцент, заместитель декана по учебной работе и образовательным инновациям исторического факультета, доцент кафедры истории Беларуси нового и новейшего времени Белорусского государственного университета. Беларусь, Минск. E-mail: burumag@gmail. com

Бусько Сергей Иванович – кандидат исторических наук, доцент кафедры истории Беларуси Нового и Новейшего времени Белорусского государственного университета. Беларусь, Минск. E-mail: buskosiarhei@gmail.com

Волкова Ольга Викторовна – кандидат исторических наук, методист научного центра Республиканского института высшей школы. Беларусь, Минск. E-mail: volha.volkava@gmail.com

Воронин Татьяна Владимировна – кандидат исторических наук, доцент кафедры экономической истории Белорусского государственного экономического университета. Беларусь, Минск. E-mail: vtvl@mail.ru

Дернович Олег Иванович – кандидат исторических наук, доцент, ведущий научный сотрудник Института истории Национальной академии наук Беларуси. E-mail: Aleh.dziarnovich@gmail.com

Дмитриева Ольга Петровна – кандидат исторических наук, доцент, заведующая кафедрой межкультурной профессиональной коммуникации Белорусского государственного университета информатики и радиоэлектроники. Беларусь, Минск. E-mail: volhadzmitrieva@gmail.com

Ерошевич Александр Владимирович – кандидат исторических наук, доцент кафедры экономической истории Белорусского государственного экономического университета. Беларусь, Минск. E-mail: erash06@rambler.ru

Захаркевич Степан Артурович – кандидат исторических наук, доцент. Беларусь, Минск. E-mail: stepanzakch@gmail.com

Киселев Александр Александрович – кандидат исторических наук, доцент кафедры политологии Белорусского государственного экономического университета. Беларусь, Минск. E-mail: kiselev_aa@ list.ru

Меньченя Сергей Викторович – старший преподаватель кафедры социально-гуманитарных дисциплин Белорусского государственного аграрного технического университета; старший научный сотрудник отдела исследовательской и научно-методической деятельности Белорусской сельскохозяйственной библиотеки имени И.С. Лупиновича Национальной академии наук Беларуси. Беларусь, Минск. E-mail: men_sv@tut.by

Николаева Людмила Викторовна – кандидат исторических наук, доцент, заведующая кафедрой гуманитарных дисциплин Белорусского государственного университета информатики и радиоэлектроники. Беларусь, Минск. E-mail: Mikalayeva@bsuir.by

Никонова Светлана Игоревна – доктор исторических наук, профессор, заведующая кафедрой истории и философии Казанского государственного архитектурно-строительного университета. Россия, Казань. E-mail: svetakgasu@rambler.ru

Семенова Людмила Николаевна – доктор исторических наук, профессор, заведующая кафедрой социального управления Белорусского национального технического университета. Беларусь, Минск. E-mail: ludmila.semenova@bntu.by

Теплова Валентина Анатольевна – кандидат исторических наук, доцент Белорусского государственного университета; заведующая кафедрой церковной истории и церковно-практических дисциплин Минской духовной академии имени св. Кирилла Туровского. Беларусь, Минск. E-mail: teplova_val@mail.ru

Хаданёнок Виктор Мамертович – кандидат исторических наук, доцент, заведующий кафедрой социально-гуманитарных дисциплин Витебского государственного технологического университета. Беларусь, Витебск. E-mail: hadanenak@mail.ru

Хотеев Алексей Сергеевич – кандидат исторических наук. Беларусь, Минск. E-mail: hoteev@tut.by

Храпунов Никита Игоревич – кандидат исторических наук, ведущий научный сотрудник Научно-исследовательского центра истории и археологии Крыма Крымского федерального университета имени В.И. Вернадского, Симферополь. E-mail: khrapunovn@ gmail.com

Чикалова Ирина Ромуальдовна – доктор исторических наук, профессор, заведующая кафедрой всеобщей истории и методики преподавания истории Белорусского государственного педагогического университета имени Максима Танка; ведущий научный сотрудник Института истории Национальной академии наук Беларуси. Беларусь, Минск. E-mail: irina_chikalova@mail.ru

Шевкун Павел Викторович – кандидат исторических наук, доцент кафедры социально-гуманитарных наук Витебского государственного медицинского университета. Беларусь, Витебск. E-mail: р. shevkun@mail.ru

Шидловский Сергей Олегович – кандидат исторических наук, доцент, заведующий кафедрой социальных коммуникаций Полоцкого государственного университета. Беларусь, Полоцк. E-mail: s.szydlowskij@psu.by

Шимукович Сергей Фадеевич – кандидат исторических наук, доцент. Беларусь, Минск. E-mail: 28.05.74@mail.ru

INFORMATION ABOUT AUTHORS

Arlukevich Aliaksandr Bronislavovich – PhD in History, Senior Lecturer at the Department of Political Science Yanka Kupała State University of Grodno. Belarus, Grodno. E-mail: arluckevitch.alexandr@ yandex.by

Belazarovich Viktor Alexandrovich – Doctorate in History, Associate Professor, Dean of History, Communication and Tourism Faculty Yanka Kupała State University of Grodno. Belarus, Grodno. E-mail: vbelozorovich@mail.ru

Burachonak Aliaksandr Viacheslavovich – PhD in History, Associate Professor, Deputy Dean for Academic Affairs and Education Innovations Faculty of History, Associate Professor at the Department of Modern and Contemporary History of Belarus Belarusian State University. Belarus, Minsk. E-mail: burumag@gmail.com

Busko Siarhei Ivanovich – PhD in History, Associate Professor of the Department of the History of Belarus of Modern and Contemporary Times Belarusian State University. Belarus, Minsk. E-mail: buskosiarhei@ gmail.com

Volkova Olga Viktorovna – PhD in History, Methodist of the Scientific Center in the National Institute of Higher Education. Belarus, Minsk. E-mail: volha.volkava@gmail.com

Voronich Tatiana Vladimirovna – PhD in History, Associate Professor Department of Economic History Belarusian State Economic University. Belarus, Minsk. E-mail: vtvl@mail.ru

Dziarnovich Aleh Ivanavich – PhD in History, Associate Professor, Leading Researcher in Institute of History the National Academy of Sciences of Belarus. E-mail: Aleh.dziarnovich@gmail.com

Dzmitryieva Volha Petrovna – PhD in History, Associate Professor. Head of the Department of cross-Cultural Professional Communication, Belarusian State University of Informatics and Radioelectronics. Belarus, Minsk. E-mail: volhadzmitrieva@gmail.com

Yerashevich Aliaksandr Vladimirovich – PhD in History, Associate Professor Departament of Economic History Belarusian State Economic University. Belarus, Minsk. E-mail: erash06@rambler.ru

Zakharkevich Stepan Arturovich – PhD in History, Associate Professor. Belarus, Minsk. E-mail: stepanzakch@gmail.com

Khadanionak Viktor Mamertovich – PhD in History, Associate Professor, Head of the Department of Social and Humanitarian Disciplines Vitebsk State University of Technology. Belarus, Vitebsk. E-mail: hadanenak@mail.ru

Khoteev Alexey Sergeevich – PhD in History. Belarus, Minsk. E-mail: hoteev@tut.by

Kiselev Alexander Alexandrovich – PhD in History, Associate Professor, Department of political science Belarusian State Economic University. Belarus, Minsk. E-mail: kiselev_aa@list.ru

Menchenya Sergey Viktorovich – Senior Lecturer of the Department of Social and Humanitarian Disciplines of the Belarusian State Agrarian Technical University; Senior Researcher of the Department of Research and Scientific and Methodological Activities of the Belarusian Agricultural Library named after I.S. Lupinovich of the National Academy of Sciences of Belarus. Belarus, Minsk. E-mail: men_sv@tut.by

Mikalayeva Liudmila Viktarauna – PhD in History, Associate Professor, Head of the Department of Humanities Belarusian State University of Informatics and Radioelectronics. Belarus, Minsk. E-mail: Mikalayeva@bsuir.by

Nikonova Svetlana Igorevna – Doctor Hab in Histore, Proffessor, Head of the Department of History and Philosophy Kazan State University of architecture and construction. Russia, Kazan. E-mail: svetakgasu@rambler.ru

Semenova Ludmila Nikolaevna – Doctor Hab in Histore, Professor. The Head of the Social Governance Department. Belorussian National Technical University. Belarus, Minsk. E-mail: ludmila.semenova@bntu.by

Teplova Valentina Anatolyevna – PhD in history, Associate Professor of the Belarusian State University; Head of the Department of Church History and Church Practical Disciplines of the Minsk Theological Academy. Belarus, Minsk. E-mail: teplova_val@mail.ru

Khapunov Nikita Igorevich – PhD in History, Leading Researcher in History and Archaeology of the Crimea Research Centre at the V.I. Vernadsky Crimean Federal University, Simferopol. E-mail: khrapunovn@gmail.com

Chikalova Irina Romualdovna – Doctor Hab in History, Professor, Head of the Department of General History and Methods of Teaching History of the Belarusian State Pedagogical University named after Maxim Tank; Leading Researcher at the Institute of History of the National Academy of Sciences of Belarus. Belarus, Minsk. E-mail: irina_ chikalova@mail.ru

Shevkun Pavel Viktorovich – PhD in History, Associate Professor at the Chair of Social-Humanitarian Sciences Vitebsk State Medical University. Belarus, Vitebsk. E-mail: p.shevkun@mail.ru

Shydlouski Sergey Olegovich – PhD in History, Associate Professor, Head of the Department of Social Communications Polotsk State University. Belarus, Polotsk. E-mail: s.szydlowskij@psu.by

Shymukovich Sergei Fadeevich – PhD in History, Associate Professor. Belarus, Minsk. E-mail: 28.05.74@mail.ru

Примечания

1

«Долгий XIX век» в истории Беларуси и Восточной Европы: исследования по Новой и Новейшей истории: сб. науч. тр. Вып. I. Минск: РИВШ, 2017. 210 с.; То же. Вып.2. Минск: РИВШ, 2018. 266 с.; То же. Вып. 3. Минск: РИВШ, 2019. 246 с.; То же. Вып. 4. Минск: РИВШ, 2020. 242 с.; То же. Вып. 5. Минск: РИВШ, 2021. 268 с.

2

Ананьева А. «Долгий XVIII век»: характерные черты периодизации вне календарной хронологии и применение концепта к российской истории // Изобретение века. Проблемы и модели времени в России и Европе XIX столетия / Ред. Е. Вишленкова, Д. Сдвижков. М.: Новое литературное обозрение, 2013. С. 319–328.

3

Бродель Ф. Время мира. М.: Прогресс, 1992. С. 74.

4

Признав наличие «долгого века», логичным было принять в качестве исторического инструментария и категорию «короткого века». Эту идею реализовал Э. Хобсбаум в книге «Эпоха крайностей. Короткий двадцатый век. 1914–1991». (М.: Изд-во Независимая газета, 2004).

5

Виппер Р.Ю. История Нового времени. Киев, 1997. С. 6, 619.

6

Изобретение века. Проблемы и модели времени в России и Европе XIX столетия / ред. Е. Вишленкова, Д. Сдвижков. М.: Новое литературное обозрение, 2013. 368 с.

7

Ущиповский С.Н. Русская историческая периодика (1861–1917). Материалы к библиографии. СПб.: Факультет журналистики СПбГУ, 1992. С. 2–8.

8

Хотеев А.С. Российская историография белорусской проблематики в исторических журналах второй половины XIX – начала XX века // Гуманитарно-экономический вестник. 2018. № 1–2. С. 130–136.

9

Городецкий Б.М. Систематический указатель содержания «Исторического вестника» за 25 лет (1880–1904 гг.). СПб.: Типография А.С. Суворина, 1908. 744 с.; Масанов И.Ф. Русский архив, издаваемый Петром Бартеневым: 1863–1908. Содержание его книжек и предметная роспись с азбучным указателем. М.: Синодальная типография, 1908. 404 с.; Систематическая роспись содержания «Русской старины»: 1885–1887. СПб.: Тип. В.С. Балашева, 1888. 113 с.; Систематический указатель статей исторического журнала «Древняя и Новая Россия». СПб.: Изд-во А.С. Суворина, 1893. 83 с.; Летенков Э.В. Русская старина: систематический указатель содержания. 1903–1918 гг. СПб.: Издательство «Лема», 2012. 280 с.; Летенков Э.В. Русский архив: указатели. 1909–1917 гг. СПб.: Издательство «Лема», 2015. 696 с.

10

РО ИРЛИ РАН. Ф. 274. On. 1. Д. 408. Л. 1.

11

Хотеев А.С. Белорусская тематика глазами редакторов, авторов и читателей российских исторических журналов второй половины XIX – начала XX века // Проблемы истории и культуры славян в академическом дискурсе России, Белоруссии и Сербии: сб. матер, кр. ст., г. Новозыбков, Брянская обл., 12 сент. 2020 г. Брянск: ООО «Аверс», 2020. С. 91–92.

12

Бумаги, касающиеся первого раздела Польши (из архива В.Н. Панина) // Русский архив. 1871. Кн. 3. № 11. Стб. 1761–1856; 1872. Кн. 1. № 1. Стб. 1-97.

13

Семевский М.И. «Русская старина» в издании 1875 года // Русская старина. 1875. Т. 14. № 12. С. 762.; Он же. «Русская старина» в издании 1879 года // Русская старина. 1879. Т. 26. № 12. С. 739.

14

Муравьев М.Н. Записки о мятеже в Северо-Западной России в 1863–1865 гг. // Русская старина. 1882. Т. 36. №. 11. С. 387–432, № 12. С. 623–644;

1883. Т. 37. № 1. С. 131–166. № 2. С. 291–304. № 3. С. 615–630. Т. 38. № 1. С. 193–206. № 2. С. 459–463.

15

РГИА. Ф. 851. On. 1. Д. 79. Л. 1-151 об.

16

Письма М.Н. Муравьева к А.А. Зеленому 1863–1864 гг. // Голос минувшего. 1913. № 10. С. 189. Примеч. 1.

17

«Готов собою жертвовать…». Записки графа Михаила Николаевича Муравьева об управлении Северо-Западным краем и об усмирении в нем мятежа. 1863–1866 гг. М.: «Пашков дом», 2008. С. 65–66.

18

Захарьин (Якунин) И.Н. Воспоминания о службе в Белоруссии в 1864–1870 годах (из записок мирового посредника) // Исторический вестник.

1884. Т. 15. № 3. С. 538–565. Т. 16. № 4. С. 56–95.; Полевой Н.К. Два года – 1864 и 1865. Из истории крестьянского дела в Минской губернии (воспоминания мирового посредника) // Русская старина. 1910. Т. 141. № 1. С. 47–63. № 2. С. 247–270. Т. 142. № 4. С. 3–25.; Славутинский С.Т. Город Гродно и Гродненская губерния во время последнего польского мятежа (отрывок из воспоминаний) // Исторический вестник. 1889. Т. 37. № 7. С. 53–79. № 8. С. 271–295.

19

Межецкий. М.П. Воспоминания из беспокойного времени на Литве 1861–1863 гг. // Исторический вестник. 1898. Т. 73. № 9. С. 826.; Славутинский С.Т. Указ, соч. № 7. С. 74.

20

Миловидов А.И. Из переписки по освобождению крестьян Северо-Западного края // Русская старина. 1904. Т. 119. № 8. С. 378–381.

21

Шамшура М. Белорусские предания о 1812 годе // Русский архив. 1890. Кн. 2. № 7. С. 322.

22

Окрейц С.С. Воспоминания инсургента // Исторический вестник. 1912. Т. 130. № 10. С. 191.

23

Орлицкий. С.С. [Окрейц. С.С.] Уголок восстания 1863 года (из воспоминаний участника) // Исторический вестник. 1902. Т. 90. № 10. С. 59.

24

Например: Рогинский Р. Из воспоминаний повстанца // Исторический вестник. 1906. Т. 105. № 8. С. 451.

25

Максимов С.В. Обитель и житель (из очерков Белоруссии) // Древняя и Новая Россия. 1876. Т. 2. № 6. С. 127–143. № 7. С. 201–212. № 8. С. 297–310.

26

Там же. С. 297.

27

Максимов С.В. Очерки о белорусской земле. М.: Индрик, 2018. С. 9–100.

28

Краснянский В.Г. Из истории польского мятежа 1863 года. Минская гимназия в 1861–1865 гг. // Исторический вестник. 1901. Т. 84. № 6. С. 972.

29

Залевский К. Из истории общественного движения в Русской Польше // Минувшие годы. 1908. № 12. С. 97–131.

30

Махновцев-Акимов В.П. Первый съезд Р.С.-Д.Р. Партии // Минувшие годы. 1908. № 2. С. 128–168.

31

[Миловидов А.И.] Муравьевский музей // Исторический вестник. 1898. Т. 72. № 6. С. 1066–1067. Он же. Виленский центральный архив // Исторический вестник. 1902. Т. 88. № 6. С. 1153–1154.

32

Библиотека Врублевских // Голос минувшего. 1913. № 4. С. 292. Музей А.Р. Бродовского в Вильне // Исторический вестник. 1909. Т. 115. № 1. С. 412–413.

33

Гильтебрандт П.А. Забота Витебского статистического комитета о сохранении древностей // Древняя и Новая Россия. 1880. Т. 16. № 2. С. 380–382.; [Миловидов А.И.] К изучению Виленского края // Исторический вестник. 1903. Т. 94. № 10. С. 353–354.; Общество изучения Белорусского края // Исторический вестник. 1904. Т. 95. № 2. С. 818. Северо-Западный отдел географического общества. // Исторический вестник. 1902. Т. 89. № 7. С. 335–337.

34

Витебские древности // Исторический вестник. 1901. Т. 84. № 4. С. 412.

35

Кутейников Н.С. [Рецензия на кн.] Батюшков П.Н. Белоруссия и Литва. Из исторических судеб Западного края // Исторический вестник. 1890. Т. 39, № 2. С. 406–429.

36

Коялович М.О. Чтения по истории западной России. Минск: «Бедаруская энцыклапедыя», 2006. 480 с.

37

Кутейников Н.С. Указ. Соч. С. 408, 410.

38

Бычков А.Ф. [Рецензия на кн.] Батюшков, П.Н. Белоруссия и Литва. Из исторических судеб Западного края // Русский архив. 1890. Кн. 3. № 11. С. 376–379.

39

Хотеев А.С. Белорусские историки А.П. Сапунов и Е.Р. Романов в российской исторической периодике конца XIX – начала XX века // Веснік Палескага дзяржаўнага ўніверсітэта. Серыя грамадскіх і гуманітарных навук, 2019. № 2. С. 24–30.

40

Kutrzeba S. Unia Polski z Litwą // Polska i Litwa w dziejowym stosunku. Kraków etc: Gebethner i Wolff, 1914. S. 447–658.

41

Halecki O. Wcielenie i wznowienie państwa litewskiego przez Polskę (1386–1401) II Przegląd Historyczny. Serya II. 1917–1918. T. XXL S. 1-77; Ten że. Przyczynki genealogiczne do dziejów układu Krewskiego // Miesięcznyk heraldyczny. 1935. R. XIV. № 7–8. S. 97-111; Ten że. Idea Jagiellońska // Kwartalnik Historyczny. 1937. R. LI. № 1–2. S. 486–510.

42

Jakubowski J. Z zagadnień unii polsko-litewskiej // Przegląd Historyczny. Serya II. 1919–1920. T. XXII. S. 136–155.

43

Chodynicki K. [Rec.:] Jakubowski, J. Z zagadnień unii polsko-litewskiej. Przegląd Historyczny. T. XXII. 1919–1920 // Ateneum Wileńskie. 1923. R. I. S. 99-101.

44

Zajączkowski S.M. [Rec.:] Adamus, J. Państwo litewskie w latach 1386–1398. Wilno. [S.a.] // Ateneum Wileńskie. 1931–1932. R. VIII. S. 370–374.

45

Adamus /. [Rec.:] Łowmiański, H. Uwagi w sprawie podłoża społecznego i gospodarczego unii jagillońskiej. Wilno, 1935 // Ateneum Wileńskie. 1935. R. X. S. 397–403.

46

Łowmiański H. Wcielenie Litwy do Polski w 1386 r. // Ateneum Wileński. 1937. R. XII. S. 36-145.

47

Maleczyńska E. [Rec.:] Paszkiewicz H. O genezie i wartości Krewa. W. 1938. Łowmiański H. Wcielenie Litwy do Polski w 1386 r. (Ateneum Wileńskie. R. XII. 1937). Paszkiewicz H. W sprawie inkorporacji Litwy do Polski w 80. latach XIV w. W. 1938 II Kwartalnik Historyczny. 1938. R. LII. S. 239–245.

48

Paszkiewicz H. W sprawie inkorporacji Litwy do Polski w 80. latach XIV w. Z powodu pracy H. Łowmiańskiego «Wcielenie Litwy do Polski w 1386 r.». Warszawa, 1938. 48 s.

49

Барбашев А.И. Витовт и его политика до Грюнвальдской битвы (1410 г.). СПб.: Тип. И.Н. Скороходова, 1885. С. 30.

50

Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). М.: Наука, 1975. Т. 32. С. 144; ПСРЛ. М.: Наука, 1980. Т. 35. С. 63–64, 69, 87, 99, 113, 135, 157, 184, 204, 226.

51

Długosz J. Długosza Jana kanonika krakowskiego Dziejów Polski ksiąg dwanaście. T. I–V. Kraków: W Drukarni Czasu W. Kirchmayera, 1867–1870. T. IV. 1869. S. 423.

52

Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i Wszystkiej Rusi Macieja Stryjkowskiego. Wydanie nowe, będące dokładnem powtórzeniem wydania pierwotnego królewieckiego z roku 1582, poprzedzone Wiadomością o życiu i pismach Stryjkowskiego przez Mikołaja Malinowskiego, oraz Rozprawą o latopiscach Ruskich przez Daniłowicza, pomnożone przedrukiem dzieł pomniejszych Stryjkowskiego według pierwotnych wydań. T. I–II. Warszawa: Nakład Gustawa Leona Glucksberga, Księgarza, 1846. T. II. S. 72.

53

Бантыш-Каменский Д.Н. История Малой России от водворения славян в сей стране до уничтожения гетманства. Киев: Час, 1993. С. 24.

54

Устрялов Н.Г. Русская история: в 5 ч. СПб.: В тип. Имп. Рос. академии, 1837–1841. Ч. 1. 863-1462. 1837. С. 302.

55

Шараневич И.И. История Галицко-Владимирской Руси от найдавнейших времен до року 1453. Львов: Печатня Ставропигийского института, 1863. С. 251.

56

Коялович М.О. Лекции по истории Западной России. М.: Тип. Бахметева, 1864. С. 138; Он же. Чтения по истории Западной России: Прил. этногр. карта. Новое изд., перераб. и доп. с изд. 1864 г. СПб.: Тип. А.С. Суворина, 1884. С. 111.

57

Соловьев С.М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома // Соловьев С.М. Сочинения: в 18 кн. М.: Мысль, 1988–2000. Кн. XIX (дополнительная): Работы разных лет. 1996. С. 5–338. С. 151.

58

Соловьев С.М. Очерк истории Малороссии до подчинения ее царю Алексею Михайловичу // Отечественные записки. 1848. Т. LXI. № 11. С. 1–34. С. 20.

59

Соловьев С.М. История России с древнейших времён: в 15 кн. М.: Соцэкгиз, 1959–1966. Кн. 2, Т. 3–4. 1960. С. 292; Он же. Общедоступные чтения о русской истории // Соловьев С.М. Сочинения: В 18 кн. М.: Мысль, 1988–2000. Кн. XXI. Дополнительная. Работы разных лет. 1998. С. 247–401. С. 286.

60

Чарнецкий [Ф.] История Литовского Статута с объяснением особенностей трех его редакций и предварительным обозрением законодательных памятников, действовавших в Западной России до издания Статута // Университетские известия. 1866. № 9. С. 1–46. С. 45.

61

Беляев И.Д. Очерк истории Северо-Западного края России. Вильна: В тип. А. Сыркина, 1867. С. 110–111; Он же. Рассказы из русской истории: в 4 кн. М.: в Университетской тип. – в тип. Л.И. Степановой в Синодальной тип., 1861–1872. Кн. IV, Ч. 1.: История Полоцка, или Северо-Западной Руси, от древнейших времен до Люблинской унии. 1872. С. 251.

62

Смирнов М. Ягелло-Яков-Владислав и первое соединение Литвы с Польшею. Одесса: Тип. П. Францова, 1868. Ч. 1. С. 100–102, 104–105, 239, прим. 158.

63

Иловайский Д.И. История России: В 5 т. М.: Тип. Грачева и Ко, 1876–1905. Т. 2: Московско-Литовский период, или Собиратели Руси. 1884. С. 168.

64

Барбашев А.И. Витовт и его политика до Грюнвальдской битвы (1410 г.). C. 30–31; Он же. Витовт. Последние двадцать лет княжения. 1410–1430 (Очерки литовско-русской истории XV в.). СПб.: Тип. И.Н. Скороходова, 1891. С. 25.

65

[Петров Н.И.] Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края / изд. П.Н. Батюшковым. СПб: Тип. т-ва «Общественная польза», 1890. С. 86.

66

Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. 9-е изд., испр. Пг.: Сенатская тип., 1915. С. 423.

67

Грушевсъкий М.С. Історія України-Руси: в 10 т. Київ-Львів: Друк. наук, т-ва ім. Шевченка, 1898–1936. Т. 4: XIV–XVI віки – відносини политични. 1907. С. 127.

68

Пичета В. История белорусского народа // Курс белорусоведения. Лекции, читанные в Белорусском народном университете в Москве летом 1918 года. М.: Друк. А.П. Яроцкого, 1918–1920. С. 1–86. С. 18.

69

Ігнатоўскі У. Кароткі нарыс гісторыі Беларусі: лекцыі, чытаныя на курсах лектараў беларусазнаўства. 2-е выд. Менск: Дзяржаўнае выдавецтва Беларусі, 1921. С. 59.

70

Филевич И.П. Польша и польский вопрос (Посвящается Н.Н. Страхову). М.: Университетская тип., 1894. С. 54.

71

Леонтович Ф.И. Правоспособность литовско-русской шляхты // Журнал Министерства народного просвещения (далее – ЖМНП). 1908. № 3. С. 53–87. С. 56–57; № 6. С. 245–298. С. 295; № 7. С. 1–56. С. 1.

72

Długosz/. Długosza Jana kanonika krakowskiego Dziejów Polski ksiąg dwanaście. T. I–V. T. V. 1870. S. 384, 494–497.

73

Иловайский Д.И. История России: в 5 т. T. 2: Московско-Литовский период, или Собиратели Руси. С. 171.

74

Рожков Н. Обзор русской истории с социологической точки зрения: в 2 ч. М.: Изд. И.К. Шамова, 1905. Ч. II. Удельная Русь. С. 109.

75

Akta unji Polski z Litwą. 1385–1791/ wyd. S. Kutrzeba i W. Semkowicz. Kraków: Skład główny w księgarni Gebethnera i Wolffa, 1932. S. 1–3; Długosz J. Długosza Jana kanonika krakowskiego Dziejów Polski ksiąg dwanaście. T. IV. 1869. S. 423–424.

76

Чубатий М. Державно-правне становище українських земель Литовської держави під кінець XV в. // Записки Наук. Тов. ім. Шевченка. Т. CXLIV–CXLV. 1926. С. 1–108. С. 62–64, 69, 82, 106.

77

Корженко І. [Коцовський В.] [Рец.:] Lewicki A. Powstanie Świdrygiełły. Ustęp z dziejów unii Litwy z Koroną. Kraków. 1892 // Записки Наук. Тов. ім. Шевченка. Т. II. 1890. С. 162–169. С. 163–165.

78

Грушевський М.С. Історія України-Руси: В 10 т. Т. 4: XIV–XVI віки – відносини политични. 1907. С. 130–131.

79

Зубрицкий Д. Критико-историческая повесть временных лет Червоной или Галицкой Руси. От водворения христианства при князьях поколения Владимира великого до конца XV столетия. М.: Имп. О-во истории и древностей росс, при Моск, ун-те, 1845. С. 195, 197–198, 357.

80

Шараневич И.И. История Галицко-Владимирской Руси от найдавнейших времен до року 1453. С. 252.

81

Дашкевич Н. Заметки по истории Литовско-Русского государства. Киев: Тип. Имп. Ун-та Св. Владимира, 1885. С. ПО.

82

Погодин М.П. Польский вопрос // Погодин М.П. Польский вопрос: Собрание рассуждений, записок и замечаний. 1831–1867. М.: Тип. газ. «Русский», 1867. С. 77–98. С. 88.

83

Шараневич И.И. История Галицко-Владимирской Руси от найдавнейших времен до року 1453. С. 148, 253, 255, 292.

84

Коялович М.О. Лекции по истории Западной России. С. 145; Он же. Чтения по истории Западной России: Прил. этногр. карта. С. 116; [Коялович, М. О.] Введение к историческому исследованию о Западной России // Документы, объясняющие историю Западно-русского края и его отношения к России и Польше. СПб.: Типография Э. Праца, 1865. CCIII, 658 с. С. IV–CCIII. С. XL.

85

Дашкевич Н. Заметки по истории Литовско-Русского государства. С. 121.

86

Молчановский Н. Очерк известий о Подольской земле до 1434 года (Преимущественно по летописям). Киев: Тип. Имп. Ун-та Св. Владимира, 1885. С. 228.

87

Владимирский-Буданов М.Ф. Население Юго-Западной России от половины XIII до половины XV века // Архив Юго-Западной России, издаваемый Комиссией для разбора древних актов, состоящей при Киевском, Подольском и Волынском генерал-губернаторе: в 23 т. Киев: Тип. Г.Т. Корчак-Новицкого, 1859–1911. Ч. VII. Т. L: Акты о заселении Юго-Западной России. 1886. С. I–II, 1-85. С. 75; Он же. Население Юго-Западной России от половины XV в. до Люблинской унии (1569 г.). Киев: Тип. Г.Т. Корчак-Новицкого, 1891. С. 3; Он же. Обзор истории русского права по лекциям профессора М.Ф. Владимирского-Буданова. Киев: Тип. Г.Л. Фронцкевича, 1886. Вып. 1. История русского государственного права. С. 78.

88

Линниченко И.А. Научное значение западно-русской истории // Киевская старина. 1889. № 1. С. 187–203. С. 193; Он же. Черты из истории сословий в Юго-Западной (Галицкой) Руси XIV–XV в. М.: Типография Э. Лиснера и Ю. Романа, 1894. С. 40; Он же. Юридические формы шляхетского землевладения и судьба древнерусского боярства в Юго-Западной Руси XIV–XV в. // Юридический вестник. Г. XXIV. 1892. Т. XI. № 7–8. С. 275–313. С. 287.

89

Леонтович Ф.И. Правоспособность литовско-русской шляхты // ЖМНП. 1908. № 3. С. 53–87. С. 56, 61; Он же. Очерки истории литовско-русского права. Образование территории Литовского государства. СПб.: Тип. В.С. Балашева и К°, 1894. С. 380.

90

Малиновский И.А. Лекции по истории русского права: Вып. 1. Варшава: Тип. «Рус. общества», 1914–1915. Вып. 1. Введение. Литература. Источники. История государственного права. 1914. С. 56, 61, 99.

91

Платонов С.Ф. Лекции по русской истории. С. 423.

92

[Ластоўскі В.] Власт. Кароткая гісторыя Беларусі з 40 рысункамі. Вільня: Друкарня М. Кухты, 1910. С. 16; Марковский М. Литовцы в прошлом и настоящем. Пг.: Задруга, 1917. С. 9; Щербицкий О.В. Судьбы православия и русской народности в б. Литовском государстве, и в частности в г. Вильне: [Публ. чтение 22 марта 1892 г.]. Вильна: Губернская тип., 1892. С. 13.

93

Антонович В.Б. История Литовской Руси: Лекции профессора Университета Св. Владимира В.Б. Антоновича 1881–1882 г. (Литограф, изд.). Киев: Литография Г.Т. Корчак-Новицкого, 1882. С. 152; [Антонович В.Б.] В. А. [Рец.:] С. А. Бершадский. Литовские евреи. История их юридического и общественного положения в Литве от Витовта до Люблинской унии (1388–1569 г.). СПБ. 1883 // Киевская старина. 1883. № 12. С. 665–671. С. 667; [Антонович В.Б.] В.А. [Рец.:] Pułaski К. Szkice i poszukiwania historyczne. Kraków. 1887 // Киевская старина. 1889. № 1. С. 267–272. C. 268.

94

Крушинский Л. Исторический очерк Волыни. Б. м.: Б. и., Б. г. С. 71.

95

Житецкий И. Смена народностей в Южной России (Этнографические заметки) // Киевская старина. 1884. № 9. С. 1–26. С. 19–20, 25.

96

Беднов В.А. Православная церковь в Польше и Литве (По Volumina legum). Екатеринослав: Тип. С.И. Барановского, 1908. С. 19, 25, 49.

97

Томашівський С. Українська історія. Нарис. Львів: Вчора і нині, 1919. Т. І. Старинні і середні віки. С. 123–124, 137.

98

Koneczny F. Jagiełło і Witołd. Część pierwsza: Podczas unii krewskiej (1382–1392). Lwów: Nakładem autora, 1893. S. 33–34.

99

Lewicki A. Nieco о unii Litwy z Koroną. Kraków: Nakładem Autora w Drukarni «Czasu», 1893. S. 12; Ten że. Powstanie Świdrygiełły: ustęp z dziejów unii Litwy z Koroną. Kraków: Nakładem Akademii Umiejętności, 1892. S. 6–9, 12, 48, 285–286; Ten że. Kiedy Witold został wielkim księciem Litwy? // Kwartalnik Historyczny. 1894. R. VIII. S. 424–436. S. 424, 436.

100

Любавский M.K. Литовско-русский сейм: Опыт по истории учреждения в связи с внутренним строем и внешнею жизнью государства. М.: Изд-во Имп. О-ва Ист. и Древн. Рос. при Моск, ун-те, 1900. С. 12, 17, 819; Он же. Очерк истории Литовско-Русского государтва до Люблинской унии включительно. С приложением текста хартий, выданных Великому княжеству Литовскому и его областям. М.: Изд-во Имп. О-ва Ист. и Древн. Рос. при Моск, ун-те, 1910. С. 43; Он же. Літоўска-бела-руская дзяржава ў пачатку XVI сталецьця // Чатырохсотлецьце беларускага друку (1525–1925). Менск: Коштам Інстытуту беларускай культуры, 1926. С. 59–75. С. 67.

101

Грушевський М.С. Історія України-Руси: в 10 т. Т. 4: XIV–XVI віки – відносини политични. 1907. С. 130–131. С. 100–101, 130, 135; Т. 5: Суспільно-політ. і церковний устрій і відносини в українсько-руських землях XIV–XVH віків. 1905. С. 63; Грушевский М.С. Очерк истории украинского народа. СПб.: Тип. т-ва «Общественная польза», 1904. С. 124.

102

Пресняков А.Е. Лекции по русской истории: в 2 т. М.: Соцэкгиз, 1938–1939. Т. 2, вып. 1: Западная Русь и Литовско-русское государство. 1939. С. 78.

103

Пичета В.И. Литовско-польские унии и отношение к ним литовско-русской шляхты // Сборник статей, посвященных В.О. Ключевскому его учениками, друзьями и почитателями ко дню тридцатилетия его профессорской деятельности в Московском университете (5 декабря 1879 – 5 декабря 1909 года). М.: Печатня C. П. Яковлева, 1909. С. 605–631. С. 607; Он же. Литовско-Русское государство // Русская история в очерках и статьях / Сост. при участии профессоров и преподавателей под ред. М.В. Довнар-Запольского. [2-е изд.]. М.: Моск. учеб, книгоиздательство, 1909–1916. Т. II. [1910]. С. 337–439. С. 358.

104

Лаппо И.И. Западная Россия и ее соединение с Польшею в их историческом прошлом. Исторические очерки. Прага: Пламя, 1924. С. 100; Он же. Люблинская уния и третий Литовский Статут // ЖМНП. 1917. № 5. С. 89–150. С. 93.

105

Довнар-Запольский М.В. История Белоруссии. Минск: Беларусь, 2003. С. 94.

106

Томашівський С. Українська історія. Нарис. Т. І: Старинні і середні віки. С.124.

107

Ігнатоўскі У. Кароткі нарыс гісторыі Беларусі: лекцыі, чытаныя на курсах лектараў беларусазнаўства. С. 59–60.

108

Пичета В.И. Литовско-польские унии и отношение к ним литовско-русской шляхты // Сборник статей, посвященных В.О. Ключевскому его учениками, друзьями и почитателями ко дню тридцатилетия его профессорской деятельности в Московском университете (5 декабря 1879 – 5 декабря 1909 года). С. 605–631. С. 607; Он же. Литовско-Русское государство // Русская история в очерках и статьях / Сост. при участии профессоров и преподавателей под ред. М.В. Довнар-Запольского. С. 337–439. С. 358; Он же. История Литовского государства до Люблинской унии. Вильно: Литва, 1921. С. 17; Пічэта У.І. Гісторыя Беларусі. М.-Л.: Дзяржаўнае выдавецтва, 1924. Ч. I. С. 85–86.

109

Чубатий М. Державно-правне становище українських земель Литовської держави під кінець XV в. 11 Записки Наук. Тов. ім. Шевченка. Т. CXLIV–CXLV. 1926. С. 1–108. С. 29, 66–69, 106.

110

Грамота Владислава Ягеллона, данная им брату своему, Скиргайле Ольгердовичу, на Троцкую область с принадлежностями // Отечественные записки, издаваемые Павлом Свиньиным. 1829. Ч. XXXVII. № 105. С. 3–12. С. 4; Monumenta medii aevi historica res gestas Poloniae illustrantia. Cracoviae: Nakładem Polskiej Akademji Umiejętności, 1874–1927. T. 2. Codex epistolaris saeculi decimi quinti. T. 1. 1384–1492 / Ex antiquis libris formularum corpore Naruszeviciano, autographis archivistique plurimis collectus opera A. Sokołowski, J. Szujski. P. 1. Ab anno 1384 ad annum 1444 I Cura A. Sokołowski. 1876. № IX. P. 9; Палеографические снимки с русских грамот преимущественно XIV века / Под ред. А.И. Соболевского и С.Л. Пташицкого. СПб.: Б. и., 1903. № 14; Jakubowski J. Opis Księstwa Trockiego z r. 1387. Przyczynek do badań nad ustrojem Litwy przedchrześcijańskiej // Przegląd historyczny. 1907. T. 5, z. 1. S. 22–48. Dod. S. 44.

111

ПСРЛ. T. 32. C. 66; T. 35. C. 64–65, 70, 88, 100, 113–114.

112

ПСРЛ. СПб: Тип. Э. Праца, 1848. Т. 4. Новгородская и Псковская летописи. С. 92; ПСРЛ. СПб: Тип. Э. Праца, 1859. Т. 8. Продолжение летописи по Воскресенскому списку. С. 51; ПСРЛ. М.: Наука, 1965. Т. 9–10. Патриаршая или Никоновская летопись. С. 91–92; ПСРЛ. СПб: Тип. Л. Демиса, 1863. Т. 15. Летописный сборник, именуемый Тверской летописью. Стб. 444; ПСРЛ. М.-Л.: Изд. АН СССР, 1949. Т. 25. Московский летописный свод конца XV века. С.213.

113

Długosz J. Długosza Jana kanonika krakowskiego Dziejów Polski ksiąg dwanaście. T. I–V. T. IV. 1869. S. 449, 462.

114

[Bielski M.] Kronika Marcina Bielskiego / Wyd. K.J. Turowski. Sanok: Nakład i druk K. Pollaka, 1856. T. I. S. 479.

115

Stryjkowski M. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i Wszystkiej Rusi Macieja Stryjkowskiego. T. II. S. 81.

116

Боричевский И. Православие и русская народность в Литве. – СПб.: В тип. Фишера, 1851. С. 7, 25.

117

Долгоруков П. Российская родословная книга: в 4-х ч. СПб.: Тип. К. Вингебера, 1854–1857. Ч. I. 1854. С. 276, 278, 332–333, 336–337.

118

Турчинович О. Обозрение истории Белоруссии с древнейших времен. СПб.: тип. Э. Праца, 1857. С. 100.

119

Смирнов М. Ягелло-Яков-Владислав и первое соединение Литвы с Польшею. Ч. 1. С. 195–196, 199, 211; Он же. Спор между Литвой и Польшей о правах на Волынь и Подолию // Торжественный акт Ришельевского лицея по случаю окончания… академического года. Одесса: В тип. П. Францова, 1845–1864. 1862–1863 год. 1863. С. 3–71. С. 29.

120

Беляев И.Д. Рассказы из русской истории: в 4 кн. Кн. IV. Ч. 1.: История Полоцка, или Северо-Западной Руси, от древнейших времен до Люблинской унии. С. 261–262.

121

Бестужев-Рюмин К. Русская история. СПб.: Д.Е. Кожанчиков-тип. А. Траншеля, 1872–1885. Т. II. Вып. I. 1885. С. 35.

122

Зубрицкий Д. Критико-историческая повесть временных лет Червоной или Галицкой Руси. От водворения христианства при князьях поколения Владимира великого до конца XV столетия. С. 359.

123

Stryjkowski М. Kronika Polska, Litewska, Zmodzka i Wszystkiej Rusi Macieja Stryjkowskiego. T. II. S. 83.

124

Смирнов M. Ягелло-Яков-Владислав и первое соединение Литвы с Польшею. Ч. 1. С. 196, 199–200, 202–203, 223.

125

[Wapowski В.] Dzieje Korony Polskiej i Wielkiego Księstwa Litewskiego od roku 1380 do 1535. Przez Bernarda z Rachtamowic Wapowskiego: w 3 t. / Wyd. M. Malinowski. Wilno: Nakładem i czcionkami T. Gliicksberga, 1847–1848. T. 1. 1847. S. 90.

126

Lelewel J. Dzieje Litwy i Rusi aż do unii z Polską w Liublinie 1569 zawartej. 2-е wyd. Poznań: Nakładem i drukiem W. Stefańskiego, 1844. S.131; Лелевель И. Краткие очерки истории польского народа. СПб.: Тип. В. Безобразова и К°, 1862. С. 88, 91, 102

127

Коцебу А. Свитригайло, великий князь литовский, или Дополнение к историям литовской, российской, польской и прусской. СПб.: Тип. Мед. деп. М-ва вн. дел, 1835. С. 35–36.

128

Соловьев С.М. Крестоносцы и Литва // Соловьев С.М. Сочинения: в 18 кн. М.: Мысль, 1988–2000. Кн. XXII (дополнительная): Работы разных лет. 1998. С. 82–100. С. 95.

129

Соловьев С.М. Очерк истории Малороссии до подчинения ее царю Алексею Михайловичу // Отечественные записки. 1848. Т. LXI. № 11. С. 1–34. С. 23; Он же. История России с древнейших времён. В 15 кн. Кн. 2. Т. 3–4. С. 294.

130

Шараневич И.И. История Галицко-Владимирской Руси от найдавнейших времен до року 1453. С. 274–275, 277, 281, 285.

131

Коялович М.О. Лекции по истории Западной. С. 151; Он же. Введение к историческому исследованию о Западной России // Документы, объясняющие историю Западно-русского края и его отношения к России и Польше. СПб., 1865. С. IV–CCIII. С. XLVIII.

132

Чарнецкий [Ф.] История Литовского Статута с объяснением особенностей трех его редакций и предварительным обозрением законодательных памятников, действовавших в Западной России до издания Статута // Университетские известия. 1866. № 9. С. 1–46. С. 46.

133

Чистович И. Очерк истории западнорусской церкви: в 2 ч. СПб.: Тип. Деп. Уделов, 1882–1884. Ч. I. 1882. С. 47–48, 133.

134

Иловайский Д.И. История России: В 5 т. Т. 2: Московско-Литовский период, или Собиратели Руси. С. 173, 177.

135

Якубовский И.В. Земские привил ей Великого княжества Литовского // ЖМНП. Ч. CCCXXXXVI. 1903. № 6. С. 239–303. С. 264, прим. 1.

136

Карамзин Н.М. История государства Российского: Репринтное воспроизведение издания 1842–1844 гг. в трех книгах с приложением. М.: Книга, 1987–1991. Кн. 2. Т. V–VIII. 1989. С. 86.

137

Бантыш-Каменский Д.Н. История Малой России от водворения славян в сей стране до уничтожения гетманства. С. 25.

138

Полевой Н. История русского народа: в VI т. М.: в Тип. Августа Семена, при Имп. мед. – хирургической акад., 1829–1833. Т. V. 1833. С. 172.

139

Костомаров Н. О причинах и характере унии в Западной России. Харьков: Унив. тип., 1841. С. 290; Он же. Последние годы Речи Посполитой: в VIII кн. // Костомаров Н. Собрание сочинений. СПб.: О-во для пособия нуждающимся литераторам и ученым («Лит. Фонд»), 1903–1906. Кн. VII. Т. XVII–XVIII. 1905. С. 31.

140

Коялович М. [Рец.:] Смирнов, М. Ягелло-Яков-Владислав и первое соединение Литвы с Польшею. Ч. I. 0.1868 // ЖМНП. Ч. CXLVI. 1869. № 11. С. 149–158. С. 154.

141

Коялович М.О. Чтения по истории Западной России: Прил. этногр. карта. С. 121.

142

Барбашев А.И. Витовт и его политика до Грюнвальдской битвы (1410 г.). С. 39, 66, 137–140; Он же. Витовт. Последние двадцать лет княжения. 1410–1430 (Очерки литовско-русской истории XV в.). С. 26.

143

Wolff J. Ród Gedymina. Dodatki i poprawki do dzieł gr. K.Stadnickiego «Synowie Gedymina», «Olgierd i Kiejstut», «Bracia Władysława Olgier do wieża Jagiełły» we Lwowie 1867. Kraków: W drukarni Wł.L. Anczyca i spółki, 1886. S. 146–149; Ten że. Kniaziowie litewsko-ruscy od końca czternastego wieku. Warszawa: Skład główny w księgarni Gebethnera i Wolffa, 1895. S. 338.

144

Бестужев-Рюмин К. [Рец.:] Брянцев П.Д. История Литовского государства с древнейших времен. Вильна. 1889 // ЖМНП. Ч. CCLXIII. 1889. № 6. С. 492–505. С. 498.

145

Бестужев-Рюмин К. [Рец.:] Барбашев А.И. Витовт и его политика до Грюнвальдской битвы (1410 г.). СПб. 1885 // Известия Санкт-Петербургского Славянского благотворительного общества. 1885. № 10. С. 453–454. С. 454.

146

Брянцев П.Д. История Литовского государства с древнейших времен. Бильна: Тип. А.Г. Сыркина, 1889. С. 213.

147

Брянцев П.Д. Очерк древней Литвы и Западной России. Вильна: Тип. А.Г. Сыркина, 1891. С. 48.

148

Ясинский М. Уставные земские грамоты Литовско-Русского государства. Киев: Университетская тип., 1889. С. 53.

149

Грушевський М.С. Історія України-Руси: В 10 т. Т. 4: XIV–XVI віки – відносини политични. 1907. С. 469.

150

Максимейко Н.А. Сеймы Литовско-Русского государства до Люблинской унии 1569 г. Харьков: Тип. А. Дарре, 1902. С. 9.

151

Томашівський С. Українська історія. Нарис. Т. І. Старинні і середні віки. С. 124.

152

Клепатский П.Г. Очерк по истории Киевской земли: Т. 1-. Одесса: Тип. «Техник», 1912. Т. І. Литовский период. С. XXIII.

153

Дашкевич Н. Заметки по истории Литовско-Русского государства. С. 121–122.

154

Молчановский Н. Очерк известий о Подольской земле до 1434 года (Преимущественно по летописям). С. 231, 246.

155

Андрияшев А.М. Очерк истории Волынской земли до конца XIV столетия. Киев: Тип. Ун-та Св. Владимира, 1887. С. 228.

156

Иванов П.А. Исторические судьбы Волынской земли с древнейших времен до конца XIV века. Одесса: «Экономическая» тип., 1895. С. 255, 257–258; Он же. Несколько слов по поводу сочинения А.В. Лонгинова: «Князь Федор-Любарт Ольгердович». (Вильна, 1893 г.) // Чтения в Историческом обществе Нестора летописца: Кн. 1-24. Киев: Тип. Г.Т. Корчак-Новицкого, 1879–1914. Кн. VIII. 1894. С. 23–35. С. 32–33.

157

Данилевич В. Очерк истории Полоцкой земли до конца XIV столетия. Киев: Тип. Ун-та Св. Владимира, 1896. С. 169–170.

158

Лонгинов А.В. Червенские города. Исторический очерк, в связи с этнографией и топографией Червоной Руси. Варшава: Тип. Варшав. учеб, окр., 1885. С. 114.

159

[Петров Н.И.] Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края / Изд. П.Н. Батюшковым. С. 93.

160

Любавский М.К. Областное деление и местное управление Литовско-Русского государства ко времени издания Первого Литовского Статута. Исторические очерки. М.: Университетская тип., 1892. С. 40.

161

Тихомиров Н. Галицкая митрополия: церковно-историческое исследование. СПб.: Печ. Е. Евдокимова, 1896. С. 126.

162

Голубинский Е.Е. История Русской Церкви: в 2 т. М.: Тип. Э. Лисснер и Ю. Роман-имп. О-во истории и древностей рос. при Моск, ун-те, 1880–1911. Т. II. Период второй, московский. От нашествия монголов до митрополита Макария включительно. Первая половина тома. 1900. С. 336, прим. 1, с. 491, прим. 2, с. 900.

163

Леонтович Ф.И. Очерки истории литовско-русского права. Образование территории Литовского государства. СПб.: Типография В.С. Балашева и К°, 1894. С. 64, 82, 95, 158, 240; Он же. Бояре и служилые люди в Литовско-Русском государстве // Журнал Министерства юстиции. 1907. № 5. С. 221–292. С. 250; Он же. Литовские господари и центральные органы управления до и после Люблинской унии // Юридические записки, издаваемые Демидовским юридическим лицеем: в 22 вып. Ярославль: Тип. Губернского правления, 1908–1914. Вып. 1 1908. С. 11–60. С. 15, 28.

164

Довнар-Запольский М.В. Государственное хозяйство Великого княжества Литовского при Ягеллонах: Т. І-. Киев: Тип. Имп. Ун-та Св. Владимира, АО печ. и изд. дела Н.Т. Корчак-Новицкого, 1901. Т. 1. 1901. С. 717.

165

Малиновский И.А. Рада Великого княжества Литовского в связи с боярской думой древней России: в 2 ч. Томск: Паровая типо-лит. П.И. Макушина, 1903–1904. Ч. 1: Боярская дума древней России. 1903. С. 129.

166

Грушевский М.С. Очерк истории украинского народа. С. 193.

167

[Петров Н.И.] Белоруссия и Литва. Исторические судьбы Северо-Западного края. С. 3, 46; Лаппо И.И. Западная Россия и ее соединение с Польшею в их историческом прошлом. Исторические очерки. С. 100.

168

Соловьев С.М. История России с древнейших времён. В 15 кн. М.: Соцэкгиз, 1959–1966. Кн. 3. Т. 5–6. 1960. С. 149.

169

Соловьев С.М. История отношений между русскими князьями Рюрикова дома // Соловьев С.М. Сочинения: в 18 кн. Кн. XIX (дополнительная): Работы разных лет. 1996. С. 5–338. С. 214; Он же. Очерк истории Малороссии до подчинения ее царю Алексею Михайловичу // Отечественные записки. 1848. Т. LXI. № 11. С. 1–34. С. 14; Он же. Общедоступные чтения о русской истории // Соловьев С.М. Сочинения: В 18 кн. Кн. XXI. Дополнительная. Работы разных лет. 1998. С. 247–401. С. 286.

170

Антонович В.Б. Киев, его судьба и значение с XIV по XVI столетие (1362–1569) // Антонович В.Б. Монографии по истории Западной и Юго-Западной России. Т. I. С. 221–264. С. 230.

171

Дашкевич Н. Заметки по истории Литовско-Русского государства. С. 109.

172

Грушевський М.С. Історія України-Руси: в 10 т. Т. 4: XIV–XVI віки – відносини политични. 1907. С. 184.

173

[Иосиф [Семашко], митрополит] Записки Иосифа, митрополита литовского, изданные Императорскою Академиею наук по завещанию автора: в 3 т. СПб.: Тип. Имп. Акад, наук, 1883. Т. II. 1883. С. 558.

174

Барбашев А.И. Витовт. Последние двадцать лет княжения. 1410–1430 (Очерки литовско-русской истории XV в.). С. 123–124.

175

Владимирский-Буданов М.Ф. Население Юго-Западной России от половины XV в. до Люблинской унии (1569 г.). С. 3.

176

Устрялов Н.Г. Русская история: в 5 ч. Ч. 1: 863-1462. 1837. С. 304.

177

Коялович М. Литовская церковная уния: в 2 т. СПб.: Тип. Н. Тихменева-тип. духовного журн. «Странник», 1859–1861. Т. I. 1859. С. II–IV, 7.

178

Устрялов Н.Г. Русская история: в 5 ч. Ч. 1: 863-1462. 1837. С. 15–16; Он же. Исследование вопроса, какое место в русской истории должно занимать Великое княжество Литовское? СПб.: Тип. экспедиции заготовления государственных бумаг, 1839. С. 18.

179

Соловьев С.М. Очерк истории Малороссии до подчинения ее царю Алексею Михайловичу // Отечественные записки. 1848. Т. LXI. № 11. С. 1–34. С. 14. 20; Он же. История России с древнейших времён. В 15 кн. Кн. 2. Т. 3–4. 1960. С. 372.

180

Коялович М. Литовская церковная уния: в 2 т. Т. I. 1859. С. 243, прим. 18.

181

Ключевский В.О. Курс русской истории // Ключевский В.О. Сочинения: в 9 т. М.: Мысль, 1987–1990. Т. III, Ч. 3. 1988. С. 88.

182

Шараневич И.И. История Галицко-Владимирской Руси от найдавнейших времен до року 1453. С. 251.

183

Беднов В.А. Православная церковь в Польше и Литве (По Volumina legum). С. 19.

184

Смирнов, М. Ягелло-Яков-Владислав и первое соединение Литвы с Польшею. Ч. 1. С. 99–101.

185

Бестужев-Рюмин К Русская история. Т. II, Вып. I. 1885. С. 32.

186

Максимейко Н.А. Сеймы Литовско-Русского государства до Люблинской унии 1569 г. С. 8–9, 41.

187

Леонтович Ф.И. Правоспособность литовско-русской шляхты // ЖМНП. 1908. № 3. С. 53–87. С. 56.

188

Рожков Н. Обзор русской истории с социологической точки зрения: в 2 ч. Ч. II. Удельная Русь. С. 109.

189

Пресняков А.Е. Лекции по русской истории: в 2 т. Т. 2, вып. 1: Западная Русь и Литовско-русское государство. 1939. С. 77.

190

Грушевсъкий М.С. Історія України-Руси: В 10 т. Т. 4: XIV–XVI віки – відносини политични. 1907. С. 125–127; Грушевский М.С. Очерк истории украинского народа. С. 123.

191

Wigand von Marburg. Nowa kronika pruska / oprać. Sławomir Zonenberg, Krzysztof Kwiatkowski. Toruń, 2017. S. 196.

192

Wigand von Marburg. S. 198.

193

Baronas D. Pilenai – das litauische Masada. Auf den Spuren einer Legende // Zeitschrift für Ostmitteleuropa-Forschung. 2016. Bd. 65. Nr. 3. S. 359–364; Baronas D. Pilenai ir Margiris: faktai ir fikcijos 11 Istorijos saltinhj tyrimai. 2008. T. 1. P. 49–60.

194

Schütz C. Historia rerum prussicarum. Zerbst: durch Bonaventur Schmid, 1592. F. 77v.

195

Nestor. Russische Annalen in ihrer Slavonischen Grundsprache verglichen, iibersetzt und erklart / hrsgb. von August Schlözer; 5 Theile. Gottingen, 1802–1809.

196

Schlözer A.L. Geschichte von Littauen, als einem eigenen GroBfurstenthume, bis zum Jh. 1569. Halle, 1785.

197

Gudavicius E. Mindaugas. Vilnius, 1998. P. 57.

198

Wiiuk Koialowicz A. Historiae lituanae pars prior; de rebus Lituanorum ante susceptam christianam religionem, conjunctionemque Magni Lituaniae Ducatus cum Regno Poloniae, libri novem. Dantisci: sumptibus Georgii Forsteri Bibliopolae S. R. M., 1650; Wiiuk Koialowicz A. Historiae Lituanae a conjunctione Magni Ducatus cum Regno Poloniae ad Unionem eorum Dominiorum. Antwerpiae apud Jacobum Meursium, 1669.

199

Schlözer A.L. Geschichte von Littauen. S. 69.

200

Историография истории южных и западных славян. / И. В. Созин (отв. ред.) и др. Москва, 1987. С. 211–212.

201

Историография истории нового времени стран Европы и Америки. / ред. И.П. Дементьев. М., 1990. С. 87.

202

David L. Preussische Chronik nach der Handschrift des Verfassers mit Beifugung historischer und etymologischer Anmerkungen <…> / hrsg. von Ernst Hennig. Kónigsberg, 1814: Bd. 6. S. 130.

203

Schütz C. Historia rerum prussicarum, S. 77 p.

204

Baczko L. Geschichte PreuBens. Kónigsberg, 1793. Bd. 2. S. 112.

205

Baczko L. Geschichte PreuBens. Kónigsberg, 1793. Bd. 2. S. 112.

206

Grunau S. Preussische Chronik im auftrage des Vereins für die geschichte der Provinz Preussen / herausgegeben von Dr. M. Perlbach. Leipzig, 1876. Bd. I. S. 582.

207

Williamson G.S. What Killed August von Kotzebue? The Temptations of Virtue and the Political Theology of German Nationalism, 1789–1819. // The Journal of Modern History. 2000. Bd. 72. P. 890–943; Зайченко О.В. Август фон Коцебу: история политического убийства // Новая и новейшая история. 2013. № 2. С. 177–191; Zimmermann Н. Ein deutscher Gotteskrieger? Der Attentater Carl Ludwig Sand: Die Geschichte einer Radikalisierung. Paderborn, 2020.

208

Коцебу А. Свитригайло, великий князь литовский, или Дополнение к историям литовской, российской, польской и прусской / пер. с нем. СПб., 1835.

209

Kotzebue A.v. PreuBens altere Geschichte. Riga, 1808. Bd. 1–4.

210

Kotzebue A. V. Preufiens altere Geschichte. Riga, 1808. Bd. 2. S. 171.

211

Kotzebue A. V. Preufiens altere Geschichte. Riga, 1808. Bd. 2. S. 172.

212

Voigt J. Geschichte Preussens von den altesten Zeiten bis zum Untergange der Herrschaft des Deutschen Ordens. Kónigsberg, 1830. Bd. 4: Die Zeit von der Unterwerfung PreuBens 1283 bis zu Dieterichs von Altenburg Tod 1341. S. 535.

213

Voigt J. Geschichte Preussens. S. 537.

214

Voigt J. Geschichte Preussens. S. 537.

215

Lietuvos dailćs muziejus. Inv. Nr. T-13 (Dmachauskas, Vincentas. Kryźiuoćiai puola Punios pilį).

216

Wigand von Marburg. S. 472.

217

Дробов Л.Н. Живопись Белоруссии XIX – начала XX в. Минск, 1974. С. 100.

218

Narbutt T. Dzieje narodu litewskiego. Wilno, 1838. T. 4. S. 601–602.

219

Narbutt T. Dzieje narodu litewskiego. Wilno, 1838. T. 4. S. 604.

220

Baliński M., Lipiński T. Starożytna Polska pod względem historycznym, geograficznym i statystycznym opisana. Warszawa, 1846. T. 3: Wielkie Księstwo Litewskie, opisane przez Michała Balińskiego. S. 427.

221

Там же.

222

Kraszewski J.I. Litwa. Starożytne dzieje, ustawy, język, wiara, obyczaje, pieśni, przysłowia, podania i t. d. Warszawa, 1850. T. 2: Historya od początku XIII wieku do roku 1386. S. 222.

223

Kraszewski J.I. Litwa. S. 228.

224

Kraszewski J.I. Litwa. S. 220.

225

Там же.

226

Kraszewski J.I. Kunigas. Powieść z podań litewskich. Warszawa, 1882.

227

Крашевский Ю.И. Кунигас. Минск, 2019.

228

Крашевский И.И. Собрание сочинений / под ред. И.И. Ясинского (Максима Белинского). С портретом автора и критико-биографическим очерком П.В. Быкова. Петроград, 1915. [Т. VI]. С. 1–216.

229

XIX стагоддзе. Навукова-літаратурны альманах / укл. і падр. тэкстаў М. Хаўстовіча. Мінск, 1999. Кн. 1. С. 146.

230

Mickiewicz A. Konrad Wallenrod, powieść historyczna z dziejów litewskich i pruskich. Petersburg, 1828.

231

Mickiewicz A. Dzieła. Warszawa, 1955. T. 2: Powieści poetyckie. S. 107.

232

Triller A. Konrad von Wallenrodt // Neue Deutsche Biographic. Bd. 12. Berlin, 1980. S. 516–517; Jahnig B. Dostojnicy i urzędnicy zakonu krzyżackiego w Prusach // Zakon krzyżacki w Prusach i Inflantach. Podziały administracyjne i kościelne w XIII–XVI w. / pod red. E. Czai i A. Radzimińskiego. Toruń, 2013. S. 289.

233

Lasecka-Zielak J. Wallenrodyzm. // Bachórz Kowalczykowa A. Słownik literatury polskiej XIX wieku. Wrocław, 2002. S. 995–996.

234

Ланда С.С. Пушкин и Мицкевич в воспоминаниях А.А. Скальковского // Пушкин и его время. Л., 1962. Вып. 1. С. 279.

235

Конрад Валленрод. Историческая повесть, взятая из летописей литовских и прусских. Сочинение Адама Мицкевича // Московский Вестник. 1828. № 7. С. 290–303; № 8. С. 369–390.

236

Конрад Валленрод // Московский Вестник. 1828. Ч. 7. С. 290.

237

Адам Мицкевич в русской печати. 1825–1955. Библиографические материалы. М.; Л., 1957. С. 14–15, № 21–24; С. 18, № 36–39; Федута А. Этюды о текста Мицкевича и их интерпретаторах // Федута А. Следы на снегу. Минск, 2018. С. 25–31.

238

Живописная Русская Библиотека. 1858. № 10. С. 75.

239

Аронсон М.И. «Конрад Валленрод» и «Полтава»: (К вопросу о Пушкине и московских любомудрах 20-х – 30-х годов) // Пушкин: Временник Пушкинской комиссии / АН СССР. Ин-т литературы. М.; Л., 1936. [Вып.] 2. С. 53.

240

Измайлов Н.В. Очерки творчества Пушкина. Л., 1976. С. 116.

241

Купала Я. Поўны збор твораў: У 9 т. Т. 6. Паэмы, пераклады. Мінск, 1999. С. 192–193.

242

Пушкин А.С. Отрывок из поэмы Мицкевича: Конрад Валленрод («Сто лет минуло, как Тевтон…») // Московский Вестник. 1829. Ч. 1. С. 181–182.

243

Syrokomla W. Margier. Poemat z dziejów Litwy. Wilno, 1855. S. V.

244

Syrokomla W. Margier. S. 134.

245

Варабей М. Хрысціянізацыя ВКЛ вачыма Уладзіслава Сыракомлі ў гістарычнай паэме “Маргер” // Беларуска-польскія моўныя, літаратурныя, гістарычныя і культурный сувязі: зб. арт.: у гонар праф. Э. Смулковай / рэдкал.: І.Э. Багдановіч [і інш.]; пад рэд. І.Э. Багдановіч, M.L Свістуновай. Мінск, 2016 (Беларусіка = Albaruthenica; кн. 37). С. 221.

246

W rocki Е. Konstanty Górski: życie i działalność. 1859–1924. Warszwa, 1924. S. 11.

247

Merkys V. Simonas Daukantas / 2 papild. leid. Vilnius, 1991. P. 106–107.

248

Vilniaus universiteto bibliotekos Rankraśćiy skyrius / VUB RS (Библиотека Вильнюсского университета, отдел рукописей). F. 1. В. D104 (Daukantas, S. Darbay senuju Lituwiu yr Zemaycziu). P. 684–691.

249

Daukantas, S. Raśtai / tekstą paruość B. Vanagiene, sudarć V. Merkys. Vilnius, 1976. T. l.P. 289–292.

250

Lietuviy literaturos ir tautosakos institutas / LLTI (Литовский институт литературы и фольклора). F. 1. В. 2 (Daukantas S. Istoryje Zemaytyszka). Р. 252–253; Lietuvos Mokly akademijos Vrublevskiy biblioteko Rankraśćiy skyrius / LMAB RS (Библиотека Литовской Академии наук, отдел рукописей). F. 29. В. 1056 (Daukantas S. Istoryje Zemaytyszka). Р. 488–490; Daukantas S. Istorija źemaitiśka. / parengć B. Vanagiene. Vilnius: Vaga, 1995. T. 1. Р. 573–576.

251

Merkys V. Simonas Daukantas / 2 papild. leid. Vilnius, 1991. P. 107–108.

252

Daukantas S. Raśtai I tekstą paruość В. Vanagiene, sudarć V. Merkys. Vilnius, 1976. T. 2. P. 449–451.

253

[Daukantas S.J. Budą Senowęs Letuwiu, Kalnienu ir Zamajtiu, iszraszzę pagal Senowęs Rasztu Jokyb’s Łaukys. Petropilie spaudinie pas C. Hintze, 1845. P. 196–197.

254

Valančius M. Raśtai / parenge V. Vanagas, tekstus redagavo B. Vanagiene. Vilnius, 2001. T. 1: Vaikq knygele; Paaugusiq zmoniq knygele; Palangos Juze; Pasakojimas Antano tretininko; Bićiuliai; Budrys ir jo priepuoliai; Dievobaimingas vaikiukas; Patarlės žemaičių. P. 626–628.

255

Siauleniśkis М. [Śikśnys М.]. Pilćmj kunigaikśtis. Tragćdija 5-uose veiksmuose. Ryga, 1905. P. 1.

256

Lietuvos nacionalinis dailćs muziejus (Литовский государственный музей изобразительных искусств). Fondas В-5: XVIII–XXI amźiaus jvairitj asmemj uźraśai, dienoraśćiai, katalogai ir kiti dokumentai. Apyraśas 3: Nuolat saugomą skaitmeninią vaizdtj apyraśas. Była 1: Laimos Kruopaitćs sent} nuotrauką kolekcijos skaitmeniniai vaizdai. Vieta byloje 161: Marcelino Śikśnio dramos «Pilćmj kunigaikśtis» spektaklio aktoriai. Centre sedi Marcelinas Śikśnys. Ryga, 1910 metai. Vieta byloje 161.

257

Slivinskas A. Siaulią «Varpo» draugija Lietuvos teatro iśtakose. // Kulturos barai. 2008. № 10. P. 99.

258

Aviziniene В. Vieśtj lietuviśkijjij vakanj repertuaro cenzura XIX a. pabaigos – XX a. pradźios Rusijos imperijoje // Colloquia. 2015. T. 34. P. 57.

259

Maironis. Ant Punćs kalno ties Nemunu // Baras. 1925. № 8. P. 5–8.

260

Майронис. Избранное. / пер. с лит. Москва, 1949. С. 47.

261

Майронис. Избранное. / вступ, ст. Л. Гинейтиса. Москва, 1962; Майронис. Голоса весны. Стихотворения / пер. с лит. Вильнюс, 1987.

262

Słownik geograficzny Królestwa Polskiego i innych krajów słowiańskich. / wyd. pod red. Filipa Sulimierskiego, Bronisława Chlebowskiego, Władysława Walewskiego. Warszawa, 1888. T. IX: Pożajście-Ruksze, 1888. S. 300–301.

263

Пиленай. Либретто оперы в 4 действиях, 5 картинах / Музыка А. Кловы, либретто И. Мацкониса. Подстрочный пер. с лит. Вильнюс, [1958].

264

Пиленай. Либретто оперы. С. 32.

265

Baronas D., Maćiulis D. Pilćnai ir Margiris: istorija ir legenda. Vilnius, 2010. P. 389–463.

266

Грабовский М.В. Профессорско-преподавательский корпус императорских университетов как социально-профессиональная группа российского общества: 1884 г. – февраль 1917 г.: автореф. дис… д-ра ист. наук: 07.00.02 / Том. гос. ун-т. Томск, 2018. С. 3.

267

Грабовский М.В. Профессорско-преподавательский корпус императорских университетов как социально-профессиональная группа российского общества: 1884 г. – февраль 1917 г.: автореф. дис… д-ра ист. наук: 07.00.02 / Том. гос. ун-т. Томск, 2018. С. 3.

268

Шимукович С.Ф. Профессура и студенчество XIX – начала XX века в российских диссертациях: поиск белорусского содержания // Долгий XIX век в истории Беларуси и Восточной Европы: исследования по Новой и Новейшей истории: сб. науч. тр. / редкол.: И.А. Марзалюк [и др.]. Минск: РИВШ, 2021. Вып. 5. С. 37–56.

269

Под белорусскими землями (или белорусским регионом) мы понимает территории, на которых преобладал белорусский язык. Данные территории достаточно точно обозначены на карте «Этническая карта белорусского племени: Белорусские говоры», которая была составлена в 1903 г. лингвистом и славистом академиком Е.Ф. Карским.

270

Лінднэр Р. Гісторыкі і улада: нацыятворчы працэс і гістарычная палітыка ў Беларусі XIX–XX ст. / пер. з ням. Л. Баршчэўскага; нав. рэд. Г. Сагановіча. 2-е выд. СПб.: Неўскі прасцяг, 2005. С. 67–69.

271

Манн М. Источники социальной власти: в 4 т. / пер. с англ. А.В. Лазаревича; под науч. ред. Д.Ю. Карасева. М.: Издат дом «Дело» РАНХиГС, 2018. Т. 2: Становление классов и наций-государств, 1760–1914 годы (кн. 2). С. 234.

272

Грибовский М.В. Профессорско-преподавательский корпус. С. 3.

273

Грибовский М.В. Профессорско-преподавательский корпус. С. 10, 23.

274

Например: Интеллектуальная элита Беларуси. Основоположники белорусской науки и высшего образования (1919–1941) / С.В. Абламейко [и др.]; под общ. ред. С.В. Абламейко, науч. ред. О.А. Яновский. Минск: БГУ, 2017. 303 с.

275

Интеллектуальная элита Беларуси. С. 10–15.

276

Ученые, прославившие Беларусь / Нац. акад, наук Беларуси; сост.: М.П. Ахремчик [и др.]; редкол.: В.Г. Гусаков (гл. ред.) [и др.]. Минск: Беларуская навука, 2017. С. 4.

277

Асветнікі зямлі Беларускай: энцыкл. даведнік / рэдкал.: Г.П. Пашкоў [і інш.]; мает. У.М. Жук. Мінск: БелЭн, 2001. 496 с.: іл.

278

Среди таких работ можно отметить: Грыцкевіч В. Нашы славутыя землякі. Мінск: Рэд. газеты «Голас Радзімы», 1984. 84 с.; Грицкевич В.П. С факелом Гиппократа: Из истории белорусской медицины. Минск: Наука и техника, 1987. 271 с.; Грыцкевіч В.П. Эдуард Пякарскі: біягр. нарыс. Мінск: Полымя, 1989. 96 с.: іл.; Гапоенка В.А. 3 гісторый станаўлення фізічнай навукі ў Беларусі (другая палова XIX – пачатак XX ст.) // Старонкі гісторыі Беларусі / пад рэд. М.П. Касцюка. Мінск: Навукі і тэхніка, 1992. С. 114–123; Дабравольскі В.А. Да ісціны – найпрасцейшым шляхам. Васіль Ермакоў. Мінск: Навука і тэхніка, 1992. 60 с.; Даўгяла Г.І. К.А. Касовіч: вядомы і незнаемы. Мінск: Агенцтва «Геронт-А», 1994. 24 с.; Черепица В.Н. Михаил Осипович Коялович. История жизни и творчества. Гродно: ГрГУ, 1998. 328 с.; Киселев В. Исследователь внимательный и трудолюбивый. О жизни и деятельности историка и богослова, профессора В.З. Завитневича. Минск: Изд.

B. П. Ильин, 2007. 383 с.; Чикалова И.Р. «Белорусский след» в изучении Англии в императорской России // Вестн. Рязанск. госуд. ун-та им. С.А. Есенина. 2012. № 2 (35). С. 37–56; Чикалова И.Р. У истоков белорусской исторической германистики (вторая треть XIX – начало XX вв.) //От Версаля и Веймара до образования двух Германий (ФРГ и ГДР), 1919–1939 гг.: Актуальные вопросы исторической германистики, отечественной и всеобщей истории, геополитики и международных отношений, социально-гуманитарных наук и права: материалы междунар. науч, конф., Витебск, 3–4 окт. 2019 г. / Редкол.: В.А. Космач (гл. ред.) [и др.]. Витебск: ВГУ имени П.М. Машерова, 2019. С. 11–14; I прызванне, і лес: жыццё і дзейнасць вучонага педагога прафесара Фамы Антонавіча Бельскага / уклад, і камент. А.І. Бельскага; прадм. У.Т. Кабуша. Мінск: Рэд. часопіса «Роднае слова», 2012. 139 с.; Лаўрэш Л. «I зорнае неба над галавой…»: нарысы з гісторыі астраноміі. Мінск: Лімарыус, 2013. 268 с.: іл.

279

Биографические справочники преподавателей и выпускников учреждений образования собрал и систематизировал: Кауфман И.М. Русские биографические и биобиблиографические словари. М.: Гос. изд-во культ. – просвет. лит-ры, 1955. C. 201–276.

280

Словарь профессоров и преподавателей Санкт-Петербургского университета (1819–1917) // Биографика [Электронный ресурс] / отв. ред.: проф. Е.А. Ростовцев; С.-Петерб. гос. ун-т. СПб. 2012–2022. URL: https://bioslovhist.spbu.ru (дата обращения: 20.01.2022).; Профессора Томского университета: Биографический словарь / сост.: С.Ф. Фоминых [и др.]; Том. гос. ун-т. Томск: Изд-во Том. ун-та, 1996. Вып. 1. 1888–1917. 288 с.

281

Кохановский А.Г. Белорусская интеллигенция: самоопределение и этапы становления в XIX – начале XX в // Працы гістарычнага факультэта Б ДУ: навук. зб. / рэдкал.: У.К. Коршук (адк. рэд.) [і інш.]. Мінск: БДУ, 2007. Вып. 2. С. 5–7.

282

Наша Ніва. Першая беларуская газета з рысункамі. Факсімільнае выданне. Мінск: Тэхналогія, 2003. Вып. 4: 1911 г. № 27. С. 338.

283

Подробнее: Шимукович С.Ф. Студенчество на страницах белорусской газеты в начале XX в.: опыт контент-анализа // Беларусь у кантэксце еўрапейскай гісторыі: асоба, грамадства, дзяржава: зб. навук. арт. / ГрДУ імя Янкі Купалы; рэдкал.: А.А. Каваленя [і інш.]. Гродна: ГрДУ, 2021. С. 348–356.

284

Кохановский А.Г. Белорусская интеллигенция. С. 7.

285

Кохановский А.Г. Белорусская интеллигенция. С. 8.

286

Хобсбаум Э. Нации и национализм после 1870 года / Пер. с англ. А.А. Васильев. СПб.: Алетейя, 2017. С. 17.

287

Манн М. Источники социальной власти. Т. 2, кн. 2. С. 234.

288

Манн М. Источники социальной власти. Т. 2, кн. 2. С. 216–218.

289

После закрытия Виленского университета на базе его факультетов в Вильно действовали Медико-хирургическая академия (до 1842 г.) и Духовная (католическая) академия (до 1844 г.). В г. Горки (Могилевская губ.) с 1848 по 1863 г. действовал земледельческий институт – однако эти высшие учебные заведения имели узкоспециализированный характер, существовали ограниченный период времени, не давали классического высшего образования.

290

Пічэта У. Пытаньне аб вышэйшай школе на Беларусі ў мінулым / У. Пічэта // ARCHE Пачатак. 2014. № 9. С. 217, 222, 224–225.

291

Яноўскі А. А., Саму сік А.Ф. Універсітэт Беларусі: асэнсаванне і рэалізацыя яго ідэі ў гісторыка-палітычных рэаліях часу // Российские и славянские исследования: науч. сб. / редкол.: А.П. Сальков, О.А. Яновский [и др.]. Минск: БГУ, 2012. Вып. 7. С. 362–363.

292

Шимукович С.Ф. О высшем образовании на белорусских землях в XIX – начале XX века // Высшая школа: проблемы и перспективы: сборник материалов XIV Междунар. науч. – метод, конф., Минск, 29 нояб. 2019 г. Минск: Акад, управ, при Президенте Респ. Беларусь, 2019. С. 330–331; Шимукович С.Ф. Белорусская газета «Наша Нива» об основании университета в западных губерниях в начале XX века // Via in tempore. История Политология. 2021. Т. 48. № 3. С. 681–693.

293

Университет в Российской империи XVIII – первой половины XIX века / под общ. ред. А.Ю. Андреева, С.И. Посохова. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2012. С. 573.

294

Дмитриев А. По ту сторону «университетского вопроса»: правительственная политика и социальная жизнь российской высшей школы (1900–1917 годы) // Университет и город в России (начало XX века) / под ред. Т. Маурер, А. Дмириева. М.: Новое литературное обозрение, 2009. С. 123, 144.

295

Терешкович П.В. Этническая история Беларуси XIX – начала XX в.: В контексте Центрально-Восточной Европы. Минск: БГУ, 2004. С. 195.

296

Лінднэр Р. Гісторыкі і улада. С. 67.

297

Лінднэр Р. Гісторыкі і улада. С. 69.

298

Университет в Российской империи. С. 306.

299

Погодин А. Виленский учебный округ 1803–1831 гг. // Сборник материалов для истории просвещения в России, извлеченных из архива Министерства народного просвещения: в 4-х т. СПб.: Изд-во МНП, 1902. Т. 4, вып. 1. С. І-СXXХПІ.

300

Яноўскі А.А., Самусік А.Ф. Універсітэт Беларусі. С. 360–361.

301

Литовский государственный исторический архив (ЛРИА). Ф. 567. Оп. 2. Д. 164, 340, 449.

302

Биографический словарь профессоров и преподавателей Императорского университета Св. Владимира (1834–1884) / сост. и изд. под ред. В.С. Иконникова. Киев: Тип. имп. ун-та Св. Владимира, 1884. С. 166–169.

303

Манн М. Источники социальной власти… Т. 2, кн. 2. С. 207–209.

304

Власт [Ластоўскі В.У.] Кароткая гісторыя Беларуси з 40 рысункамі. Вільня: Друк. М. Кухты, 1910. 119 с.

305

Шимукович С.Ф. Профессор А.Л. Погодин и белорусское национальное движение в начале XX века // Беларусь у гістарычнай рэтраспектыве XIX–XXІ стагоддзяў: этнакультурныя і нацыянальна-дзяржаўныя працэсы: матэрыялы Рэсп. навук. канф. (Гомель, 14 кастрыч. 2021 г.) / рэдкал.: А.Р. Яшчанка (гал. рэд.) [і інш.]; М-ва адукацыі Рэсп. Беларусь, Гомельскі дзярж. ун-т імя Ф. Скарыны. Гомель: ГДУ імя Ф. Скарыны, 2021. С. 223–227.

306

Бирюкова Н.С. Социально-философский анализ концепта «элита» в классических и постклассических теориях элитообразования // Современные исследования социальных проблем (электронный научный журнал) [Электронный ресурс]. 2012. № 4(12). URL: https://cyberleninka.ru/article/n/sotsialno-filosofskiy-analiz-kontsepta-elita-v-klassicheskih-i-postklassicheskih-teoriyah-elitoobrazovaniya (дата обращения: 20.01.2022).

307

Тельнова Н.А. Феномен идентичности: способы описания и социокультурные основания // Вестник Волгоградского государственного университета. Серия 7, Философия. 2011. № 1(13). С. 29.

308

Тельнова Н.А. Феномен идентичности. С. 30.

309

Жуковская Т.С., Казакова К.С. Anima universitatis: студенчество Петербургского университета в первой половине XIX века. М.: Новый хронограф, 2018. С. 203–204.

310

Жуковская Т.С., Казакова К.С. Anima universitatis. С. 265–266.

311

Там же. С. 233, 238.

312

Ростовцев Е.А. Столичный университет Российской империи: ученое сословие, общество и власть (вторая половина XIX – начало XX в.). М.: Политическая энциклопедия, 2017. С. 169–171, 213.

313

Шимукович С.Ф. Свои среди чужих? Об уроженцах белорусского региона в Казанском университете в XIX веке // Гуманитарные науки в XXI веке [Электронный ресурс]. Казань, 2018. № 11. С. 52–53, 55. URL: https://humanist21.kgasu.ru/ (дата обращения: 20.01.2022).

314

Павлов В.А. Польская политическая ссылка в Казанской губернии во второй половине XIX века: автореферат дис. канд. ист. наук: 07.00.02 / Чуваш, гос. ун-т им. И.Н. Ульянова. Чебоксары, 2004. С. 20.

315

Шимукович С.Ф. От филомата до ректора императорского университета: О.М. Ковалевский на службе науке и образованию // История и историография: объективная реальность и научная интерпретация: сб. науч. ст. по материалам междунар. науч, конф., посвящ. 140-летию со дня рождения акад. В.И. Пичеты / редкол.: А.Д. Король [и др.]. Минск, БГУ, 2018. С. 123–131.

316

Шымуковіч С.Ф. Інтэлектуальная эліта Заходняга краю ў Казанскім універсітэце ў 1860-1880-я гг. // Беларускі гістарычны часопіс. 2020. № 4. С. 21–27.; Шымуковіч С.Ф. Інтелектуальная эліта Заходняга края ў Казанскім універсітэце ў 1880-1910-я гг. // Научные труды Республиканского института высшей школы: Исторические и психолого-педагогические науки: сб. науч. ст. в 3 ч. / редкол. В.А. Гайсенок [и др.]. – Вып. 20, ч. 2. Минск: РИВШ, 2020. С. 314–324.

317

Малыгина И.В. Национализм как форма культурной идентичности и его российская специфика // Общественные науки и современность. 2004. № 1. С. 147.

318

Дмитриев А. По ту сторону «университетского вопроса». С. 117.

319

Баринов Д.А. Этноконфессиональные и региональные организации студенчества Санкт-Петербургского университета: 1884–1917 гг.: дис… канд. ист. наук: 07.00.02 / С.-Петерб. гос. ун-т. СПб., 2015. С. 243–244.

320

Там же. С. 185.

321

Там же. С. 180.

322

Там же. С. 185.

323

Ситаров В.А., Маралов В.Г. Социальная активность личности (уровни, критерии, типы и пути ее развития) // Знание. Понимание. Умение. 2015. № 4. С. 165, 167.

324

Шамионов Р.М. Социальная активность личности и группы: определение, структура и механизмы [Электронный ресурс] // Вестник РУДН. Серия: Психология и педагогика. 2018. Vol. 15(4). С. 382. URL: http://journals.rudn.ru/psychology-pedagogics (дата обращения: 20.01.2022).

325

Шымуковіч С.Ф. Інтэлектуальная эліта Заходняга краю ў Казанскім універ-сітэце ў 1860-1880-я гг. // Беларускі гістарычны часопіс. 2020. № 4. С. 21–27.; Шымуковіч С.Ф. Інтелектуальная эліта Заходняга края ў Казанскім універсітэце ў 1880-1910-я гг. // Научные труды Республиканского института высшей школы: Исторические и психолого-педагогические науки: сб. науч. ст. в 3 ч. / редкол. В.А. Гайсенок [и др.]. Вып. 20. Ч. 2. Минск: РИВШ, 2020. С. 314–324.

326

Шимукович С.Ф. Уроженцы белорусских земель Л.И. Петражицкий и Г.Г. Замысловский в Государственной Думе (1906–1917) // Личность. Общество. Государство: проблемы развития и взаимодействия. К 115-й годовщине рождения российского парламентаризма. 37 Адлерские чтения. Сб. ст. Всеросс. науч. – практ. конф, с междунар. участием. 22–26 окт. 2021 г. / отв. ред. А.А. Зайцев / Адм. Кр. кр., КРПОО «Знание», Куб ГУ. Краснодар: Традиция, 2021. С. 396–405.

327

Шимукович С.Ф. Уроженцы западных губерний в полемике вокруг сборника «Вехи» в 1909–1911 годах // Беларуская думка. 2021. № 9. С. 64–70.

328

Шамионов Р.М. Социальная активность личности и группы. С. 382.

329

К моменту его появления в России действовало два старейших классических университета – Санкт-Петербургский (1725) и Московский (1775), а также новые, учрежденные указом Александра I: Дерптский (1801), Виленский (1803), Казанский (1804), Харьковский (1804).

330

Иоахим Лелевель – основоположник романтической школы в польской историографии, впервые в ней сформулировавший понятие всеобщей истории как истории всех народов и государств, автор трудов по политической истории Польши и Литвы с древнейших времён по XIX в., истории польского крестьянства

331

Сегюр. Сокращенная всеобщая история древняя и новая для употребления юношества. Т. 1–5 / пер. с фр. [П.В. Кукольника]. СПб.: В тип. Деп. внешней торговли, 1818–1820.

332

Ивановский И.И. Международное право и дипломатия: Лекции, чит. в Имп. С.-Петерб. ун-те засл. проф. И. Ивановским; сост. Я. Плющик-Плющевским в 1865/6 г. СПб.: В. Кравченко, 1866. 188 с. Написано от руки. Литогр. Приплетено к: Ивановский И.И. Государственное право [СПб., 1868].

333

Кобеко Д.Ф. Императорский Царскосельский лицей. Наставники и питомцы. 1811–1843. СПб.: [Тип. В.Ф. Киршбаума], 1911. С. 369.

334

Еще через десять лет, с 1866 г., начнет издаваться бывшим учеником М.С. Куторги М.М. Стасюлевичем ежемесячный журнал умеренно либеральной ориентации «Вестник Европы».

335

Петров М.Н. Отчет о занятиях адъюнкта Харьковского университета М.Н. Петрова, в Германии, Франции, Италии, Бельгии и Англии с июля 1858-го по июль 1860-го года. Харьков: Унив. тип., 1861. 76 с.

336

Петров М.Н. Новейшая национальная историография в Германии, Англии и Франции: Сравнит, ист. – библиогр. обзор. Харьков: Унив. тип., 1861. [6], VIII, [2], 311 с.

337

Защитить ее М.Н. Петрову удалось позже, в 1865 г., в Москве.

338

Петров М.Н. Новейшая национальная историография в Германии, Англии и Франции. С. 1.

339

Петров М.Н. Очерки из всеобщей истории. Харьков: Унив. тип., 1868. [6], 536 с.

340

Петров М.Н. Лекции по всемирной истории. Под ред. проф. В.К. Надлера. В 5 т. Харьков: Д.Н. Полуехтов, 1888–1894; Изд. 2-е. 1906–1910; Изд. 3-є. 1913–1916.

341

В.В. Игнатович в 1849–1860 гг. был директором первой С.-Петербургской гимназии. Затем работал в Главном управлении цензуры, чиновником особых поручений по делам книгопечатания. С 1867 г. преподавал педагогику в Императорском историко-филологическом институте. (РГИА. Ф. 772. Он. 1. Д. 5097, 5779; Ф774. On. 1 – 1865. Д. 43).

342

Вебер Г. Всемирная история: составленная по новейшим историческим исследованиям, с обращением особенного внимания на духовную и гражданственную жизнь народов, для чтения образованного общества / перевели и издали В. Игнатович, Н. Зуев (редакция В. Игнатовича). Кн. 1. СПб.: Тип. С. Венева. 1860. 486 с.

343

Игнатович В.В. Болонский университет в средние века. [СПб., 1846]. 102 с.

344

Игнатович В.В. История английских университетов. СПб.: Тип. И. Огризко, 1861. 150 с.

345

Игнатович В.В. Немецкие университеты в развитии их исторической и современной жизни / Соч. В. Игнатовича. Ч. 1-. СПб.: тип. Рогальского и К°, 1864. Ч. 1. 244 с. разд. паг.

346

Гранат И. К вопросу об обезземелении крестьянства в Англии. М.: И.Н. Кушнерев, 1908. 319 с.

347

Савин А.И. Гранат И. К вопросу об обезземелении крестьян в Англии. М., 1908 // Критическое обозрение. 1908. Вып. VII (XII). С. 41, 43, 45.

348

Виноградов П. Новая работа по социальной истории Англии // Русская мысль. 1909. № 9. С. 78.

349

Русское богатство. 1909. № 7. С. 131–132.

350

История XIX века (Западная Европы и внеевропейские государства). Т. 1–8 / Под ред. Э. Лависса и А. Рамбо / Пер. с франц, с доп. статьями П. Г. Виноградова, М.М. Ковалевского, К.А. Тимирязева. М.: Бр. А. и И. Гранат и К°, 1905–1908.

351

Лозинский С.Г. Национальный вопрос и политические партии в Австрии. СПб., 1907.

352

Лозинский С.Г. Царствование Франца-Иосифа. Политический очерк современной Австрии. Пг., 1916. 206 с.

353

В 1920-е гг. С.Г. Лозинский написал ряд крупных работ по медиевистике: «Средние века. Социально-экономический очерк средневековой Европы» (1923), «Средневековые ростовщики» (1923), «Классовая борьба в средневековом городе» (1925), «Эпоха торгового капитала» (1926).

354

Лозинский Самуил Горациевич, профессор Исторического факультета ЛГУ. 1937–1938 гг. // Объединенный архив СПбГУ. Ф. 1. Оп. 55. Д. 1793; Лозинский Самуил Горациевич // Архив РНБ. Ф. 2.1930. Д. 15; 1931, д. 4; Лозинский Самуил Горациевич // ПФ А РАН. Ф. 221. Оп. 4. Д. 244; Лозинский Самуил Горациевич // Архив Музея истории религии. Ф. 32. On. 1. Д. 1, 5, 6, 7.

355

О нем см.: Лаптева Л.П. Русский историк-славист Александр Львович Погодин. Жизнь и творчество (1872–1947). М., 2011.

356

В 1919–1941 гг. А.Л. Погодин в эмиграции был сначала преподавателем, а затем профессором Белградского университета.

357

Погодин А.Л. Славянский мир. Политическое и экономическое положение славянских народов перед войной 1914 года. М. 1915.

358

Дерюжинский В.Ф. Гарантии личной свободы в Англии // Юридический вестник. 1884. № 9. С. 19–57; № 12. С. 607–657.

359

Дерюжинский В.Ф. Частная школа политических наук в Париже. М.: Тип. А.И. Мамонтова и К°, 1885. 14 с.

360

Дерюжинский В.Ф. Habeas Corpus Act и его приостановка по английскому праву: Очерк основных гарантий личной свободы в Англии и их временного ограничения. Юрьев: Типо-лит. Г. Лакмана, 1895. XII, 392, XXIV с.

361

Коркунов Н. [Рецензия]: Дерюжинский В.Ф. О гарантиях личной свободы в Англии. Habeas Corpus Act и его приостановка по английскому праву. Очерк основных гарантий личной свободы в Англии и их временного ограничения. Юрьев, 1895 // Журнал министерства юстиции. 1894/95. № 8. С. 143–144.

362

Дерюжинский В.Ф. Лекции по полицейскому праву. СПб.: Н. Фалеев, 1899. 286 с.; Дерюжинский В.Ф. Полицейское право: Пособие для студентов. СПб.: Сенат, тип., 1903. XII, 499 с.; 2-е изд., доп. СПб.: Сенат, тип., 1908. XII, 552 с.; 4-е изд. Пг.: Сенат, тип., 1917. XII, 510 с.

363

Ленский Н. Владимир Федорович Дерюжинский (к 30-летию научно-публицистической деятельности) // Право, 1915. № 22 (31 мая). Ст. 1613.

364

Не случайно Дерюжинский располагал богатейшей личной библиотекой по английской истории и конституционализму.

365

Дерюжинский В.Ф. О гражданском долге в демократии. Ростов на/Д., 1919. С. 20–21.

366

Мэйн Г.Дж. Древний закон и обычай: Исслед. по истории древнего права / Пер. с англ. А. Аммона и В. Дерюжинского; Под ред. М. Ковалевского. М.: Ред. «Юрид. вести.», 1884. [8], 312 с.

367

Эсмен А. Общие основания конституционного права / Пер. с фр. под ред. проф. В. Дерюжинского. СПб.: О.Н. Попова, 1898. VI, 357 с.

368

Эшли П. Местное и центральное управление: сравнительный обзор учреждений Англии, Франции, Пруссии и Соедин. Штатов / Пер. с англ, под ред. В.Ф. Дерюжинского. СПб.: Изд. О.Н. Поповой, 1910. XII, 296 с. (На обложке указано Ашлей П.)

369

Дерюжинский В. Публичные митинги в Англии. Очерки из политической истории Англии // Вестник Европы. 1893. Кн. 2. С. 582–618; Кн. 3. С. 142–176.

370

Джефсон Г. Платформа, ее возникновение и развитие: История публичных митингов в Англии. В 2 т. / Пер. с англ. Н.Н. Мордвиновой; под ред. проф. B. Ф. Дерюжинского. СПб.: Тип. М. Акинфиева и И. Леонтьева, 1901.

371

[К.П. А-чъ] [Рецензия]: Платформа, ее возникновение и развитие: (История публичных митингов в Англии. Сочинение Генри Джефсона. Пер. с англ. Н.Н. Мордвиновой; под ред. проф. В.Ф. Дерюжинского // Исторический вестник. 1900. Т. LXXXII. Ноябрь. С. 708.

372

[К.П. А-чъ] [Рецензия]: Платформа, ее возникновение и развитие. Сочинение Генри Джефсона. Т. 2. СПб., 1901 // Исторический вестник. 1902. Январь. C. 337.

373

Дж. Брайс – влиятельный деятель либеральной партии Великобритании, избиравшийся в парламент, занимавший должности министра торговли и товарища министра иностранных дел, другие посты в правительствах У. Гладстона.

374

Брайс Дж. Выдающиеся английские деятели XIX века: Лорд Биконс-фильд. Гладстон. Парнель. Грин. Фриман. Лорд Актон / Сост., пер. и авт. предисл. В.Ф. Дерюжинский. СПб.: Юрид. Кн. скл. «Право», 1904. 124 с.

375

Дерюжинский В.Ф. Из истории политической свободы в Англии и Франции. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1906. 328 с.

376

Дерюжинский В.Ф. Очерки политического развития современной Англии. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1911. VIII, 227 с.

377

Дерюжинский В.Ф. Из истории политической свободы в Англии и Франции. СПб, 1906. С. V–VI.

378

Дерюжинский В.Ф. Призрение прокаженных во Франции // ЖМНП. Ч. CCLXIV. 1889. Сентябрь. С. 1–26.

379

Дерюжинский В.Ф. Призрение бедных в Англии // Трудовая помощь. 1906. Февраль; Дерюжинский В.Ф. Призрение бедных в Англии. СПб.: Гос. тип., 1906. 49 с.

380

ЦГИА СПб. Ф. 14. Он. 1. Д. 9688. Дерюжинский В.Ф. – профессор полицейского права. О службе его.

381

Ostrogorskij М. La Femme Au Point de Vue Du Droit Public: Tude D’Histoire Et de Lgislation Compare Paris: A. Rousseau, 1892. 198 p.

382

Ostrogorski М. The Rights of Women; A Comparative Study in History and Legislation. London: S. Sonnenschein & Company; New York: C. Scribner’s sons, 1893. 170 p.

383

Острогорский М.Я. Конституционная эволюция Англии (В течение последнего полувека) // Вестник Европы. 1913. Кн. 9. С. 174–205; Кн. 10. С. 174–200; Кн. 11. С. 149–170; Кн. 12. С. 153–170.

384

Острогорский М. Конституционная эволюция Англии в течение последнего полувека (Посвящается памяти М.М. Ковалевского). Пг.: Тип. П.П. Усова, 1916. 183 с.

385

Острогорский М. Конституционная эволюция Англии в течение последнего полувека. Пг.: Тип. П.П. Усова, 1916. С. 65.

386

Острогорский М. Конституционная эволюция Англии в течение последнего полувека (Посвящается памяти М.М. Ковалевского). Пг.: Тип. П.П. Усова, 1916. 183 с.

387

Острогорский М. Конституционная эволюция Англии в течение последнего полувека. Пг.: Тип. П.П. Усова, 1916. С. 65.

388

Острогорский М. Демократия и политические партии. Том первый. Англия / Под. ред. и с предисл. Е.Б. Пашуканиса; пер. с франц. А.М. Горовец. М.: Изд-во Ком. академии, 1927. 280 с.

389

Люблинский П.И. Преступления против избирательного права. СПб.: Типо-лит. А.Г. Розена, 1906. 231 с.

390

Люблинский П.И. Свобода личности в уголовном процессе: Меры, обеспечивающие неуклонение обвиняемого от правосудия. СПб.: Сенатская тип., 1906. 701 с.

391

Люблинский П.И. Право амнистии: Историко-догматическое и политическое исследование. СПб.: Сенатская тип., 1907. 363 с.

392

Люблинский П.И. Очерки уголовного суда и наказания в современной Англии. СПб.: Сенат, тип., 1911. VII, [3], 715 с.

393

[В.Ш.] [Рецензия]: П.И. Люблинский. Очерки уголовного суда и наказания в современной Англии // Журнал министерства юстиции. 1912. № 3. С. 277.

394

Люблинский П. Великобритания (Английское право. Вступительные замечания) // Энциклопедический словарь русского библиографического института Гранат. М.: Редакция и экспедиция русского библиографического института Гранат. Т. 9. С. 326–343.

395

Люблинский П.И. Введение апелляции по уголовным делам в Англии // Журнал Министерства юстиции. 1909. № 1. С. 1–80; П.Л. Английский закон об условном осуждении // Журнал Министерства юстиции. 1909. № 2. С. 249–258.

396

Русская интеллигенция: Автобиографии и биобиблиографические документы в собрании С.А. Венгерова: Аннот. указ.: В 2 т. / Рос. акад. наук. Ин-т рус. лит. (Пушк. дом); Под ред. В.А. Мыслякова. СПб.: Наука, 2001.

397

Полное собрание сочинений Эмиля Зола / Под ред. М.В. Лучицкой. Т. 1-. Киев: Б.К. Фукс, 1902–1904. Том 4. Завоевание Плассана: [Роман] / Пер. А. Анекштейна. 1903. 326 с.

398

Полное собрание сочинений Эмиля Зола / Под ред. М.В. Лучицкой. Т. 1-. Киев: Б.К. Фукс, 1902–1904. Том 44. Что я ненавижу: [статьи о литературе] / Пер. А.И. Анекштейна. 1903. 256 с.

399

Виллари Л. Италия: (Italian life in town and country) I Пер. с англ. И. Анекштейна. M.: Образов, экскурсии, 1914. [6], 222 с. (Страны Западной Европы; Т. 1).

400

Митинги в Англии / Сост. А.-К.И. Аннекштейн. Ростов на/Д, 1907. [8], 79 с.

401

Анекштейн А. Интернационал. М.: Книговед, [1917]. 32 с.

402

Анекштейн А.И. Государственный строй республиканских стран. Вып. 1-. М.: Дело, 1917. (Библиотека социал-демократа). Вып. 2: Государственный строй Франции. [1917]. 64 с.; Вып. 3: Государственный строй Швейцарии. [1917]. 64 с.; Государственный строй Швейцарии. 1917. 64 с.; Государственный строй Северо-Американских Соединенных Штатов. М.: Дело, [1917]. 40 с.

403

Арк. А-н. История рабочего движения в Англии, Франции и Германии. М.: Моск. сов. раб. деп., 1918. 208 с.

404

Арк. А-н. История рабочего движения в Англии, Франции и Германии: (От начала XIX века до нашего времени). 8-е полное изд., доведенное до 1929 года. М.: Госиздат РСФСР, 1930. 580 с.

405

[Л.П.] Ирландия перед судом общественного мнения Англии // Вестник Европы. 1868. Кн. 4. С. 870–901; [Л.П.] Английский радикал тридцатых годов // Вестник Европы. 1869. Кн. 8. С. 794–841; [Л.П.] Европа и ее силы в 1869 году // Вестник Европы. 1870. Государственные силы: Кн. 1. С. 235–271; Общественные силы: Кн. 2. С. 691–721; Литературное движение. Кн. 5. С. 193–235; Полонский Л.А. Конец парламентской сессии в Англии и избирательный билль // Вестник Европы. 1871. Кн. 9. С. 455–476; [Л.П.] Иезуиты в современной Англии // Вестник Европы. 1870. Кн. 9. С. 319–360; Полонский Л. А. Очерки английского общества в романах А. Троллопа // Вестник Европы. 1870. Кн. 8. С. 613–675; Кн. 10. С. 667–716.

406

Венгеров С. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых (От начала русской образованности до наших дней). Т. 1 (вып. 1–3). Предварительный список русских писателей и ученых и первые о них справки. (2-е изд.). Пг., 1915. С. 97.

407

Белоруссов. В поисках рациональной морали (Письмо из Парижа) // Вестник Европы. 1912. № 9. С. 295–308; Белоруссов. Современная Франция в религиозном отношении // Вестник Европы. 1914. № 7. С. 334–349.

408

Белоруссов. Движение политических идей во Франции // Русское богатство. 1913. № 10. С. 287–309.

409

Белоруссов. Париж. М. 1914. 249 с.; 2-е изд. М., 1915. 240 с.; Белоруссов. Франция. Очерки. М., 1915. 306 с.

410

Рапопорт С.И. У англичан в городе и в деревне: С прил. ст. М.А. Бекетовой «Народный дворец» и Дом имени Тойнби / Сост. С. Рыбаков [псевд.]. М.: Тип. Вильде, 1900. 112 с.

411

Рапопорт С.И. Народ-богатырь. Очерки политической и общественной жизни Англии. СПб.: Тип. М. Меркушева, 1900. 376 с.

412

Рапопорт С.И. Деловая Англия. М.: Тип. т-ва И.Д. Сытина, 1903. VII, 291 с.

413

Рапопорт Семен Исаакович, талантливый корреспондент // Венгеров С.А. Критико-биографический словарь русских писателей и ученых (от начала русской образованности до наших дней): [в 6 т.]. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1897–1904. Т. 6. С. 203–204.

414

Политическая энциклопедия / Под ред. Л.З. Слонимского. Т. 1-. СПб.: П.И. Калинков, 1906–1907.

415

Стифен Д.Ф. Уголовное право Англии в кратком очертании / Пер. с англ, и предисл. В. Спасович. СПб.: В. Ковалевский, 1865. 596 с.

416

Пыпин А.Н., Спасович В.Д. История славянских литератур / 2-е изд., вновь перераб. и доп. Т. 1–2. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1879–1881.

417

Спасович В.Д. Байрон и некоторые из его предшественников: Публ. лекции. СПб.: Тип. А. Тагов, 1885. [4], 157 с. (Библиотека европейских писателей и мыслителей, изд. В.В. Чуйко. 2-я сер.; 1885 г. № 20); Спасович В.Д. Байронизм у Пушкина и Лермонтова: С прил. крат, биографии лорда Байрона, сост. Богданом Степанцем. Вильна: Сев. – зап. кн-во, 1911.

418

Спасович В.Д. Сочинения В.Д. Спасовича. 2-е изд. Т. 1–10. СПб.: [Изд.] кн. скл. «Право», 1913.

419

Венгеров С. Статья, предваряющая Полное собрание сочинений Шекспира // Шекспир В. Полное собрание сочинений / Библиотека великих писателей под ред. С.А. Венгерова. Т. 1–5. СПб.: Брокгауз-Ефрон, 1902–1905. Т. 1. 1902; Венгеров С. (совместно с Л. Шепелевичем и Р. Бойлем) Генрих VIII // Там же. Т. 4. 1904. С. 495–505; Венгеров С. Юношеские и приписываемые Шекспиру поэмы // Там же. Т. 5. 1905; Венгеров С. Вильям Шекспир. Очерк // Там же. Т. 5. 1905. С. 437–496.

420

Венгеров С. Статья, предваряющая Полное собрание сочинений Байрона // Байрон. Библиотека великих писателей под ред. С.А. Венгерова. СПб.: Брокгауз-Ефрон. Т. 1. 1904.

421

Венгеров С. Шекспир // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона. 1903. Т. 20. С. 252–254.

422

Шепелевич Л.Ю. Предисловие. Венецианский купец // Шекспир В. Полное собрание сочинений / Библиотека великих писателей под ред. С.А. Венгерова. Т. 1. 1902; Шепелевич Л.Ю. Предисловие. Король Джон // Там же. Т. 2. 1902; Шепелевич Л.Ю. Предисловие. Генрих VIII // Там же. Т. 4. 1904.

423

Шепелевич Л.Ю. Предисловие. Дж. Г.Байрон. Пророчество Данте. Новый перевод О. Чюминой // Байрон. Библиотека великих писателей под ред. С.А. Венгерова. СПб.: Брокгауз-Ефрон. Т. 2. 1905.

424

Шепелевич Л.Ю. «Сарданапал» Байрона; Труды В.Д. Спасовича о западноевропейских писателях // Шепелевич Л.Ю. Историко литературные этюды: Сер. 1–2. СПб.: Тип. М.М. Стасюлевича, 1904–1905.

425

Венгерова З.А. Джон Китс и его поэзия // Вестник Европы. 1889. Кн. 10. С. 539–573.

426

Венгерова Зин. Феминизм и женская свобода // Образование. 1898. № 5–6. С. 73–90.

427

Там же. С. 75.

428

Венгерова З.А. Новые течения в английском искусстве // Вестник Европы. 1895. Кн. 5. С. 192–235.

429

Венгерова З.А. Джордж Мередит: критический очерк // Вестник Европы. 1895. Кн. 7. С. 155–176.

430

Венгерова З.А. Новая Утопия (Вильям Морис и его последняя книга) // Северный вестник. 1893. № 7. С. 249–256; Венгерова З.А. Английское искусство. Вильям Моррис и Алжернон Свинборн // Вестник Европы. 1895. Кн. 5. С. 227–235; Венгерова 3. Вильям Морис, певец «земного рая» // Северный вестник. 1896. № 11. С. 155–163.

431

Венгерова Зин. Родоначальник английского символизма // Северный вестник. 1896. № 9. С. 81–99.

432

Венгерова З.А. Джон Рёскин, 1819–1900 гг. // Вестник Европы. 1900. Кн. 6. С. 674–692.

433

Венгерова З.А. Литературные характеристики: Кн. [1]-3. СПб.: Типо-лит. А.Э. Винеке, 1897–1910.

434

Венгерова З.А. Собрание сочинений. Т. 1. Английские писатели XIX века. СПб.: Кн-во «Прометей» Н.Н. Михайлова, 1913. 191 с.

435

Николай Жукович родился 28 декабря 1827 г. в местечке Дывино Кобринского уезда (ныне Брестская обл., Кобринский р-н). По окончании Литовской духовной семинарии в 1849 г. он был рукоположен в сан диакона. 28 ноября того же года состоялась его хиротония в сан иерея Христо-Рождественского храма г. Пружан, который он не оставлял в течение всей своей жизни. Об отношении жителей города к о. Николаю можно судить по факту поднесения в день его погребения венка из живых цветов с надписью «От пружанского еврейского общества справедливому и гуманному протоиерею Николаю Жуковичу» [Гомолицкий И., свящ. 50-ти-летний юбилей протоиерея Николая Жуковича // Литовские Епархиальные Ведомости. 1900. № 1–2; Недельский Николай, священник. Памяти протоиерея Николая Жуковича // Гродненские Епархиальные Ведомости. 1906. № 35].

Младший брат П.Н. Жуковича – Борис служил помощником архивариуса св. Синода, входил в состав Комиссии по разбору и описанию архива Св. Синода, участвовал в описании 2 тома и составил описание 3 тома «Архива западнорусских униатских митрополитов», принимал участие в составлении «Описания Архива Александро-Невской Лавры за время императора Петра Великого». В 1933 г. был арестован и сослан по делу «евлогиевцев». На момент повторного ареста в 1938 г. проживал в Новгороде. В этом же году расстрелян.

436

Китайский АЛ. Воспоминания старого профессора. С 1847 по 1913 год. Нижний Новгород, 2010. С. 285.

437

О Кояловиче слушатели и коллеги отзывались как о человеке строгих принципов. Так проф. А.Л. Катанский вспоминал: «Будучи историком и привыкший оценивать жизненные явления с точки зрения этих принципов, он глубоко вникал в существовавшее в то время настроение студенческой среды и стремился к серьёзному на неё влиянию. Одарённый большой способностью к анализу и склонный к обобщению, а иногда и сильному преувеличению, по временам он сильно волновался от маловажных на первый взгляд студенческих поступков и надоедал студентам своими нотациями, выговорами и внушениями; до сведения Совета доводил только о важных проступках. Его побаивались, не особенно любили, хотя и очень уважали, как прекрасного профессора и чрезвычайно стойкого в своих принципах человека» [Катанский А.Л. Воспоминания старого профессора (с 1847 по 1913 гг.) // Христианское чтение. 1919. Ч. I. С. 499–500].

438

Жукович П.Н. Кардинал Гозий и польская церковь его времени. СПб.: Синодальная типография, 1882. 542 с.

439

Рецензия взята из журналов заседаний СПб ДА за 13 мая 1878 г. // Приложение к «Христианскому чтению». 1878. Ч. II. С. 364.

440

Жукович П.Н. О реформации в Польше / Речь перед защитой магистерской диссертации «Кардинал Гозий и Польская церковь его времени» // Христианское чтение. 1883. № 3–4. С. 465–471.

441

Там же.

442

Жукович П.Н. К истории располячения римо-католического костёла в Белоруссии (библиографическая заметка) // Христианское чтение. 1913. Ч. II. С. 151.

443

Жукович П.Н. Гозий (Станислав) // Энциклопедический словарь / Ф.А. Брокгауз, И.А. Эфрон. СПб. 1893. Т. 17. С. 36–37.

444

Жукович П.Н. О реформации в Польше / Речь перед защитой магистерской диссертации «Кардинал Гозий и Польская церковь его времени» // Христианское чтение. 1883. № 3–4. С. 465–471.

445

Жукович П.Н. Христианское исповедание католической веры, изданное от имени Петроковского синода 1551 года // Христианское чтение. 1885. № 7–8. С. 50–81; № 9-10, С. 293–334.

446

Жукович П.Н. Об основании и устройстве Главной духовной семинарии при Виленском университете (1803–1832) // Христианское чтение. 1887. № 3–4; № 5–6.

447

Жукович П.Н. О профессорах богословского факультета Виленского университета в настоящем столетии // Христианское чтение. 1888. № 3–4. С. 367–409; № 5–6. С. 556–595.

448

Жукович П.Н. Сенатор Новосильцев и Виленский профессор Голуховский // Исторический вестник. 1887. № 9. С. 603–619.

449

Жукович П.Н. Попечитель Новосильцев в сетях базилианской интриги // Литовские Епархиальные Ведомости. 1888. № 39. С. 333–334.

450

Жукович П.Н. Взгляд профессора протоиерея М. К. Бобровского на общий ход униатского вопроса в XIX веке // Христианское чтение. 1907. № 12. С. 76–77.

451

Жукович П.Н. Academia Caesarea Romano-Catholica Ecclesiastica Petropolitana anno academia 1887–1888 // Литовские Епархиальные Ведомости. 1888. № 11. С. 82–86.

452

Жукович П.Н. Русское землевладение в Северо-Западном крае со времени его присоединения к России // Христианское чтение. 1895. № 3–4. С. 312–336; № 5–6. С. 527–552.

453

ЖМНП. 1914. № 2. С. 264–315; № 3. С. 88–120; № 4. С. 314–355; № 5. С. 1–60.

454

ЖМНП. 1915. № 1. С. 76–109; № 2. С. 257–321; № 5. С. 130–178.

455

ЖМНП. 1916. № 6. С. 183–226; № 8. С. 207–263; № 10. С. 186–275.

456

Жукович П.Н. Русская история в духовных семинариях // Церковный вестник. 1910. № 33. С. 1013.

457

Констянтин Харлампович, академик. Платон Миколаевич Жукович. (Биографічний нарис) // Записки Историко-Филологического отделения Украинской Академии Наук. 1925. № 1. С. 1–12.

458

Речь идет об издании: Сборник материалов для истории просвещения в России, извлеченных из Архива Министерства народнаго просвещения. СПб: Изд. М-ва нар. просвещения, 1893. (вышло 3 тома и 1-й выпуск 4-го).

459

Жукович П.Н. К истории располячения римо-католического костёла в Белоруссии (библиографическая заметка) // Христианское чтение. 1913. Ч. II. С. 1489.

460

Жукович П.Н. Борьба против унии на современных ей литовско-польских сеймах (1595–1600 гг.) // Христианское чтение. 1896. № 11–12. С. 517–556.

461

Жукович П.[Н]. Сеймовая борьба православного западнорусского дворянства с церковной унией. Вып.1–6. СПб., 1901–1912.

462

Вып. I: 1609–1614 гг. СПб., 1903; Вып. II: 1615–1619 гг. СПб., 1904; Вып. III: 1620–1621 гг. СПб., 1906; Вып. IV: 1622–1625 гг. СПб., 1908; Вып. V: 1625–1629 гг. СПб., 1910; Вып. VI: 1629–1632 гг. СПб., 1912.

463

«Апокрисис, альбо отповедь на книжкы о соборе берестейском, именем людій, старожитной релей греческой через Христофора Филялета, врихле дана». Издана в Острожской типографии не ранее 1597 г. Переиздание: «Апокрисис Христофора Филалета» в переводе на современный русский язык с предисловием, приложением и примечанием. Киев, 1870; «AvTipprjcno, abo Apologia przeciwko Krzystoforowi Philaletowi, Który niedawno wydał książki imieniem Starożytnej Rusi religij greskij przeciwko książkom o Synodzie Brzeskim napisanym w roku pańskim 1597». Wilno, 1600.

464

Голубев С.Т. Отзыв о сочинении профессора П.Н. Жуковича: «Сеймовая борьба православного западно-русского дворянства с церковной унией до 1609 г.» рецензия профессора Стефана Тимофеевича Голубева. (Отдельный оттиск из «Отчёта о присуждении премий П.Н. Батюшкова»). СПб.: Типография Императорской Академии Наук. 1904. 20 с.; Отзыв П.С. Смирнова о первом выпуске «Сеймовая борьба православного западно-русского дворянства с церковной унией» // В приложении к Христианскому чтению. 1904. Ч. I. С. 77–84; Отзыв П.С. Смирнова о втором выпуске «Сеймовая борьба православного западно-русского дворянства с церковной унией» // В приложении к Христианскому чтению. 1906. Ч. I. С. 157–174; Отзыв П.С. Смирнова о третьем выпуске «Сеймовая борьба православного западно-русского дворянства с церковной унией» //В приложении к Христианскому чтению. 1907. Ч. II. С. 150–163; Отзыв П.С. Смирнова о пятом выпуске «Сеймовая борьба православного западно-русского дворянства с церковной унией» // В приложении к Христианскому чтению. 1911. Ч. II. С. 178–185; Отзыв П.С. Смирнова о шестом выпуске «Сеймовая борьба православного западно-русского дворянства с церковной унией» // Журналы заседаний педагогического совета СПбДА за 1912/13 учебный год. СПб., 1913. С. 174–182.

465

Отчёт СПбДА за 1901/02 год // Христианское чтение. 1902. Ч. I. С. 158–159.

466

Отчёт СПбДА за 1898 год // Христианское чтение. 1899. Ч. I. С. 479.

467

Жукович П.Н. Об общем положении церковных дел в Галиции. Пг.: Синодальная тип. 1915. 24 с.; Он же. Об униатском приходском духовенстве в Галиции. Пг.: Синодальная тип. 1915.

468

Жукович П.Н. Об общем положении церковных дел в Галиции. Пг.: Синодальная тип. 1915. 24 с.; Он же. Об униатском приходском духовенстве в Галиции. Пг.: Синодальная тип. 1915.

469

Сосуд избранный: сборник документов по истории Русской Православной Церкви / сост.: Марина Склярова. СПб.: Борей, 1994. С.464.

470

Белозорович В.А. Формирование и развитие концепции истории Беларуси в отечественной историографии (вторая половина XIX – начало XXI века): моногр. Гродно: ГрГУ, 2020. С. 28.

471

Белазаровіч В.А. Гістарыяграфія гісторыі Беларусі: цапам.; пад агульн. рэд. І.П. Крэня, А.М. Нечухрына. Гродна: ГрДУ, 2006. С. 81–82.

472

Алексеев Л.В. Археология и краеведение Беларуси XVI в. – 30-е годы XX в.; под ред. Б.А. Рыбакова. Минск: Беларус. навука, 1996. С. 67–69.

473

Кісялёў Г.В. Адам Кіркор // Мысліцелі і асветнікі Беларусі, X-XIX стагоддзі: энцыкл. давед.; склад. Г.А. Маслыка. Мінск: БелЭН, 1995. 670 с.

474

Алексеев Л.В. Археология и краеведение Беларуси. С. 70.

475

Киркор А. Черты из истории и жизни литовского народа. Вильно: Тип. О. Завадского, 1854. 154 с.

476

Там же. С. 21–53.

477

Там же. С. 66–149.

478

Киркор А. Этнографический взгляд на Виленскую губернию // Этнографический сборник: вып. III. СПб.: Тип. Э. Праца, 1858. С. 121.

479

Там же. С. 125–127.

480

Там же. С. 128–131.

481

Там же. С. 175.

482

Там же. С. 177.

483

Живописная Россия: Литов, и Белорус. Полесье: Репринт, воспроизведение изд. 1882 г. 2-е изд. Минск: БелЭн, 1994. 550 с.

484

Там же. С. 297.

485

Там же. С. 4.

486

Там же. С. 236.

487

Там же. С. 237–238.

488

Там же. С. 6.

489

Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба: Минская губерния. Ч. 1; сост. подполковник И. Зеленский. СПб.: Главное управление Ген. штаба, 1864. С. 403.

490

Живописная Россия. С. 290.

491

Там же. С. 74.

492

Там же. С. 292.

493

Без-Корнилович М.О. Исторические сведения о примечательнейших местах в Белоруссии: с привосокуплением и других сведений, к ней же относящихся; сост. М.О. Без-Корнилович. Минск: Алфавит, 1995. С. 9–12.

494

Ластоўскі В.Ю. Кароткая гісторыя Беларусі. Мінск: Універсітэцкае, 1993. 126 с.; Ігнатоўскі У.М. Кароткі нарыс гісторыі Беларусі. 5-е выд. Мінск: Беларусь, 1991. 188 с.; Ермаловіч М.І. Беларуская дзяржава Вялікае княства Літоўскае. Мінск: Беллітфонд, 2000. 435 с.

495

Живописная Россия. С. 78.

496

Любавский М.К. Очерк истории Литовско-Русского государства до Люблинской унии включительно. Минск: Беларус. навука, 2012. 395 с.

497

Живописная Россия. С. 90.

498

Там же. С. 91.

499

Там же. С. 81.

500

Там же. С. 296.

501

Там же. С. 91.

502

Там же. С. 93–96.

503

Там же. С. 306–308.

504

Там же. С. 316.

505

Там же. С. 315

506

Там же. С. 310–316.

507

Там же. С. 313.

508

Там же. С. 96.

509

В память пребывания государя императора Александра II в Вильне, 6 и 7 сентября 1858 г.: сб-к. Вильна: Виленск. археол. комис., 1858. 21 с.

510

Пыпин А.Н. История русской этнографии. Т. 4: Белоруссия и Сибирь. Минск: Беларус. Энцыкл., 2005. С. 94.

511

Яленская Э. «Нарадзілася я на Палессі…»: фальклорна-этнаграфічная спадчына. Мінск: Беларуская навука, 2019. 374 с.

512

Белова О.В. Этнокультурные стереотипы в славянской народной традиции. М.: Индрик, 2005. С. 7.

513

Тышкевич Е.П. Описание Борисовоского уезда. Минск: Национальная библиотека Беларуси, 2018. С. 107.

514

Захаркевіч С.А. Этнічныя вобразы Беларусі ў апісаннях афіцэраў Генштаба Расійскай імперыі ў 40-х – пачатку 50-х гг. XIX ст. // Историческое наследие Беларуси: выявление, сохранение и изучение. Минск: БелНИИДАД, 2013. Ч. 2. С. 26.

515

Шпилевский Павел Михайлович (1823–1861), писатель-этнограф, публицист, литературный и театральный критик, популяризатор народного культурного наследия белорусов. Печатал свои дорожные заметки «Путешествие по Полесью и белорусскому краю» в журнале «Современник». Его литературный стиль пользовался популярностью.

516

Шпилевский П.М. Путешествие по Полесью и белорусскому краю; предисл., состав. С.А. Кузняева. 2-е изд. Минск: Полымя, 2004. С. 5.

517

Шпилевский П.М. Путешествие по Полесью… С. 15.

518

Там же. С. 30.

519

Там же. С. 31.

520

Там же. С. 60.

521

Там же. С. 101–102.

522

Державин Г.Р. Мнение об отвращении в Белоруссии голода и устройстве быта Евреев (1800) // Собрание сочинений. Т. 7. СПб.: Типография императорской Академии наук, 1872. С. 229–332.

523

Записка о хозяйственном положении Могилевской губернии, Всеподданнейше поднесенная Могилевским гражданским губернатором Муравьёвым. 1830 г. // Государственный архив Российской Федерации. Ф. 109. Д. 329. Л. 5.

524

Без-Корнилович Михаил Осипович (1796–1862), выходец из белорусских земель, историк, краевед и этнограф, военный топограф и статистик, генерал-майор. Описывал традиционную культуру белорусов.

525

Без-Корнилович М.О. Исторические сведения о примечательнейших местах в Белоруссии с присовокуплением и других сведений, к ней же относящихся. СПб.: Типография III Отд. Собств. Е.И.В. Канцелярии, 1855. С. 250.

526

Там же. С. 242–243.

527

Сементовский Александр Максимович (1821–1893) – экономист-статистик, краевед, этнограф, археолог, общественный деятель, посвятивший значительную часть своей жизни изучению Витебского края. С 1863 г. избран секретарем (руководителем) Витебского Статистического Комитета, совмещая в течении 6 лет, работу в комитете со службой в лесничестве и с работой в качестве редактора «Витебских Губернских ведомостей», раздела «Неофициальная часть», и редактором «Памятных книжек Витебской губернии».

528

Сементовский А.М. Этнографический обзор Витебской губернии. СПб.: Типография М. Хана, 1872. С. 58–59.

529

Там же. С. 66.

530

Там же. С. 11.

531

Сементовский А.М. Этнографический обзор… С. 62.

532

А.М. Сементовский впервые отражает в этнографической работе религиозные и идеологические противоречия между сторонниками традиционного равви-нистского иудаизма и хасидизма, опирающихся на идею о авторитете цадиков.

533

Крачковский Юлиан Фомич (1840–1903), фольклорист, этнограф, историк, педагог, краевед, археограф. Председатель Виленской археографической комиссии и музея (1888–1902).

534

Крачковский Ю.Ф. Быт западного русского селянина // Чтения в Императорском Обществе истории и древностей российских при Московском университете. 1873. Кн. 4. С. 150–151.

535

Там же. С. 208.

536

Киркор Адам Гонорий (1818–1886), историк, этнограф, публицист, издатель. Член Виленской археологической комиссии, Русского географического общества, редактор и издатель ряда важнейших журналов и газет: «Teka Wileńska», «Kurier Wileński», «Новое время» и др.

537

Живописная Россия: Отечество наше в его зем., ист., плем., экон., и быт. значении: Литов, и Белорус. Полесье: Репринт. Изд. 1882. Минск: БелЭн, 1994. С. 17.

538

Дембовецкий Александр Станиславович (1840–1920), могилевский губернатор, этнограф. Один из самых эффективных руководителей Могилевской губернии за все время ее существования. Руководитель авторского коллектива фундаментального труда о Могилевской губернии «Опыт описания Могилевской губернии».

539

Дембовецкий А.С. Опыт описания Могилевской губернии в историческом, физико-географическом, этнографическом, промышленном, сельскохозяйственном, лесном, учебном, медицинском и статистическом отношениях. В 3-х кн. Кн 1. Могилев, 1882. С. 735–736.

540

Там же. С. 745–748.

541

Романов Евдоким Романович (1855–1922), белорусский этнограф, археолог и фольклорист. Член Русского географического общества (1886), Московского общества любителей природоведения, антропологии и этнографии (1888), Московского археологического общества (1890). Автор первого фундаментального многотомного издания о этнографии белорусов «Белорусский сборник» (вышло 10 томов). Считается одним из основоположников и классиков белорусской этнографии.

542

Романов Е.Р. Очерки Витебской губернии // Памятная книжка Витебской губернии на 1898 год. Витебск: Губернская типография, 1898. С. 97–98.

543

Шейн Павел Васильевич (1826–1902), один из крупнейших белорусских этнографов и фольклористов. Оказал серьезное влияние на целое поколение белорусских этнографов последней четверти XIX в. Считается одним из основоположников и классиком белорусской этнографии.

544

Шейн П.В. Материалы для изучения быта и языка русского населения Северо-западного края. Т. 2. СПб.: Тип. Имп. Академии наук, 1893. С. 300–304.

545

Материалы по этнографии Гродненской губернии / под ред. Е.Р. Романова. Вып. 2. Вильна: изд. Упр. Виленского учебного округа, 1912. С. 330, 382.

546

Аникиевич Кирилл Тимофеевич, белорусский этнограф и фольклорист. Был постоянным корреспондентом Е.Р. Романова.

547

Аникиевич К.Т. Сенненский уездъ Могилевской губернии. Опытъ описания в географическом, историческом, этнографическом, бытовом, промышленном и статистическом отношениях. Могилев: Могилевскій губернскій статистическій комитетъ, 1907. С. 105.

548

Анимелле Николай, белорусский этнограф и археолог. Написал одну из первых этнографических работ о белорусах – «Быт белорусских крестьян».

549

Сырокомля Владислав (1823–1862), настоящее имя – Людвик Владислав Франтишек Кондратович, белоруский поэт, краевед, публицист. Писал на польском языке.

550

Анимелле Н. Быт белорусских крестьян // Этнографический сборник Имперского Русского географического общества. СПб., 1854. Вып. 2. С. 131–133.

551

Без-Корнилович М.О. Исторические сведения… С. 237.

552

Там же. С. 237.

553

Там же. С. 240.

554

Сементовский А.М. Этнографический обзор Витебской губернии. С. 20.

555

Там же. С. 17.

556

Лобачевская О.А. Фотографическое наследие М.Ф. Кустинского (1829–1905) в собрании отдела рукописей библиотеки Вильнюсского университета // VI Лепельскія чытанні. Матэрыялы навук. – практыч. канф. Мінск: Медысант, 2014. С. 108–128.

557

Крачковский Ю.Ф. Быт западного русского селянина. С. 155.

558

Живописная Россия. С. 284.

559

Дембовецкий А.С. Опыт описания Могилевской губернии. Кн. 1. С. 653–678.

560

Дембовецкий А.С. Опыт описания Могилевской губернии. Кн. 1. С. 664–665.

561

Там же. С. 668–671.

562

Романов Е.Р. Очерки Витебской губернии. С. 101.

563

Белорусский сборник. Вып. V. Заговоры, апокрифы и духовные песни. / Собрал Е.Р. Романов. Витебск: Типо-Литография Г.А. Малкина, 1891. С. 438–443.

564

Аникиевич К.Т. Сенненский уездъ Могилевской губернии. С. 104–105.

565

Материалы по этнографии Гродненской губернии. С. 381.

566

Внуковіч Ю.І., Захаркевіч С.А. Паўсядзённая культура «старавераў» у беларуска-літоўска-латышскім памежжы (на падставе палявых этнаграфічных матэрыялаў) // Беларусь праз прызму рэгіянальнай гісторыі: Браслаўскія чытанні: (да 950-годдзя горада Браслава): зб. навук. арт. Мінск: Беларуская навука, 2016. С. 157–159.

567

Батлейка – белорусский народный театр кукол на библейскую и бытовую тематику, получивший распространение с начала XVI в.

568

Анимелле Н. Быт белорусских крестьян. С. 216–217.

569

Шпилевский П.М. Путешествие по Полесью. С. 70–73.

570

Czacki Т. Dzieła / Zebrane i wydane przez Hr. E. Raczyńskiego. Poznań: Drukarnia J.Lukaszewicza, 1845. T. III. 567 s.

571

Данилович И. Историческое и этнографическое исследование о цыганах // Северный архив. 1826. Т. 19. Ч. 1. С. 64–79; Ч. 2. С. 180–195; Ч. 3. С. 276–290; Ч. 4. С. 384–403; Т. 20. Ч. 5. С. 73–86; Ч. 6. С. 184–208.

572

Шпилевский П.М. Путешествие по Полесью. С. 74.

573

Сементовский А.М. Этнографический обзор Витебской губернии. С. 58.

574

Там же. С. 58.

575

Крачковский Ю.Ф. Быт западного русского селянина. С. 209.

576

Живописная Россия. С. 284.

577

Дембовецкий А.С. Опыт описания Могилевской губернии. С. 680.

578

Там же. С. 683–691.

579

Шейн П.В. Материалы для изучения быта. С. 331–335.

580

Романов Е.Р. Очерки Витебской губернии. С. 99.

581

Там же. С. 99.

582

Аникиевич К.Т. Сенненский уездъ Могилевской губернии. С. 103.

583

Там же. С. 103.

584

Сержпутовский А.К. Сказки и рассказы белорусов-полешуков. СПб.: Отд-ние русского языка и словесности Имп. АН, 1911. С. 99.

585

Шпилевский П.М. Путешествие по Полесью. С. 45–48.

586

Сыракомля У. Дарога з Вільні ў Ашмяну // Сыракомля У. Добрыя весці: Паэзія, проза, крытыка. Мінск: Маст, літ., 1993. С. 436–444.

587

Сыракомля У. Вандроўкі па маіх былых ваколіцах: Успаміны, даследаванні гісторыі і звычаяў / Пер. з польскай мовы, прадм., камент. К. Цвіркі. Мінск: Полымя, 1992. С. 44.

588

Дмитриев Михаил Алексеевич (1832–1873) – преподаватель и чиновник, этнограф-самоучка, один из первых собирателей белорусского фольклора.

589

Дмитриев М. Предания о Ловчицах // Виленский вестник (Kurier Wileński). 1861 г. № 13.14 февраля. С. 111.; Дмитриев М. Собрание дальнейших исторических сведений о Новогрудке со смерти Свенторога (1270) // Вестник императорского Русского географического общества. СПб, 1859. Ч. 26. Отдел II. С. 66–67.

590

Живописная Россия. С. 14–15.

591

Анимелле Н. Быт белорусских крестьян. С. 112–113.

592

Без-Корнилович М.О. Исторические сведения. С. 263.

593

Сементовский А.М. Этнографический обзор Витебской губернии. С. 29–30.

594

Там же. С. 33, 45.

595

Живописная Россия. С. 12–13.

596

Вольтер Эдуард Александрович (1856–1941), российский и литовский филолог, этнограф. Оказал серьезное влияние на академическое обоснование субъектности литовской нации.

597

Вольтер Э.А. Материалы для этнографии латышского племени Витебской губернии. Часть 1. Праздники и семейные песни латышей И Записки Императорского Русского Географического общества по отделению этнографии. Т. 15. Вып. 1. СПб., 1890. 385 с.

598

Романов Е.Р. Очерки Витебской губернии. С. 104.

599

Романов Е.Р. Очерки Витебской губернии. С. 104.

600

Сементовский А.М. Этнографический обзор Витебской губернии. С. 25.

601

Романов Е.Р. Очерки Витебской губернии. С. 88.

602

Там же. С. 96.

603

Аникиевич К.Т. Сенненский уездъ Могилевской губернии. С. 104.

604

Бядуля 3. Жыды на Беларусі. Бытавыя штрыхі. Менск: Друкарня Я.А. Грынблыта, 1918. 32 с.

605

Гэмбіцкі Я. Да пытання аб сацыяльна-эканамічным стане беларускіх татар у сярэдневечча // Запіскі аддзела гуманітарных навук. Беларуская АН. Кн. 8. Працы класа гісторыі. 1929. Т. 3. С. 53–64.

606

Магістэрская праца Пецюкевіча М. Архаічныя (прымітыўныя) рысы ў народнай культуры стараабрадцаў Браслаўскага навета // Архив УК «Браславский историко-краеведческий музей». Архіў Мар’яна Пецюкевіча. Kap. 1. Ст. 3. П. 6.

607

Даўгяла 3.1. Цыганы на Беларусі // Наш край. 1926. № 12. С. 25–34.

608

Сербаў LA. Ведай свой край. Савецкая Беларусь. Тэрыторыя і насельніцтва. Палякі. Яўрэі. Расійцы. Цыганы. Украінцы. Татры. Латышы // Малады араты. 1926. №. 7. С. 14–15.

609

Захаркевіч С. Асноўныя тэндэнцыі дзяржаўнай палітыкі БССР у адносінах да этнічных меншасцей ў межваенны перыяд // Drogi do niepodległości Polski i Białorusi. Szkice z historii i kultury Białorusi i Polski / Redakcja naukowa Michał Jarnecki. Poznań: Wyd. Naukowe UAM, 2021. C. 67–68.

610

Материалы для изучения быта и языка русскаго населения Северо-Западного Края / Собранные и приведенные в порядок П.В. Шейном. Т. III: Описание жилища, одежды, пищи, занятий, препровождения времени, игры, верования, обычное право; чародейство, колдовство, знахарство, лечение болезней, средства от напастей, поверья, суеверья, приметы и т. д. // Сборник отделения русскаго языка и словесности Императорской академии наук. Т. LXXH. № 4. СПб.: Типография Императорской Академии наук, 1902. С. 21.

611

Володина Т. История как инструмент борьбы за идентичность пограничья. Деятельность Виленского учебного округа в 1860-е гг. // Перекрестки. 2007. № 1–2. С. 17–25.

612

Z. Холера в Минске // Виленский вестник. 1867. № 91. 5 авг. С. 352.

613

Руберовский Николай Алексеевич (1845–1914) – русский чиновник и журналист, известный своими любительскими, но тем не менее очень ценными работами по белорусскому фольклору и по украинской лексикологии.

614

Руберовский Н.А. Несколько слов о татарах // «Виленский вестник». 1867. № 131. 11 ноября. С. 505–506; Руберовский Н.А. Несколько слов о татарах // Шейн П.В. Материалы для изучения быта и языка русского населения Северо-Западного края. Т. I, ч. I. СПб, 1887. С. 583–585.

615

Исследование выполнено в рамках проекта по госзаданию Минобрнауки РФ № FZEG-2020-0029.

616

Black J. The British and the Grand Tour. London; Sidney; Dover (New Hampshire): Routledge, 1985; Korte B. English Travel Writing from Pilgrimages to Postcolonial Explorations I tr. from Germ. C. Matthias. Houndmills Basingstoke; New York: Palgrave, 2000. P. 41–65.

617

The Cambridge Companion to Travel Writing / ed. P. Hulme, T. Youngs. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. P. 21–31; The Cambridge History of Travel Writing I ed. N. Das, T. Youngs. Cambridge (UK); New York; Port Melbourne; New Delhi; Singapore: Cambridge University Press, 2019. P. 77–124, 408–500.

618

Imagology: The Cultural Construction and Literary Representation of National Characters / ed. J. Leerson. Amsterdam; New York: Rodopi, 2007; Zacharasiewicz W. Imagology Revisited. Amsterdam; N-Y.: Rodopi, 2010.

619

Cross A.G. From the Assassination of Paul I to Tilsit: The British in Russia and Their Travel Writings (1801–1807) // Journal of European Studies. 2012. Vol. 42/1. P. 5, 6.

620

Алексеев М.П. Русско-английские литературные связи (XVIII век – первая половина XIX века). М.: Наука, 1982. С. 580.

621

Таврида – название Крымского полуострова, широко использовавшееся в российскую эпоху, чтобы подчеркнуть греко-римское наследие региона в противовес его недавнему османо-татарскому прошлому. В античности существовал другой топоним, Таврика (Таирікі), Taurica), возможно, обозначавший не весь полуостров, но его южную часть, населённую племенами тавров. Термин Таврида (Ταυρίς, -ίδος)возник в Новое время на Западе, вероятно, в связи с неточным переводом названия классической трагедии Еврипида Ἰφιγένεια ἐν Ταύροις как Iphigenia in Tauris, «Ифигения в Тавриде», то есть в стране (тавров), тогда как корректная версия включала бы название народа – «Ифигения у тавров».

622

См. подробные, но не полные списки в: Маркевич А.И. Taurica: опыт указателя сочинений, касающихся Крыма и Таврической губернии вообще // Известия Таврической учёной архивной комиссии. 1894. № 20; 1898. № 28; 1902. № 32–33; Cross A.G. In the Land of the Romanovs: An Annotated Bibliography of First-hand English-language Accounts of the Russian Empire (1613–1917). Cambridge (UK): Open Book Publishers, 2014.

623

Попов M.A., Ганчар А.И. Митрополит С. Богуш-Сестренцевич: формирование правительственной политики по отношению к Римско-католической церкви на белорусских землях (конец XVIII – первая четверть XIX в.). Гродно: ГГАУ, 2012.

624

Храпунов Н.И. Легенда о Гикии, Станислав Сестренцевич-Богуш и Екатерина II // Stratum plus. 2021. № 4.

625

Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения / пер. с англ. И.И. Федюкин. М.: Новое литературное обозрение, 2003.

626

Храпунов Н.И. «Место, богатое воспоминаниями и иллюзиями»: образы Тавриды в сочинениях путешественников // Проблемы интеграции Крыма в состав России, 1783–1825. Севастополь: Альбатрос, 2017 (с библиографией).

627

Грыцкевіч А., Мальдзіс А. Шляхі вялі праз Беларусь. Мінск: Мастацкая літаратура, 1980. С. 98–100.

628

Holderness М. Journey from Riga to the Crimea, with Some Account of the Colonists of New Russia. 2nd ed. London: Sherwood, Gilbert, and Piper, 1827. P. 36.

629

Храпунов Н.И. Крымские письма Эдварда-Даньела Кларка // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. 2019. Вып. XXIV. 481–485.

630

Letters from the Right Honorable Lady Craven, to His Serene Highness the Margrave of Anspach, during Her Travels through France, Germany, and Russia in 1785 and 1786. 2nd ed. London: A.J. Valpy, 1814. P. 159.

631

Мезин C.A. Дидро и цивилизация России. М.: Новое литературное обозрение, 2018. С. 63, 64.

632

Паллас П.С. Наблюдения, сделанные во время путешествия по южными наместничествам Русского государства в 1793–1794 годах / пер. с нем. А. Л. Бертье-Делагард, С.Л. Белявская. М.: Наука, 1999. С. 24.

633

Clarke E.D. Travels in Various Countries of Europe, Asia, and Africa. Pt. 1: Russia, Tahtary, and Turkey. 4th ed. Vol. 2. London: T. Cadell and W. Davies, 1816. P. 252.

634

The Life of Reginald Heber, D.D., Lord Bishop of Calcutta. Vol. I. New York: Protestant Episcopal Press, 1830. P. 310–315.

635

Ерыцкевіч А., Мальдзіс А. Ук. соч. С. 82–85, 95–96; Радзюк А. Беларускія землі вачыма іншаземцаў у першай палове XIX ст. // ARCHE. 2014. № 1–2. С. 25, 32–35.

636

The Life of Reginald Heber… P. 262, 263; Holderness M. Op. cit. P. 188.

637

Храпунов Н.И. Крымское путешествие Виктора де Карамана // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. 2021. Вып. XXVI. С. 516.

638

Holderness М. Op. cit. Р. 33, 34.

639

Радзюк А. Ук. соч. С. 35.

640

Letters from the Right Honorable Lady Craven… P. 161.

641

Вульф Л. У к. соч. С. 197.

642

The Life of Reginald Heber… P. 314.

643

Clarke E.D. Op. cit. P. 262.

644

Акройд П. История Англии. Революция: от битвы на реке Бойн до Ватерлоо / пер. с англ. Н.В. Никитина. М.: Колибри, 2021. С. 330.

645

Гейслер Х.Г. Быт и нравы русского народа на рубеже XVIII-XIX веков. М.: Кучково поле, 2015. С. 311.

646

Gazley J.G. The Reverend Arthur Young, 1769–1827: Traveller in Russia and Farmer in the Crimea // Bulletin of the John Rylands Library. 1955–1956. Vol. 38. P. 391.

647

The Life of Reginald Heber… P. 255.

648

Holderness М. Op. cit. Р. 251.

649

Ерофеев Н.А. Туманный Альбион. Англия и англичане глазами русских. 1825–1853 гг. М.: Наука, 1982. С. 224, 225.

650

Истинное повествование, или Жизнь Гавриила Добрынина, им самим писанная. 1752–1823 // Русская старина. 1871. Т. IV. С. 111, 112.

651

Memoires ou souvenirs at anecdotes par M. le Comte de Segur. 3me ed. T. 3. Bruxelles: X. Renaudiere, 1827. P. 230, 231.

652

Грыцкевіч А., Мальдзіс А. Ук. соч. С. 157–168.

653

Holderness М. Op. cit. Р. 32–55.

654

Clarke E.D. Op. cit. Р. 221, 222.

655

Holderness М. Op. cit. P. 107–316.

656

The Life of Reginald Heber… P. 310.

657

Holderness M. Op. cit. P. 144, 162, 163, 175, 178, 205, 217, 275.

658

Ерофеев Н.А. Ук. соч. С. 7–22.

659

«Находили» их во многих отдалённых странах света, например, на Тихоокеанских островах или в Латинской Америке. См.: Элиаде М. Мифы, сновидения, мистерии / пер. с англ. М.: Рефл-бук; Киев: Ваклер, 1996. С. 40–45; Пименова Л.А. Путешественник, «философы» и «добрые дикари»: экспедиция Ж.-Ф. де Лаперуза, 1785–1788 гг. // Одиссей. Человек в истории. 2009. С. 121–123.

660

Грыцкевіч А., Мальдзіс А. Ук. соч. С. 185.

661

Holderness М. Op. cit. Р. 217, 218.

662

Вульф Л. Ук. соч. С. 69; Грыцкевіч А., Мальдзіс А. У к. соч. С. 168; Радзюк А. Ук. соч. С. 22–25.

663

Holderness М. Op. cit. Р. 26, 32, 33, 74, 92, 178–181, 185, 188, 216, 269.

664

Clarke E.D. Op. cit. Р. 193.

665

Ibid. Р. 190, 191.

666

Pepys Н. The Remains of the Late Viscount Royston, with a Memoir of His Life. London: John Murray, 1838. P. 170, 171.

667

Радзюк А. Ук. соч. С. 29.

668

Письма императрицы Екатерины II великому князю Павлу Петровичу и великой княгине Марии Федоровне во время путешествия 1780 г. // Сборник Русского исторического общества. 1872. Т. 9. С. 49.

669

См.: Храпунов Н.И. Английские путешественники и Крым. Конец XVIII – первая треть XIX в. Севастополь: Альбатрос, 2022. С. 97–101.

670

Guthrie М. A Tour, Performed in the Years 1795-6, Through the Taurida, or Crimea. London: T. Cadell, jun., and W. Davies, 1802. P. 83.

671

Letters from the Right Honorable Lady Craven… P. 160, 168, 173.

672

Ibid. P. 174.

673

The Life of Reginald Heber… P. 263.

674

Holderness М. Op. cit. Р. 50, 51.

675

Ibid. Р. 257, 258.

676

Guthrie М. Op. cit. Р. 199, 292.

677

The Life of Reginald Heber… P. 263.

678

Holderness M. Op. cit. P. 252.

679

Ibid. Р. 153, 154.

680

Pepys Н. Op. cit. Р. 168, 169.

681

Clarke E.D. Op. cit. Р. 296, 297.

682

Вульф Л. Ук. соч. С. 273, 274.

683

Holderness М. Op. cit. Р. 32.

684

Радзюк А. Ук. соч. С. 31, 32.

685

Храпунов Н.И. Крымские письма Эдварда-Даньела Кларка. С. 481.

686

Parkinson J. A Tour of Russia, Siberia and the Crimea. 1792–17941 ed. W. Collier. London: Frank Cass, 1971. P. 193, 194.

687

The Life of Reginald Heber… P. 259, 260.

688

Дюркгейм Э. Элементарные формы религиозной жизни. Тотемическая система в Австралии / пер. с франц. А. Аполлонов, Т. Котельников. М.: Дело, 2018. С. 707.

689

Webster J. Travels through the Crimea, Turkey, and Egypt; Performed during the Years 1825–1828: Including Particulars of the Last Illness and death of the Emperor Alexander, and of the Russian Conspiracy in 1825. Vol. I. London: Henry Colburn and Richard Bentley, 1830. P. 87.

690

Письма императрицы Екатерины II великому князю Павлу Петровичу… С. 51.

691

Письма императрицы Екатерины II к Гримму (1774–1796) // Сборник Императорского русского исторического общества. 1878. Т. 23. С. 181, 182.

692

Письма императрицы Екатерины II великому князю Павлу Петровичу… С. 55, 56.

693

Вульф Л. Ук. соч. С. 68.

694

Письма императрицы Екатерины II великому князю Павлу Петровичу… С. 58.

695

Holderness М. Op. cit. Р. 36.

696

Подробнее см.: Проблемы интеграции Крыма в состав России, 1783–1825 / ред. Н.И. Храпунов, Д.В. Конкин. Севастополь: Альбатрос, 2017.

697

Romme Ch.-G. Voyage en Crimee en 1786 / presente par M. Deschanet, G. Bekirova. Paris: L’Harmattan, 2016. P. 66.

698

The Life of Reginald Heber… P. 252.

699

Clarke E.D. Op. cit. Р. 207.

700

Храпунов Н.И. Крымские древности глазами Эдварда-Даньела Кларка: от археологии к идеологии // Известия Уральского федерального университета. Сер. 2: Гуманитарные науки. 2016. Т. 18. № 3.

701

Храпунов Н.И., Храпунова С.Н. «Золотой век» Крымского ханства: к истории формирования стереотипа // Исторические, культурные, межнациональные, религиозные и политические связи Крыма со средиземноморским регионом и странами Востока. IV международная научная конференция. Материалы. Т. II. М.: ИВ РАН, 2020.

702

Бенкендорф А.Х. Воспоминания. 1802–1837 / пер. с франц. О.В. Маринин. М: Российский фонд культуры, 2012. С. 80.

703

Грибоедов А.С. Полное собрание сочинений в трех томах. Т. 3. СПб.: Дмитрий Буланин, 2006. С. 101.

704

Проблемы интеграции Крыма… С. 406, 407.

705

Letters From the Right Honorable Lady Craven… P. 177.

706

Присоединение Крыма к России, 1783–1796 гг.: сборник документов / сост. Н.Ю. Болотина. М.: Кучково поле, 2019. № 143. С. 230.

707

The Life of Reginald Heber… P. 207, 208, 254.

708

Holderness M. Op. cit. P. 196–207.

709

Gazley J.G. Op. cit. P. 399–402.

710

Гусева О.В. Проблемы изучения детской литературы XVIII столетия (на основе коллекции польских детских книг в библиотеке РАН) // Книга в России XI–XX вв.: сб. науч. тр. СПб.: Библиотека РАН, 2004. С. 4–12.

711

Gołębiowski Ł. Pamiętnik о życiu Łukasza Gołębiowskiego. Warszawa: W Drukarni Stanisława Strąbskiego, 1852. S. 3.

712

Śniadecki /. O fizycznym wychowaniu dzieci. Sanok: K. Pollak, 1855. 150 s.

713

Шидловский С.О. «Miesięcznik Połocki» (1818–1820): у истоков формирования отечественной педагогической журналистики // Беларускае Падзвінне: вопыт, методыка і вынікі палявых і міждысцыплінарных даследаванняў: зб. арт. V міжнар. навук. канф., Полацк, 15–16 крас. 2021 г. Наваполацк: Полац. дзярж. ун-т, 2021. С. 230–235.

X. J. R. Uwagi nad wychowaniem młodzieży // Miesięcznik Połocki. 1818. T. 1. № 2. S. 98–99.

X. J. R. Uwagi nad wychowaniem młodzieży // Miesięcznik Połocki. 1818. T. 1. № 4. S. 230–236.

714

Gołębiowski Ł. Указ. Соч. С. 10.

715

Karpiński F. Pamiętniki. Poznań: W. Simon, 1884. S. 4, 16.

716

Булгак Я. Край дзіцячых гадоў. Мінск: Беларусь, 2004. С. 41.

717

Снапковская С.В. Развитие образования и педагогической мысли Беларуси в контексте славянских культурно-педагогических взаимовлияний во второй половине XVII – начале XX в. // Новое в психолого-педагогических исследованиях. 2011. № 1.С. 186.

718

Голицына Н.И. КнягиняН.И. Голицына о польском восстании 1830–1831 гг. // Российский Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв. Москва: Студия ТРИТЭ; Рос. Архив, 2004. [Т. XIII]. С. 78.

719

Gołębiowski Ł. Указ. соч. С. 11.

720

Шыдлоўскі С.А. Маёмасныя адносіны і ўлада ў шляхецкай і сялянскай сем’ях у Беларусі канца XVIII – пачатку XIX стагоддзя // Гендер и проблемы коммуникативного поведения: сб. матер. II-й Междунар. науч. конф. Полоцк: Полоц. гос. ун-т, 2005. С. 50.

Morawski S. Szlachta bracia: wspomnienia, gawędy, dialogi (1802–1850). Poznań: Wydawnictwo Polskie R. Wegnera, 1929. S. 6.

721

Niemcewicz J.U. Pamiętniki czasów moich: dzieło pośmiertne Juljana Ursyna Niemcewicza. Lipsk: F.A. Brockhaus, 1868. S. 4.

722

Патоцкі Л. Успаміны пра Тышкевічаву Свіслач, Дзярэчын і Ружану. Мінск: Полымя, 1997. С. 108–109.

Puzynina G. W Wilnie i w dworach litewskich. Pamiętnik z lat 1815–1843. Wilno: Druk Józefa Zawadzkiego, 1928. S. 12.

723

Алфавитный поуездный список землевладельцев Витебской губернии кроме крестьян, с показанием их вероисповедания, наименования и пространства пренадлежащих им имений // Памятная книжка Витебской губернии на 1878 год. – Витебск: Витебская губернская типография. 1878. С. 260–367.

Землевладение и землевладельцы Витебской губернии в 1905 году. Витебск: Губернская типолитография, 1907. 578 с.

724

Шыдлоўскі С.А. Уласныя імёны ў кнізе Я. Баршчэўскага «Шляхціц Завальня», як крыніца рэканструкцыі этнічнай карціны свету прывілеяванага саслоўя беларускага Падзвіння ў першай палове XIX ст. // Беларускае Падзвінне: вопыт, методыка і вынікі палявых даследаванняў (да 80-годдзя пачатку археалагічных раскопак у г. Полацку): зб. навук. прац рэсп. навук. – практ. семінара, Полацк, 20–21 лістап. 2008 г. Наваполацк: ПДУ, 2009. С. 287–290.

725

Kraszewski J.I. Wspomnienia Polesia, Wołynia i Litwy. Paryż: Nakładem J.K. Wilczyńskiego, 1860. S. 48.

726

Патоцкі Л. Указ. соч. С. 18.

727

Шыдлоўскі С.А. Культура прывілеяванага саслоўя Беларусі: 1795–1864 гг. Мінск: Беларуская навука, 2011. С. 70–71.

728

Шыдлоўскі С.А. Культура прывілеяванага саслоўя… С. 71–72.

729

Felińska Е. Pamiętniki z życia Ewy Felińskiej. Seria I: w 3 t. Wilno: Nakł. i drukiem J. Zawadzkiego, 1856. T. 1. 1856. S. 91.

Янушкевіч Я. Успаміны (1805–1831). Мінск: Лімарыус, 2011. С. 68.

Gołębiowski Ł. Указ. соч. С. 2, 9.

730

Felińska Е. Указ. соч. С. 88, 90.

Gołębiowski Ł. Domy i dwory. Warszawa: Druk. N. Gkucksberga, 1830. S. 292.

731

Morawski S. Указ. соч. С. 192.

732

Gołębiowski Ł. Domy i dwory. Указ. соч. С. 204.

733

Gołębiowski Ł Domy i dwory. Указ. соч. С. 295.

734

Kraszewski J. Указ. соч. С. 31, 69.

735

Tyszkiewicz Е. Opisanie powiatu borysowskiego pod względem statystycznym, geognostycznym, historycznym, gospodarczym, przemysłowo-handlowym i lekarskim, z dodaniem wiadomości: o obyczajach, śpiewach, przysłowiach i ubiorach ludu, gusłach, zabobonach itd.. Wilno: Druk. A. Marcinowskiego, 1847. S. 18.

736

Tyszkiewicz E. Указ. соч. С. 18.

737

За вольнасць і веру. Ігнацій Клюкоўскі і яго ўспаміны аб падзеях паўстання 1830–1831 гадоў. Мінск: Лімарыус, 2007. С. 60.

738

Gołębiowski Ł. Domy i dwory. Указ. соч. С. 227.

Kitowicz A. Opis obyczajów i zwyczajów za panowania Augusta III: w 4 t. Poznań: W drukarni Walentego Stefańskiego, 1840–1841. T. 3. 1840. S. 110.

739

Gołębiowski Ł Domy i dwory. Указ. соч. С. 205.

740

Булгак Я. Указ. соч. С. 50.

741

Tyszkiewicz К. Wilija i jej brzegi: pod względem hydrograficznym, historycznym, archeologicznym i etnograficznym. Drezno: drukiem i nakładem Józefa I. Kraszewskiego, 1871. S. XV.

742

Gloger Z. Encyklopedja staropolska: w 4 t. Warszawa: Druk P. Laskauera i W. Babickiego, 1900–1903. T. 2. 1901. S. 21.

743

Юрчак Д.В. Усадьба И.А. Маньковского «Милое»: история создания, первозданный облик и перспективы восстановления // Искусство и культура: научно-практический журнал. 2013. № 3. С. 70–71.

744

Kontrym К. Podróż Kontryma, urzędnika banku polskiego odbyta w roku 1829 po Polesiu. Poznań: // Walentego Stefańskiego, 1839. S. 4.

745

Булгак Я. Указ. соч. С. 13.

746

Gloger Z. Budownictwo drzewne i wyroby z drzewa w dawnej Polsce: w 2 t. Warszawa: Druk Wl. Łazarskiego, 1907–1909. T. 1. 1907. S. 189–190, 343, 371.

Tyszkiewicz К. Указ. соч. С. 27.

747

Gloger Z. Encyklopedja staropolska. Указ. соч. С. 55–56.

748

Karpiński F. Указ. соч. С. 144.

749

Tyszkiewicz К. Указ. соч. С. 241.

750

Gloger Z. Budownictwo drzewne i wyroby z drzewa w dawnej Polsce: w 2 t. Warszawa: Druk WL Łazarskiego, 1907–1909. T. 2. 1909. S. 77–78.

751

Gloger Z. Encyklopedja staropolska. Указ. соч. С. 120.

Gloger Z. Encyklopedja staropolska: w 4 t. Warszawa: Druk P. Laskauera i W. Babickiego, 1900–1903. T. 3. 1902. S. 44.

Gloger Z. Encyklopedja staropolska: w 4 t. Warszawa: Druk P. Laskauera i W. Babickiego, 1900–1903. T. 4. 1903. S. 11.

752

Gloger Z. Encyklopedja staropolska: w 4 t. Warszawa: Druk Piotra Laskauera i S-ki, 1900–1903. T. 1. 1900. S. 307.

753

Булгак Я. Указ. соч. С. 23–25.

754

Булгак Я. Указ. соч. С. 26.

755

Tyszkiewicz К. Указ. соч. С. 13.

756

Шыдлоўскі С.А. Культура прывілеяванага саслоўя. Указ. соч. С. 69.

Gloger Z. Encyklopedja staropolska. Т. 2. Указ. соч. С. 55–56.

Gloger Z. Encyklopedja staropolska. Т. 4. Указ. соч. С. 231–232.

Orzeszkowa Е. Wspomnienia // Tygodnik Mód i Powieści. Pismo ilustrowane dla kobiet. R. 52. 1910. № 25. S. 1.

757

Gołębiowski Ł. Domy i dwory. Указ. соч. S. 26, 66.

758

Gloger Z. Budownictwo drzewne i wyroby z drzewa w dawnej Polsce. T. 1. Указ, соч. С. 270, 307.

Gloger Z. Encyklopedja staropolska, T. 3. Указ. соч. S. 134, 253–254.

Gołębiowski Ł. Domy i dwory. Указ. соч. S. 267.

759

Gołębiowski Ł. Domy i dwory. Указ. соч. S. 9.

760

Tyszkiewicz К. Указ. соч. S. 173, 178, 186.

761

Gloger Z. Encyklopedja staropolska. T. 2. S. 85.

762

Gloger Z. Encyklopedja staropolska. Т. 2. S. 36.

763

Gloger Z. Encyklopedja staropolska. T. 2. S. 205.

764

Под нациями подразумеваются широкие социальные объединения, в основе которых находятся демократические институты, обеспечивающие возможность массового участия в жизни общества, прежде всего её политической составляющей, путем выработки индивидуализированных моделей коммуникации.

765

Сміт Э. Нацыяналізм у дваццатым стагоддзі. Мінск, 1995. С. 15.

766

В христианской традиции – это наставление, преподаваемое в рамках церковных правил, имеющее целью разъяснение, распространение и утверждение христианского вероучения. Выделяют литургическую или храмовую проповедь; миссионерскую, обращённую к представителям других конфессий и нерелигиозным людям; и внебогослужебную или собеседования (Полный православный богословский энциклопедический словарь: в 2 т. Т. II. М.: Концерн «Возрождение», 1992. С. 1920–1922.)

767

К католичеству принадлежало абсолютное большинство аристократии белорусских земель (Луговцова С.Л. Политика российского самодержавия по отношению к дворянству Беларуси в конце XVIII – первой половине XIX: дис… канд. ист. наук: 07.00.02. Минск, 1999. С. 39.). Податные сословия в основном были униатами, благодаря чему эта конфессия являлась наиболее массовой. К 1791 г., на территории Беларуси и Литвы, оставшихся в составе Речи Посполитой после 1772 г., униатами являлись 1 миллион 500 тысяч человек при 250 тыс. православных и 140 тыс. старообрядцев (Филатова Е.Н. Конфессиональная политика царского правительства в Беларуси 1772–1860 гг. Минск: Бел. наука, 2006. С. 16.)

768

Национальный исторический архив Беларуси (НИАБ). Ф. 3020. Оп.1. Д. 12. Л. 12–13.

769

Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 796. Оп. 80. Д. 976. Л. 27а.

770

Рункевич С.Г. История Минской архиепископии (1793–1832). СПб.: Тип. А. Катанского, 1893. С. 450.

771

НИАБ. Ф. 3020. On. 1. Д. 14. Л. 35.

772

О правилах преподавания в церквах учения: Указ Св. Синода, 25 января 1821 г. // Руководственные для православного духовенства Указы Святейшего Правительствующего Синода. 1721–1878 гг. М.: Тип. М.Н. Лаврова и К., 1879. С. 380.

773

НИАБ. Ф. 1430. On. 1. Д. 4274. Л. 1-2об., 6-9об.

774

Русский архив. 1891. Кн. 8. С. 427–429.

775

НИАБ. Ф. 1430. On. 1. Д. 6318. Л. 1-2об., 54

776

РГИА. Ф. 797. Оп. 87. Д. 23. Л. 2-10об.

777

Полоцкие епархиальные ведомости (ПЕВ). 1879. № 2. С. 58.

778

НИАБ. Ф. 136. On. 1. Д. 18429. Л. 1–2, 12-15об.

779

Руководственные для православного духовенства Указы Святейшего Правительствующего Синода. 1721–1878 гг. М.: Тип. М.Н. Лаврова и К., 1879. С. 378–379.

780

Луман Н. Реальность массмедиа <Электронный ресуро. URL.: http://www. strana-oz.ru/2003/4/realnost-massmedia. (дата обращения: 23.12.2021).

781

Полоцкие епархиальные ведомости (ПЕВ). 1879. № 2. С. 58.

782

НИАБ. Ф. 96. Оп. 7. Д. 95. Л. 13,13 об.

783

НИАБ. Ф. 136. On. 1. Д. 31219. Л. 13-13об.

784

Там же. Л. 36-36об.

785

НИАБ. Ф. 1430. On. 1. Д. 36313. Л. 6об, 7.

786

НИАБ. Ф. 3020. Оп.1. Д. 12. Л. 112.

787

ПЕВ. 1874. № 1.С.2.

788

ПЕВ. 1885. № 1.С. 19–20.

789

ПЕВ. 1879. № 18. С. 610–611, 626–627.

790

ПЕВ. 1881. № 3. С. 101.

791

ПЕВ. 1885. № 24. С. 810.

792

ПЕВ. 1879. № 10. С. 318.

793

ПЕВ. 1874. № 12. С. 451, 452.

794

ПЕВ. 1881. № 20. С. 712.

795

ПЕВ. 1879. № 6. С. 196–199.

796

ПЕВ. 1879. № 7–8. С. 289–291.

797

ПЕВ. 1881. № 9. С. 305–311.

798

НИАБ. Ф. 1430. On. 1. Д. 44564. Л. 42, 42об., 159–160.

799

ПЕВ. 1901. № 2. С. 58.

800

ПЕВ. 1903. № 9. С. 328.

801

ПЕВ. 1901. № 2. С. 60.

802

Канфесіі на Беларусі (к. XVHI–XX ст.) / пад. рэд. У.І. Навіцкага [і інш.]. Мінск: Экаперспектыва, 1998. С. 113–114.

803

ПЕВ. 1913. № 9. С. 161.

804

ПЕВ. 1913. № П.С. 191.

805

ПЕВ. 1901. № 20. С. 1041.

806

ПЕВ. 1913. № 1.С. 5–8.

807

ПЕВ. 1913. № 46. С. 942.

808

ПЕВ. 1913. № 9. С. 172, 177.

809

ПЕВ. 1913. № 28. С. 584–585.

810

Суник А. Российский спорт и олимпийское движение на рубеже XIX–XX веков. М.: Советский спорт, 2004. С. 246.

811

Дойников А.М. Постановка и правила игры в крокет. М., 1868. 14 с.

812

Толстой Л.Н. Анна Каренина. М.: Азбука, 2012. С. 671.

813

Осоргин М.М. Воспоминания или что я слышал, что я видел и что я делал в течение моей жизни. 1861–1920. М.: Российский Фонд Культуры, 2008. С. 680.

814

Хмельницкая И.Б. Спортивные общества и досуг в столичном городе начала XX века. Петербург и Москва. М.: Новый хронограф, 2011. С. 195.

815

Толстой Л.Н. Анна Каренина. М.: Азбука, 2012. С. 672.

816

Полторацкий А. Старым варяжским путем. СПб.: тип. М.М. Стасюлевича, 1903. С. 81.

817

Ustrzycki М. Ziemianie polscy na Kresach w latach 1864–1914. Świat wartości i postaw. Kraków: Arcana, 2006. S. 74.

818

Śirkaitć, J. Sofijos Romerienćs vaikystes ir jaunystćs Vilnius // Vilnius kaip dailćs mokymo ir sklaidos centras. 2003. P. 60.

819

Niedzwiecki, К. Ze wspomnień. Warszawa: Nasa drukarnia, 1931. 80 s.

820

Żółtowska J. Inne czasy, inni ludzie. Londyn: Polska Fundacja Kulturalna, 1998. S. 51.

821

Догадин В.М. Вместе с Д.М. Карбышевым // Отечественные архивы. 2002. № 2. С. 66.

822

Литовский государственный исторический архив (ЛГИА). Ф. 567. Оп. 12. Д. 487. Л. 4.

823

Фоменко Б.И. История лаун-тенниса в России. М.: Большая Российская энциклопедия, 2000. С. 122.

824

Власов А.А. Воспоминания о Могилеве // Русский путь [Электронный ресурс]. Доступ: URL: http://www.rp-net.ru/book/archival_materials/vlasov.php. (дата обращения: 17.11.2021).

825

Осоргин М.М. Воспоминания или что я слышал, что я видел и что я делал в течение моей жизни. 1861–1920. М.: Российский Фонд Культуры, 2008. С. 682.

826

Национальный исторический архив Беларуси в г. Гродно (НИАБ в г. Гродно). Ф. 103. On. 1. Д. 109. Л. 53–54.

827

НИАБ в г. Гродно. Ф. 103. On. 1. Д. 114. Л. 5.

828

Изнар В. Обзор главнейших состязаний за границей за 1912 г. // Ежегодник Всероссийского Союза лаун-теннисных клубов за 1912/1913 г. Вып. V. 1913. С. 251.

829

Дюпперон Г.А. Библиография спорта и физического развития. Систематическая роспись всех книг, брошюр, журналов, вышедших в России по 1913 год включительно. Пг.: тип. Н.И. Фёдорова, 1915. С. 172.

830

Гловацкий В. Увлекательный мир парусов. Очерки по истории парусного спорта. М.: Прогресс, 1981. С. 71.

831

Устав Витебского речного яхт-клуба. Витебск, 1895. С. 3.

832

Там же. С. 7.

833

Гавриил Константинович. В Мраморном Дворце. М., 2005. С. 139.

834

Ловягин Р.М. Яхт-клуб // Энциклопедический словарь Ф. Брокгауза и И. Ефрона. СПб., 1904. Т. XLI. С. 855.

835

Устав Витебского речного яхт-клуба. Витебск, 1895. С. 34.

836

Хмельницкая И.Б. Спортивные общества и досуг в столичном городе начала XX века. Петербург и Москва. М., 2011. С. 137.

837

Баталов А.Л. Спорт в Москве в конце XIX – начале XX века. М., 2012. С. 77.

838

Воронин Т. Общественные инициативы жителей Витебска на рубеже XIX–XX вв. // Гарады Беларусі ў кантэксце палітыкі, эканомікі, культуры: зб. навук. артыкулаў. Гродна, 2007. С. 281.

839

Национальный исторический архив Беларуси (НИАБ). Ф. 1416. Оп. 6. Д. 637. Л. 1137.

840

Копылов С.Н. Развитие Эстляндского Морского яхт-клуба в конце XIX века // Ученые записки. Электронный научный журнал Курского государственного университета. 2021. № 1 (57). С. 18.

841

Коробчук А. Воронежский яхт-клуб до 1917 г. // Вестник Воронежского государственного аграрного университета. Социально-экономические и общественные науки. 2015. № 1 (44). С. 120–126.

842

Документы по истории развития водного спорта на территории Витебской губернии // Национальный архив Республики Беларусь (НАРБ). Ф. 1583. On. 1. Д. 149. Л. 4.

843

Полторацкий А. Старым варяжским путем. СПб., 1903. С. 14.

844

Бусько С.И. «Из варяг в греки»: плавание кадет полоцкого корпуса в Ригу как пример системы физического воспитания нового типа // «Долгий XIX век» в истории Беларуси и Восточной Европы: исследования по Новой и Новейшей истории: сб. науч. тр. Минск, РИВШ, 2019. Вып. 3. С. 207–214.

845

Чередниченко С. Яхт-клубы в Российской империи // Yachting. 2003. № 4 (7). С. 16.

846

Долбнин В.Г. Развитие яхт-клубовского движения в Санкт-Петербурге // Известия Российского государственного педагогического университета им. А.И. Герцена. 2010. № 1. С. 36.

847

Суник А. Российский спорт и олимпийское движение на рубеже XIX–XX веков. М., 2004. С. 59.

848

Борисов С.Ю. История парусного спорта России. 300 лет. 1718–2018. М., 2018. С. 34.

849

Отчет о летних курсах при Виленском учебном округе для подготовления учителей гимнастики в средних учебных заведениях. Июнь-июль 1913 года. Бильна, 1915. С. 35.

850

Гомельская копейка. 1911. 15 июня. № 4. С. 3.

851

Гомельская копейка. 1911. 20 июня. № 6. С. 2.

852

Гомельская копейка. 1911. 29 июня. № 10. С. 3.

853

Ященко О. Летний период в жизни гомельчан в начале XX века // Беларусь у гістарычнай рэтраспектыве XIX–XX стагоддзяў: этнакультурныя і нацыянальна-дзяржаўныя працэсы: зб. навук. артыкулаў. Гомель, 2009. С. 80.

854

Лякин В. Мозырь в 1812 году: историческая хроника. Минск, 2005. С. 197.

855

Устав Мозырского Яхт-клуба. Мозырь, 1913. С. 4.

856

НИАБ. Ф. 295. On. 1. Д. 8555. Л. 5.

857

Вербицкий В.А. История развития водных видов спорта в образовательных учреждениях Одесского округа (конец XIX – начало XX ст.) // Web of Scholar. 2018. Т. 3. № 7(25). С. 53–58.

858

НИАБ. Ф. 295. On. 1. Д. 8555.Л.21.

859

НИАБ в г. Гродно. Ф. 103. On. 1. Д. 114. Л. 5.

860

НИАБ в г. Гродно. Ф. 103. On. 1. Д. 109. Л. 52.

861

НИАБ в г. Гродно. Ф. 103. On. 1. Д. 104. Л. 11.

862

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв.: в 3 т. / пер. с франц. Л.Е. Куббеля. М.: Весь мир, 2011. Т. 2: Игры обмена. С. 277.

863

Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории: в 2 т. / пер. нем. Н.Ф. Гарелина. Минск: Попурри, 2009. Т. 1: Образ и действительность. С. 449–450.

864

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв.: в 3 т. / пер. с франц. Л.Е. Куббеля. М.: Весь мир, 2011. Т.1: Структуры повседневности: возможное и невозможное С. 452.

865

Шпенглер О. Закат Европы: Очерки морфологии мировой истории: в 2 т. / пер. с нем. С.Э. Борича. Минск: Попурри, 2009. Т. 2: Всемирно-исторические перспективы. С. 620.

866

Грамота на права и выгоды городам Российской империи 21 апреля 1785 г. <Электронный ресуро. URL: https://www.hist.msu.ru/ER/E-text/gogram.htm. (дата обращения: 18.12.2021).

867

Грицкевич А.П. Частновладельческие города Белоруссии в XVI–XVIII вв. (социально-экономическое исследование истории городов. Минск: Наука и техника, 1975. С. 5.

868

Лютый А.М. Социально-экономическое развитие городов Белоруссии в конце XVIII – первой половине XIX века. Минск: Наука и техника, 1987. С. 16–17.

869

Статистический ежегодник России 1911 г. СПб: Издание Центрального статистического комитета МВД, 1912; Гісторыя Беларусі: у 6 т./ рэдкал. М. Касцюк (гал. рэд.) [і інш.]. Мінск: Экаперспектыва, 2005. Т. 4: Беларусь у складзе Расійскай імперыі (канец XVIII – пачатак XX ст.). С. 367.

870

Миронов Б.Н. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.): в 3-х т. СПб: Дмитрий Буланин, 2003. Т. 1: Генезис личности, демократической семьи, гражданского общества и правового государства. С. 283.

871

Довнар-Запольский М.В. История Белоруссии. 3-є изд. испр. и доп. Минск: Беларусь, 2011. С. 324.

872

Лютый А.М. Социально-экономическое развитие городов. С. 18.

873

Болбас М.Ф. Промышленность Белоруссии. 1860–1900. Минск: Изд-во БГУ, 1978. С. 26.

874

Лютый А.М. Социально-экономическое развитие городов. С. 130.

875

Лютая А.Э. Ремесло в Беларуси во второй половине XVIII – первой половине XIX вв. Автореф… канд. ист. наук. Минск, 2003. С. 19.

876

Довнар-Запольский М.В. История Белоруссии. С. 302.

877

Там же. С. 308.

878

Там же. С. 303.

879

Гісторыя Беларусі: у 6 т. Т. 4. С. 121

880

Болбас М.Ф. Промышленность Белоруссии. С. 86.

881

Довнар-Запольский М.В. История Белоруссии. С. 394.

882

Там же. С. 392.

883

Болбас М.Ф. Промышленность Белоруссии. С. 87.

884

Статистический ежегодник России 1911 г. С. 85.

885

Довнар-Запольский М.В. История Белоруссии. С. 392.

886

Чигринов П.Г. Очерки истории Беларуси: учебное пособие. 3-є изд., испр. Минск: Высшая школа, 2007. С. 246.

887

Болбас М.Ф. Промышленность Белоруссии. С. 96.

888

Лютый А.М. Социально-экономическое развитие городов. С. 121.

889

Статистический ежегодник России 1911 г. С. 34–36, 61.

890

Миронов Б.Н. Социальная история России. Т. 1. С. 287–289.

891

Миронов Б.Н. Социальная история России. Т. 1. С. 286.

892

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв.: в 3 т. / пер. с франц. Л.Е. Куббеля. М.: Весь мир, 2007. Т. 3: Время мира. С. 1.

893

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. Т.З. С. 2.

894

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. Т. 3. С. 6.

895

Там же. Т. 3. С. 7.

896

Там же.

897

Там же.

898

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм. Т. 3. С. 17.

899

Там же. Т. 3. С. 482.

900

Там же. Т. 3. С. 485.

901

Болбас М.Ф. Промышленность Белоруссии. С. 57.

902

Там же. С. 76–77.

903

Там же. С. 78.

904

Гісторыя Беларусі: у 6 т. Т. 4. С. 201.

905

Болбас М.Ф. Промышленность Белоруссии. С. 112.

906

Ленин В.И. Развитие капитализма в России // Поли. собр. соч. Т. 3. С. 523.

907

Живописная Россия. Отечество наше в его земельном, историческом, племенном, экономическом и бытовом значении. Литовское и Белорусское Полесье / Репринтное воспроизведение изд. 1882 г. Минск: БелЭн, 1993. С. 194.

908

Памятная книжка Минской губернии 1878 г. Издание Минского губ. стат, ком-та. Минск: Тип. губерн. правл., 1878. С. 8.

909

Болбас М.Ф. Промышленность Белоруссии. С.77.

910

Витте С.Ю. Избранные воспоминания. 1849–1911. М.: Мысль, 1991. С. 65.

911

Живописная Россия. С. 232.

912

Живописная Россия. С. 490.

913

Там же. С. 490.

914

Полное собрание законов Российской империи (ПСЗРИ). 1-е собр. Т. 20. № 14275. С. 83, 86; Там же. № 14327. С. 145–147; Там же. Т. 22. № 16188. С. 368.

915

Там же. 1-е собр. Т. 22. № 16187. С. 348–349.

916

Там же. 1-е собр. Т. 23. № 16914. С. 180–181.

917

ПСЗРИ. 1-е собр. Т. 29. № 22418. С. 973.

918

Там же. 1-е собр. Т. 39. № 30115. С. 589–590.

919

Там же. 2-е собр. Т. 2. № 1631. С. 1089.

920

Там же. 1-е собр. Т. 22. № 16188. С. 360–361.

921

Там же. 1-е собр. Т. 32. № 24992. С. 190.

922

Там же. 1-е собр. Т. 39. № 30115. С. 597–602.

923

ПСЗРИ. 2-е собр. Т. 40. Отд. 1. № 41779. С. 160–161.

924

Там же. 3-є собр. Т. 18. № 15601. С. 489.

925

Бурачонок А.В., Назаренко А.М. Эволюция институциональной среды экономической деятельности в городах и местечках Беларуси во второй половине XIX – начале XX в. // Этнокультурные процессы в XX–XXІ вв. Сравнительные исследования городов Армении и Беларуси. Ереван: И-во ИАЭ НАН РА, 2021. С. 19–83.

926

Обзор Витебской губернии за 1899 г. Витебск: Губ. типолитогр., 1900. С. 19; Обзор Витебской губернии за 1904 г. Витебск: Губ. типолитогр., 1905. С. 19.

927

Обзор Минской губернии за 1894 г. Минск: Губ. тип., 1895. С. 25; Обзор Минской губернии за 1906 г. Минск: Губ. тип., 1907. С. 15.

928

ПСЗРИ. 1-е собр. Т. 29. № 22418. С. 973–975.

929

Там же. 1-е собр. Т. 37. № 28083. С. 9.

930

ПСЗРИ. 2-е собр. Т. 35. Отд. 1. № 35880. С. 706–707.

931

Там же. 2-е собр. Т. 40. Отд. 1. № 41779. С. 160.

932

Смирнов С.А. Становление правового регулирования деятельности иностранных акционерных обществ в России во второй половине XIX века // Вестник ВолГУ. Серия 5: Юриспруденция. 2005. № 7. С. 33–34.

933

ПСЗРИ. 3-є собр. Т. 7. № 4286. С. 101–102.

934

Бурачонак А.В. Прадпрымальніцтва. Удзел замежных прадпрымальнікаў і фінансістаў у развіцці прамысловасці і транспарту // Сацыяльна-эканамічнае развіцце Беларусі (канец XVIII – пачатак XX ст.) / В.В. Яноўская [і інш.]; рэдкал.: В. В. Даніловіч [і інш.]; Нац. акад, навук Беларусі, Ін-т гісторыі. Мінск: Беларуская навука, 2020. С. 267–276.

935

ПСЗРИ. 1-е собр. Т. 23. № 17006. С. 287; Там же. 1-е собр. Т. 28. № 21547. C. 732; Там же. 2-е собр. Т. 10. Отд. 1. № 8054. С. 312–314; Там же. 3-є собр. Т. 2. № 834. С. 181.

936

Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. СПб., 1859–1868. Т. 3: Виленская губерния. СПб., 1861. С. 384–385; Т. 5: Гродненская губерния. Ч. II. СПб., 1863. С. 355; Т. 16: Минская губерния. Ч. II. СПб., 1864. С. 289.

937

Каханоўскі А.Г. Сацыяльная трансфармацыя беларускага грамадства (1861–1914 гг.). Мінск: БДУ, 2013. С. 314, 319

938

ПСЗРИ. 2-е собр. Т. 6. Отд. 1. № 4255. С. 19, 21.

939

Соболевская О.А. Повседневная жизнь евреев Беларуси в конце XVIII – первой половине XIX века. Гродно: ГрГУ, 2012. С. 371.

940

Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. СПб., 1859–1868. Т. 3: Виленская губерния. СПб., 1861. С. 517–520; Т. 5: Гродненская губерния. Ч. II. СПб., 1863. С. 385–387; Т. 16: Минская губерния. Ч. II. СПб., 1864. С. 380.

941

Обзор Виленской губернии за 1883 г. [Б.м.], [б.г.]. С. 3; Обзор Виленской губернии за 1912 г. Вильна, 1913. С. 7.

942

Канделаки И. Роль ярмарок в русской торговле. СПб.: Тип. ред. период, изд. Министерства финансов, 1914. С. 39–42

943

Российский государственный исторический архив (далее – РГИА). Ф. 23. Он. 25. Д. 135. Л. 122–124.

944

Национальный исторический архив Беларуси (далее – НИАБ). Ф. 363. On. 1. Д. 67. Л. 1–3.

945

НИАБ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 6109. Л. 19.

946

РГИА. Ф. 23. Оп. 7. Д. 173. Л. 44, 65–67.

947

Памятная книжка Минской губернии на 1873 г. Минск, 1873. Ч. 1. С. 224; НИАБ. Ф. 21. Он. 1. Д. 37. Л. 83; Там же. Д. 87. Л. 175; Документы и материалы по истории Белоруссии (1900–1917 гг.). Минск: Изд-во АН БССР, 1953. С. 143.

948

Экономика Белоруссии в эпоху империализма (1900–1917). Минск: АН БССР, 1963. С. 240–241, 246, 250; Полетаева Н.И. Купечество Беларуси: 60-е гг. XIX – начало XX вв. Минск: Наука и техника, 2004. С. 103–104.

949

Бурачонак А.В. Развіццё прадпрымальніцтва ў фабрычна-завадской вытворчасці (1861–1914 гг.): дыс…канд. гіст. навук: 07.00.02. Мінск, 2012. С. 89–92.

950

Экономика Белоруссии… С. 193–195

951

Бурачонак А.В. Развіццё прадпрымальніцтва. С. 102–103.

952

ПСЗРИ. 1-е собр. Т. 29. № 22418. С. 972.

953

ПСЗРИ. 1-е собр. Т. 29. № 22418. С. 972–973.

954

ПСЗРИ. 1-е собр. Т. 29. № 22418. С. 972.

955

ПСЗРИ. 2-е собр. Т. 11. Отд. 2. № 9763. С. 258, 265.

956

Там же. С. 262–263.

957

ПСЗРИ. 3-є собр. Т. 4. № 2634. С. 602–603; ПСЗРИ. Т. 7. № 4286. С. 101–102.

958

Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое при правительствующем Сенате. 1906. Отд. 2. № 18. с. 541–542.

959

Бурачонак А.В. Распаўсюджванне асацыіраванага капіталу на тэрыторыі Беларусі ў канцы XIX – пачатку XX ст. // Часопіс Беларускага дзяржаўнага ўніверсітэта. Гісторыя. 2017. № 2. С. 58–59.

960

Бурачонак А.В. Распаўсюджванне асацыіраванага… С. 59.

961

Акционерно-паевые предприятия России на 1914 год / под общ. ред. В.В. Лаврова. М.: Лавров, 1914. С. 532, 533; Сборник сведений о действующих в России торговых домах (товариществах полных и на вере). Пг., 1915. С. 213, 215, 216.

962

Бурачонак А.В. Распаўсюджванне асацыіраванага капіталу. С. 59.

963

Под белорусскими губерниями в первой половине XIX в. понимается территория Виленской, Гродненской, Минской, Могилёвской и Витебской губерний, которые в своей основе в совокупности впоследствии составили Республику Беларусь в её современных административных границах. Для возможности однородного сравнения показателей в динамике также используется понятие «белорусско-литовские» губернии (вышеназванные 5 губерний с добавлением Ковенской).

964

Яснопольский Н.П. О географическом распределении государственных доходов и расходов в России. Опыт финансово-статистического исследования. Киев: Тип. императорского университета Св. Владимира, 1890. Ч. 1. VIII, 266 с. 1897. Ч. 2.4, XV, 584, XIV с.

965

Правилова Е.А. Финансы империи: деньги и власть в политике России на национальных окраинах 1801–1917. М.: Новое издательство, 2006. 456 с.

966

Миронов Б.Н. Управление этническим многообразием Российской империи. СПб.: Дмитрий Буланин, 2017. С. 301–333; Mironov B.N. The cost of Empire’ unity in Late Imperial Russia // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana [Петербургские славянские и балканские исследования]. 2019. № 1(25). S. 155–182.

967

Mironov B.N. The cost of Empire’ unity in Late Imperial Russia // Studia Slavica et Balcanica Petropolitana [Петербургские славянские и балканские исследования]. 2019. № 1 (25). S. 175.

968

Там же. S. 175.

969

Национальный исторический архив Беларуси (НИАБ). Ф. 333. On. 1. Д. 677–711, 742–744, 746–751, 770, 3322–3334, 3829. Оп. 3. Д. 322. Оп. 5. Д. 5. Оп. 25. Д. 29.

970

Там же. Ф. 333. Оп. 3. Д. 323. Л. 1–9.

971

Там же. Ф. 333. Оп. 25. Д. 111. Л. 25–27.

972

Там же. Ф. 333. Оп. 25. Д. 111. Л. 17. Д. 122. Л. 15–16.

973

Там же. Ф. 333. Оп. 4. Д. 2926. Л. 18–18 об., 42–42 об., 74 об.-75, 105 об.-106.

974

Государственный исторический архив Литвы. Ф. 378. Оп. 10,1802 г., Д. 145. Л. 20–21 об.

975

НИАБ. Ф. 2640. On. 1. Д. 24. Л. 415–419, 427.

976

Там же. Ф. 1430. On. 1. Д. 29862. Л. 42–47.

977

Там же. Л. 5 об.

978

Бобровский П.О. Материалы для географии и статистики России, собранные офицерами Генерального штаба. Гродненская губерния. СПб.: Тип. И. Огрызко, 1863. Ч. 2: Приложения. № 75. С. 318.

979

Подробнее: Ерашэвіч А.У. Бедарускія губерні ў сістэме агульнадзяржаўнага бюджэту Расійскай імперыі ў 1770-1790-я гады И «Долгий XIX век» в истории Беларуси и Восточной Европы: исследования по Новой и Новейшей истории: сборник научных трудов / Респ. ин-т. высш, школы; редколегия: И.А. Марзалюк [и др.]. Минск: РИВШ, 2017. Вып. 1. С. 88–100.

980

Статистические таблицы, составленные в Статистическом отделении Министерства внутренних дел, по сведениям за 1849 год [по губерниям]. СПб.: Тип. Министерства внутренних дел, 1852. [2], 29 с., [5] л. табл.

981

Подсчитано по данным таблиц указанного выше источника.

982

Статистические таблицы, составленные в Статистическом отделении Министерства внутренних дел, по сведениям за 1849 год [по губерниям]. СПб.: Тип. Министерства внутренних дел, 1852. С. 3, 7, 14.

983

Канкрин Е.Ф. Краткое обозрение российских финансов 1838 г. // Сборник Русского исторического общества. СПб.: Тип. 2-го отделения собственной е.и.в. канцелярии, 1880. Т. 31. С. 131, 149–161.

984

Неупокоев В.И. Государственные повинности крестьян в России в середине XIX в. // Ежегодник по аграрной истории Восточной Европы 1966 г. Таллин: Изд. АН Эстонской ССР, 1971. Таб. № 2, 3.

985

Руковский И.П. Материалы. Историко-статистические сведения о подушных податях // Труды Комиссии, высочайше учреждённой для пересмотра системы податей и сборов. СПб.: Тип. В. Безобразова, 1862. Т. 1. Ведомости № 24, 25.

986

Там же. Ведомости № 1,3, 19 Б.

987

Статистический временник Российской империи. Издание Центрального Статистического комитета. СПб.: Тип. К. Вульфа, 1866. Сер. 1. Вып. 1. Отд. 1. С. 4–5, 62–65, 68–69. Отд. 3. С. 82–99.

988

Там же. Отд. 1. С. 4–5, 62–65, 68–69. Отд. 3. С. 96–97.

989

Свод Законов Российской империи, повелением государя императора Николая Павловича составленный. Свод учреждений государственных и губернских. Ч. 2: Учреждения губернские. СПб.: Тип. II Отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии, 1833. С. 244.

990

ПСЗРИ. Собр. 1. Т. XXV. № 18663; № 18822.

991

ПСЗРИ. Собр. 2. Т. VII. № 5644.

992

Российский государственный исторический архив (РГИА). Ф. 1286. Оп. 2. Д. 142. Л. 32об.

993

Анучин Е.Н. Исторический обзор развития административно-полицейских учреждений в России, с Учреждения о губерниях 1775 г. до последнего времени. СПб.: тип. М-ва вн. дел, 1872. 238 с.; Министерство внутренних дел: [1802–1902]: Ист. очерк. СПб.: тип. М-ва вн. дел, 1902. 225 с.

994

Бойкеева С.Е. Кадровое обеспечение полицейских органов в Российской империи (Историко-правовой аспект): дис… канд. юрид. наук: 12.00.01. СПб., 2001.202 л.; Аказеев Д.М. Развитие системы работы с кадрами полиции Российской империи (XVIII – начало XX века). Историко-правовое исследование: дис… канд. юрид. наук: 12.00.01.М., 2018. 179 л.

995

Сичинский Е.П. Субъективные последствия организационно-правовых основ комплектования полицейских команд дореволюционной России И Вестник Челябинского государственного университета. 2006. № 2. С. 49–54; Сичинский Е.П. Проблемы комплектования городских полицейских команд на Южном Урале в конце XVIII – начале XX в. Ц История государства и права. 2005. № 9. С. 27–31; Сысоев А.А. Иркутская городская полицейская команда: особенности формирования и результаты деятельности // Проблемы фальсификации истории в контексте становления и развития силовых структур: сборник научных трудов / под ред. П.А. Капустюка. Иркутск: ФГКОУ ВПО ВСИ МВД России, 2015. С. 103–112.

996

РГИА. Ф. 1286. On. 1. Д. 281. Л. 42.

997

РГИА. Ф 1286. Оп. 54. Д. 32. Л. 91.

998

Там же.

999

Там же. Л. 91 об.

1000

Там же. Л. 960б.

1001

Там же.

1002

РГИА. Ф. 1286. On. 1. Д. 281. Л. 72об.

1003

РГИА Ф. 1286. Оп. 2. Д. 142. Л. 18об.

1004

РГИА. Ф. 1286. On. 1. Д. 281. Л. 77.

1005

РГИА. Ф. 1286. On. 1. Д. 41. Л. 339об.

1006

ПСЗРИ. Собр. 1. Т. XXXI. № 24486.

1007

ПСЗРИ. Собр. 1. Т. XXXI. № 24568.

1008

ПСЗРИ. Собр. 1. Т. XXXI. № 24704.

1009

РГИА. Ф. 1286. Оп. 4. Д. 715а. Л. 50.

1010

Там же. Л. 95об.

1011

Там же. Л. 98об.

1012

Татищев Ю.В. Вильна и Литовские губернии в 1812–1813 гг. Вильно: Губернская типография, 1913. С. 145

1013

РГИА. Ф. 1286. Оп. 4. Д. 715 а. Л. 243об.

1014

Там же. Л. 246.

1015

Там же. Л. 252об.

1016

Там же. Л. 253.

1017

РГИА. Ф. 1286. Оп. 4. Д. 274. Л. 18.

1018

Там же.

1019

Дополнение ко второму полному собранию законов Российской империи. СПб.: Тип. II Отд. Собств. Е.И.В. канцелярии, 1855. Ч. I. № 4940а.

1020

РГИА. Ф. 1286. Оп. 5. Д. 188. Л. 46.

1021

ПСЗРИ. Собр. 2. Т. VII. № 5131.

1022

ПСЗРИ. Собр. 2. Т. II. № 1428.

1023

ПСЗРИ. Собр. 2. Т. VII. № 5644.

1024

Там же.

1025

ПСЗРИ. Собр. 1. Т. XXXII. № 25329.

1026

ПСЗРИ. Собр. 2. Т. VIII. № 6365.

1027

ПСЗРИ. Собр. 2. Т. V. № 3505.

1028

РГИА. Ф. 1149. Оп. 3. Д. 108. Л. 6–6 об.

1029

Свод Законов Российской империи, повелением государя императора Николая Павловича составленный. Издание 1857 года. Т. 2. Ч. I: Общее губернское учреждение. СПб.: Тип. II Отделения Собственной Е.И.В. Канцелярии, 1857. С. 804.

1030

Жиркевич И.С. Записки Ивана Степановича Жиркевича // Русская старина. 1890. № 8. С. 237.

1031

Там же.

1032

РГИА. Ф. 1286. Оп. 8. Д. 204. Л. 1.

1033

Там же. Л 1–1 об.

1034

РГИА. Ф. 1286. Оп. 10. Д. 738. Л. 1.

1035

Там же. Л. 1об.

1036

Там же. Л. 2.

1037

РГИА. Ф. 1286. Оп. 8. Д. 119. Л. 112.

1038

Там же. Л. 112об.

1039

Там же. Л. 98.

1040

ПСЗРИ. Собр. 2. Т. XIV. № 12375.

1041

ПСЗРИ. Собр. 2. Т. XXI. № 20655.

1042

Борисов А.В. Полиция Российской империи: монография. М.: Закон и право, 2015. С. 114.

1043

ПСЗРИ. Собр. 2. Т. XXVIII. № 27372.

1044

Устройство полицейской и пожарной части в городах // Журнал Министерства внутренних дел. 1853. Сентябрь. С. 1.

1045

РГИА. Ф. 1286. Оп. 21. Д. 1083. Л. 17.

1046

Сборник циркуляров и инструкции министерства внутренних дел с учреждения министерства по 1 октября 1853 г. СПб.: Тип. МВД, 1854. Т. II. С. 36–43, 60–63, 88–94.

1047

РГИА. Ф. 1286. Оп. 14. Д. 565. Л. 24об.-25.

1048

Там же. Л. 25.

1049

ПСЗРИ. Собр. 2. Т. XXXIV. № 34401.

1050

РГИА. Ф. 1286. Оп. 21. Д. 1083. Л. 44.

1051

Там же. Л. 44об.

1052

Там же.

1053

Зайончковский П.А. Военные реформы 1860–1870 годов в России. М.: Изд-во Моск, ун-та, 1952. С. 77.

1054

ПСЗРИ. Собр. 2. Т. XL. № 42458.

1055

Там же.

1056

РГИА. Ф. 1286. Оп. 27. Д. 1369. Л. 8-8об.

1057

Анучин Е.Н. Исторический обзор развития административно-полицейских учреждений в России, с Учреждения о губерниях 1775 г. до последнего времени. СПб.: тип. М-ва вн. дел, 1872. С. 217.

1058

ПСЗРИ. Собр. 2. Т. XL. № 42660.

1059

РГИА. Ф. 1286. Оп. 27. Д. 1369. Л. 1об.

1060

РГИА. Ф. 1286. Оп. 53. Д. 136. Л. 25.

1061

Там же. Л. 50об.

1062

Там же. Л. 49.

1063

Там же.

1064

Там же.

1065

Там же. Л. 199–200.

1066

Там же. Л. 204-204об.

1067

РГИА. Ф. 1286. Оп. 27. Д. 1368. Л. 25аоб.

1068

Там же. Л. 25б.

1069

РГИА. Ф. 1286. Оп. 27. Д. 1387. Л. 38.

1070

Там же.

1071

РГИА. Ф. 1286. Оп. 27. Д. 1369. Л. 25об.

1072

Там же.

1073

Там же. Л 26.

1074

РГИА. Ф. 1286. Оп. 53. Д. 136. Л. 109об.

1075

Там же. Л. 125.

1076

Там же. Л. 288.

1077

Там же. Л. 288об.

1078

РГИА. Ф. 1286. Оп. 53. Д. 137. Л. 1.

1079

Там же. Л. 59об.

1080

Там же. Л. 107.

1081

Там же. Л. 184.

1082

РГИА. Ф. 1316. On. 1. Д. 132. Л. 7.

1083

Там же. Л. 8.

1084

Там же.

1085

Там же.

1086

Там же. Л. 7.

1087

Там же. Л. 78.

1088

Там же. Л. 79.

1089

Там же. Л. 80.

1090

Там же. Л. 81.

1091

Там же. Л. 193.

1092

Там же.

1093

Там же.

1094

Там же. Л. 195.

1095

Там же.

1096

Там же. Л. 198.

1097

Там же. Л. 198.

1098

Там же. Л. 237.

1099

Там же. Л. 240.

1100

Там же. Л. 239.

1101

Там же. Л. 240.

1102

Там же. Л. 243.

1103

Там же. Л. 259.

1104

ПСЗРИ. Собр. З.Т. VII. № 4351.

1105

Ціхаміраў А.В. Беларуская эміграцыя. 90-я гады XIX ст. – 1917 г.: Аўтарэф. дис… канд. гіст. навук: 07.00.02 / АН Беларусі, Ін-т гісторыі. Мінск, 1994. С. 16.

1106

Эйдинтас А.А. Литовская эмиграция в страны Северной и Южной Америки в 1868–1940 гг. / АН ЛитССР, Ин-т истории. Вильнюс: Мокслас, 1989. С. 41.

1107

Тизенко П.Д. Эмиграционный вопрос в России, 1820–1910 / Составлен по поручению некоторых торг, домов, банков и ремесл. предприятий г. Либавы ин. мех. П. Тизенко. Либава: типо-лит. “Либав. вестн.”, 1909. С. 34; Тарле Г.Я. Эмиграционное законодательство России до и после 1917 г. (Анализ источников)// Источники по истории адаптации российских эмигрантов в XIX–XX вв.: Сб. ст. / Рос. акад, наук, Ин-т рос. истории. М.: Изд. центр ИРИ РАН, 1997. С. 34–35; Куприн Д.О.Эмиграция из России в конце XIX – начале XX вв.: Автореф. дис… канд. ист. наук: 07.00.02. М., 2000. С. 17–19.

1108

Клиер Д.Д. Контрабанда людей Правительство России и эмиграция из Царства Польского в 1881–1892 годах // Еврейская эмиграция из России. 1881–2005: [матер, науч, конф., дек. 2006 г., Москва] / сост.: О.В. Белова. Москва: Росспэн, 2008. С. 27–28,31.

1109

Палітычны неспакой і эміграція ў Амэрыку Ц Наша ніва. 1913. № 2. 10 студня. С. 2. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.)

1110

Эміграція ў Амэрыку // Наша ніва. 1913. № 11. 15 марца. С. 1. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.)

1111

Уласоў А. Эміграцыя ў Амерыку // Наша ніва. 1911. № 3. 20 студня. С. 33–35. (Факсімільнае выданне. Вып. 4. Мінск: Тэхналогія, 2003. 684 с.)

1112

Семігальскі О. Перэсяленьне ў Амэрыку // Наша ніва. 1913. № 5. 1 лютаго. С. 3. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.)

1113

Падмога емігрантам // Наша ніва. 1912. № 31. 3 (16) жніуня. С. 2–3. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.)

1114

Уласоў А. Эміграцыя ў Амерыку // Наша ніва. 1911. № 3. 20 студня. С. 33–35. (Факсімільнае выданне. Вып. 4. Мінск: Тэхналогія, 2003. 684 с.)

1115

Эйдинтас А. А. Литовская эмиграция в страны Северной и Южной Америки в 1868–1940 гг. / АН ЛитССР, Ин-т истории. Вильнюс: Мокслас, 1989. С. 54; Куприн Д.О.Эмиграция из России в конце XIX – начале XX вв.: Автореф. дис… канд. ист. наук: 07.00.02. М., 2000. С. 19; Клиер Д.Д. Контрабанда людей Правительство России и эмиграция из Царства Польского в 1881–1892 годах И Еврейская эмиграция из России. 1881–2005: [матер, науч, конф., дек. 2006 г., Москва] / сост.: О.В. Белова. Москва: Росспэн, 2008. С. 28.

1116

УласоўА. Эміграцыя ў Амерыку// Наша ніва. 1911. № 3. 20 студня. С. 33–35. (Факсімільнае выданне. Вып. 4. Мінск: Тэхналогія, 2003. 684 с.)

1117

Галіна Крэмэр. Таварыство апекі над эмігрантамі Ц Наша ніва. 1912. № 7. 16 (29) лютаго. С. 2 (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1118

Семігальскі О. Перэсяленьне ў Амэрыку // Наша ніва. 1913. № 5. 1 лютаго. С. 3. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1119

Амэрыканцы // Наша ніва. 1913. № 24–25. 20 чэрвеня. С. 2. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1120

Эміграція ў Амэрыку 11 Наша ніва. 1913. № 11. 15 марца. С. 1. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1121

А.У. [Уласоў А.] Эміграція і тайны павер // Наша ніва. 1913. № 24–25. 20 чэрвеня. С. 1. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1122

Ціхаміраў А.В. Пытанні масавай эміграцыі з беларусі ў ЗША (80-я гады XIX – 1914 г.) // Гістарычная навука і гістарычная адукацыя ў Рэспубліцы Беларусь: новыя канцэпцыі і падыходы: усебел. канф. гісторыкаў, Мінск, 3–5 лютага 1993 года: у 2 ч. Ч. 1: Гісторыя Беларусі / [рэдкал: М.П. Касцюк (адк. рэд.) і інш.]. Мінск: Універсітэцкае,1994. С. 122.

1123

Таліна Крэмэр. Таварыство апекі над эмігрантамі // Наша ніва. 1912. № 7. 16 (29) лютаго. С. 2 (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.)

1124

Амэрыканцы // Наша ніва. 1913. № 24–25. 20 чэрвеня. С. 2. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.)

1125

Там. же.

1126

Государственная дума. Второй созыв. Стенографические отчеты. 1907 год. Сессия 2-я. Т. 1: Заседания 1-30 (с 20 февраля по 30 апреля). СПб.: Гос. тип., 1907. С. 1475.

1127

Государственная дума. Т. 1. 1907. С. 1475.

1128

Государственная дума. Т. 1. 1907. С. 1880–1897.

1129

Государственная дума. Т. 1. 1907. С. 1881.

1130

Государственная дума. Т. 1. 1907. С. 1895.

1131

Государственная дума. Т. 1. 1907. С. 1890.

1132

Государственная дума. Второй созыв. Стенографические отчеты. 1907 год. Сессия 2-я. Т. 2. Заседания 31–53 (с 1 мая по 2 июня). СПб.: Гос. тип., 1907. С. 687.

1133

Государственная дума. Т. 2. 1907. С. 696.

1134

Гасударственая Дума. Заседание 10 апрыла // Наша ніва. 1907. № 16. 20 апрыла. С. 2–4. (Факсімільнае выданне. Вып. 1. Мінск: Тэхналогія, 1992.); Гасударственая Дума. Заседание 17 мая // Наша ніва. 1907. № 20. 25 мая. С. 3–4. (Факсімільнае выданне. Вып. 1. Мінск: Тэхналогія, 1992)

1135

Б.С. 3 Віленшчыны. Дзісна // Наша ніва. 1914. № 13. 27 марца. С. 3. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.)

1136

«Рада». Наша паліція И Наша ніва. 1913. № 51–52. 21 сьнежня. С. 3. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.)

1137

Смургонец. 3 Віленшчыны. Німа каго арэштаваць // Наша ніва. 1914. № 14.

З красавіка. С. 2 (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.)

1138

Тутэйшы. Г. Радашковічы // Наша ніва. 1912. № 39. 27 (10) верэсьня. С. 3. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.)

1139

Сцепан Сельчук. Бабруйск // Наша ніва. 1907. № 1. 6 (19) январа (стычня). С. 4. (Факсімільнае выданне. Вып. 1. Мінск: Тэхналогія, 1992. С. 4).

1140

Пінск // Наша ніва. 1908. № 12. 6 (19) чэрвеня. С. 6–7. (Факсімільнае выданне. Вып. 1. Мінск: Тэхналогія, 1992).

1141

Я.К. М. Мір // Наша ніва. 1908. № 11. 22 мая. С. 5. (Факсімільнае выданне. Вып. 1. Мінск: Тэхналогія, 1992).

1142

Невучыцель // Наша ніва. 1909. № 27. 2 (15) юля. С. 408–410. (Факсімільнае выданне. Вып. 2. Мінск: Тэхналогія, 1996. 768 с.).

1143

Бронісь. Г. Несьвіж // Наша ніва. 1912. № 11. 15 (28) сакавіка. С. 4. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1144

Труп у пасылцы // Наша ніва. 1913. № 13. 29 марца. С. 3. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1145

Саўка Каваль. С. Хоміно // Наша ніва. 1912. № 37. 27 (10) верэсьня. С. 4. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1146

Скурка А. В. Няверы // Наша ніва. 1912. № 11. 15 (28) сакавіка. С. 4. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1147

Д. Германавічы // Наша ніва. 1912. № 41. 11 (24) кастрычніка. С. 4. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1148

К.М. Селянскіе дзеці // Наша ніва. 1913. № 32. 9 жніуня. С. 2–3. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1149

Язэп Бурачок. В. Прусін // Наша ніва. 1910. № 10. 4 (17) сакавіка. С. 164–165. (Факсімільнае выданне. Вып. 3. Мінск: Тэхналогія, 1998. 800 с.).

1150

Саўка Каваль. С. Хоміно // Наша ніва. 1912. № 37. 27 (10) верэсьня. С. 4. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1151

Жылака. Звярьё, а ня людзі // Наша ніва. 1914. № 8. 21 лютаго. С. 3. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1152

«Брухарэзы» // Наша ніва. 1913. № 31.2 жніуня. С. 3. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1153

Красоускій Ф. Здзічэньне // Наша ніва. 1913. № 14. 5 красавіка. С. 3. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1154

З брудоў жыцьця // Наша ніва. 1913. № 13. 29 марца. С. 4. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1155

Агідлівае бацькаубіуства // Наша ніва. 1913. № 3. 18 студня. С. 3. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1156

«Наша Нива» действительно занималась профилактической работой по предупреждению преступлений. Свою задачу газета видела также в том, чтобы знакомить читателей с различными преступными схемами и тем самым предостерегать, чтобы они не становились жертвами преступлений. В рассматриваемый период на территории Западных губерний Российской империи действовала хорошо организованная преступная группа, так называемые «аферисты». Мошенники обманным путем выманивали у людей большие суммы денег, обещая взамен гораздо большие суммы фальшивых денег, которые, по их словам, невозможно было отличить от настоящих. В действительности жертвы, которые по сути сами становились уже соучастниками преступления, получали, как правило, обрезки бумаги и газет (См.: Воронин Т. Мошенники Вильны (конец XIX – начало XIX века) // Социальные группы и их влияние на развитие общества в XVI–XIX веках = Grupy społeczne i ich wpływ na rozwój społeczeństwa w XVI–XIX wieku: сб. науч. ст… междунар. конф., Ин-т истории Литвы, 8–9 октября 2014 г. / Lietuvos istorijos institutas; сост.: Т. Байрашаускайте. Vilnius: Lietuvos istorijos instituto leidykla, 2015. C. 363–383.). Несколько таких мошеннических случаев было описано в «Нашей Ниве» в 1909 г. В заключение газета пишет: «той, хто чытае газеты, не даў бы гэтак падмануць сябе».

1157

Задзісенкавіч. Схамяніцеся! // Наша ніва. 1913. № 31. 2 жніуня. С. 2. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1158

Лемеш. 3 вясковаго жыцьця // Наша ніва. 1914. № 3. 17 студня. С. 1. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1159

Задзісенкавіч. Схамяніцеся! // Наша ніва. 1913. № 31. 2 жніуня. С. 2. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1160

Петр-віч А. В Панышы // Наша ніва. 1912. № 32. 9 (22) жніуня. С. 3–4. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1161

Лемеш. 3 вясковаго жыцьця // Наша ніва. 1914. № 3. 17 студня. С. 1. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1162

Там же.

1163

Задзісенкавіч. Схамяніцеся! // Наша ніва. 1913. № 31. 2 жніуня. С. 2. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1164

Лемеш. З вясковаго жыцьця // Наша ніва. 1914. № 3. 17 студня. С. 1. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1165

Задзісенкавіч. Схамяніцеся! // Наша ніва. 1913. № 31. 2 жніуня. С. 2. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1166

Явар В. Гута Залессе // Наша ніва. 1912. № 25. 21 чэрвеня. С. 4. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1167

Явар В. Гута Залессе // Наша ніва. 1912. № 25. 21 чэрвеня. С. 4. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1168

Пятрок з Вярхоўя. Да нашых беларускіх інтэлігентоу // Наша ніва. 1914. № 1.4 студня. С. 1. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1169

Пятрок з Вярхоўя. Да нашых беларускіх інтэлігентоу // Наша ніва. 1914. № 1.4 студня. С. 1. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1170

Хвядот з Кастрыц. Цемнякі // Наша ніва. 1914. № 3. 17 студня. С. 2. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1171

Арцём Жывіца. Жніво цемры // Наша ніва. 1914. № 1.4 студня. С. 1–2. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1172

Задзісенкавіч. Схамяніцеся! // Наша ніва. 1913. № 31. 2 жніуня. С. 2. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1173

Язэп Л. Дык што-ж рабіць? // Наша ніва. 1913. № 16–17. 26 красавіка. С. 1. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1174

Язэп Л. Дык што-ж рабіць? // Наша ніва. 1913. № 16–17. 26 красавіка. С. 1. (Факсімільнае выданне. Вып. 5. Мінск: Тэхналогія, 2009. 698 с.).

1175

Там же.

1176

Там же.

1177

Там же.

1178

Национальный исторический архив Беларуси (НИАБ). Ф. 2709. On. 1. Д. 4. Л. 2.

1179

НИАБ. Ф. 2709. On. 1. Д. 15. Л. 20.

1180

НИАБ. Ф. 2296. On. 1. Д. 2. Л. 40–46.

1181

НИАБ. Ф. 295. On. 1. Д. 6495. Л. 3–6, 10, 11, 15, 26, 27, 30.

1182

НИАБ. Ф. 2296. On. 1. Д. 1. Л. 15об.

1183

Наша ніва. 1914. № 17. С. 1–2.

1184

Школы в борьбе с алкоголизмом // Могилёвские епархиальные ведомости. 1912. № 1.С. 28.

1185

НИАБ. Ф. 2296. On. 1. Д. 2. Л. 45.

1186

Ведро – в Российской империи мера объёма равная 12,3 л.

1187

Зайцева Л.И. Витте и Россия. Ч. 1: Казенная винная монополия. 1894–1914 (по научным публикациям и архивным материалам конца XIX – начала XX века). М., 2000. С. 295.

1188

Сведения о количестве потреблённого вина в 40° за 1900 и предшествовавшие года // Вестн. трезвости. 1903. № 97. С. 39.

1189

Протько Т.С. В борьбе за трезвость. Минск: Наука и техника, 1988. С. 21.

1190

Дмитриев В.К. Критические исследования о потреблении алкоголя в России. М.: Русская панорама, 2001. С. 113.

1191

Протько Т.С. В борьбе за трезвость. С. 21.

1192

Мянъчэня С.В. «Рытуальнае» спажыванне гарэлкі ў беларускім грамадстве ў канцы XIX – пачатку XX стагоддзя // Учёные записки УО Витебского государственного университета им. П.М. Машерова. 2020. Т. 32. С. 49–52.

1193

Наша ніва. 1910. № 3. С. 5.

1194

Наша ніва. 1914. № 43. С. 2.

1195

Наша ніва. 1913. № 12. С. 4.

1196

Мянъчэня С.В. Пастановы сельскіх сходаў беларускіх губерняў аб абмежаванні п’янства у канцы XIX – пачатку XX стст.: механізм дзеяння і праблема інтэр-прэтацыі // Государства Центральной и Восточной Европы в исторической перспективе. Пинск: ПолесГУ, 2019. Вып. 4. С. 133.

1197

Каганец Карусъ. Творы. Мінск: Маст, літ., 1979. С. 156.

1198

Наша ніва. 1913. № 23. С. 2.

1199

Пщёлко А.Р. Очерки и рассказы из жизни белорусской деревни. Вильно: Типография «Русский почин», 1906. С. 189.

1200

Наша ніва. 1908. № 31. С. 7.

1201

Свящ. N.N. Благое начинание и печальный конец // Гродн. епарх. ведомости. 1912. № 16/17. С. 177–178.

1202

Наша ніва. 1913. № 11. С. 3.

1203

Наша ніва. 1908. № 6. С. 6.

1204

Е.П. «Врачу, исцелися сам!» // Гродненские епархиальные ведомости. 1909. № 42. С. 462.

1205

Хаутуры (бел.) – похороны.

1206

Пщёлко А.Р. Микитовы хаутуры. Очерк из белорусской жизни. Витебск: Типолитография П. Подземскаго, 1910. С. 32.

1207

Скидан В.И. Народ против пьянства. Минск: Наука и техника, 1988. С. 34.

1208

Кварта – гарнеца, от 0,7 до 1 л.

1209

Наша ніва. 1910. № 37. С. 4.

1210

Сороковка – 1/40 ведра, 0,3075 л.

1211

Колас Якуб. Выбраныя творы. Мінск: Кнігазбор, 2007. С. 671.

1212

«Крючок» – 1/100 ведра, ~ 120 г.

1213

«Бусел» – тут в значении 14 ведра, ~ 3 л.

1214

Тушча Тарас. Апаведаньня. Вільня: Друкарня «Прамень», 1912. С. 50–51.

1215

Наша ніва. 1911. № 27. С. 3.

1216

Наша ніва. 1914. № 5. С. 3.

1217

Наша ніва. 1910. № 49. С. 5.

1218

Наша ніва. 1910. № 20. С. 3.

1219

Дубоўка У.М. Пялёсткі. Мінск: Маст, літ., 1973. С. 30.

1220

Наша ніва. 1913. № 16–17. С. 1.

1221

Пщёлко А.Р. Микитовы хаутуры. С. 13, 33.

1222

НИАБ. Ф. 1430. On. 1. Д. 44364, 47995, 48236.

1223

Наша ніва. 1914. №. 7. С. 3.

1224

НИАБ. Ф. 2296. On. 1. Д. 2. Л. 45.

1225

Пщёлко А.Р. Очерки и рассказы из жизни белорусской деревни: сб. 2. Витебск: Типолитография наследников М.Б. Неймана, 1910. С. 31.

1226

Вяселле (бел.) – свадьба.

1227

Пщёлко А.Р. Очерки и рассказы из жизни белорусской деревни: сб. 2… С. 29, 30.

1228

НИАБ. Ф. 1430. On. 1. Д. 47995.Л. 20, 21.

1229

НИАБ. Ф. 2709. On. 1. Д. 4. Л. 81.

1230

Наша ніва. 1913. № 6. С. 4.

1231

НИАБ. Ф. 1430. On. 1. Д. 49977. Л. 1, 15.

1232

Браварнічы (бел.) – винокур.

1233

Наша ніва. 1914. № 45. С. 3.

1234

Наша ніва. 1914. № 39. С. 3.

1235

Наша ніва. 1908. № 9. С. 5–6.

1236

Афанасьев АЛ. Трезвенное движение в России в период мирного развития. 1907–1914 годы: опыт оздоровления общества // Электронная библиотека «Твереза література» [Электронный ресурс]. URL: http://www.literatura.tvereza.info/01/ Afanasiev/tdl907-1914.html. (дата обращения: 27.12.2021).

1237

Мордвинов И. Общество трезвости, жизнь и работа в нём. СПб.: Тип. Александро-Невского о-ва Трезвости, 1911. 225 с.

1238

Бруновский В.Х. Согласие против пьянства и агрономическая помощь сельскому населению Минской губернии. Минск: Электротипография С.А. Некрасова, 1914. С. 8.

1239

Наша ніва. 1914. № 5. С. 4.

1240

Козельский О. Записки батарейного командира: составлены по письмам, заметкам и рассказам участника войны. Вып. 1–2. Пг.: Изд. Б.А. Суворина, 1915–1916. Вып. 1. 1915. 97 с.; Вып. 2. 1916. 77 с.

1241

Там же. Вып. 1. Пг., 1915. С. 3.

1242

Там же. С. 23, 24.

1243

Носков А.А. Великая война. 1915 год. Очерк главнейших операций. Русский западный фронт / [псевд.] «Я». Пг., 1916. С. 42.

1244

Разгром немецкой армии под Августовом на Немане: Битва под Оссовцом. Жаркий бой у Чорткова. Поезда-разрушители. М.: Тип. П.В. Бельцова, 1914. 16 с.

1245

Арзубьев П.К. Дела и люди военного времени: (ноябрь 1914 – май 1915). Пг.: Б-ка великой войны, 1915. С. 108–111.

1246

Свечников М.С., Буняковский В.Я. Оборона крепости Осовец во время второй, 6 ½-месячной осады ее. Пг: Гл. упр. Ген. штаба, 1917.

1247

Там же. С. 5.

1248

Никитский В. Отражение газовой атаки под Осовцом 24.7.15 г. И Военная наука и революция. В 2-х кн. Кн. 2. М.: Изд. В.В. ред. сов, 1921.

1249

Де-Лазари А.Н. Химическое оружие на фронтах мировой войны 1914–1918 гг.: крат. ист. очерк / Под редакцией и с предисловием Я.Л. Авиновицкого; Химическая академия РККА имени K.E. Ворошилова. М.: Гос. воен, изд-во, 1935. С. 32.

1250

Хмельков С.А. Борьба за Осовец. М.: Воениздат, 1939. 96 с.

1251

Там же. С. 78, 80.

1252

Там же. С. 79.

1253

Там же. С. 80.

1254

«Вещий» (А.А. Носков). Вильна-Молодечненская операция. Август – сентябрь 1915 г. Пг., 1916. 15 с.

1255

Великая война 1915 г.: очерк главн. операций Рус. зап. фронт: с пр ил. 2-х схем в тексте и Заметки «Кавказ, фронт» со схемой. 2-е доп. изд. Пг.: Изд. Суворина, 1916. 60 с.

1256

Валанин Д.В. Молодечно И Военный сборник. 1916. № 9. С. 41–49; Баланин Д.В. Вилейка. Бой 10 сентября 1915 года И Военный сборник. 1916. № 10. С. 41–52, схемы.

1257

РГБ, НИОР. Ф. 140. К. 6. Ед. 11. Л. 2 об-40; Ед.12. Л. 1-13.

1258

Каркотко А.Ю., Российский М.А. На линии огня. Очевидцы о боях за Вилейку в сентябре 1915 года. М.: Вече, 2015. 320 с. С. 83–175.

1259

[Гинденбург П.]. Воспоминания Гинденбурга / Сокращ. пер. с нем. Л. Щегло. Пг.: Мысль, 1922. С. 51.

1260

Зайончковский А. Мировая война 1914–1918 гг. Общий стратегический очерк. М., 1924; Зайончковский А.М. Мировая война 1914–1918 гг. 2-е перераб. и доп. изд. М., 1931; Зайончковский А.М. Мировая война 1914–1918. В 2 т. М.: Воениздат, 1938–1939.

1261

Лемке М. 250 дней в царской Ставке: (25 сентября 1915 – 2 июля 1916 гг.). Пг., 1920. С. 52–54.

1262

Там же. С. 55.

1263

Там же. С. 70.

1264

Певнев А.Л. Конница: по опыту мировой и гражданской войн. М.: Гос. воен, изд-во, 1924. 39 с.; Певнев А. Конница в Свенцянском прорыве // Война и революция. 1929. №. 12. С. 74–92.

1265

Евсеев Н. Свенцянский прорыв (1915): Военные действия на восточном фронте мировой войны в сентябре-октябре 1915 г. М.: Гос. воен, изд-во, 1936. 272 с.

1266

Там же. С. 226.

1267

Данилов Ю.Н. Россия в мировой войне. 1914–1915 гг. Берлин: «Слово», 1924. С. 388.

1268

Де-Лазари А.Н. Химическое оружие на фронтах мировой войны 1914–1918 гг.: Краткий исторический очерк / Под ред. и с предисл. Я.Л. Авиновицкого. М.: Гос. воен, изд-во, 1935. 144 с.

1269

Там же. С. 44.

1270

Там же. С. 48.

1271

Беларусь у гады Першай сусветнай вайны: Смаргоншчына: трагедыя, гераізм, памяць: матэрыялы міжнар. навук. – практыч. канф., Смаргонь, 18–19 мая 2007 г. / навук. рэд. А.М. Літвін, У.В. Ляхоўскі; рэдкал. М.У. Мясніковіч [і інш.]. Мінск: Чатыры чвэрці, 2009. 740 с.; У Сморгони, под знаком Святого Георгия / Владимир Лигута. Минск: Изд-во Виктора Хурсика, 2010. 249, [4] с., [40] л. ил.: ил., табл., карты; «Тот войны не видал, кто у Сморгони не бывал»: к первому изданию 2009 года: [о 810-дневном противостоянии российской и германской армий в 1915–1917 гг. во время Первой мировой войны] / Владимир Лигута. Гродно: ЮрСаПринт, 2018. 257 с.

1272

Зайончковский А. Мировая война 1914–1918 гг. Общий стратегический очерк. М., 1924. С. 254, 255, 256.

1273

Подорожный Н. Нарочская операция в марте 1916 г. на русском фронте мировой войны. М.: Воениздат, 1938. С. 174.

1274

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне 1914–1918 гг. М., 1923. Т. 1. С. 137.

1275

Наступление Юго-Западного фронта в мае – июне 1916 г. Сборник документов. М., 1950. С. 45.

1276

Сражения Первой мировой войны на территории Беларуси. Битва у Нарочи. 1916: немецкие источники и русском наступлении (Нарочская операция). Мемориал / Сост. В.А. Богданов. Брест: «Полиграфика», 2016. 376 с.

1277

Нарочская операция 1916 г.: история и современность: Сб. статей / редкол.: В.В. Данилович [и др.]. М.: Фонд «Историческая память», 2017. 164 с.

1278

Фогель В. Барановичи 1916 г. / пер. с нем. изд. Германского Гос. архива А.И. Далина; под ред. П.И. Изместьева. Пг.: Гос. изд-во, 1921. 57 с.

1279

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. / Комиссия по исслед. и использованию опыта мировой и гражданской войны / Сост. В.Н. Клембовский. М., 1920. Ч. 5: Позиционная война и прорыв австрийцев Юго-Западным фронтом. 123 с.

1280

Зайончковский А.М. Мировая война 1914–1918 гг. В 3 т. М., 1938. Т. 2. Кампания 1916–1918 гг.

1281

Оберюхтин В.И. Барановичи. 1916. Военно-исторический очерк. М., 1935.

1282

Стратегический очерк войны 1914–1918 гг. Часть 5. Период с октября 1915 г. по сентябрь 1916 г. Позиционная война и прорыв австрийцев Юго-Западным фронтом / Составил В.Н. Клембовский. М., 1920. С. 66.

1283

Оберюхтин В.И. Барановичи. 1916. Военно-исторический очерк. М., 1935.

1284

Деникин А.И. Очерки русской смуты. Т. 1. Крушение власти и армии (Февраль-сентябрь 1917 г.). Вып. 1–2. Париж, 1921.

1285

Крэва: гісторыя, археалогія, культурная спадчына: зборнік навуковых артыкулаў / Нац. акад, навук Беларусі, Ін-т гісторыі; уклад., навук. рэд. А.І. Дзярновіч. Мінск: Беларуская навука, 2020. 460 с.: іл. (Беларусь праз прызму рэгіянальнай гісторыі).

1286

Мобилизация технических сил: мероприятия по мобилизации промышленности в период первой мировой войны. Вып. 1–3. Пг.: Тип. Р.Г. Шредера, 1915.

1287

Дементьев Г.Д. Государственные доходы и расходы России и положение государственного казначейства за время войны с Германией и Австро-Венгрией до конца 1917 г. Пг.: Тип. изд. Мин-ва финансов, 1917. 54 с.

1288

Гольдштейн И.М. Война, германские синдикаты, русский экспорт и наши торговые договоры. 2-е изд. испр. М.: Тип. А.И. Мамонтова, 1915. 68 с.; Гольдштейн И.М. Война, германские синдикаты, русский экспорт и экономическое изолирование Германии. 3-є изд. М.: Типо-лит. Рус. т-ва печ. и издат. дела, 1916. 79 с.; Гольдштейн И.М. Война, русско-германский торговый договор и следует ли России быть «колонией» Германии. 2-е изд. М.: типо-лит. Рус. т-ва печ. и издат. дела, 1915. 87 с.; Королькевич Б.П. Финансовые и экономические законы и мероприятия Германии против держав Согласия за время нынешней войны. Пг.: Петрогр. совет рабочих и крестьян, депутатов, 1918. 22 с.

1289

Гольдштейн И.М. Немецкое иго и освободительная война: сб. ст. по вопр. о войне и нем. засилье в рус. торговле и пром-сти. М.: типо-лит. Рус. т-ва печ. и издат. дела, 1915. 51 с.

1290

О влиянии войны на некоторые стороны экономической жизни России / М-во фин. Деп. оклад, сборов. Пг.: Электро-тип. Н.Я. Стойковой, 1916. 517 с.

1291

Там же. С. 116.

1292

Там же. С. 174–175

1293

Там же. С. 200.

1294

Там же. С. 378.

1295

Там же. С. 474.

1296

Там же. С. 482.

1297

Хозяйственная жизнь и экономическое положение населения России за первые 9 месяцев войны: (июль 1914 г. – апрель 1915 г.): по сведениям, доставленным учреждениями Гос. банка, Гос. дворян, зем. и крестьян, позем, банков и Инспекцией мелкого кредита. Пг.: Тип. ред. период, изд. М-ва финансов, 1916. ПО с.

1298

Прокопович С.Н. Война и народное хозяйство. М., 1917. 214 с.; 2-изд., доп. М., 1918.264 с.

1299

Там же. С. 149.

1300

Шигалин Г.И. Экономика мировой империалистической войны 1914–1918 гг. М.: Акад. Генерального штаба РККА, 1938. 200 с.

1301

Погребинский А.П. Военно-промышленные комитеты // Исторические записки. 1941. № 11. С. 160–200; Погребинский А.П. К истории союзов земств и городов в годы империалистической войны // Исторические записки. М. 1941. № 12. С. 39–60; Погребинский А.П. Сельское хозяйство и продовольственный вопрос в годы первой мировой войны // Исторические записки. М. 1950. Т. 31. С. 37–60.

1302

Сидоров А.Л. Экономическое положение России в годы первой мировой войны. М.: Наука, 1973. 655 с.

1303

Сидоров А.Л. Эвакуация русской промышленности во время первой мировой войны // Вопросы истории. 1947. № 6. С. 3–25.

1304

На мяжы двух гадоў // Наша ніва. 1914. 25 сьнежня. С. 1.

1305

Кустов Н.И. Краткие очерки о деятельности национальных и благотворительных организаций, оказывающих помощь беженцам в гор. Москве. М.: Русское общество, 1917. 117 с.; Очерк деятельности Комитета по оказанию временной помощи пострадавшим от военных действий со дня его основания по 1 января 1916 года. Пг., 1915. 50 с.

1306

Шведер Е. Беженцы: рассказы из великой войны. М., 1915; Беженцы и выселенцы. Одесса, 1916.

1307

Масальская-Сурина Е.А. (Беженец) Записки беженца. Пг.: Тип. т-ва А.С. Суворина «Новое время», 1916. 31с.

1308

Там же. С. 10–14.

1309

Кудринский Ф. (Богдан Степанец). Людские волны: беженцы: [через г. Рогачев в 1915 г.]. Пг.: Кн-во бывш. М.В. Попова, [1916]. 200 с.

1310

Там же. С. 168–169.

1311

Там же.

1312

Граневіч В. На рэках Вавілону (Успамінкі ўцекача) // Беларускі шлях. 1918. 22 чэрвеня – 10 ліпеня.

1313

Всероссийский съезд беженцев из Белоруссии (1918; Москва). Протоколы, постановления и материалы Всероссийского съезда беженцев из Белоруссии в Москве, 15–21 июля 1918 года. М.: Изд. Белор. национального комиссариата, 1918. 89 с.

1314

Там же. С. 21–24, 26.

1315

Там же. С. 28.

1316

Там же. С. 70, 75.

1317

Там же. С. 78.

1318

Там же. С. 85–86.

1319

Там же. С. 86.

1320

ГАРФ. Ф. Р-3333. Оп. 4. Д. 13. Л. 48–49.

1321

Всероссийский съезд беженцев из Белоруссии (1918; Москва). Протоколы, постановления и материалы Всероссийского съезда беженцев из Белоруссии в Москве, 15–21 июля 1918 года. С. 47.

1322

Труды Комиссии по обследованию санитарных последствий войны 1914–1920 гг. / под ред. М.М. Гран, П.И. Куркина и П.А. Кувшинникова. Вып. 1: Опыт изучения санитарных последствий войны в России. Влияние войны на естественное движение населения. Численность русской армии в войну 1914–1918 гг. Военные потери России в войну 1914–1918 гг. Материалы по статистике травматизма, болезненности и инвалидности в войну 1914–1917 гг. М. Пг.: Гос. изд-во, 1923. 228 с.

1323

Канчер Е. Судьбы беженцев // Канчер Е. Белорусский вопрос: сб. ст. Пг., 1919. С. 112–121.

1324

Турук Ф. Белорусское движение: очерки истории национально-политического и революционного движения белорусов. С приложением образцов белорусской политической литературы. М.: Госиздат, 1921. 142 с.

1325

Цвикевич А. Адраджэнне Беларусі і Польшча. Вільня: Вызвал енне, 1921. 192 с.

1326

Канчер Е. Белорусский вопрос: сб. ст. Пг., 1919. С. 117.

1327

Цвикевич А. Адраджэнне Беларусі і Польшча. Вільня: Вызвал енне, 1921. С. 58.

1328

Биншток В. Военные потери в войну 1914–1918 гг. // Труды комиссии по обследованию санитарных последствий войны, 1914–1920 / Нар. ком. здравоохранения; под ред. М.М. Гран. П.И. Куркина, П.А. Кувшинникова. Вып. 1. М. – Пг.: Госиздат, 1930. 272 с.

1329

Лубны-Герцык Л.И. Движение населения на территории СССР за время мировой войны и революции. М.: План, хоз-во, 1926. 124 с.

1330

Волков Е.З. Динамика народонаселения СССР за восемьдесят лет. М.; Л.: Гос. изд., 1930. 272 с.

1331

Марков С. Зверства немцев в Первую мировую войну. М.: Воениздат, 1941. 37 с.; Документы о немецких зверствах в 1914–1918 гг. М.: Госполитиздат, 1942. 79 с.; Зверства немцев в войну 1914–1918 гг.: (из документов Первой мировой войны) / Сост.: 3.3. Михайлович и Л.И. Полянская; Архив, отдел Упр. НКВД по Ленин-гр. обл.; предисл. Е.В. Тарле. Л.: Лениздат, 1943. 116 с.

1332

Зверства немцев в войну 1914–1918 гг.: (из документов Первой мировой войны) / Сост.: 3.3. Михайлович и Л.И. Полянская; предисл. Е.В. Тарле. Л.: Лениздат, 1943. С. 7.

1333

Жылуновіч 3. Два бакі беларускага руху // Полымя. 1923. № 3–4. С. 70.

1334

Ігнатоўскі У. Гісторыя Беларусі ў XIX і пачатку XX стагоддзя. 2-е выд. Менск, 1926. С. 222; Доўнар-Запольскі М.В. Гісторыя Беларусі. Мінск, 1994. С. 468.

1335

Жылуновіч Д. Люты-Кастрычнік у беларускім нацыянальным руху // Беларусь. Нарысы гісторыі, эканомікі, культурнага і рэвалюцыйнага руху. Менск, 1924. С. 184.

1336

Всероссийский съезд беженцев из Белоруссии (1918; Москва). Протоколы, постановления и материалы Всероссийского съезда беженцев из Белоруссии в Москве, 15–21 июля 1918 года. С. 47.

1337

Станкевіч А. Да гісторыі беларускага політычнага вызвалення. Вільня, 1934.

1338

Кнорин В.Г. 1917 год в Белоруссии и на Западном фронте. Минск, 1925. С. I.

1339

Там же. С. 1.

1340

Там же. С. 6–7.

1341

Там же. С. 15.

1342

Там же. С. 63.

1343

Агурский С. Очерки по истории революционного движения в Белоруссии (1863–1917 гг.). Минск: Белорусское гос. изд-во, 1928. 348 с.

1344

Агурский Самуил Хаимович (1884–1947) – деятель Бунда, эмигрант в 1906–1917 гг. в Англии и США, вернувшийся после Февральской революции в Россию в качестве корреспондента американской еврейской прессы, примкнул к большевикам и начал карьеру советского партийного деятеля, работал в Народной комиссариате по делам национальностей, один из организаторов Еврейской секции ВКП(б). В 1924–1929 гг. возглавлял Комиссию по истории Октябрьской революции и РКП(б) (Испарт) ЦК компартии Белоруссии. В 1929–1934 гг. работал в Институте истории партии при ЦК КП(б)Б.

1345

Агурский С. Очерки по истории революционного движения в Белоруссии (1863–1917 гг.). С. 203.

1346

Сборник военных обзоров Западной России и пограничных областей Австро-Венгрии и Германии. СПб.: Военная тип., 1895. С. 34–35.

1347

РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Д. 1137. Л. 1-1об.

1348

РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Д. 1137; РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Д. 658; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 757; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 764; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 767; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 788; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 860; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 861; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 955; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 1066; РГВИА. Ф. 1956. Оп. 1. Д. 1394; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 1666; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 1673; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 1678; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 1870; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 1880; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 1887; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 1897.

1349

РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 1483. Л. 1–9.

1350

НИАБ. Ф. 314. On. 1. Д. 57.

1351

Расписание сухопутных войск. Исправленное по 25 октября 1881 г. СПб.: Воен, тип., 1881. 274 с.

1352

Бескровный Л.Г. Русская армия и флот в XIX веке. М.: Наука, 1973. С. 14.

1353

Зайончковский А.М. Подготовка России к империалистической войне: очерки военной подготовки и первоначальных планов (по архивным документам). М.: Госвоениздат, 1926. С. 35.

1354

Бригадиренко С. «Закатальцы»: краткий исторический очерк для нижних чинов 1874–1910 гг. Симбирск: Типо-лит. А. Т. Токарева, 1911. С. 19.

1355

Андреев К. Краткая памятка службы 41-й артиллерийской бригады. Казань: Лито-тип. И.Н. Харитонова, 1912. С. 14.

1356

РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Д. 736. Л. 1.

1357

РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Д. 779. Л. 3–4.

1358

Там же.

1359

РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Д. 828. Л. 11.

1360

Гам же. Л. 81 об.

1361

Там же. Л. 1.

1362

Зайончковский А.М. Подготовка России к империалистической войне. С. 35.

1363

РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 221. Л. 18–21.

1364

Памятка Имеретинцу. СПб.: Синодальная тип., 1913. С. 34.

1365

Хроника 160-го пехотного Абхазского полка. [Б. м.]: [Б. и.], 1897. С. 4.

1366

РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 238. Л. 18–21.

1367

Хроника 160-го пехотного Абхазского полка. [Б. м.]: [Б. и.], 1897. С. 4.

1368

РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 247. Л. 6-21.

1369

Анненков А.Г. Полковая памятка 149-го пехотного Черноморского полка, 1863–1912. Брест-Литовск: Типо-лит. И.Л. Ракова, 1912. С. 13.

1370

Очерк деятельности военного министерства за истекшее десятилетие благополучного царствования Государя Александра Александровича. СПб.: Военная тип.; 1892. С. 29

1371

Вакар Я.Я. Хроника рот крепостной и осадной артиллерии. СПб.: Издание Главного Арт. Управл., 1908. С. 7.

1372

Вакар Я.Я. Хроника рот крепостной и осадной артиллерии. С. 7.

1373

Киенко Д., Сливкин В. Аэродром Лида – сто лет полетов. Смоленск: Хартекс, 2013.180 с.; Киенко Д. Каролин (Гродно) – первый аэродром Беларуси. Минск: Рубон, 2018. 82 с.

1374

Гевеке. Материалы для истории окружного артиллерийского управления и артиллерийских частей, учреждений и заведений, подчиненных начальнику артиллерии Виленского военного округа с 1864 по 1911 гг. Вильно: Знич, 1912. С. 7.

1375

РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 656; РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 839.

1376

РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 167. Л. 1-44.

1377

НИАБ. Ф. 2496. On. 1. Д. 2791.

1378

НИАБ. Ф. 2496. On. 1. Д. 3100. Л. 1-18.

1379

Адрес-календарь и справочная книжка Гродненской губернии на 1881 г. / Гродненск. губ. стат. ком. Гродно: Губ. тип., 1880. С. 267.

1380

Адрес-календарь и справочная книжка Гродненской губернии на 1890 г. / Гродненск. губ. стат. ком. Гродно: Губ. тип., 1891. С. 337.

1381

Адрес-календарь и памятная книжка Гродненской губернии на 1898 г. / Гродненск. губ. стат. ком. Гродно: Губ. тип., 1897. С. 417.

1382

Адрес-календарь и справочная книжка Гродненской губернии на 1903 г. / Гродненск. губ. стат. ком. Гродно: Губ. тип., 1903. С. 437.

1383

Адрес-календарь и справочная книжка Гродненской губернии на 1907 г. / Гродненск. губ. стат. ком. Гродно: Губ. тип., 1907. С. 567.

1384

Дембовецкий А.С. Опыт описания Могилевской губернии в историческом, физико-географическом, этнографическом, промышленном, сельскохозяйственном, лесном, учебном, медицинском и статистическом отношении. Т. 3. Могилев на Днепре: Тип. Губ. правления, 1884. С. 54.

1385

Памятная книжка Могилевской губернии на 1890 г. / Могилевск. губ. стат, ком. Могилев: Тип. Губ. правл., 1890. С. 77.

1386

РГВИА. Ф. 1957. Оп. 3. Д. 47. Л. 107.

1387

Памятная книжка Могилевской губернии на 1909 г. / Могилевск. губ. стат, ком. Могилев: Губ. тип., 1909. С. 498.

1388

РГВИА. Ф. 1957. Оп. 3. Д. 22. Л. 286–287.

1389

Витебская губерния: историко-географический и статистический обзор / ред. В.М. Долгоруков. Витебск: Губ. тип., 1890. С. 305.

1390

РГВИА. Ф. 1957. Оп. 3. Д. 47. Л. 107.

1391

Сапунов А.П. Список населенных мест Витебской губернии. Витебск: Витебск, губ. стат, ком., 1906. С. 15.

1392

Памятная книжка Минской губернии на 1887 г. / Минск, губ. стат. ком. Минск: Типо-литогр. Х.Я. Дворжеца, 1886. С. 258.

1393

Памятная книжка и календарь Минской губернии на 1894 г. / Минск, губ. стат. ком. Минск: Губ. тип., 1893. С. 366.

1394

Памятная книжка и календарь Минской губернии на 1897 г. / Минск, губ. стат. ком. Минск: Паровая типо-литогр. Х.Я. Дворжеца, 1896. С. 253.

1395

РГВИА. Ф. 1957. Оп. 3. Д. 47. Л. 107.

1396

РГВИА. Ф. 1957. Оп. 3. Д. 22. Л. 286–287.

1397

РГВИА. Ф. 1957. Оп. 3. Д. 47. Л. 107.

1398

НИАБ. Ф. 314. On. 1. Д. 115. Л. 2–3.

1399

Там же. Л. 1.

1400

Там же. Л. 15.

1401

Список существующих казенных зданий и сооружений, состоящих к 1 января 1915 г. в ведении Окружного управления и отделов по квартирному довольствию войск Варшавского военного округа. Петроград: Тип. Шт. Отд. Корп. Петрогр. Стражи, 1915. 146 с.; Список существующих казенных зданий и сооружений, состоящих к 1 января 1915 г. в ведении Окружного управления и отделов по квартирному довольствию войск Виленского военного округа. Петроград: Тип. Шт. Отд. Корп. Петрогр. Стражи, 1915. 102 с.

1402

РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Д. 1084. Л. 29–30.

1403

РГВИА. Ф. 400. Оп. 3. Д. 1084. Л. 30об.

1404

Список существующих казенных зданий <…> Варшавского военного округа. 1915. 146 с.; Список существующих казенных <…> Виленского военного округа. 1915. 102 с.

1405

РГИА. Ф. 573. Оп. 6. Д. 7611. Л. 212–213.

1406

РГВИА. Ф. 1956. On. 1. Д. 633. Л. 1-160б.

1407

Беркевич А.Б. Крестьянство и всеобщая мобилизация в июле 1914 г. И Исторические записки. М., 1947. Т. 23. С. 3–43.

1408

Карнялюк В.Р. Пра колькасць прызваных у Расійскае войска з Віленскай, Віцебскай, Гарадзенскай, Мінскай і Магілёўскай губерняў у часы Першай святовай вайны (1914–1918 гг.) // Пстарычны альманах. Гародня. 2000. № 3. С. 177–180.

1409

Санборн Дж. Беспорядки среди призывников в 1914 г. и вопрос о русской нации: новый взгляд на проблему // Россия и Первая мировая война: материалы междунар. науч. Коллоквиума. СПб., 1999. С. 202–215.

1410

Цуба М.В. Мабілізацыйны і салдацкі рух на беларускіх землях падчас Першай сусветнай вайны // Актуальные проблемы в изучении и преподавании общественно-гуманитарных наук: материалы I Междунар. науч, конф., 2–3 дек. 2010 г. Витебск, 2010. С. 42–43.

1411

Смольянинов М.М. Беларусь в Первой мировой войне 1914–1918 гг. М., 2017.

1412

Эбэрхардт П. Дэмаграфічная сітуацыя на Беларусі 1897–1989. Мінск, 1997.

1413

Смольянинов М.М. Укрепление западного форпоста // Беларуская думка. 2013. № 5. С. 79.

1414

Гісторыя Беларусі: у 6 т. Т. 4. Мінск, 2005. С. 436.

1415

Карнялюк В.Р. Указ. соч.

1416

Мак-Ки А. Сухой закон в годы Первой мировой войны: причины, концепция и последствия введения сухого закона в России: 1914–1917 гг. // Россия и Первая мировая война: материалы междунар. науч, коллоквиума. СПб., 1999. С. 154.

1417

Цуба М.В. Указ. соч. С. 42.

1418

Траццяк С.А. Брэсцкі мір і грамадска-палітычныя працэсы ў Беларусі: лістапад 1917 – студзень 1919 г. Мінск, 2009. С. 436.

1419

Документы и материалы по истории Белоруссии (1900–1917 гг.). Минск, 1953. Т. III. С. 783–784.

1420

Санборн Дж. Указ. соч. С. 207.

1421

Государственный архив Витебской области (ГАВО). Ф. 2289 (Приказы по Двинскому военному округу, обязательные постановления главнокомандующих Северного и Западного фронтов, обязательные постановления министра торговли и промышленности). On. 1. Д. 16. Приказания по Двинскому военному округу на театре военных действий. Л. 11 об.

1422

Санборн Дж. Указ. соч. С. 205.

1423

ГАВО. Ф. 2289. On. 1. Д. 23. Приказания армиям Северного фронта (I часть). Л. 260об.

1424

Гісторыя сялянства Беларусі ca старажытных часоў да нашых дзён: у 3 т. Т. 2. Минск, 2002. С. 419.

1425

Гісторыя Беларусі: у 6 т. Т. 4. Мн., 2005. С. 437.

1426

ГАВО. Ф. 2289. Оп. 1. Д. 15. Объявления по Двинскому военному округу за 1916 г. Л. 18–32.

1427

ГАВО. Ф. 2289. On. 1. Д. 24. Приказания армиям Северного фронта (II часть). С. 145.

1428

Санборн Дж. Указ. соч. С. 209.

1429

ГАВО. Ф. 5 (Витебский губернский продовольственный комитет). Оп. 6. Д. 1. Журналы совещаний, циркуляры министерства продовольствия по вопросам продовольствия. Л. 11.

1430

Национальный исторический архив Беларуси (НИАБ). Ф. 924 (Пинская фанерная фабрика братьев Лурье, город Пинск Пинского уезда Минской губернии). On. 1. Д. 1. Опись оборудования фабрики; документы о заготовке лесоматериалов; переписка о проведении призыва в армию работников лесной промышленности) Л. 76–77.

1431

Там же. Л. 76–77.

1432

НИАБ. Ф. 2707 (Витебская льнопрядильная фабрика анонимного общества «Двина»). On. 1. Д. 81. Счета и переписка с механическим токарным заведением Курочкина о поставке ватерных катушек. Л. 7 об.

1433

Зональный государственный архив города Полоцка (ЗГАП). Ф. 263 (Полоцкая уездная почтово-телеграфная контора Управления Смоленского почтово-телеграфного округа). On. 1. Д. 3. Переписка со Смоленским почтово-телеграфным округом о состоянии почтовых станций и об удовлетворении почто содержателей прогонными деньгами. Л. 21–22.

1434

ЗГАП. Ф. 263. On. 1. Д. 1. Циркуляры МВД Российской империи Главного Управления почты и телеграфов. Л. 76 об.

1435

Там же. Л. 26.

1436

Поршнева О.С. Крестьяне, рабочие и солдаты России накануне и в годы Первой мировой войны. М., 2004. С. 88.

1437

Липинский Л.П. Крестьянское движение в Белоруссии в 1914–1917 гг. Минск, 1975. С. 75.

1438

Документы и материалы по истории Белоруссии (1900–1917 гг.). Минск, 1953. Т. III. С. 29.

1439

ЗГАП. Ф. 263. On. 1. Д. 1. Л. 161.

1440

Там же. Л. 76.

1441

Там же. Л. 84.

1442

Там же. Л. 5.

1443

Там же. Л. 127.

1444

О влиянии войны на некоторые стороны экономической жизни России. Пг., 1916. С. 216–217.

1445

Рабухин А.Е. Туберкулёз и борьба с ним в условиях военного времени. М., 1945. С. 36.

1446

Гісторыя Беларусі: у 6 т. Т. 4. С 440–441.

1447

Дайняк Е.Н. Экономика Беларуси в годы I мировой войны // Первая мировая война: история, геополитика, уроки истории и современность: к 90-летию окончания Первой мировой войны и началу формирования Версальско-Вашингтонской системы международных отношений. Витебск, 2008. С. 187.

1448

Коноплёва М.С. Работа Союза городов на Северо-Западном и Северном фронтах, 1915–1916 гг. Псков, 1917. С. 171.

1449

Там же. С. 90.

1450

Государственный архив Гомельской области (ГАГО). Ф. 536. On. 1. Д. 1. Заявления, рапорты и удостоверения служащих и переписка с минским почтово-телеграфным округом по вопросам отпусков командировочных и перемещений личного состава Т. 2. Л. 795–795 об.

1451

Четвёртое очередное Могилёвское губернское земское собрание. Доклады губернской земской управы по ветеринарному отделу. Могилёв, 1918. С. 3.

1452

Цуба М.В. Указ. соч. С. 42.

1453

Гісторыя Беларусі: у 6 т. Т. 4. С 436.

1454

Брусилов А.Л. Мои воспоминания. Минск, 2003. С. 82.

1455

Бяспалая М.А. Першая сусветная вайна на беларускіх землях ва ўспамінах відавочцаў // Первая мировая война: история, геополитика, уроки истории и современность. Витебск, 2008. С. 190.

1456

Нарысы гісторыі Беларусі: у 2 ч. Ч. 1. Мінск, 1994. С. 450.

1457

Там же. С. 435.

1458

История Беларуси в документах и материалах. Минск, 2000. С. 246–247.

1459

Нарысы гісторыі Беларусі: у 2 ч. Ч. 1. С. 441.

1460

Государственный архив Могилёвской области (ГАМО). Ф. 394 (Управление рабоче-крестьянской милиции по Быховскому уезду Могилевской губернии). On. 1. Д. 1. Телеграммы и сообщения разведывательных органов и начальников милиции других городов о розыске бежавших арестованных (поимке ворованного скота) задержании лиц, скрывшихся с казёнными деньгами. Л. 18.

1461

Документы и материалы по истории Белоруссии (1900–1917 гг.). Минск, 1953. Т. III. С. 790.

1462

НИАБ. Ф. 1416 (Витебское губернское правление Министерства внутренних дел). On. 1. Д. 2353. О рассылке обязательных постановлений, изданных Витебским губернатором и главным начальником Двинского военного округа. Т. 1. Л. 11 об.-12.

1463

Щавлинский Н.Б. Государственно-политическое и национально-культурное самоопределение Беларуси в годы первой мировой войны (1914–1918). Минск, 2009. С. 15.

1464

НИАБ. Ф. 1416. On. 1. Д. 2353. Т. 1. Л. 13.

1465

Революционное движение в Белоруссии, июнь 1907 – февраль 1917. Минск, 1987. С. 257.

1466

ГАМО. Ф. 464. Бохотский волостной Совет рабочих, крестьянских и красноармейских депутатов и его исполнительный комитет. On. 1. Д. 76. Декреты, постановления и инструкции центрального исполнительного комитета продовольствия об организации и снабжении населения хлебом. Л. 31 об.

1467

Обозначение Обер Ост (нем. Ober Ost) возникло от сокращения названия воинской должности генерал-фельдмаршала П. фон Гинденбурга – Главнокомандующий всеми германскими вооруженными силами на Востоке (нем. Oberbefehlshaber der gesamten deutschen Streitkrafte im Osten или Oberbefehlshaber Ost) – и позже было перенесено на всю местную немецкую администрацию, которая подчинялась командованию Восточного фронта, а также на всю территорию, находившуюся под его юрисдикцией.

1468

См. подробнее: Волкова В.В. Адміністрацыйна-тэрытарыяльнае ўладкаванне акупаванай тэрыторыі Беларусі ў гады Першай сусветнай вайны (кастрычнік 1915 г. – люты 1918 г). // Беларускі гістарычны часопіс. 2017. № 10. С. 32–44; Волкова О.В. Главное управление Обер Ост (4 ноября 1915 г. – 1 августа 1918 г.) // Органы власти и управления Временного правительства России, германской и польской военных администраций, структур БНР на территории Беларуси (1917–1920 гг.): справочник. Минск: БелНИИДАД, 2020. С. 106–117.

1469

Zemke Н. Der Oberbefehlshaber Ost und das Schulwesen im Verwaltungsbereich Litauen wahrend des Weltkrieges. Berlin: Junker und Diinnhaupt Verlag, 1936. S. 8; Bremen W.V. General-Feldmarschall von Hindenburg. Berlin: Kameradschaft, 1917. S. 50; Cron H. Geschichte des Deutschen Heeres im Weltkriege 1914–1918. Berlin: K.Siegismund, 1937. S. 47, 60; Перанос упраўлення Обэр Ост И Гоман. 1917. 30 студня. С. 2.

1470

Bekanntmachung betr. die Verwaltungsabteilungen des Stabes Ob. Ost 24.2.1918. 11 Befehls– und Verordnungsblatt des Oberbefehlshabers Ost. 1916. № 101. Z. 711.

1471

Hapke R. Die deutsche Verwaltung in Litauen 1915 bis 1918. Berlin: Reichsdruckerei, 1921. S. 23–24.

1472

Волкава В.В. Галоўнае управление Гродна: тэрыторыя і адміністрацыя // Научные труды Республиканского института высшей школы.: сб. науч. ст. Минск, 2012. Вып. 12, ч. 1.С. 11–26.

1473

Zusammenlegung der Verwaltungen Grodno und Bialystok. 11.10.1916. 11 Befehls– und Verordnungsblatt des Oberbefehlshabers Ost. 1916. № 53. Z.405.

1474

Ausfuhrungsanweisung zu der Verordnung betreffend den raumlichen Geltungsbereich der im Befehls– und Verordnungsblatt bisher erschienen und der von jetzt ab erscheinenden Befehle und Verordnungen des Oberbefehlshabers Ost vom 27. September 1916.04.03.1917. // Befehls– und Verordnungsblatt des Oberbefehlshabers Ost. 1917. № 71. Z.518.

1475

Gliederung und Namensliste der militarischen Landesverwaltung des Oberbefehlshabers Ost I bearb. von Abt. V der Verwaltung Ob. Ost. Juli 1917. S. 52–58; Geheimes Staatsarchiv PreuBischer Kulturbesitz (Тайный государственный архив прусского культурного наследия, далее – GStA РК). F. НА I. Rep. 89. Sign. 32466. Verwaltungsbericht der Militarverwaltung Bialystok-Grodno für die Zeit vom 1. Oktober 1916 bis 1. April 1917. Bialystok: Druckerei der Militarverwaltung Bialystok-Grodno, 1917. Anlage I. Ubersicht fiber der Verwaltung der Kreise nach dem Stande am 1. April 1917.

1476

Befehl betreffend die Zusammenlegung der Militarverwaltung Litauen und Bialystok-Grodno. 27.01.1918. // Befehls– und Verordnungsblatt des Oberbefehlshabers Ost. 1918. № 98. Z.695.

1477

См. подробнее: Волкова О.В. Военное управление Литва, район Юг (1 февраля – 1 августа 1918 г.) И Органы власти и управления Временного правительства России, германской и польской военных администраций, структур ВНР на территории Беларуси (1917–1920 гг.): справочник. Минск: БелНИИДАД, 2020. С. 134–140.

1478

См. подробнее: Волкова О.В. Военное губераторство Литва, район Литва-Юг (1 августа 1918 г. – после 1 апреля 1919 г.)// Органы власти и управления Временного правительства России, германской и польской военных администраций, структур БНР на территории Беларуси (1917–1920 гг.): справочник. Минск: БелНИИДАД, 2020. С. 141–148.

1479

BArch-MA. F. PH 18. Sign. 2366. Aktenverzeichnis des Militargouvernements Litauen. 1916–1919. Anlage II. Verfugung des Chefs des Generalstabes des Feldheeres. Gen. Qu. II Nr. 2432. 24. Juli 1918.

1480

NeueBezeichnungvonDienststellen.04.03.1917.//Befehls-undVerordnungsblatt des Oberbefehlshabers Ost. 1917. № 71. Z.517.

1481

Das Land Ober Ost. Deutsche Arbeit in den Verwaltungsgebieten Kurland, Litauen und Bialystok-Gro dno. Berlin; Stuttgart: Verlag der Presseabteilung Ober Ost, 1917. S. 266; Gliederung und Namensliste der militarischen Landesverwaltung des Oberbefehlshabers Ost. Juli 1917. S. 59–62.

1482

GStA PK. F. I.HA. Rep. 84 A. Sign. 6210. I. Verwaltungsbericht der Etappen-Inspektion der Armee-Abteilung Woyrsch. 25.September-31.Oktober 1916. Warschau: Deutsche Staatsdruckerei Warschau, 1916. S. 9-10.

1483

Lietuvos Valstybes Istorijos Archyvas (Литовский государственный исторический арихив, далее – LVIA). F. 641. Ар. 1. В. 971. Die Bedeutung des Urwaldes von Biało wieś fiir die deutsche Volkswirtschaft. Holzverwertung. 23. August 1917.

1484

GStA РК. F. НА I. Rep. 89. Sign. 32465. Bericht fiber die Einrichtung und Fortentwickelung der Verwaltung Wilna für die Zeit bis Ende 1915. S. 12.

1485

Litwa za rządów ks. Isenburga. Kraków: Krakowski Oddział Zjednoczenia Narodów, 1919. S. 125.

1486

Bundesarchiv in Berlin-Lichterfelde (Федеральный архив Берлин-Лихтер-фельде, далее-BArch-BL). F. R 3101. Sign. 890. I. Verwaltungsbericht der Verwaltung bei der Etappen-Inspektion IX. Januar 1916. Bialystok: Deutsche Verwaltungsdruckerei in Bialystok, 1916. S. 11.

1487

BArch-BL. F. R 3101. Sign. 890 a. II. Verwaltungsbericht der Verwaltung bei der Etappen-Inspektion IX. April 1916. Bialystok: Deutsche Verwaltungsdruckerei in Bialystok, 1916. S. 14.

1488

Staatsbibliothekzu Berlin PreuBischer Kulturbesitz (Государственная библиотека Прусского культурного наследия, Берлин, далее – SBB). Sign. 4” Krieg 1914/24155. IV. Verwaltungsbericht der Deutschen Verwaltung Grodno vom 1. Juli 1916 bis 30. September 1916. Bialystok: Deutsche Verwaltungsdruckerei Bialystok, 1916. S. 20.

1489

Litwa za rządów ks. Isenburga. Kraków: Krakowski Oddział Zjednoczenia Narodów, 1919. S. 127.

1490

Hapke R. Die deutsche Verwaltung in Litauen 1915 bis 1918. Berlin: Reichsdruckerei, 1921. S. 87.

1491

GStA PK. F I.HA. Rep. 84 A. Sign. 6211b. I. Verwaltungsbericht der Etappen-Inspektion Bug vom 1. Oktober 1916 bis 31. Marz 1917. Mit Riickblick auf das vorhergehende Verwaltungsjahr 01.10.1915-30.09.1916. Warschau: Deutsche Staatsdruckerei Warschau, 1917. S. 20.

1492

GStA PK. F. I.HA. Rep. 84 A. Sign. 6211. II. Verwaltungsbericht der Etappen-Inspektion der Armee-Abteilung Woyrsch. 1. November 1916-31. Marz 1917. Warschau: Deutsche Staatsdruckerei Warschau, 1917. S. 14.

1493

Sprawozdanie Biura Pośrednictwa i Giełdy pracy w Wilnie od 1 stycznia 1916 r. do 1 kwietnia 1917 r. [w: ] Litwa za rządów ks. Isenburga, Kraków: Nakł. Krakowskiego Oddziału Zjednoczenia Narodowego, 1919. S. 123–128. S. 123.

1494

Там же. S. 127.

1495

Z miasta i dzielnicy zajętej. Grodno. Miejskie biuro rekomendacji pracy // Grodnoer Zeitung, № 109, 4.Juni 1916, S. 4; Betriff Unentgeltlichen Arbeitsnachweis// Grodnoer Zeitung, № 121, 2O.Juni 1916, S. 4.

1496

Bundesarchiv-Militararchiv in Freiburg im Bresgau (Федеральный военный архив в Фрайбурге, далее-BArch-MA). F. PH 30/Ш. Sign. 32. Sammelbefehl des Oberbefehlshabers Ost. № 6. Z. 74. Verbot der wilden Arbeiteranwerbung. 13.12.1917.

1497

Vermittlung von Arbeitskraften aus dem besetzten Gebiet nach Deutschland, 6. 6. 1916.// Befehls– und Verordnungsblatt des Oberbefehlshabers Ost. 1916. № 31. Z. 240.

1498

BArch-MA. F. PH ЗО/III. Sign. 32. Sammelbefehl des Oberbefehlshabers Ost. № 6. Z. 74. Verbot der wilden Arbeiteranwerbung. 13.12.1917.

1499

Westerhoff С. Deutsche Arbeitskraftpolitik in den besetzten Ostgebieten// Zeitschrift für Regionalgeschichte liber den Weltkrieg hinaus: Kriegserfahrungen in Osteuropa 1914–1918. Liineburg: Institut für Kultur und Geschichte der Deutschen in Nordosteuropa – Nord-Institut, 2009. S. 95; Regierungskommission für Arbeiterfragen im Ministerium für Landwirtschaft am 5. Juni 1919 an Reichsentschadigungskommission 11 GStA. Rep. 87 B. Nr. 254.

1500

Westerhoff C. Zwangsarbeit im Ersten Weltkrieg: deutsche Arbeitskraftepolitik im besetzten Polen und Litauen 1914–1918. Paderborn; Miinchen [u. a.]: Schóningh, 2012. S. 269.

1501

Häpke R. Die deutsche Verwaltung in Litauen 1915 bis 1918. Berlin: Reichsdruckerei, 1921. S. 88–91.

1502

Häpke R. Die deutsche Verwaltung in Litauen 1915 bis 1918. Berlin: Reichsdruckerei, 1921. S. 88, 90–92.; GStA PK. F. HA I. Rep. 89. Sign. 32466. Verwaltungsbericht der Militarverwaltung Bialystok-Grodno für die Zeit 1. April bis 30. Sept. 1917. Bialystok: Druckerei der Militarverwaltung Bialystok-Grodno, 1917. S.23.

1503

GStA PK. F. I.HA. Rep. 84 A. Sign. 6211. II. Verwaltungsbericht der Etappen-Inspektion der Armee-Abteilung Woyrsch. 1. November 1916 – 31. Marz 1917. Warschau: Deutsche Staatsdruckerei Warschau, 1917. S. 14.

1504

Российский государственной военно-исторический архив (далее – РГВИА). Ф. 13159. Оп. 4. Д. 330. Л. 1. «Новое время», 25 октября 1915 г. [О привлечении к окопным работам жителей Гродненской губернии].

1505

РГВИА. Ф. 13159. Оп. 4. Д. 372. Л. 1–2. «Московский листок» от 23 октября 1915 г. [О принуждении германцев мирных жителей к рытью окопов на линии Гродно – Брест-Литовск].

1506

LVIA. F. 641. Ар. 1. В. 699. L. 1. Aus Verwaltungsbefehl II. Wirtschaftliche Verhaltnisse russischen Gebiets. 22. 09. 1915.

1507

Hapke R. Die deutsche Verwaltung in Litauen 1915 bis 1918. Berlin: Reichsdruckerei, 1921. S. 84.

1508

Государственный архив Российской Федерации (далее – ГАРФ). Ф. 1843. On. 1. Д. 404. Л. 4. Apawiaszczenie ab zajaucy bezpraciunych zdolnych da pracy. Wilna, 14.6.1916.

1509

GStA PK. F. I.HA. Rep. 84A. Sign. 6212. Verwaltungsbericht derMilitarverwaltung Litauen, Bezirk Slid in Bialystok fu.r die Zeit vom 1 Oktober 1917 bis 31. Marz 1918. Bialystok: Bialystoker Zeitung, 1918. S. 24–25.

1510

GStA PK. F. I.HA Rep 87 B. Sign. 16359. Verwaltungsbericht der Militarverwaltung Litauen für die Zeit vom 1. April bis 30. September 1917. Wilna, 1917. S. 28–29; GStA PK. – F. I.HA. Rep. 84 A. Sign. 6213. Verwaltungsbericht der Militarverwaltung Litauen, Bezirk Slid in Bialystok für die Zeit vom 1 April bis September 1918. Bialystok: Bialystoker Zeitung, 1918. S. 31.

1511

GStA PK. F. HA I. Rep. 89. Sign. 32466. Verwaltungsbericht der Militarverwaltung Bialystok-Grodno für die Zeit 1. April bis 30. Sept. 1917. Bialystok: Druckerei der Militarverwaltung Bialystok-Grodno, 1917. S. 20.

1512

Подробнее см.: Волкова О.В. Военное лесное управление Белосток (1 октября 1916 г. – 27 августа 1918 г.); Военное лесное управление Беловежа (30 сентября 1915 г. – не ранее сентября 1918 г.); Военное лесное управление Гродно (11 сентября 1915 г. – 27 августа 1918 г.) // Органы власти и управления Временного правительства России, германской и польской военных администраций, структур БНР на территории Беларуси (1917–1920 гг.): справочник. Минск: БелНИИДАД, 2020.С. 149–150, 151–155, С. 156–158.

1513

GStA PK. F. НА I. Rep. 89. Sign. 32466. Verwaltungsbericht der Militarverwaltung Bialystok-Grodno für die Zeit vom 1. Oktober 1916 bis 1. April 1917. Bialystok: Druckerei der Militarverwaltung Bialystok-Grodno, 1917. Anlage VIII. S. 71.

1514

Westerhoff C. Deutsche Arbeitskraftpolitik in den besetzten Ostgebieten // Zeitschrift für Regionalgeschichte uber den Weltkrieg hinaus: Kriegserfahrungen in Osteuropa 1914–1918. Liineburg: Institut für Kultur und Geschichte der Deutschen in Nordosteuropa – Nord-Institut, 2009. S. 96.

1515

BArch-MA. F. 196. Nachlass von Heppe. Sign. 1. Lebenserinnerungen von T. von Heppe. Im Ersten Weltkrieg 1914–1918. S. 61.

1516

LVIA. F. 641. Ap. 1. B. 971. Die Bedeutung des Urwaldes von Bialowies für die deutsche Volkswirtschaft. Holzverwertung. 23. August 1917. L.5.

1517

GStA РК. F. НА I. Rep. 89. Sign. 32466. Verwaltungsbericht der Militarverwaltung Bialystok-Grodno für die Zeit vom 1. Oktober 1916 bis 1. April 1917. Bialystok: Druckerei der Militarverwaltung Bialystok-Grodno, 1917. Anlage VIII. S.61

1518

Ebenso, S.74.

1519

Bialowies in deutscher Verwaltung. H. 1. Die Eroberung des Urwaldes. Die Erschliessung des Urwaldes. Das Waldgebiet. Die wirtschaftliche Erschliesung. Die wissenschaftliche Erforschung / hrsg. von der Militarforstverwaltung Bialowies. Berlin: P. Parey, 1917. S. 23.

1520

Там же. S. 25.

1521

Там же. S. 32.

1522

GStA PK. F. I.HA. Rep. 84A. Sign. 6212. Verwaltungsbericht derMilitarverwaltung Litauen, Bezirk Slid in Bialystok für die Zeit vom 1 Oktober 1917 bis 31. Marz 1918. Bialystok: Bialystoker Zeitung, 1918. S. 30.

1523

GStA PK. F. I.HA. Rep. 84 A. Sign. 6213. III. Verwaltungsbericht der Etappen-Inspektion Bug vom 1. Oktober 1917 bis 31. Marz 1918. Warschau: Deutsche Staatsdruckerei Warschau, 1918. S. 1.

1524

Ebenso. S. 21.

1525

Объявление [О определении крайнего младшего возраста лиц, призываемых к общественным работам]. 27 апреля 1916 // Pinsker Zeitung. 1916. 28. April. S. 1.

1526

Объявление [О рабочих для сбора урожая]. 14 июля 1916 // Pinsker Zeitung. 1916. 15. Juli. S. 1.

1527

Объявление [О рабочих для сбора урожая]. 16 июля 1916 // Pinsker Zeitung. 1916. 16. Juli. S. 1.

1528

Объявление [О приглашаемых на работу красными повестками жителях]. 19 октября 1916 // Pinsker Zeitung. 1916. 20. Oktober. S. 1.

1529

Объявление [О необходимости явиться в комендатуру всем девушкам города между 16 и 35 годами]. 23 февраля 1917 // Pinsker Zeitung. 1917. 24. Februar. S. 1.

1530

Объявление [О необходимости явиться в комендатуру всем жителям мужского пола в возрасте между 14 и 50 годами]. 14 января 1917 // Pinsker Zeitung. 1917. 15. Januar. S. 1.

1531

Объявление [О необходимости явиться в помещение полицейской стражи всем мальчикам в возрасте от 13 до 15 лет]. 21 апреля 1917 // Pinsker Zeitung. 1917. 22. April. S. 1.

1532

Объявление [О снабжении продовольствием рабочих]. 23 февраля 1917 // Pinsker Zeitung. 1917. 24. Februar. S. 1.

1533

Verwaltungsordnung für das Etappengebiet im Befehlsbereich des Oberbefehlshabers Ost (Ob. Ost).7. Juni 1916 // Befehls– und Verordnungsblatt des Oberbefehlshabers Ost. Nr. 34. Z. 259.

1534

SBB. Sign. 4” Krieg 1914/24155. IV. Verwaltungsbericht der Deutschen Verwaltung Grodno vom 1. Juli 1916 bis 30. September 1916. Bialystok: Deutsche Verwaltungsdruckerei Bialystok, 1916. S.20.

1535

Liulevicius V.G. Kriegsland im Osten. Eroberung, Kolonisierung und Militarherrschaft im Ersten Weltkrieg 1914–1918. Hamburg: Hamburger Edition, 2002. S. 100.

1536

GStA PK. F. I.HA. Rep 87 B. Sign. 16358. IV. Verwaltungsbericht der Deutschen Verwaltung Bialystok. Juli-September 1916. Bialystok: Deutsche Verwaltungsdruckerei, 1916. S. 12–13.

1537

V erordnung betreffend die Einschrankung der óffentlichen // nterstiitzungslasten und die Beseitigung allgemeiner Notstande Ц Amtliche Beilage der „Kownoer Zeitung“. Verordnungen der Deutschen Verwaltung Litauen vom 20.11.1916. Nr.4. Z. 17.

1538

Hapke R. Die deutsche Verwaltung in Litauen 1915 bis 1918. Berlin: Reichsdruckerei, 1921. S. 79.

1539

SBB.Sign. 4” Krieg 1914/24155. IV. Verwaltungsbericht der Deutschen Verwaltung Grodno vom 1. Juli 1916 bis 30. September 1916. Bialystok: Deutsche Verwaltungsdruckerei Bialystok, 1916. S. 20.

1540

Hapke R. Die deutsche Verwaltung in Litauen 1915 bis 1918. Berlin: Reichsdruckerei, 1921. S. 78.

1541

Referat w sprawie robót przymusowych i sytuacyi z tymi robotamo związanych w Wilnie i kraju [w: ] Litwa za rządów ks. Isenburga. Kraków: Krakowski Oddział Zjednoczenia Narodów, 1919. S. 133.

1542

Ruszczyć F. Dziennik. Cz. 1. Ku Wilnu 1894–1919. Warszawa: Secesja, 1994. s. 294.

1543

Arbeitszwang // Grodnoer Zeitung. 6. Oktober 1916. S. 2–3; Der Weg zur Arbeit // Grodnoer Zeitung. 10. Oktober 1916. S.2–3.

1544

GStA. Rep. 90a. Nr. 32465. IV. Verwaltungsbericht der Deutschen Verwaltung Grodno vom 1. Juli 1916 bis 30. September 1916. Bialystok: Deutsche Verwaltungsdruckerei Bialystok, 1916. S. 17.

1545

Apawieszczennie [Ab ahladzie muszczyn ad 17 da 60 hadou ab zdolnasci ich da rabot. Na mocy zahadu 20.X.1916] Ц Homan.1916.10 listapada. S. 3.

1546

Litwa za rządów ks. Isenburga. Kraków: Krakowski Oddział Zjednoczenia Narodów, 1919. S. 137.

1547

Там же, S. 137–138.

1548

Häpke R. Die deutsche Verwaltung in Litauen 1915 bis 1918. Berlin: Reichsdruckerei, 1921. S. 80.

1549

ВА-МА. N 196. Nr.l. L.103. Т. von Нерре, Aus der Riickschau.

1550

Postverkehr der Zivilarbeiter. (EinschlieBlich Angehórige der Zivilarbeiter-Bataillonen), 24.12.1916 // Befehls– und Verordnungsblatt des Oberbefehlshabers Ost. Nr.65. Z. 471; Postverkehr der freien Arbeiter, 24.12.1916 // Befehls– und Verordnungsblatt des Oberbefehlshabers Ost. Nr.66. Z. 478.

1551

Neuregelung des Zivilarbeiterpostverkehrs, 05.05.1917. // Befehls– und Verordnungsblatt des Oberbefehlshabers Ost. Nr.78. Z. 573; Neuregelung des Postverkehrs der freien Arbeiter, 25.05.1917 // Befehls– und Verordnungsblatt des Oberbefehlshabers Ost. Nr.80. Z.583.

1552

LVIA. F.641.Ap.l.B.728. L.22–24. Oberbefehlshaber Ost. Zivilarbeiter. 29. Januar 1917.

1553

Westerhoff C. Zwangsarbeit im Ersten Weltkrieg: deutsche Arbeitskraftepolitik im besetzten Polen und Litauen 1914–1918. Paderborn; Miinchen [u. a.]: Schóningh, 2012. S. 262–263.

1554

Litwa za rządów ks. Isenburga. Kraków: Krakowski Oddział Zjednoczenia Narodów, 1919. S. 127, 143.

1555

Hapke R. Die deutsche Verwaltung in Litauen 1915 bis 1918. Berlin: Reichsdruckerei, 1921. S. 82.

1556

Häpke R. Die deutsche Verwaltung in Litauen 1915 bis 1918. Berlin: Reichsdruckerei, 1921. S. 81.

1557

Die Zwangsarbeiten [in: ] Klimas, P. Der Werdegang des Litauischen Staates von 1915 bis zum Bildung der provisorischen Regierung in November 1918 / P. Klimas. Berlin: PaB & Garleb G. m. b., 1919. S. 74–78.

1558

Häpke R. Die deutsche Verwaltung in Litauen 1915 bis 1918. Berlin: Reichsdruckerei, 1921. S. 85–86.

1559

LMAVB RS. F. 23. В. 1. L. 245 v. Verpflegung für Arbeiter unter militarischer Bewachung (Zivilarbeiter-Batallione 10, Zivilarbeiter-Kolonne Wilna, Strafgefangene), Etappen-Inspektion 10, 6. Februar 1917.

1560

Liulevicius V.G. Kriegsland im Osten. Eroberung, Kolonisierung und Militarherrschaft im Ersten Weltkrieg 1914–1918. Hamburg: Hamburger Edition, 2002. S. 102.

1561

Linde G. Die deutsche Politik in Litauen im Ersten Weltkrieg. Wiesbaden: Harrassowitz, 1965. S. 62–65.

1562

LVIA. F. 641. Ap. 1. B. 1114. L. 168. Gesuch von W. Baranowski, 10. 7. 1918.

1563

LMAVB RS. F. 79. B. 876. Deutsche Kulturarbeit im Osten. Referat. 1916. L. 4v.

1564

Бренштейн Михаил Константинович (пол. – Brensztejn Michal Eustachy) (2 октября 1874 г. – 29 марта 1938 г.) – библиотекарь, библиограф, историк культуры, краевед, автор трудов по истории культуры, письменности, по истории библиотек Литвы, Польши и Беларуси.

1565

LMAB RK. F. 84. В. 3222. Bedarbiu ir varguomenes judemas Vilniaus mieste I jo pasaulinio karo meto. L.4.

1566

LVIA. F.641.Ар. 1.В.728. L.22–24.Oberbefehlshaber Ost. Zivilarbeiter. 29. Januar 1917.

1567

Волкава В.В. Дэмаграфічныя змены на акупіраванай тэрыторыі Беларусі у час Першай сусветнай вайны 11 Беларускі гістарычны часопіс. 2018. № 1. С. 30–43.

1568

Волкава В.В. Пашпартная сістэма зоны Обер Ост у гады Першай сусветнай вайны// Беларускі гістарычны часопіс. 2015. № 3. С. 22–29.

1569

Волкава В.В. Нямецкая акупацыйная палітыка адносна перамяшчэння насельніцтва ў зоне Обер Ост (1915–1918) // Проблемы славяноведения: сб. науч. ст. и материалов Брян. гос. ун-т. им. акад. И.Г. Петровского. Центр славяноведения. Брянск, 2012. Вып. 14. С. 135–142.

1570

BArch-MA. F. PH 30/Ш. Sign. 32. Verhinderung des Entweichens des nicht erwiinschten Stellungswechsels der Arbeiter durch Kennzeichnung der Passe bzw. Personalausweis. 29.12.1917 // Sammelbefehl des Oberbefehlshabers Ost. № 8. Z. 97.

1571

Дмитриева О.П. Культурная жизнь населения Беларуси в периодике времен Первой мировой войны И Вес. Нац. акад, навук Беларусі. Сер. гуманітар. навук. 2019. № 1. С. 54.

1572

Дмитриева О.П. Национальные общности на территории Беларуси в годы Первой мировой войны (1914–1918 гг.). Минск: Беларуская навука, 2017. С. 35, 167; Самбук С.М. Политика царизма в Белоруссии во второй половине XIX века. Минск: Наука и техника, 1980. С. 200; Weeks Т. “Us” or “Them”?: Belarusians and official Russia, 1863–1914 // Nationalities Papers. 2003. Vol. 31, iss. 2. P. 211–223.

1573

Унучак А.У. «Наша Ніва» і беларускі нацыянальны рух (1906–1915 гг.). Мінск: Беларуская навука, 2008. С. 113.

1574

Наша ніва. 1916. 6 лютага. С. 1.

1575

Гоман. 1917. 8 чэрвеня. С. 1.

1576

Homan. 1917. 5 listapada. С. 2.

1577

Наша ніва. 1915. 9 студзеня. С. 3; Наша ніва. 1915. 23 студзеня. С. 3.

1578

Брэдэрлаў Н. Беларусь у люстэрку нямецкамоўных газетаў 1914–1918 гг. // Культура беларускага замежжа; Беларуска-амерыканскія гістарычна-культурныя ўзаемадачыненні: [матэрыялы міжнар. навук. канф., Мінск, чэрв. 1994 г.] / Між-нар. асац. беларусістаў [і інш.]; рэд.: У. Конан, А. Мальдзіс. Мінск, 1995. С. 94–98; Мигун Д.А. Германия и Беларусь: уроки истории (1914–1922 годы). Минск: Респ. ин-т высш. шк. Белорус, гос. ун-та, 2001. С. 13–15.

1579

Ляхоўскі У.В. Адукацыя на акупіраваных Германіяй беларускіх землях у гады Першай сусветнай вайны (1915–1918): аўтарэф. дыс… канд. гіст. навук: 07.00.02. Мінск, 2007. С. 9; Платонаў Р. Пад пятой германскага кайзера // Беларус. гіст. часоп. 2001. № 2. С. 53.

1580

ОРБАН Литвы. Ф. 23. Д. 46/1. Л. 51–52; Западные окраины Российской империи / Л.А. Бережная [и др.]; науч, ред.: М. Долбилов, А. Миллер. М.: Новое литературное объединение, 2006. С. 415; Zemke Н. Der Oberbefehlshaber Ost und das Schulwesen im Verwaltungsbereich Litauen wahrend des Weltkrieges. Berlin: Junker & Dunnhaupt, 1936. S. 111.

1581

ОРБАН Литвы. Ф. 23. Д. 46/1. Л. 51–52.

1582

Белявшш В.Н. Беларусь в годы Первой мировой войны. Минск: Беларусь, 2013. С. 316; Ціхаміраў А. Беларуска-літоўскія дачыненніў 1914–1920 гг. И Спадчына. 2000. № 5/6. С. 5.

1583

Белявшш В.Н. Беларусь в годы Первой мировой войны. С. 316; Западные окраины Российской империи. С. 415; Вольная Беларусь. 1917. 11 жніўня. С. 4.

1584

Дмитриева О.П. Национальные общности на территории Беларуси. С. 146–147.

1585

Брэдэрлаў Н. Этнаграфічныя назіранні славістаў у Беларусі ў час Першай сусветнай вайны И Беларусь паміж У сходам і Захадам: праблемы міжнацыянальнага, міжрэлігійнага і міжкультурнага ўзаемадзеяння, дыялогу і сінтэзу: [матэрыялы II міжнар. кангр., Мінск, май 1995 г.] І Аддз-не культуралогіі і духоўн. сувязей сусед. народаў Міжнар. акад, навук Еўразіі [і інш.]; рэдкал.: У. Конан [і інш.]. Мінск, 1997. С. 238–242.

1586

Западные окраины Российской империи. С. 415; Гоман. 1917. 18 мая. С. 3; Мигу н Д.А. Германия и Беларусь. С. 13; Homan. 1916. 10 marca. S. 4.

1587

Весялкоўскі Ю. Беларусь у Першай Сусьветнай вайне. Беласток, Лондан, 1996. С. 95.

1588

Дзмітрыева В.П. Гарадское насельніцтва ў канцы XVIII – першай палове XX стагоддзя / А.М. Люты, А.М. Філітава, В.П. Дзмітрыева, Г.В. Аляксашына // Сацыяльна-эканамічнае развіццё Беларусі (канец XVIII – пачатак XX ст.) / В.В. Яноўская [і інш.]; рэдкал.: В.В. Даніловіч (гал. рэд.) [і інш.]. Мінск, 2020. С. 324–326; Łukowski, J. A Concise History of Poland. Third Edition. UK: Cambridge university press, 2019. P. 252.

1589

Кузняева C.A. Еврейские общины Беларуси в конце XVIII – начале XX века. Минск: Петит, 1998. С. 32.

1590

Дмитриева О.П. Национальные общности на территории Беларуси. С. 70–72.

1591

Памятная книжка Виленской губернии на 1915 г. Вильна: Губернская типография, 1915. С. 128, 133; Памятная книжка Гродненской губернии на 1915 г.: адрес-календарь и стат. – справ, сведения. Гродно: Гродненский статистический комитет, 1915. С. 66, 114, 151, 216; Памятная книжка Минской губернии на 1917 г. Минск: Типография инвалидов, 1916. С. 137; Памятная книжка Могилевской губернии на 1916 г. Могилев: Губернская типография, 1915. С. 114, 127, 195, 225–226; Соболевская О.А. Повседневная жизнь евреев Беларуси в конце XVIII – первой половине XIX века. Гродно: ГрГУ, 2012. С. Т 72.

1592

Война и евреи // Веч. изв. Мин. газ. – коп. 1914. 26 дек. С. 4; Объявление о начале выхода в Москве нового журнала «Война и евреи» // Веч. изв. Мин. газ. – коп. 1915. 2 янв. С. 4; Объявление об организации в городском театре лекции М. Гольштейна на тему «Война и евреи» // Веч. изв. Мин. газ. – коп. 1914. 31 дек. С. 1; Объявление об организации в городском театре лекции М. Гольштейна на тему «Война и евреи» // Веч. изв. Мин. газ. – коп. 1915. 4 янв. С. 1; Объявление об организации спектакля в городском театре в пользу евреев, пострадавших от военных действий // Веч. изв. Мин. газ. – коп. 1914. 19 дек. С. 1.

1593

Дмитриева О.П. Еврейские библиотеки на территории Беларуси накануне Первой мировой войны // Весці НАН Беларусі. Сер. Гуманіт. навук. 2018. № 3. С. 300.

1594

НАРБ. Ф. 701. On. 1. Д. 40. Л. 43–44.

1595

Циркуляры Министерства народного просвещения // Журнал Министерства народного просвещения. 1914. Октябрь. С. 105–107.

1596

Циркуляры Министерства народного просвещения // Журнал Министерства народного просвещения. 1915. Май. С. 22–23.

1597

Очерки педагогического прошлого в Северо-Западном крае. Педагогическая Мекка // Журнал Министерства народного просвещения. 1917. Июль-август. С. 87–104.

1598

Очерки педагогического прошлого в Северо-Западном крае. Еврейская частная гимназия П.И. Кагана // Журнал Министерства народного просвещения. 1917. Июль-август. С. 27–60.

1599

Там же.

1600

Памятная книжка Минской губернии на 1915 г. Минск: Губернская типография, 1914. С. 79; Памятная книжка Гродненской губернии на 1915 г.: адрес-календарь и стат, справ, сведения. Гродно: Гродненский статистический комитет, 1915. С. 33.

1601

Оршанский вестник. 1915. 7 июня. С. 4.; Оршанский вестник. 1915.18 июня. С. 4.

1602

Оршанский вестник. 1915. 5 июля. С. 4.

1603

Оршанский вестник. 1915. 8 июля. С. 4.

1604

Дмитриева О.П. Национальные общности на территории Беларуси. С. 43, 169.

1605

ОРБАН Литвы. Ф. 43. Д. 25167. Л. 1, 3.

1606

НАРБ. Ф. 701. On. 1. Д. 40. Л. 44; Веч. изв. Мин. газ. – коп. 1915. 19 янв. С. 4.

1607

Наша Ніва. 1915. 28 мая. С. 3; Рудовіч С.С. Этнічныя супольнасці Беларусі ў палітыцы царызму перыяду Першай сусветнай вайны (ліпень 1914 – люты 1917 гг.) // Этнічныя супольнасці ў Беларусі: гісторыя і сучаснасць сучаснасць: навук. канф., Мінск 6–7 снеж. 2001 г. / НАН Беларусі, Ін-т гісторыі; рэдкал.: У.І. Навіцкі (гал. рэд.) [і інш.]. Мінск, 2001. С. 178–179.

1608

Дмитриева О.П. Национальные школы на белорусских землях накануне и в годы Первой мировой войны // Беларусь і Германія: гісторыя і сучаснасць: Матэрыялы Міжн. навук. канф., Мінск, 5 крас. 2019 г. Вып. 18 / рэдкал. А.А. Кавале-ня (адк. рэд.), С.Я. Новікаў (нам. адк. рэд.) [і інш.]. Мінск: МДЛУ, 2020. С. 157–158.

1609

Памятная книжка Виленской губернии на 1915 г. Бильна: Губернская типография, 1915. С. 132, 146–148. Беларускі нацыянальны рух. Канец XIX – пачатак XX ст. І Вялікі гістарычны атлас Беларусі: у 4 т. Мінск: Белкартаграфія, 2016. Т. 3: 1772 – люты 1917 г. С. 103.

1610

Дмитриева О.П. Национальные общности на территории Беларуси. С. 47, 167.

1611

Памятная книжка Виленской губернии на 1915 г. Вильна: Губернская типография, 1915. С. 129, 148; Тарнагурская Т. Культурная жизнь Вильнюса начала XX века (1904–1914) // «Наша Ніва» у кантэксце віленскай культуры: да 100-годдзя заснавання газ. «Наша ніва». Вільня, 2007. С. 106.

1612

Памяць: Бабруйскі раён: гіст. – дак. хронікі гарадоў і р-наў Беларусі. Мінск: Беларуская энцыклапедыя, 1998. С. 72; Наша Ніва. 1914. 9 кастрычніка. С. 3.

1613

РГВИА. Ф. 13273. Оп. 1. Д. 28. Л. 7-7об.; Наша Ніва. 1915. 16 красавіка. С. 3; Памятная книжка Виленской губернии на 1915 г. Вильна: Губернская типография, 1915. С. 134.

1614

Наша ніва. 1916. 16 красавіка. С. 3.

1615

Dmitriyeva О. The National Policy Pursued by the German High Command on the Belarusian Territory During the World War I // Весці HAH Беларусі. Cep. гуманіт. навук. № 4. 2014. С. 36–37; Марковский М. Литовцы в прошлом и настоящем. Петроград: Задруга, 1917. С. 28.

1616

Людендорф Э. Мои воспоминания о войне, 1914–1918 гг. М.: ACT; Минск: Харвест, 2005. С. 183.

1617

Западные окраины Российской империи. С. 416; Ціхаміраў А. Беларуска-літоўскія дачыненні ў 1914–1920 гг. // Спадчына. 2000. № 5/6. С. 7–8; Snyder Т. The reconstruction of nations: Poland, Ukraine, Lithuania, Belarus, 1569–1999. New Heaven; London: Yale Univ.Press, 2003. P. 61.

1618

Акт независимости Литвы от 16 февраля 1918 // Средневековая Литва [Электронный ресурс]. URL: http://viduramziu.istorija.net/etno/vasariol6-ru.htm. (дата обращения: 15.01.2022); Беларускі шлях. 1918. 27 сакавіка.

1619

Дмитриева О.П. Национальные общности на территории Беларуси. С. 47–48,167; Тугай У.В. Латышскі этнас у сацыяльна-эканамічным жыцці Беларусі. Мінск: Беларус. дзярж. пед. ун-т, 2003. С. 148.

1620

Наша Ніва. 1915. 16 красавіка. С. 3.

1621

Лукін В.С. Дзейнасць грамадскіх арганізацый у Латгаліі на пачатку XX ст. // Нацыянальна-дэмаграфічныя працэсы на Беларусі: зб. навук. арт. І Беларус. дзярж. пед. ун-т, Фонд фундам. даслед. Рэсп. Беларусь; навук. рэд. У.Ф. Ладысеў. Мінск, 1998. С. 4.

1622

Дмитриева О.П. Национальные общности на территории Беларуси. С. 42.

1623

Резолюции, принятые инородческой секцией съезда по народному образованию // Вестник еврейского просвещения. 1914. № 29. Март. С. 63.

1624

О школах немцев-колонистов // Вестник еврейского просвещения. 1914. № 29. Март. С. 75.

1625

Трудовая школа и национальное воспитание // Вестник еврейского просвещения. 1914. № 30. Апрель. С. 33.

1626

О детях германских, австрийских и венгерских подданных // Журнал Министерства Народного Просвещения. 1914. Ноябрь. С. 114.

1627

Высочайше утвержденное положение Совета Министров от 18 августа 1916 г. о воспрещении преподавания на немецком языке // Журнал Министерства Народного Просвещения. 1916. Ноябрь. С. 4–5.

1628

О детях германских и австрийских подданных // Журнал Министерства Народного Просвещения. 1916. Ноябрь. С. 92–93.

1629

ОРБАН Литвы. Ф. 23. Д. 46/1. Л. 51–52.

1630

Оськин М.В. Русский солдат в окопах Первой мировой. М: Вече, 2018. С. 33.

1631

Линник Л.В. Русский фронт, 1914–1917 годы. СПб.: Наука, 2018. С. 174.

1632

Там же. С. 180.

1633

Российский государственный военно-исторический архив (РГВИА). Ф. 2148. On. 1. Д. 521. Л. 49; Там же. Ф. 2129. On. 1. Д. 159. Л. 285; Там же. Ф. 3130. On. 1. Д. 75. Л. 65 об.

1634

См. подробнее: Курицын С.В. Братание в 11-й армии Юго-Западного фронта весной-летом 1917 г. как феномен повседневной жизни военнослужащих российской армии И История: факты и символы. 2019. № 1. С. 75–97.

1635

Там же. С. 87–88.

1636

См. подробнее: Никонова С.И. 6-я Финляндская стрелковая дивизия в зеркале событий Великой Российской революции 1917 года // Научный диалог. 2018. № И. С. 245–257.

1637

РГВИА. Ф. 2540. Оп. 2. Д. 53. Л. 62–63.

1638

РГВИА. Ф. 2540. Оп. 2. Д. 78. Л. 38.

1639

РГВИА. Ф. 2540. On. 1. Д. 3. Л. 2–3.

1640

РГВИА. Ф. 2540. Оп. 2. Д. 78. Л. 72, 105.

1641

РГВИА. Ф. 2540. Оп. 2. Д. 78. Л. 56, 124, 233, 258.

1642

РГВИА. Ф. 2540. Оп. 2. Д. 78. Л. 56, 124, 233, 258.

1643

РГВИА. Ф. 2540. Оп. 2. Д. 76. Л. 74.

1644

РГВИА. Ф. 2540. Оп. 2. Д. 55. Л. 533.

1645

РГВИА. Ф. 7917. Оп. 2. Д. 30. Л. 52.

1646

РГВИА. Ф. 2540. Оп. 2. Д. 53. Л. 9.

1647

РГВИА. Ф. 2540. Оп. 2. Д. 55. Л. 535, 533.

1648

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 678. Л. 21, 22, 24.

1649

РГВИА. Ф. 2540. Оп. 2. Д. 53. Л. 19.

1650

РГВИА. Ф. 2540. On. 1. Д. 3.

1651

Первая мировая война. Энциклопедический словарь. М.: Весь мир, 2014. С.192.

1652

«Окопная правда» («Окопный набат») – большевистская фронтовая газета. Выходила с 30 апр. (13 мая) 1917 до сер. февр. 1918, сначала в г. Риге, с 12(25) окт. в г. Вендене (ныне г. Цесис, Латвия).

1653

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 289. On. 1. Д. 1. Л. 2.

1654

Там же. Л. 65,67,93.

1655

Там же. Л. 21–22, 65.

1656

РГАСПИ. Ф. 289. On. 1. Д. 1. Л. 67.

1657

Там же.

1658

Самборн Дж. Великая война и деколонизация Российской империи. СПб: Academic Studies Press, Библиороссика, 2021. С. 311.

1659

РГАСПИ. Ф. 289. On. 1. Д. 2. Л. 190, 191.

1660

См. подробнее: Ганин А.В. Владимир Иванович Селивачев: генерал на историческом распутье // Генерал В.И. Селивачев. Дневники. 1901–1914 гг. М., 2019. С. 45.

1661

РГАСПИ. Ф. 289. On. 1. Д. 2. Л. 2.

1662

Там же. Л. 8-10.

1663

Там же. Л. 10.

1664

РГВИА. Ф. 2540. Оп. 2. Д. 55. Л. 520.

1665

РГВИА. Ф. 2540. Оп. 2. Д. 55. Л. 26, 11, 67, 43.

1666

РГВИА. Ф. 2540. Оп. 2. Д. 55. Л. 68.

1667

Первая мировая война… С. 216.

1668

Ланник Л.В. Указ. соч. С. 191.

1669

Самборн Дж. Указ. соч. С. 330.

1670

РГВИА. Ф. 2134. On. 1. Д. 1306. Л. 168, 332.

1671

РГВИА. Ф. 2273. Оп. 1.Д. 28а. Л.41.

1672

РГВИА. Ф. 2003. Оп. 2. Д. 678. Л. 202, 210.

1673

Протасов Л.Г. Всероссийское Учредительное собрание: история рождения и гибели. М.: РОССПЭН, 1997. С. 241–242.

1674

Спирин Л.М. Классы и партии в гражданской войне в России (1917–1920 гг.). М.: Мысль, 1967. С. 424–425.

1675

РГВИА. Ф. 2031. Оп. 5. Д. 465. Л. 63, 64, 65, 65об., 66, 660б.

1676

См. подробнее: Базанов С.Н. Реакция солдат действующей армии на декрет о земле в ноябре декабре 1917 года и ее последствия // Земля и Власть в истории России. Сб. научных статей. М.: МГПУ, 2020. С. 521–529.

Content

«Долгий XIX век» в истории Беларуси и Восточной Европы. Исследования по Новой и Новейшей истории
Сборник научных статей

Белорусский «Долгий XIX век»: от традиции к модерну (вместо предисловия)

Истории Беларуси и Восточной Европы в нарративах эпохи «долгого XIX века»: источники и историография

Публикации российских исторических журналов второй половины XIX – начала XX века как источники по белорусской истории

Отражение проблем Кревского договора и эволюции взаимоотношений Великого Княжества Литовского и Королевства Польского в 1385–1392 гг. в восточнославянских историографиях XIX – начала XX в.

«Могила героев»: наррация о штурме замка Пиленай в 1336 г. и формирование героического мифа модерной литовской нации в XIX в.

Идеи и личности в интеллектуальном пространстве империи

Уроженцы белорусских земель в российских университетах в «долгом XIX веке»

Трансфер знаний об истории, праве, культуре европейских стран в российское интеллектуальное пространство «долгого XIX века»: вклад выходцев из белорусских губерний

Платон Николаевич Жукович (1857–1919): историк, источниковед, общественный деятель

Адам Киркор (1818–1886): у истоков исторического белорусоведения

«Свои», «Другие», «Чужие»: взаимодействие и сосуществование

Свои «чужие» или чуждые «свои»: образ этнических меньшинств Беларуси в этнографической литературе XIX в.

Чужаки в чужом краю: путешествующие иностранцы в Крыму и Беларуси (конец XVIII – начало XIX вв.)

Идентичности и культура элит и населения в Восточной Европе

Семейное воспитание и формирование исторического сознания в семьях дворян-помещиков Беларуси (конец XVIII – начало XX вв.)

Формирование модерной религиозности: социокультурные аспекты проповеди в белорусско-литовских православных епархиях (конец XVIII – начало XX вв.)

Спортивные увлечения и досуг элиты в белорусских губерниях на рубеже XIX–XX вв

Капиталистическая модернизация: белорусские земли в экономическом организме империи

Капиталистическая модернизация городов Беларуси в XIX – начале XX в.

Развитие предпринимательства в городской местности Беларуси во второй половине XIX – начале XX в.

Белорусские губернии в формировании доходов государственного бюджета Российской империи в 1770-1860-х гг

Государственные институты и социальная жизнь на белорусских землях: повседневность и конфликты

Комплектование городских полицейских команд в белорусских губерниях в XIX в.

«Цемнякі», «брухарэзы» и «наша паліція» – правонарушения на страницах газеты «Наша Нива» (1906–1915)

«На кожным плаце вісяць бліны, а пад платом макалка стаіць» – нелегальная эмиграция

«Наша паліція», которой «німа каго арэштаваць»…

«Калі на жывое – будзе жыва, калі на мёртвае – памрэ»: женщины и их дети

«Брухарэзы», «звярьё, а ня людзі» и другие…

«Вясковае хуліганства»

«Гразь культуры и цывілізаціі»

«Жніво цемры» и яе «цємнякі»

«П'янства ня ў людзях і ні ад людзей: яно ў жыцці і ад жыцця»

Культура потребления алкогольных напитков и восприятие идеи трезвости в белорусских губерниях в условиях «винной» монополии и «принудительной трезвости» (1897–1917)

Военный фактор в истории Западного региона Российской империи: Первая мировая война

События Первой мировой войны на территории белорусских губерний в свете публикаций военного и межвоенного времени

Военная экономика и население

Вооруженные силы Российской империи на территории белорусских губерний в 1880–1914 гг

Выводы

Мобилизационные мероприятия и отношение к ним населения белорусских губерний в годы Первой мировой войны

Привлечение населения оккупированной территории Беларуси к принудительному труду в годы Первой мировой войны

Административно-территориальное деление

Вывоз местного населения на работу в Германию

Трудоустройство местного населения на местах

Лесное хозяйство

За пределами Обер Ост

Трудовые отряды и трудовые батальоны

Условия труда. Оплата труда. Нормы питания

Выводы

Культурно-образовательная активность национальных общностей Беларуси в годы Первой мировой войны

Русская армия в зеркале событий Великой Российской революции 1917 года

Сведения об авторах

Примечания