Олег Лекманов

Лицом к лицу. О русской литературе второй половины XX – начала XXI века

© Лекманов Олег Андершанович, 2022

© «Время», 2022

Издание осуществлено при финансовой поддержке Министерства цифрового развития, связи и массовых коммуникаций Российской Федерации

16+

От автора

Основная область моих профессиональных занятий – русская литература первой половины XX века. Тем не менее за тридцать с лишним лет публикаций в журналах, сборниках и на интернет-ресурсах у меня скопилось изрядное количество статей и заметок, написанных об отечественной прозе и поэзии второй половины XX столетия и даже начала XXI века. Многие из них я решился объединить в этой книге. Читателю подбор имен героев моих работ может показаться случайным, но для меня это не так: в книге собраны заметки только о тех авторах, думать и писать о которых мне было по-настоящему интересно. Некоторые тексты даже сложились в небольшие циклы. Для публикации в книге многие из них исправлены и дополнены, все статьи, кроме некрологов, снабжены библиографическими отсылками.

О стихотворении Бориса Пастернака «Ночь» (1956)

Смягчив молитвой смертную истому,

Он вышел за ограду. На земле

Ученики, осиленные дремой,

Валялись в придорожном ковыле.

Борис Пастернак. Гефсиманский сад (IV, 547)[1]

Напомним текст пастернаковского стихотворения:

Идет без проволочек

И  тает ночь, пока

Над спящим миром летчик

Уходит в  облака.

Он  потонул в  тумане,

Исчез в  его струе,

Став крестиком на  ткани

И  меткой на  белье.

Под ним ночные бары,

Чужие города,

Казармы, кочегары,

Вокзалы, поезда.

Всем корпусом на  тучу

Ложится тень крыла.

Блуждают, сбившись в  кучу,

Небесные тела.

И  страшным, страшным креном

К  другим каким-нибудь

Неведомым вселенным

Повернут Млечный Путь.

В пространствах беспредельных

Горят материки.

В  подвалах и котельных

Не  спят истопники.

В  Париже из-под крыши

Венера или Марс

Глядят, какой в  афише

Объявлен новый фарс.

Кому-нибудь не  спится

В прекрасном далеке

На  крытом черепицей

Старинном чердаке.

Он  смотрит на  планету,

Как будто небосвод

Относится к  предмету

Его ночных забот.

Не  спи, не  спи, работай,

Не  прерывай труда,

Не  спи, борись с  дремотой,

Как летчик, как звезда.

Не  спи, не  спи, художник,

Не предавайся сну.

Ты  – вечности заложник

У  времени в  плену.

(II, 167–168)

Начнем с очень простого наблюдения: на стихотворение «Ночь» можно посмотреть как на сугубо функциональный текст. Главная цель лирического героя – ни в коем случае не заснуть. Стихотворение – это способ не заснуть. Не только потому, что все оно – страстный призыв не спать, но и потому, что пока работаешь над ним – не спишь.

Все же не заснуть очень трудно, поэтому в первые строфы, как бы помимо воли автора, предательски проникают образы, связанные с обстановкой уютного отхода ко сну. В первых двух строфах подразумеваются простыни, пододеяльник («И меткой на белье») и, возможно, наволочка (по звуковому сходству с «проволочками»), а в четвертой возникает глагол «ложится» в соседстве с «тучей». Всем, кто хоть раз летал на самолете, памятно это иррациональное желание – улечься на тучу или на облака (упоминаемые в первой строфе) как на мягкую перину.

Однако во второй половине стихотворения лирический герой воодушевляется, образы, связанные со сном, исчезают, и все кончается бравурной констатацией: лирическому герою удалось не заснуть, борьба «с дремотой» на этот раз завершилась его победой.

Но зачем «с дремотой» нужно бороться? Почему не следует предаваться сну?

Чтобы приблизиться к тому варианту ответа на эти вопросы, который хочу предложить я, попробуем освежить восприятие двух финальных строк стихотворения «Ночь». Сделать это, кстати, не очень просто, потому что они уже давно превратились в идиому, в мем, который каждый использует для своих целей, не задумываясь о его изначальном смысле. А вот мы спросим себя: что это значит – «вечности заложник / У времени в плену»? Или чуть по-другому: к кому эти слова подходят лучше всего, чье имя можно безо всяких натяжек подставить на место «ты» двух финальных строк? Ответ, как представляется, очевиден – имя Христа, которого Бог от лица «вечности» отдал в «заложники» «времени» ради всеобщего спасения людей.

При таком понимании финала пастернаковского стихотворения абсолютно прозрачным становится и его главный призыв – пять раз повторенное «не спи». В этом призыве, по-видимому, будет правильно увидеть отсылку к следующим стихам 26 главы Евангелия от Матфея:

36 Потом приходит с ними Иисус на место, называемое Гефсимания, и говорит ученикам: посидите тут, пока Я пойду, помолюсь там.

37 И, взяв с Собою Петра и обоих сыновей Зеведеевых, начал скорбеть и тосковать.

38 Тогда говорит им Иисус: душа Моя скорбит смертельно; побудьте здесь и бодрствуйте со Мною.

39 И, отойдя немного, пал на лице Свое, молился и говорил: Отче Мой! если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем не как Я хочу, но как Ты.

40 И приходит к ученикам и находит их спящими, и говорит Петру: так ли не могли вы один час бодрствовать со Мною?

41 бодрствуйте и молитесь, чтобы не впасть в искушение: дух бодр, плоть же немощна.

42 Еще, отойдя в другой раз, молился, говоря: Отче Мой! если не может чаша сия миновать Меня, чтобы Мне не пить ее, да будет воля Твоя.

43 И, придя, находит их опять спящими, ибо у них глаза отяжелели.

44 И, оставив их, отошел опять и помолился в третий раз, сказав то же слово.

45 Тогда приходит к ученикам Своим и говорит им: вы всё еще спите и почиваете? вот, приблизился час, и Сын Человеческий предается в руки грешников; встаньте, пойдем: вот, приблизился предающий Меня.

Таким образом, не спать, бодрствовать в стихотворении «Ночь» означает – быть с Христом и вместе с ним участвовать в работах, «посвященных преодолению смерти», как сказано в романе «Доктор Живаго» (IV, 12).

Так понимаемое стихотворение «Ночь» напрашивается на сопоставление со столь же хрестоматийным «Гамлетом» (1946), открывающим последнюю, стихотворную часть «Доктора Живаго»:

Гул затих. Я  вышел на подмостки.

Прислонясь к  дверному косяку,

Я  ловлю в  далеком отголоске,

Что случится на  моем веку.

На  меня наставлен сумрак ночи

Тысячью биноклей на  оси.

Если только можно, Авва Отче,

Чашу эту мимо пронеси.

Я  люблю твой замысел упрямый

И  играть согласен эту роль.

Но  сейчас идет другая драма,

И  на этот раз меня уволь.

Но  продуман распорядок действий,

И неотвратим конец пути.

Я  один, все тонет в фарисействе.

Жизнь прожить  – не  поле перейти.

(IV, 515)

Два эти стихотворения, разделенные десятью годами, по-видимому, восходят к соседним строкам одной евангельской главки[2]. Однако самая существенная разница между ними в интересующем нас аспекте состоит не в том, что в стихотворение «Гамлет» евангельские отсылки вплетены откровенно, а в «Ночь» – прикровенно, а в том, что герой стихотворения 1946 года трагически одинок, тогда как героев стихотворения 1956 года множество, и их всех, героически бодрствующих в «сумраке ночи», объединяют, связывают между собой почти всеохватный взгляд летчика и безо всяких «почти» всеохватный мысленный взгляд и текст поэта.

Об одной загадке Георгия Иванова

1 Ликование вечной, блаженной весны,

2 Упоительные соловьиные трели

3 И магический блеск средиземной луны

4 Головокружительно мне надоели.

5 Даже больше того. И  совсем я  не здесь,

6 Не на  юге, а в  северной царской столице.

7 Там остался я  жить. Настоящий. Я  – весь.

8 Эмигрантская быль мне всего только снится —

9 И  Берлин, и  Париж, и  постылая Ницца.

10…Зимний день. Петербург. С  Гумилевым вдвоем,

11 Вдоль замерзшей Невы, как по  берегу Леты,

12 Мы  спокойно, классически просто идем,

13 Как попарно когда-то ходили поэты[3].

Это стихотворение вошло в знаменитый предсмертный цикл Иванова 1958 года «Последний дневник», и смотрится оно, действительно, как страничка из дневника или из письма – столь велика степень автобиографичности стихотворения. Про письмо я упомянул неслучайно, потому что именно в письме Иванова к филологу и поэту Владимиру Маркову из французского курортного городка Йера (где Иванов и Ирина Одоевцева жили в пансионате для пожилых неимущих людей) отыскивается весьма выразительная бытовая параллель к стихотворению: «Здесь весна. Все в цвету. Мне ефта красота здорово надоела. Так проходит любовь. Эти места, т. е. средиземный берег, поразили меня впервые в 1910 (или 9 году), когда меня, поправлявшегося после воспаления легких на Рождестве привезли в Норд Экспресс в Ниццу. 48 часов. В Петербурге что-то 25 градусов мороза. И вдруг, после Марселя весь этот рай. И потом, в эмиграции, сколько раз “за свои деньги” мы с женой ездили в Ниццу Монте Карло, Канны, Жуан ле Пен, и я не переставал наслаждаться. А вот теперь бесплатно и… хотел бы дождику, морозцу, хоть слякоти какой»[4].

Более того, в письмах к тому же Маркову обнаруживаются прямые медицинские комментарии к слову «головокружительно», с которого начинается последняя строка первой строфы стихотворения. Иванов превращает в метафору реальный и мучительный симптом своей последней болезни: «…трудно писать – начинают стукать молотки в голове» (из письма от 21 марта 1957 г.)[5]; «Ох, слабеет моя голова от длинного, хотя и дурацкого письма» (из письма от 7 мая 1957 г.)[6]; «Кончаю, т. к. начинает трещать голова – теперь от всего трещит, как старый мозоль на дряхлой подошве» (из письма конца декабря 1957 г.)[7].

Изображение двух главных этапов жизненного пути Иванова (до 26 сентября 1922 года – дня отъезда поэта из России и после этого дня) четко распределяется по строкам стихотворения. Строки 1—4-я – его эмигрантское настоящее; строки 5—7-я – его русское прошлое; строки 8—9-я – его эмигрантское прошлое; строки 10—13-я – его русское прошлое.

Впрочем, прошлое ли изображается в финальной строфе? Для того чтобы аргументированно ответить на этот вопрос, необходимо сначала решить главную загадку, заданную Ивановым читателю в стихотворении «Ликование вечной, блаженной весны…»: кому в двух последних строках подражают Иванов с Гумилевым? Кто эти «поэты», которые «ходили» «когда-то» «попарно»?

А. Ю. Арьев в фундаментальном комментарии к собранию стихотворений Иванова предлагает такой вариант ответа на этот вопрос: «…скорее всего, толчком к стихотворению послужила память о строчках Гумилева из его стихотворения “Современность” (1911): “Вот идут по аллее, так странно нежны, / Гимназист с гимназисткой, как Дафнис и Хлоя…”, возвращающая также к персонажам и атмосфере первого сборника Георгия Иванова. Для авторов обоих стихотворений “современность” – это сама по себе мало чем примечательная область пересечения различных путей и сфер поэтического бытия»[8].

Гипотеза остроумная и, вероятно, точная, однако я бы хотел предложить другой ответ.

В письме к Маркову от 14 декабря 1957 года Иванов делился со своим корреспондентом впечатлениями от его статьи «Запоздалый некролог», опуб ликованной в Сан-Франциско в альманахе «У золотых ворот». Героем этой статьи был Михаил Леонидович Лозинский, о чьем переводе «Божественной комедии» Марков отозвался чрезвычайно лестно[9]. Иванов же мнение Маркова скорее оспорил: «…я читал здесь – большие куски – его Данта, зная его, не считаю, что это его переводческий шедевр»[10].

Тем не менее именно чтение статьи Маркова вполне могло актуализировать в сознании Иванова фигуры Данте и Вергилия, чье совместное путешествие по загробному миру в «Божественной комедии» послужило образцом для многих последующих парных изображений поэтов в европейской культуре. Напомним, что Лета, которой уподобляется Нева в 11-й строке стихотворения «Ликование вечной, блаженной весны…», в «Божественной комедии» упоминается пять раз, в том числе в четырнадцатой песни, в диалоге между Данте и Вергилием.

Если моя догадка верна, то в последней строфе стихотворения Георгия Иванова он и Николай Гумилев парой идут вдоль «замерзшей Невы» не в прошлом, а, подобно Данте и Вергилию, в некотором вневременном пространстве, в вечности, причем эта прекрасная «зимняя» вечность может быть противо поставлена изрядно надоевшей «весенней» вечности из первой строфы стихотворения.

При этом употребление наречия «попарно», то есть парами (не парой!), по двое, возможно, подсказывает читателю, что Вергилий и Данте были только первой и «образцовой» парой поэтов, которые «когда-то ходили» по берегу Леты. А вслед за ними и отчасти подражая им следовали Гёте и Шиллер, Пушкин и Дельвиг (которые могли ходить парой в качестве соучеников по лицею), Ахматова и Гумилев, Гумилев и Георгий Иванов…

Иваны в «Иване Денисовиче» А. И. Солженицына

Потенциал ономастики в рассказе Солженицына «Один день Ивана Денисовича» используется экономно и эффективно.

Жесткая лагерная иерархия, подчиняющая себе сознание всех персонажей произведения, за исключением баптиста Алешки, многократно усиливает и на воле существенную разницу между полными и уменьшительными именами, именами и фамилиями, фамилиями и именами отчествами. Это тонко показано автором, например, в той сцене рассказа, где приболевший Иван Денисович пытается получить в лагерной санчасти освобождение от работы (здесь и далее в книге курсив в цитатах везде мой. – О. Л.):

…в дежурке сидел фельдшер – молодой парень Коля Вдовушкин, за чистым столиком, в свеженьком белом халате – и что-то писал <…> Шухов снял шапку, как перед начальством <…> Николай писал ровными строчками <…>

– Вот что… Николай Семеныч… я вроде это… болен… <…>

– Что ж ты поздно так? А вечером почему не пришел? Ты же знаешь, что утром приема нет? Список освобожденных уже в ППЧ <…>

– Да ведь, Коля… Оно с вечера, когда нужно, так и не болит… (23–24)[11]

Юный фельдшер, увиденный глазами годящегося ему если не в отцы, то в старшие братья главного героя, сперва совсем «по-граждански» назван Колей. Но поскольку он «начальство», перед которым положено снимать шапку, Коля стремительно преображается в Николая, а потом (в реплике Шухова) – в Николая Семеныча. Когда же Иван Денисович предпринимает попытку человеческого контакта со Вдовушкиным, Николай Семеныч снова урезается до Коли.

На то, что выбор формы обращения одного лагерника к другому имеет первостепенное смысловое значение, автор «Ивана Денисовича» в своем рассказе дважды указывает прямо. Ближе к финалу, в сцене на стройке:

– Иди, бригадир! Иди, ты там нужней! – (Зовет Шухов его Андрей Прокофьевичем, но сейчас работой своей он с бригадиром сравнялся. Не то, чтоб думал так: «Вот я сравнялся», а просто чует, что так.) (92)

И – ближе к началу – в том фрагменте, где главный герой впервые фигурирует как Иван Денисович (до этого автор называл его исключительно Шуховым, а надзиратели – по номеру – Щ-854):

Павло поднял голову.

– Нэ посадылы, Иван Денисыч? Живы? (Украинцев западных никак не переучат, они и в лагере по отчеству да выкают.) (26)

Разумеется, подбор большинства имен, отчеств и фамилий в рассказе Солженицына не случаен. Такие фамилии, как Фетюков, Волковой – «бог шельму метит, фамильицу дал!» (32), Буйновский и многие другие – просто и выразительно характеризуют тех, кому они даны автором «Ивана Денисовича». Почти то же самое можно сказать об имени и отчестве солженицынского интеллигента – Цезарь Маркович – чьи «древнеримские», царственные обертоны обыгрываются в рассказе:

Цезарь богатый, два раза в месяц посылки <…> Цезарь оборотился, руку протянул за кашей, на Шухова и не посмотрел, будто каша сама приехала по воздуху (Солженицын 1963: 72) <…> Шухов бросился мимо БУРа, меж бараков – и в посылочную. А Цезарь пошел, себя не роняя, размеренно, в другую сторону (110).

и тому подобное.

Та основная причина, по которой Солженицын дал своему заглавному герою имя Иван, вряд ли нуждается в специальном комментарии и обосновании. Иван – «самое обиходное у нас имя <…> По всей азиатской и турецкой границе нашей, от Дуная, Кубани, Урала и до Амура, означает русского <…> Иван простак и добряк» (цитируем словарь В. И. Даля).

Вместе с тем внимательный читатель рассказа, на наш взгляд, обязательно должен время от времени вспоминать известное выражение «Иван, не помнящий родства».

Губительный отрыв от родных корней, рабское подчинение законам, навязанным новой властью – все это, согласно Солженицыну, составляет едва ли не суть характера бывалого лагерника (читай – опытного советского гражданина):

…за столом, еще ложку не окунумши, парень молодой крестится. Значит, украи нец западный, и то новичок.

А русские – и какой рукой креститься, забыли. <…> (19)

Писать теперь – что в омут дремучий камешки кидать. Что упало, что кануло – тому отзыва нет (38).

Ни по-плотницки не ходят, чем сторона их была славна, ни корзины лозовые не вяжут, никому это теперь не нужно. А промысел есть-таки один новый, веселый – это ковры красить (39).

В том, что сознание самого Ивана Денисовича заражено коррозией безверия и забвения вековых устоев, читатель убеждается из его финального идеологического спора с баптистом Алешкой (139–141).

Именно поэтому чрезвычайно важно, что герою произведения присвоено не только имя, но и отчество – все же он крепче многих других персонажей рассказа и на почти генетическом уровне помнит о своем крестьянском происхождении, а советскую власть воспринимает как чуждую и досадливо навязчивую силу:

– Не иначе как двенадцать, – объявил и Шухов. – Солнышко на перевале уже.

– Если на перевале, – отозвался кавторанг, – так, значит, не двенадцать, а час.

– Это почему ж? – поразился Шухов. – Всем дедам известно: всего выше солнце в обед стоит.

– То – дедам! – отрубил кавторанг. – А с тех пор декрет был, и солнце выше всего в час стоит.

– Чей ж эт декрет?

– Советской власти!

Вышел кавторанг с носилками, да Шухов бы и спорить не стал. Неуж и солнце ихим декретам подчиняется? (57–58)

Имя Иван у Солженицына – это своеобразный «общий аршин», мерило русского национального характера со всеми его достоинствами и недостатками. «Недоиваны» в рассказе сурово осуждаются, как осуждается устами старого зэка фильм Сергея Эйзенштейна «Иоанн Грозный» (на самом деле, и это важно, называвшийся «Иван Грозный»):

– Нет, батенька, – мягко этак, пропуская, говорит Цезарь, – объективность требует признать, что Эйзенштейн гениален. «Иоанн Грозный» – разве это не гениально? Пляска опричников с личиной? Сцена в соборе!

– Кривлянье! – ложку перед ртом задержа, сердится Х-123. – Так много искусства, что уже и не искусство. Перец и мак вместо хлеба насущного! И потом же гнуснейшая политическая идея – оправданье единичной тирании. Глумление над памятью трех поколений русской интеллигенции! (71)

Но и «Переиваны» автором изображаются с нескрываемой иронией. Таков в произведении «худой да долговязый сержант черноокий» (11), надзиратель с «избыточной» кличкой Полтора Ивана. И «Иван в квадрате» – условный «Иван Иванович», которому на воле полагается «отдельная зарплата и Петру Петровичу отдельно зарплата» (52). Здесь важно отметить, что «Иванами Ивановичами» в лагерях презрительно называли бывших работников умственного труда: «– Вы давно на Колыме? – спросил самый храбрый, разглядев во мне “Ивана Ивановича”» (В. Шаламов, «Геологи»)[12].

Идеально сбалансированным героем предстает у Солженицына бывший крестьянин Иван Денисович, умело пребывающий в «жилистом, не голодном и не сытом», то есть срединном, гармоничном «состоянии» (108).

Возможно, что именно на способность Ивана Денисовича «заморозить», сохранить неприкосновенной свою личность, намекает его фамилия – Шухов, от – «шух – лед» (словарь В. И. Даля). Напомним, что мотив неподатливого, твердого льда – один из ключевых в рассказе.

Русский лес в «Матренином дворе» А. И. Солженицына

Уже заглавие солженицынского рассказа содержит в себе пространственную характеристику.

Первый абзац «Матрениного двора» (о вступлении к рассказу – далее) тему пространства подхватывает и развивает:

Летом 1956 года из пыльной горячей пустыни я возвращался наугад – просто в Россию. Ни в одной точке ее никто меня не ждал и не звал, потому что я задержался с возвратом лет на десять. Мне просто хотелось в среднюю полосу – без жары, с лиственным рокотом леса. Мне хотелось затесаться и затеряться в самой нутряной России – если такая где-то была, жила (205)[13].

Пространство и время здесь предстают своего рода синонимами. Возвращаясь в «среднюю полосу» России, герой рассказа пытается вернуться в «нутряную Россию» прошлого. Самая возможность существования такой России, сразу же, впрочем, берется под сомнение («…если такая где-то была, жила»).

И точно – хотя герою первоначально улыбается удача и он попадает в «местечко Высокое Поле», «где не обидно было бы жить и умереть» (206), эта удача оказывается иллюзорной. «Увы, там не пекли хлеба. Там не торговали ничем съестным. Вся деревня волокла снедь мешками из областного города» (206).

В противопоставлении деревни Высокое Поле, целиком зависимой от областного города, этому самому городу легко угадывается противопоставление «старой» России – «новой». Или, если говорить более точно, – противопоставление исконной России – России советской. Эта оппозиция последовательно проводится через весь рассказ Солженицына.

Воплощением старой России предстает в «Матренином дворе» русский лес, чей «лиственный рокот» столь любезен сердцу рассказчика:

На взгорке между ложков, а потом других взгорков, цельно-обомкнутое лесом, с прудом и плотинкой, Высокое Поле было тем самым местом, где не обидно было бы жить и умереть. Там я долго сидел в рощице на пне (206).

Воплощением советской России предстает в «Матренином дворе» железная дорога. Именно поэтому в начале рассказа герой мечтает «навсегда поселиться» «где-нибудь подальше от железной дороги». Именно поэтому роковая неизбежность в результате приводит его в поселок Торфопродукт («Торфопродукт? Ах, Тургенев не знал, что можно по-русски составить такое!» (207)), сквозь который «проложена была узкоколейка, и паровозики, пронзительно свистя, таскали по ней поезда с бурым торфом, торфяными плитами и брикетами» (207). Тургенев в этом микрофрагменте, вероятно, упомянут не только как автор стихотворения в прозе «Русский язык», но и как автор рассказа о незаконной порубке леса «Бирюк»[14].

Разумеется, Солженицын не упускает случая сообщить, что

и на этом месте стояли прежде и перестояли революцию дремучие, непрохожие леса. Потом их вырубили – торфоразработчики и соседний колхоз. Председатель его, Горшков, свел под корень изрядно гектаров леса и выгодно сбыл в Одесскую область, на том свой колхоз возвысив, а себе получив Героя Социалистического Труда (207).

Символ советской действительности – железнодорожный поселок Торфопродукт («В Торфопродукт легко было приехать. Но не уехать» (207)) расположен бок о бок с деревней, где проживает главная героиня рассказа: «…деревня эта Тальново, испокон она здесь, еще когда… кругом лес лихой стоял» (208). Местоположение деревни Тальново – срединное, она находится между советским Торфопродуктом и «целым краем деревень… все поглуше, от железной дороги подале, к озерам» (208). Соответственно, межеумочным предстает в рассказе «Матренин двор» и сознание большинства жителей деревни.

Как и в Высоком Поле, «русское» в деревне Тальново поставлено в условия жесткой зависимости от «советского». Так, для того чтобы выхлопотать себе жалкую пенсию, героиня рассказа Матрена вынуждена таскаться по различным советским учреждениям, а ведь «собес от Тальнова был в двадцати километрах к востоку, сельский совет – в десяти километрах к западу, а поселковый – к северу, час ходьбы» (215). Отметим, что и в «церковь на водосвятие» героине рассказа приходится ходить «за пять верст» (223). Остальные храмы, по-видимому, были разрушены или использовались для других (страшно подумать – каких) целей.

Еще одна несправедливость:

Стояли вокруг леса, а топки взять было негде. Рычали кругом экскаваторы на болотах, но не продавалось торфу жителям, а только везли – начальству, да кто при начальстве, да по машине – учителям, врачам, рабочим завода (216).

Вдобавок ко всему этому, жена председателя колхоза («женщина городская, решительная» (219)) то и дело заставляла Матрену («к делу вашему теперь не присоединенную» (219)) и других деревенских женщин бесплатно работать на государство: «– И вилы свои бери! – наставляла председательша и уходила, шурша твердой юбкой» (219).

Неудивительно, что все «нутряное» в деревне Тальново находится в запустении и разоре. В первую очередь это касается дома Матрены – чудом сохранившегося «фрагмента» былой, лесной России: «Дом не низкий – восемнадцать венцов. Однако изгнивала щепа, посерели от старости бревна сруба и ворота, когда-то могучие, и проредилась их обвершка» (209). А ведь в былые времена дом радовал глаз «стругаными бревнами и веселым смолистым запахом» (209).

Но главная беда состоит даже не в том, что старая Россия загнивает снаружи. Гораздо более печально то, что «советское» (читай – лживое) проникло внутрь Матрениного дома. Здесь, рядом с «тусклым зеркалом» (210) и по соседству с «иконкой Николая Угодника», расположился «яркий рублевый плакат» (210), с которого «грубая красавица» «постоянно протягивала» «Белинского, Панферова и еще стопу каких-то книг» (212) – ироническая реминисценция из «Кому на Руси жить хорошо». В одной из финальных главок рассказа эта маленькая уступка лжи аукнется героям «Матрениного двора». Плакатная «советская» красавица еще отплатит Матрене за гостеприимство: «Нет Матрены. Убит родной человек… Разрисованная красно-желтая баба с книжного плаката радостно улыбалась» (240).

В чью пользу разрешается в «Матренином дворе» конфликт между «нутряной» и «советской» Россией? На первый взгляд, этот вопрос выглядит почти риторическим. В финале рассказа, напомним, два железных сцепленных паровоза вдребезги разносят деревянный Матренин двор и самодельные сани, которые прямо на переезде стали разваливаться потому, что «Фаддей для них лесу хорошего не дал» (239). Впрочем, еще в середине рассказа как бы скороговоркой сообщается о том, что «больше всего» Матрена боялась поезда: «– Как мне в Черусти ехать, с Нечаевки поезд вылезет, глаза здоровенные свои вылупит, рельсы гудят – аж в жар меня бросает, коленки трясутся. Ей-богу правда!» (221, 222) (Нужно ли говорить, что поезд сбивает Матрену как раз на полпути к Черустям?)

Тем важнее, что во вступлении к своему рассказу Солженицын описывает, как «по ветке, что идет к Мурому и Казани», даже железные советские поезда, словно в память о разметанном дворе Матрены, «замедляли свой ход почти как бы до ощупи» (205).

А на последней странице рассказа, где «советское» в духовном облике Матрены начисто вытесняется «русским» (из перечня небогатого имущества героини, приводимого в финале «Матрениного двора», не случайно исключено упоминание о плакате с «красно-желтой бабой»), Солженицын объединяет «деревенское» с доселе враждебным ему «городским» во всеохватном образе «всей земли нашей»:

Все мы жили рядом с ней и не поняли, что есть она тот самый праведник, без которого, по пословице, не стоит село.

Ни город.

Ни вся земля наша (249).

О преамбуле к роману А. И. Солженицына «В круге первом»

Речь пойдет о коротком предисловии к итоговой редакции романа «В круге первом». Вот полный текст этого предисловия:

Судьба современных русских книг: если и выныривают, то ущипанные. Так недавно было с булгаковским «Мастером» – перья потом доплывали. Так и с этим моим романом: чтобы дать ему хоть слабую жизнь, сметь показывать и отнести в редакцию, я сам его ужал и исказил, верней – разобрал и составил заново, и в таком-то виде он стал известен.

И хотя теперь уже не нагонишь и не исправишь – а вот он подлинный. Впрочем, восстанавливая, я кое-что и усовершил: ведь тогда мне было сорок, а теперь пятьдесят.

написан – 1955—1958

искажён – 1964

восстановлен – 1968[15]

Как представляется, семантическая нагруженность этого текста (только притворяющегося чисто служебным, проходным) весьма велика.

Для начала: в предисловии ненавязчиво привлекается внимание читателя к едва ли не основной особенности композиции всего произведения – оно сбито в единое целое настолько рационально, что автор при желании может «разобра<ть> и состави<ть>» роман «заново», как хорошо отлаженный механизм. Еще раз это будет подчеркнуто уже на следующей странице книги, где представлены два параллельных и соотносящихся друг с другом столбика названий главок двух частей романа.

Для многих русских писателей и читателей слово «механизм» в качестве характеристики композиции романа прозвучало бы как оскорбление. Для бывшего учителя математики Солженицына, ни в жизни, ни в творчестве не терпевшего расхлябанности и приблизительности, в этом слове, как кажется, заключалась доблесть. Обратим внимание на наглядное «математическое» соотношение «было сорок, а теперь пятьдесят» в преамбуле к роману, а также на то, что существительное «круг», являющееся частью заглавия этого романа вместе с числительным «первом», при желании могут быть восприняты как взятые из словаря математика.

Соответственно, и на само предисловие к роману правомерно было бы взглянуть как на мельчайший элемент гигантского механизма произведения, в котором все устроено сверхпродуманно и ни слова не сказано «просто так», по наитию. (Напомним, что с изображения циферблата часов (то есть совмещения мотивов круга и механизма) начинается основной текст романа.) Хорошим примером такой продуманности может послужить свое образная «табличка» дат в финале предисловия. Не собираясь сейчас комментировать их с точки зрения хронологии написания, искажения и восстановления текста романа, отметим, что все названные Солженицыным даты чрезвычайно значимы для «большой» истории Советского Союза.

1955–1958 (роман пишется) – начало оттепели и XX съезд в 1956 году.

1964 (роман искажается) – освобождение Н. С. Хрущева от обязанностей первого секретаря ЦК КПСС, председателя Совета Министров СССР и члена Президиума ЦК КПСС на октябрьском пленуме ЦК КПСС.

1968 (роман восстанавливается) – вторжение войск стран Варшавского договора (кроме Румынии) в Чехословакию и конец оттепели.

Таким образом, частная история написания, искажения и восстановления текста романа «В круге первом» накладывается на «большую» историю того государства, о котором в романе идет речь.

Далее. По крайней мере три героя романа (Нержин, Рубин и Сологдин), хотя и не только они, проходят испытание искушением, «большим соблазном». Государство предлагает каждому из этих персонажей нечто, за что придется заплатить дорогой ценой: осознанным предательством по отношению к другим людям и/или к себе самому (аналогия договора с дьяволом кажется тут не только вполне уместной, но и очевидной). Нержину удается устоять против большого соблазна, а Рубину и Сологдину – нет. В предисловии к роману «В круге первом» Солженицын неброско, но значимо включает в этот список себя самого, причем его вариант оказывается промежуточным. Чтобы увидеть свое заветное произведение опубликованным, автор по собственному признанию исказил его (то есть пошел на сделку с советскими редакторами, вольно или невольно представляющими дьяволоподобное государство), но затем обстоятельства сложились так, что автору удалось отказаться от компромиссного варианта романа и восстановить (улучшив) подлинник. Отсюда интонация сожаления и даже раскаяния, которая отчетливо звучит в предисловии: «я сам его <…> исказил <…> И хотя теперь уже не нагонишь и не исправишь…»

Эти наблюдения вновь возвращают нас к «табличке» в финале преамбулы к роману. 1955–1958 – оттепельная эйфория, роман пишется в расчете на публикацию в СССР. 1964 – со снятием Хрущева рушатся надежды на печатание полного текста романа, Солженицын делает уступки цензуре и искажает свое произведение. 1968 – ввод советских войск в Чехословакию знаменует окончательное крушение надежд на публикацию романа в Советском Союзе, что позволяет автору отказаться от компромиссного варианта и восстановить (дополнив) неподцензурную версию.

Наконец, и упоминание о «Мастере и Маргарите» Михаила Булгакова, безусловно, введено в предисловие к роману «В круге первом» не случайно. Хотя Солженицын прочел «Мастера» уже после того, как закончил основную работу над книгой, он не мог не обратить внимания на некоторые важные точки схождения двух романов. В обоих представлено широкое панорамное изображение Москвы. В обоих возникают зловещие фигуры всесильного влас тителя и его приспешников, причем особое внимание уделяется изображению тайной полиции. А главное, в обоих романах в роли одного из главных героев выводится писатель (в «Круге» – писатель, только еще готовящийся приступать к своему поприщу), противопоставляющий злу и лжи окружающего мира слово правды об истории и современности.

С одной стороны, как совершенно справедливо отмечает А. С. Немзер, солженицынское «сравнение в авторской преамбуле с “Мастером и Маргаритой” не лишено полемического подтекста», хотя бы потому, что «в булгаковском романе слова “рукописи не горят” произносит дьявол – Солженицын не верит в воландовский спецхран. Он знал и знает – горят <…> Нетленными они могут стать, лишь если Бог сохранит писателя, полностью подчинившего себя тому Слову, что властно звучит в его душе и вмещает весь мир»[16]. С другой стороны, упоминая о «Мастере и Маргарите» в предисловии к роману, Солженицын задает точку отсчета для восприятия этого романа и сразу же сообщает читателю об очень высоком уровне своих авторских притязаний. Напомним, что многие годы спустя автор «Круга» так написал об авторе «Мастера и Маргариты» в статье, вошедшей в цикл «Из литературной коллекции»: «Хотя и у него я ничего не перенял, и свойства наших перьев совсем разные, и главный его роман я не полностью принял, – он остается мне тепло-родственным, воистину – старшим братом, сам не могу объяснить, откуда такая родственность»[17].

Итак, в предельно сжатом предисловии к роману «В круге первом» Солженицын спрессовал многие важнейшие для этого романа «смыслы».

Кто идет по «выжженной дороге» в стихотворении Арсения Тарковского «Пускай меня простит Винсент Ван-Гог…» (1958)?

[18]

Стихотворение Арсения Тарковского «Пускай меня простит Винсент Ван-Гог…», написанное в 1958 году и вошедшее в книгу поэта «Перед снегом» (1962), на первый взгляд, не представляет особых трудностей для интерпретации. Уже с начальных строк мы чувствуем особую простоту формы и отчетливость, старательную сформулированность внутри любого фрагмента этого стихотворения. Двустишия с парной рифмовкой, каждое из которых стремится стать отдельной компактной фразой, казалось бы, специально со зданы для того, чтобы строить в стихах некое рассуждение, причем делать это шаг за шагом, последовательно.

Однако, как мы постараемся показать далее, за первым, легко считываемым смысловым слоем этих стихов скрываются и могут быть раскрыты еще как минимум два.

1

Для начала перечитаем текст стихотворения:

Пускай меня простит Винсент Ван-Гог

За то, что я  помочь ему не  мог,

За то, что я  травы ему под ноги

Не  постелил на выжженной дороге,

За то, что я  не развязал шнурков

Его крестьянских пыльных башмаков,

За то, что в  зной не  дал ему напиться,

Не  помешал в  больнице застрелиться[19].

Здесь заканчивается первая часть стихотворения, представляющая собой просьбу о прощении со следующим далее перечислением поступков, за несовершение которых лирического героя нужно простить, и начинается вторая часть, где поэт говорит уже о себе, о своем положении в мире (и положении перед картинами Ван Гога). В этой части, как замечает читатель, смысл несколько усложняется, престает быть таким откровенно простым и даже прямолинейным, каким был в начале:

Стою себе, а  надо мной навис

Закрученный, как пламя, кипарис.

Лимонный крон и  темно-голубое, —

Без них не  стал  бы я  самим собою;

Унизил  бы я собственную речь,

Когда  б чужую ношу сбросил с  плеч.

А  эта грубость ангела, с  какою

Он  свой мазок роднит с  моей строкою,

Ведет и  вас через его зрачок

Туда, где дышит звездами Ван-Гог[20].

И все же, дочитав эти строки до конца, мы не чувствуем большого затруднения при их сжатом пересказе. Сначала поэт попросил у Ван Гога прощения, потом признался в любви к его работам и, наконец, заявил о своем, поэта, «сродстве» с художником: «А эта грубость ангела, с какою // Он свой мазок роднит с моей строкою…»

Несложно назвать и конкретные живописные источники тех или иных строк стихотворения Тарковского.

Так, двустишие:

За то, что я  не развязал шнурков

Его крестьянских пыльных башмаков…

неизбежно вызывает в памяти знаменитую серию картин Ван Гога второй половины 1880-х годов, на которых изображена грубая, стоптанная, грязная обувь, ботинки со шнурками. Очевидно, через этот «портрет обуви» художник рассказывает нам о нелегком пути, своем собственном, любого бедняка, простого труженика и человека на земле вообще.

Читая строки:

Стою себе, а  надо мной навис

Закрученный, как пламя, кипарис… —

мы вспоминаем многочисленные кипарисы Ван Гога. Это одно из «любимых» деревьев позднего, арльского периода творчества художника, кипарисы – герои не только картин, но и писем Ван Гога к родным. Он рассуждает о том, что пишет их по-новому, так, как до него никто не писал, о сложности их цвета, схожести их с обелисками и так далее. Причем, берясь за любимый мотив, Ван Гог всегда трактует кипарисы именно как закрученные, вихрящиеся, взвиваю щиеся и правда напоминающие черное пламя – строка Тарковского «Закрученный, как пламя, кипарис» весьма точно передает экспрессию изображения многочисленных кипарисов у Ван Гога. Назовем несколько наиболее известных работ художника с кипарисами, относящихся к 1889–1890 годам: «Пшеничное поле с кипарисами» (1889, Национальная галерея, Лондон); «Пшеничное поле с кипарисами» (1889, Метрополитен-музей, Нью-Йорк); «Звездная ночь» (1889, Музей современного искусства, Нью-Йорк); «Дорога с кипарисом и звездой» (1890, Музей Крёллер-Мюллер, Оттерло, Голландия). На последней картине, заметим, изображены два человека, бредущих по дороге.

Далее в стихотворении Тарковского мы читаем:

Лимонный крон и  темно-голубое, —

Без них не  стал  бы я  самим собою…

Здесь поэт упоминает два главных, любимых цвета позднего Ван Гога: ярко-желтый и синий («темно-голубой»), причем «лимонный крон» среди других «кронов» отличается в палитре автора «Подсолнухов» особой яркостью. Эти цвета, интенсивный ярко-желтый и темно-голубой, можно видеть на многих, практически на всех картинах Ван Гога позднего периода. Изучение этих картин, проведенное Отделом реставрации и консервации ГМИИ им. Пушкина в Москве, установило, что «крон» входил в состав палитры художника наряду с другими немногочисленными красками:

Химические исследования картин <…> выявили привычку Ван Гога писать чистыми красками, смешивая их на палитре только со свинцовыми белилами. Согласно данным микрорентгеноспектрального анализа проб, отобранных с картины «Море в Сент-Мари», Ван Гог использовал всего семь красок, широко распространенных с середины XIX века: свинцовые белила, синий кобальт, берлинская лазурь, искусственная киноварь (французский вермильон), швейнфуртская зелень, желтый и оранжевый хром[21].

Именно этот «хром» (в другом написании «крон») и упомянут в стихотворении Тарковского.

Два финальных двустишия стихотворения составляют одну фразу, не будем разрывать их и мы:

А  эта грубость ангела, с  какою

Он  свой мазок роднит с  моей строкою

Ведет и  вас через его зрачок

Туда, где дышит звездами Ван-Гог.

Эти строки сейчас важны для нас, потому что в них дано выразительное описание мазка кисти Ван Гога; именно экспрессивный и часто рельефный мазок является одним из главных и самых узнаваемых признаков манеры голландского художника.

Слова о «грубости ангела» сразу обращают на себя внимание, они кажутся неожиданными, в них Тарковский как будто впервые в этом стихотворении позволяет себе поэтическую вольность. Характеристика «грубость ангела» звучит резко, выпукло и хорошо подходит для разговора о стиле Ван Гога, особенно поздних его работ. Их новаторская, почти безумная смелость позволяет назвать эти работы «нездешними», «божественными», «ангельскими». Их энергичная напористая манера позволяет говорить о «грубости». В первую очередь эту «грубость» можно отнести к экспрессивным мазкам кисти и к ярким, почти несмешиваемым цветам палитры художника.

Наконец, финальные строки разбираемого стихотворения говорят о пути, по которому «грубость ангела» (поэтическая мощь Ван Гога) ведет зрителя картин, как бы внезапно отрывая от земли и вынося, а то и выбрасывая через зрение Ван Гога (дословно: «ведет и вас через его зрачок») в небесное или даже наднебесное, запредельное пространство. То есть читатель-зритель, начав путь вместе с художником по пыльной выжженной дороге, в финале стихотворения оказывается в небе и вместе с Ваг Гогом «дышит звездами»[22]. Этот образ явно возвращает нас к теме «ангела», ведь «ангелы» и «звезды» соединены очевидной семантической связью.

Снова подчеркнем: в финале стихотворение Тарковского буквально взлетает, как бы отрываясь от прямолинейной, примитивно-грубоватой речи, и в нем возникает почти заумная, сложно закрученная метафора (подготовленная словами о «закрученном, как пламя, кипарисе»). Судя по тому, как построено стихотворение, можно сделать вывод, что этот прием был использован автором намеренно – поэт демонстрирует на коротком отрезке две разные поэтические манеры, воспроизводя с их помощью сугубо материальную и вместе с тем «божественную», экстатическую, неземную сущность творчества Ван Гога[23].

2

Один из главных смысловых контрастов в стихотворении Тарковского, о котором мы уже вскользь упоминали – это контраст между грубой материальностью и «небесным» вдохновением – особенно заметен при сопоставлении двух образов: «крестьянских пыльных башмаков» и «звезд». Можно сказать, что образ художника располагается у поэта между этими двумя полюсами. Ван Гог – бедный усталый путник, идущий в пыльных крестьянских башмаках по выжженной дороге, страдающий от жажды («За то, что в зной не дал ему напиться…»), и одновременно Ван Гог – гений, который уподоблен ангелу и который «дышит звездами».

Пора вернуться к первой части стихотворения и вдуматься еще раз в его первые строки, которые мы пока пропускали в нашем обсуждении:

Пускай меня простит Винсент Ван-Гог

За то, что я  помочь ему не  мог…

Биографическая логика, логика здравого смысла здесь демонстративно нарушена: ведь поэт и художник никогда не встречались, да и не могли встретиться, за что же тогда просить прощения? Однако Тарковский пять раз просит прощения у Ван Гога, утверждая тем самым с бытовой точки зрения невозможное, но возможное с точки зрения поэзии – мы встречались.

Вся эта речевая конструкция (ее можно назвать риторической) – эти пять просьб о прощении за несделанные поступки, за неоказанную помощь – имеет прямую аналогию в евангельском тексте, а именно – в той главе Евангелия от Матфея (25-й), где говорится о Страшном суде:

41 Тогда скажет и тем, которые по левую сторону: идите от Меня, проклятые, в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его:

42 ибо алкал Я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня;

43 был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня; болен и в темнице, и не посетили Меня.

44 Тогда и они скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе?

45 Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне.

Христос здесь говорит: да, Меня вы не могли видеть, но вы не сделали этих добрых дел другому человеку («одному из сих меньших») – и значит, не сделали Мне.

Интересно, что членов в этой евангельской формуле тоже пять: не накормили, не напоили, не приняли странника, не одели нагого, не посетили больного или заключенного. Но, конечно, только совпадением числа дело не ограничивается: само содержание слов Христа явно перекликается с тем «покаянным списком», который мы читаем у Тарковского: 1) «Не помог» (общее); 2) «травы ему под ноги / Не постелил на выжженной дороге» (не облегчил путь страннику)[24]; 3) «не развязал шнурков / Его крестьянских пыльных башмаков» (опять тема помощи усталому страннику; возможно, намек на сцену омовения ног – вспомним описанную в Евангелии старинную традицию омывать гостю ноги водой: «Я пришел в дом твой, и ты воды Мне на ноги не дал» (Лк. 7: 44) упрекает Христос фарисея Симона, который принимает его в своем доме).

Заканчивается этот список не-деяний у Тарковского еще двумя: 4) «в зной не дал ему напиться» и 5) «не помешал в больнице застрелиться».

То есть с Евангелием совпадает не только число 5, но и, содержательно, три из пяти «покаяний». Перекличка текстов, структурная, грамматическая и содержательная, таким образом, слишком очевидна, чтобы пройти мимо.

Образ художника Ван Гога, идущего по дороге, а в итоге оказывающего на небе, по-видимому, проецируется у Тарковского на образ Христа, также соединяющего в себе «земное» и «небесное». Можно сказать и иначе: художник проходит путем Христа. В этом контексте дополнительный смысл обретает строка «когда б чужую ношу сбросил с плеч», отзываясь словами апостола Павла из послания к Галатам: «Носите бремена друг друга, и таким образом исполните закон Христов» (Гал. 6: 2).

Итак, мы видим в стихотворении Тарковского второй семантический слой, который можно условно назвать «евангельским». Разумеется, речь не идет о прямолинейном уподоблении Ван Гога Христу. Мы говорим о том подтексте, который просматривается за первым, буквальным смыслом стихо творения. Оба смысловых слоя сосуществуют у Тарковского одновременно.

С учетом сказанного едва ли не главную мысль стихотворения можно сформулировать, используя евангельские формулы: я «не сделал» добрых дел Винсенту Ван Гогу, потому что я «не сделал этого одному из» встреченных мною людей.

О каком «одном из людей» может идти здесь речь? Или, иными словами: кто еще мог оказаться в роли Ван Гога, за которым просматривается образ страдающего Христа, на «выжженной дороге»?

3

Внятный ответ на этот вопрос, как кажется, можно дать, указав на важнейший подтекст ударной, финальной строки стихотворения Тарковского:

Туда, где дышит звездами Ван-Гог.

Сходный и чрезвычайно редкий для русской поэзии мотив дыханья звездами отыскивается в первой строфе стихотворения Осипа Мандельштама 1922 года:

Я  по лесенке приставной

Лез на всклоченный сеновал, —

Я  дышал звезд млечных трухой,

Колтуном пространства дышал[25].

Если мы правы и финальная строка стихотворения Тарковского «Пускай меня простит Винсент Ван-Гог…» сознательно отсылает читателя именно к Мандельштаму, то в этой отсылке, наверное, правомерно будет увидеть прием – приглашение заново перечитать все стихотворение сквозь мандельштамовскую призму.

И такое перечтение поможет нам выявить самую суть отношения младшего поэта к старшему. Судя по всему, Тарковский действительно воспринимал себя как прямого продолжателя трудного поэтического пути Мандельштама:

Унизил  бы я собственную речь,

Когда  б чужую ношу сбросил с  плеч.

Не являются ли здесь слова «чужую» и «речь» сигналами-отсылками к тем хрестоматийным мандельштамовским строкам, в которых как раз и обсуждается проблема поэтического наследства? «И снова скальд чужую песню сложит / И как свою ее произнесет» («Я не слыхал рассказов Оссиана…», 1914)[26] и «Сохрани мою речь навсегда за привкус несчастья и дыма…» (зачин стихотворения 1931 года)[27].

По-видимому, испытывал Тарковский и чувство личной вины перед тем поэтом, которому он ничем не сумел помочь при жизни, хотя и был ему представлен и даже читал ему свои стихи. В конце 1960-х годов, как бы пытаясь хоть отчасти компенсировать несделанное, Тарковский говорил Левону Мкртчяну: «Я готов полы мыть, камни таскать, если речь о Мандельштаме…»[28]

Но почему Тарковский сделал героем своего стихотворения Ван Гога, а не Мандельштама? Во-первых, потому, что и Ван Гога он тоже считал своим учителем в искусстве, во-вторых, потому, что тип личности, который изображен в стихотворении, идеально вписывается в биографический миф как голландского художника, так и русского поэта. Это тип не принятого миром странника, нищего гения, страдальца (обратим внимание на мотивы безумия и самоубийства в строке «Не помешал в больнице застрелиться»)[29], воспаряющего тем не менее от выжженной земной дороги к небу. В-третьих, Мандельштам не стал героем стихотворения Тарковского потому, что в то время, когда оно было написано, мандельштамовское имя, в отличие от имени Ван Гога, еще не слишком охотно пропускалось в советскую печать, а автор стихотворения «Пускай меня простит Винсент Ван-Гог…» и так каждый раз испытывал большие цензурные затруднения при попытке опубликовать свои тексты. Напомним, что в стихотворении «Поэт» (1963), уже без сомнения написанном о Мандельштаме, его имя тоже ни разу не называется. В другом стихотворении Тарковского, героем которого, как убедительно показала И. З. Сурат, является Мандельштам, поэт и вовсе выведен в образе верблюда (в этом образе подчеркнуты царственность и «нищее величие»)[30].

Однако в стихотворении «Пускай меня простит Винсент Ван-Гог…» Тарковский говорит (если говорит!) о Мандельштаме куда более возвышенно, чем в «Поэте». Сходные, по существу, вещи излагаются в двух стихотворениях словами, взятыми из разных стилистических пластов. В «Поэте» – намеренно сниженно: «Так и надо жить поэту. / Я и сам сную по свету»[31]; в стихо творе нии «Пускай меня простит Винсент Ван-Гог…» – почти торжественно, «одичес ки»: «Унизил бы я собственную речь, / Когда б чужую ношу сбросил с плеч».

Мы легко сможем объяснить эту стилистическую разницу, если вспомним, что стихотворение «Пускай меня простит Винсент Ван-Гог…» было написано в 1958 году. Это круглая и, несомненно, важная для Тарковского дата: именно в этом году исполнилось двадцать лет со дня трагической гибели Осипа Эмильевича Мандельштама.

О двух загадках рассказа Ю. Казакова «Вон бежит собака!» (1961)

1. Загадка заглавия

Напомним фабулу этого замечательного рассказа. Главный герой, Крымов, ночью едет в междугороднем автобусе, чтобы три дня в одиночку порыбачить «в своем особом тайном месте». Рядом с ним в автобусном кресле сидит и тоже не спит случайная попутчица, чье имя Крымов не знает и так и не узнает. Незнакомку с самого начала рассказа что-то мучает, какая-то грустная, а может быть, страшная тайна, однако герой, эгоистически погруженный в мечты о предстоящей рыбалке, упорно не хочет этого замечать.

Вот первый портрет крымовской попутчицы: «…соседка его не спала неизвестно почему. Сидела неподвижно, прикрыв ресницы, закусив красные губы, которые теперь в темноте казались черными» (149)[32]. А дальше указания на очередные знаки смятения и тоски незнакомки будут чередоваться с описаниями ее робких попыток завязать контакт с толстокожим попутчиком. «– У вас есть закурить? – услыхал он шепот соседки. – Страшно хочу курить» (149); «…было в ее шепоте что-то странное, а не только благодарность, будто она просила его: “Ну, поговорите же со мной, познакомьтесь, а то мне скучно ехать”» (149); «– Куда же вы едете? – спросила она, и опять в ее шепоте Крымову почудилось что-то странное, какой-то еще вопрос» (150).

Наконец, автобус прибывает в точку, нужную герою, он выходит, собирает свои вещи, и тогда незнакомка предпринимает последнюю, отчаянную попытку достучаться до попутчика:

– Вы счастливый! – сказала она, жадно затягиваясь. – В такой тишине три дня проживете. – Она замолчала и прислушалась, снимая с губы табачную крошку. – Птицы проснулись. Слышите? А мне надо в Псков.

«Идти или не идти? – колебался Крымов, не слушая ее. Но уйти сразу теперь было уже неудобно. – Погожу, пока они уедут, не час же будут стоять!» – решил Крымов и тоже закурил.

– Н-да… – сказал он, чтобы что-нибудь сказать.

– А знаете, я давно мечтаю в палатке пожить. У вас есть палатка? – сказала она, рассматривая Крымова сбоку. Лицо ее внезапно стало скорбным, углы губ дрогнули и пошли вниз. – Я ведь москвичка, и все как-то не выходило.

– Н-да… – сказал опять Крымов, не глядя на нее, переминаясь и смотря на пустынное шоссе, в лес, куда ушел шофер.

Тогда она затянулась несколько раз, морщась, задыхаясь, бросила сигарету и прикусила губу (154–155).

Далее следует эпизод, объясняющий заглавие всего рассказа:

Как раз в эту минуту из придорожных кустов показалась собака и побежала по шоссе, наискось пересекая его <…>

– Вон бежит собака! – сказал Крымов, машинально, не думая ни о чем. – Вон бежит собака! – медленно, с удовольствием повторил он, как повторяют иногда бессмысленно запомнившуюся стихотворную строку (155).

Автобус уезжает: «…на Крымова прощально посмотрело изнутри рассветно-несчастное лицо, а он слабо махнул рукой, улыбнулся, слез с насыпи и пошел прямиком к реке» (155). Три отпускных дня герой наслаждается одиночеством и единением с природой, причем случайно произнесенная им фраза пре вра щает ся в лейтмотив счастливой жизни:

– Вон бежит собака! Вон бежит собака! – нараспев повторял он про себя, идя лугом и подлаживаясь произносить слова в ритм шагам <…> – Вон бежит собака! – повторял он, как заклинание. – Вон бежит… (156)

И только вернувшись на место недолгой стоянки автобуса, Крымов внезапно вспоминает о своей попутчице, и его накрывает запоздалое чувство стыда и раскаяния:

– Что это было с ней? – пробормотал он и вдруг затаил дыхание. Лицо и грудь его покрылись колючим жаром. Ему стало душно и мерзко, острая тоска схватила его за сердце.

– Ай-яй-яй! – пробормотал он, тягуче сплевывая. – Ай-яй-яй! Как же это, а? Ну и сволочь же я, ай-яй-яй!.. А? (157)

Напрашивающийся вопрос: почему герой пять с половиной раз повторяет фразу «Вон бежит собака!», а автор делает эту фразу названием рассказа? Напрашивающийся ответ, который, вероятно, дал бы сам Казаков: рациональные причины отсутствуют, случайное сочетание из трех слов почему-то концентрирует в себе важнейшие смысловые обертоны текста.

И только филолог, кажется, может внятно объяснить – почему…

Ключ к загадке содержится в уподоблении в рассказе предложения «Вон бежит собака!» стихотворной строке. Это уподобление потом поддерживается и усиливается подчеркиванием ритмической структуры фразы про собаку: герой снова и снова произносит ее «нараспев», «подлаживаясь произносить слова в ритм шагам»…

И действительно, фраза «Вон бежит собака!» представляет собой строку трехстопного хорея – стихотворного размера, овеянного в русской поэзии совершенно определенными семантическими ореолами.

Напомню, что отечественная стиховедческая школа усилиями, прежде всего, К. Ф. Тарановского и М. Л. Гаспарова, убедительно доказала: «в звучании каждого размера есть что-то, по привычке (а не от природы) имеющее ту или иную содержательную окраску» (формулировка Гаспарова). Соответственно, понять, какой окраской обладает та или иная разновидность того или иного размера, можно, проанализировав возможно большее количество конкретных стихотворных текстов, написанных интересующим исследователя размером. Это и проделал Гаспаров в своей увлекательной книге «Метр и смысл. Об одном из механизмов культурной памяти». Есть в ней и глава, в которой обследован русский трехстопный хорей[33].

Так вот, наиболее частотными темами отечественных стихотворений, написанных этим размером, являются: путь, отдых, природа, ночь и смерть. Все они представлены в одном из главных, по Гаспарову, русских стихотворений, написанных трехстопным хореем, – восьмистишии Лермонтова 1840 года:

Горные вершины

Спят во  тьме ночной;

Тихие долины

Полны свежей мглой;

Не  пылит дорога,

Не  дрожат листы…

Подожди немного,

Отдохнешь и  ты[34].

Темы пути, отдыха, природы и ночи заявлены в рассказе Юрия Казакова «Вон бежит собака!» открыто. Тема смерти, как, кстати, и в стихотворении Лермонтова – прикровенно. Обнажить ее, сделать внятной как раз и позволяет вписывание хореического заглавия казаковского рассказа в русскую поэтическую традицию. Стоит только понять, что тема смерти почти с неизбежностью должна возникнуть в рассказе, названном строкой трехстопного хорея, как мы сможем совсем по-новому взглянуть на странное поведение попутчицы главного героя. По-видимому, для нее обретение контакта с новым, не из прежней жизни человеком и гипотетическая возможность провести три дня наедине с ним и с природой были ни больше ни меньше вопросом жизни и смерти. Приведем теперь еще одну цитату из финала рассказа Казакова:

Что-то большое, красивое, печальное стояло над ним, над полями и рекой, что-то прекрасное, но уже отрешенное, и оно сострадало ему и жалело его (157).

При этом Казакову, разумеется, совсем необязательно было знать или помнить что-нибудь о семантических ореолах русского трехстопного хорея. Гаспаров в подзаголовке к названию своей книги недаром употребил формулу «механизм культурной памяти». Этот механизм запускается в подсознании каждого читающего человека, в том числе героя и автора рассказа, сам собой, безо всякого участия воли и сознательных авторских намерений:

– Вон бежит собака! – медленно, с удовольствием повторил он, как повторяют иногда бессмысленно запомнившуюся стихотворную строку (155).

Через два года после только что разобранного произведения Юрий Казаков напишет еще один рассказ, для заглавия которого он выберет строку трехстопного хорея – «Плачу и рыдаю…» (1963). Надеюсь, можно не уточнять, что темы природы, отдыха, пути, ночи и смерти станут центральными и на этот раз.

2. Шофер. Кто он?

Шофер междугороднего ночного автобуса, в котором едут Крымов и его попутчица, не только не принимает никакого участия в сложно выстроенном, полном умолчаний диалоге между героями, но и вообще не произносит ни слова. Тем не менее Казаков тратит на словесный портрет шофера целый абзац:

Не спал в автобусе и еще один человек – шофер. Он был чудовищно толст, волосат, весь расстегнут – сквозь одежду мощно, яростно выпирало его тело, – и только головка была мала, гладко причесана на прямой пробор и глянцевита, так что даже поблескивала в темноте. Могучие шерстистые руки его, обнаженные по локоть, спокойно лежали на баранке, да и весь он был спокоен, точно Будда, как будто знал нечто возвышающее его над всеми пассажирами, над дорогой и над пространством. Он был силуэтно темен сзади и бледно озарен спереди светом приборов и отсветами с дороги (149).

Этот портрет напрашивается на сопоставление со словесным изображением ночного прокладывателя курса еще одного транспортного средства – «командира» гигантского парохода «Атлантида» из знаменитого рассказа любимого казаковского писателя Ивана Бунина «Господин из Сан-Франциско»:

По вечерам этажи «Атлантиды» зияли во мраке огненными несметными глазами, и великое множество слуг работало в поварских, судомойнях и винных подвалах. Океан, ходивший за стенами, был страшен, но о нем не думали, твердо веря во власть над ним командира, рыжего человека чудовищной величины и грузности, всегда как бы сонного, похожего в своем мундире с широкими золотыми нашивками на огромного идола и очень редко появлявшегося на люди из своих таинственных покоев[35].

Оба повелителя транспортных средств «чудовищно» толсты (Казаков прямо повторяет эту характеристику вслед за Буниным). Оба сопоставляются с не христианским божеством («огромный идол» у Бунина; «Будда» у Казакова). Оба изображаются как высшая, всезнающая (сравните в рассказе «Господин из Сан-Франциско» далее: «…только один командир знал…»[36]) инстанция, заботящаяся о покое и комфорте развлекающихся (как у Бунина), или спокойно спящих (как у Казакова) пассажиров.

Однако образ шофера из рассказа «Вон бежит собака!» совершенно лишен тех инфернальных, демонических черт, которые составляют самую суть образа командира из рассказа Бунина. Его роль у Казакова (двигаться вперед, несмотря ни на какие события, происходящие в салоне автобуса или за его пределами), скорее напоминает роль водителя троллейбуса из стихотворения-песни Булата Окуджавы, написанного за два года до рассказа «Вон бежит собака!»:

Шел троллейбус по  улице  —

женщина шла впереди.

И  все мужчины в троллейбусе

молча смотрели ей  вслед.

Троллейбус промчался мимо  —

женщину он  обогнал.

Но  все мужчины в троллейбусе

глаз не  сводили с  нее.

И  только водитель троллейбуса

головой не  вертел:

ведь должен хотя  бы кто-нибудь

все время смотреть вперед[37].

Если же увидеть в рассказе «Вон бежит собака!» метатекст, то образ шофера легко будет соотнести с фигурой автора, двигающего вперед повествование и в нужной ему точке высаживающего героя из автобуса на дорогу. По-видимому, на возможность такой трактовки указывает идеальному читателю сам Казаков, который превращает своего шофера в поклонника джаза:

Шофер оглянулся, снова стал смотреть на дорогу, и в фигуре его появилась нерешительность. Потом он осторожно протянул руку к радиоприемнику и включил его. Приемник засипел, шофер испуганно приглушил его и стал осторожно бродить по эфиру. Он нашел одну станцию, другую, третью, но все это были или бормочущие иностранные голоса, или народные инструменты, а это, наверное, ему не нужно было. Наконец из шума возник слабый звук джаза, и шофер отнял руку. Он даже улыбнулся от наслаждения, и видно было сзади, как сдвинулись к ушам его пухлые щеки (150–151).

Напомним, что страстным любителем джаза был автор рассказа «Вон бежит собака!», в первое послевоенное десятилетие пытавшийся даже сделать карьеру джазового музыканта.

Об иллюстрациях Евгения Мигунова К повести-сказке братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» (1965)

Цель моей следующей заметки состоит в том, чтобы приплюсовать лишь одно и вполне частное соображение к классической статье Юрия Тынянова «Иллюстрации» (1922). Я попробую показать, что ошибки против текста, допускаемые иллюстраторами (а именно о них пойдет далее речь) иногда выявляют «слабые», то есть недостаточно или, наоборот, слишком подробно прописанные места иллюстрируемых произведений.

Примеры будут приведены отчасти ностальгические: мы поговорим о почти приросших к тексту рисунках Евгения Мигунова к первому изданию «сказки для научных работников младшего возраста» братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу». Эта книжка вышла в Москве в 1965 году в издательстве «Детская литература».

Изображая главного героя «Понедельника», простодушного и милого программиста Сашу Привалова, Мигунов сделал простой, но эффектный ход: он придал ему черты отчетливого сходства с центральным персонажем тогда только что вышедшего и сразу же завоевавшего всенародную любовь фильма Леонида Гайдая «Операция “Ы” и другие приключения Шурика» (1965). Отчасти сходным образом Михаил Беломлинский спустя несколько нет, иллюстрируя «Хоббита» Дж. Р. Р. Толкина, сделает своего Бильбо Беггинса похожим на Евгения Леонова, а волшебника Гэндальфа – на не менее популярного Рос тислава Плятта. В свою очередь, Гайдай, возможно, учитывал эффект популярности сказки Стругацких, когда в позднейшей вольной экранизации пьесы Михаила Булгакова «Иван Васильевич» – фильме «Иван Васильевич меняет профессию» (1973), усадил Шурика за сложный, все время норовящий сломаться технический агрегат, – сравните с приваловским «Алданом».

Судя по шуточному послесловию Стругацких к книге, написанному от лица Саши Привалова, авторам сказки рисунки Мигунова понравились. «Иллюстрации обладают высокой достоверностью и выглядят очень убедительно, – резюмирует Привалов. – Я даже подумал было, что художник непосредственно связан со смежным НИИ Кабалистики и Ворожбы. Это свидетельствует о том, что истинный талант, даже будучи дезинформирован, не способен на полный отрыв от реальной действительности. Но это же обстоя тельство свидетельствует и о том, что художник пользовался сведениями, полученными от авторов, о компетентности которых я уже говорил выше»[38]. Одним из первых возникает имя Мигунова и в списке хороших иллюстраторов книг Стругацких, который один из братьев, Борис Натанович, составил в интервью 2000 года[39].

Тем интереснее убедиться в том, что по крайней мере трижды Мигунов «воспользовался сведениями, полученными от авторов» некорректно.

Первый случай – иллюстрация на странице 77 детлитовского «Понедельника», а именно, портрет великого мага Кристобаля Хунты, чье появление во второй части сказки описывается Стругацкими так: «Вошел, кутаясь в норковую шубу, тонкий и изящный Кристобаль Хозевич Хунта»[40]. Мигунов довольно точно следовал указаниям авторов, однако он проигнорировал одну портретную подробность, мелькающую в третьей части «Понедельника». Там о примирении Хунты с Федором Симеоновичем Кивриным рассказано следующим образом: «…в кабинете они в течение получаса будут мрачно молчать через стол, потом Федор Симеонович тяжело вздохнет, откроет погребец и наполнит две рюмки эликсиром Блаженства. Хунта пошевелит ноздрями, закрутит ус и выпьет»[41]. Эта подробность была нужна Стругацким для сиюминутного эффекта – усиления испанской или латиноамериканской составляющей в облике «бывшего великого инквизитора». Она возникает в сказке единожды и более нигде не отыгрывается. Неудивительно поэтому, что Мигунов усов Кристабаля Хозевича просто не заметил. Между тем, по законам построения художественного текста, «усы» – это не подробность, а деталь, они должны бросаться в глаза, и если этого не происходит, значит, писатели допустили промах.

Второй случай – более серьезный и интересный. Взглянем на портрет бакалавра черной магии Магнуса Федоровича Редькина, помещенный на странице 83 первого издания «Понедельника». В нем сознательно отражены и совмещены два несовпадающих по времени события. Первое – Редькин принес ключи дежурящему по институту Привалову. Второе событие в книге излагается так:

Бакалавра он получил триста лет назад за изобретение портков-невидимок. С тех пор он эти портки все совершенствовал и совершенствовал. Портки-невидимки превратились у него сначала в кюлоты-невидимки, потом в штаны-невидимки, и, наконец, совсем недавно о них стали говорить как о брюках-невидимках. И никак он не мог их отладить. На последнем заседании семинара по черной магии, когда он делал очередной доклад «О некоторых новых свойствах брюк-невидимок Редькина», его опять постигла неудача. Во время демонстрации модернизированной модели что-то там заело, и брюки, вместо того чтобы сделать невидимым изоб ретателя, вдруг со звонким щелчком сделались невидимыми сами. Очень неловко получилось[42].

Кажется очевидным, что если уж художник хотел показать читателю оконфузившегося Редькина, то он должен был изобразить бакалавра черной магии с голыми ногами и в трусах. Остается открытым вопрос: содержится ли в только что процитированном фрагменте «Понедельника» невнятность, из-за которой Мигунов неверно интерпретировал этот фрагмент, или в данном случае вина лежит исключительно на иллюстраторе?

И наконец, третья, самая серьезная оплошность Мигунова допущена им в рисунке, помещенном на странице 205 детгизовского издания «Понедельника». Здесь изображен момент торжества Саши Привалова, решившего сложную магическую задачу, не дававшуюся его более опытным и искушенным коллегам. В середине мы видим фигуру самого Привалова, которого обнимают Роман Ойра-Ойра (слева), Витька Корнеев (справа) и Эдик Амперян (слева, чуть сзади). Но кто такой этот улыбающийся здоровяк, который изоб ражен на иллюстрации справа и чуть сзади с поднятой рукой? Совершенно непонятно. Еще один молодой персонаж сказки Володя Почкин? Киномеханик Саня Дрозд? Но ни того ни другого в лаборатории Корнеева в момент, когда Саша Привалов сделал свое открытие, не было. Как кажется, в данном случае ошибка Мигунова указывает на некоторую затянутость и туманность всего эпизода с загадкой в книге, а также на недостаточную «проявленность» каждого конкретного персонажа в этом эпизоде. Прочитав соответствующие страницы, художник не сумел составить себе четкой картины происходящего, что и помешало ему точно проиллюстрировать сцену Сашиного триумфа.

В 1979 году «Детская литература» выпустила второе издание «Понедельника» и опять сопроводило текст рисунками Мигунова. Они были обновлены, поскольку оригиналы иллюстраций к первому изданию потерялись. Облик Хунты во втором издании почти не изменился, а вот что касается портрета Редькина, то художник свою ошибку исправил. Коллективный же портрет молодых волшебников, радующихся успеху Привалова с «четвертым лишним» справа и сзади, во втором издании отсутствовал.

Возвращаясь в заключение этой заметки к ее началу, напомню, что в статье Тынянова обсуждается «сомнительная ценность» иллюстраций. Однако для исследователя, пытающегося построить читательскую историю литературы и закономерно видящего в иллюстраторе текста в первую очередь более или менее внимательного читателя-интерпретатора, ценность иллюстраций сомнению не подлежит.

«Москва» и «Петушки» у Андрея Белого

– …баба моя, Матрена, – хииитрая баба – иии!

«Серебряный голубь»[43]

– И-и-и-и-и, – заверещал молодой Митрич, – какой дяденька, какой хитрый дяденька…

«Москва – Петушки»[44]

В одной из заключительных главок романа Андрея Белого «Серебряный голубь» сектант и убийца Сухоруков спьяну выхваляется перед главным героем произведения Петром Дарьяльским:

А я буду тем самым медником: Сухоруковым; ты, конечно, слыхал обо мне: Сухоруковых знают все: и в Чмари, и в Козликах, и в Петушках.

Петр вспомнил вывеску, что на Лиховской площади, где жирными было выведено буквами «Сухоруков»[45].

Петушки, как видим, предстают в «Серебряном голубе» местом, на которое распространяется влияние секты «голубей», чей «штаб» базируется в городе со зловещим названием Лихов.

Спасаясь от «голубей» (в той же седьмой главе), Дарьяльский пытается уехать из Лихова в Москву по железной дороге. Эта попытка главного героя романа обречена на провал:

– Черт бы побрал медника!

Подходя к кассе, Дарьяльский видел, что она заперта.

– Когда же поезд?

– Э-э, барин, поезд ушел, тово более часу!..

– Когда следующий – в Москву?

– Только завтра <…>

А подкрадывался вечер; и все Петр сидел тут, отхлебывал пиво – золотое пиво, запекавшееся пеной у него на усах[46].

В поэме «Москва – Петушки», созданной усердным читателем Андрея Белого Венедиктом Ерофеевым в 1969 году, ситуация «Серебряного голубя» вывернута наизнанку: у Ерофеева главный герой пытается на электричке бежать из дьявольской Москвы в благословенные Петушки.

Эта попытка также оказывается безуспешной; ночью героя зверски убивают в московском подъезде четверо негодяев:

Они приближались с четырех сторон, поодиночке. Подошли и обступили с тяжелым сопением <…> дверь подъезда внизу медленно приотворилась и не затворялась мгновений пять <…> А этих четверых я уже увидел – они подымались с последнего этажа <…> Они даже не дали себе отдышаться – и с последней ступеньки бросились меня душить, сразу пятью или шестью руками; я, как мог, отцеплял их руки и защищал свое горло, как мог <…>

– Зачем-зачем?.. зачем-зачем-зачем?.. – бормотал я.

<…> и с тех пор я не приходил в сознание и никогда не приду[47].

Эта сцена почти наверняка восходит к финальным страницам «Серебряного голубя», описывающим, как четверо сектантов под предводительством Сухорукова убивают Дарьяльского:

Петр видел, как медленно открывалась дверь и как большое темное пятно, топотавшее восемью ногами, вдвинулось в комнату <…>

– За что вы это, братцы, меня?

<…>

– Веревку!..

– Где она?..

– Давни ошшо…

«Ту-ту-ту», – топотали в темноте ноги; и перестали топотать; в глубоком безмолвии тяжелые слышались вздохи четырех сутулых, плечо в плечо сросшихся спин над каким-то предметом <…> он отошел; он больше не возвращался[48].

Возможно, к «Серебряному голубю» (хотя, скорее всего, не только к нему) восходит и знаменитый финальный парадокс «Москвы – Петушков»: ангелы, на протяжении поэмы сопровождавшие главного героя в его скитаниях, оказываются носителями злого, дьявольского начала: «И ангелы засмеялись <…> Это позорные твари, теперь я знаю». Напомним, что и в романе Андрея Белого персонажи, первоначально предстающие носителями чуть ли не святости (столяр Кудеяров), в итоге оборачиваются едва ли не прислужниками сатаны.

Утерянный ключ к рассказу В. Шукшина «Срезал» (1970)

Впервые напечатанный в «Новом мире» (1970. № 7), этот рассказ – один из самых известных у Василия Шукшина. Он вошел в школьную программу и многократно анализировался исследователями. Многие из них пытались ответить на едва ли не на главный вопрос, который возникает после прочтения рассказа: как нам следует относиться к главному герою, Глебу Капустину, чье хобби заключалось в том, чтобы «срезать» «знатных людей», уехавших в город из деревни Новая и время от времени возвращавшихся домой на короткую побывку? А. Урбан назвал Капустина одним из «пустозвонов, паразитирующих на том, что называют информационным взрывом»[49], В. Апухтина усмотрела в поведении Глеба черты «некоего мессианства, вероучительства, гордого сознания своей непогрешимости и неограниченного права всех и вся обличать»[50], а Л. Бодрова – даже вариант русского ницшеанства[51]. Ей возражал А. Куляпин, полагавший, что «в ницшевском контексте никакой» Глеб Капустин «не герой, а носитель морали рабов»[52]. И наконец, В. Яранцев увидел в главном герое рассказа «Срезал» «своеобразного Разина», «шаржированного обстоятельствами растущей “культурной” пропасти между городом и деревней»[53].

Не вносит ясности в вопрос о правильном читательском отношении к Глебу Капустину и подготовительная заметка к рассказу «Срезал» из записной книжки Шукшина:

Приехал в село некий ученый человек, выходец из этого села… К земляку пришли гости. А один пришел «поговорить». И такую ученую сволочную ахинею понес, так заковыристо стал говорить! Ученый растерян, земляки-односельчане с уважением и ужасом слушают идиота, который, впрочем, не такой уж идиот[54].

Так «идиот» или «не такой уж идиот»?

Я убежден, что адекватный ответ на этот вопрос невозможен без учета одного конкретного исторического обстоятельства, о котором Шукшин и его современники, конечно, были осведомлены, однако не могли говорить открыто, а вот читатели следующих поколений о нем забыли. Собственно, задача филолога-комментатора очень часто и состоит в том, чтобы про подобные обстоятельства напомнить, прояснив таким образом текст для читателей и восстановив оборванную связь времен и поколений.

Обстоятельство это следующее: в 1970 году, которым датирован рассказ «Срезал», советские крестьяне, в отличие от городских жителей, по-прежнему не имели паспортов. Более того, им не разрешалось покидать свое село более, чем на тридцать дней, а для выезда, например, к родным требовалось брать соответствующее разрешение (справку) в сельсовете. То есть крестьяне не могли по своему желанию менять место жительства и пребывали в состоянии фактического рабства у государства. Им впервые стали выдавать паспорта только начиная с 28 августа 1974 года.

Если мы будем иметь в виду это простое обстоятельство, то на очень многое в рассказе «Срезал» мы сможем посмотреть по-другому, чем раньше. Скажем, в откровенно издевательское тогда превратится название деревни Новая, куда приехали погостить филологи, кандидаты наук Журавлевы – Новая-то она Новая, но все в ней идет по-старому. В самой фамилии кандидата Журавлева тогда актуализируется связь с пословицей про журавля в небе и синицу в руке – он-то сумел поймать своего журавля и уехать в город, а большинство деревенских жителей осталось ни с чем. Особенно нелепыми предстанут тогда подарки сына-кандидата своей матери – «электрический самовар, цветастый халат и деревянные ложки»[55]… Ничего более полезного этот вчерашний сельский житель, очевидно перенявший у городских коллег идеализированные представления о современном крестьянском быте, привезти в нищую советскую деревню не додумался.

А главное, совершенно конкретную почву обретут и озлобление Глеба Капустина против бывшего деревенского человека, сумевшего вырваться в город, и та функция, которую отводят Глебу молчаливо слушающие его и кандидата мужики – своеобразный «хор» рассказа «Срезал». Это функция мстителя за социальную несправедливость, царящую не только в деревне Новая, но и во всей стране:

Получалось вообще-то, что мужики ведут Глеба. Так ведут опытного кулачного бойца, когда становится известно, что на враждебной улице объявился некий новый ухарь[56].

Разумеется, ни Глеб Капустин, ни сам Шукшин не могли на рубеже 1960—1970-х годов открыто говорить на тему вопиющего социального неравенства между городом и деревней в Советском Союзе. Поэтому, как представляется, автор и сделал героя рассказа виртуозным демагогом. Это было очень узна ваемо, очень по-советски: умалчивать о подлинной и жгуче актуальной теме раздражения и компенсировать это раздражение, говоря о неважном, о ерунде – «о проблемах шаманизма в отдельных районах Севера»[57]. Можно, наверное, сказать, что милый и лично почти ни в чем не виноватый кандидат Журавлев (не забудем все-таки про деревянные ложки и электрический самовар) расплачивается в дурацком споре с Глебом за выбранную им профессию. Именно советские филологи (и философы – путаница в сознании у Глеба Капустина неслучайная) часто делали карьеру, переливая из пустого в порожнее. Как жестко формулирует в рассказе сам Капустин:

Есть кандидаты технических наук, есть общеобразовательные, эти в основном трепалогией занимаются[58].

Остается отметить, что положение самого Шукшина как автора рассказа «Срезал» было несколько двусмысленным. Ведь и он в свое время сумел вырваться из деревни и жил в городе, вовсю пользуясь преимуществами такого существования и возвращаясь в деревню в основном для съемок своих новых фильмов.

Так что в рассказе «Срезал», наверное, будет уместно увидеть и напоминание-предупреждение себе: не стоит забывать про бесправное существование крестьянина в советской деревне, а то ведь и тебя какой-нибудь «не такой уж и идиот» при всеобщем одобрении зрителей-мужиков «срежет» в бессмысленном, на первый взгляд, но на самом деле вполне содержательном споре.

«И мне не жаль… Вот только жаль распятого Христа»

(Владимир Высоцкий – мачо)

Едва ли не впервые в русской литературе советского времени слово «мачо» было употреблено в романе старшего современника Высоцкого, барда и прозаика Михаила Анчарова «Теория вероятности», написанном в 1965 году. Там герой спрашивал девушку про одного ее знакомого: «А он случайно не “Мачо”?» «Нет, – запнувшись, сказала она. – Его не так зовут». А дальше герою приходилось объяснять: «“Мачо” – это не имя, это прозвище… Как говорят в Латинской Америке, “Мачо” – сильный человек, супермен»[59].

То есть самого понятия в языке тогда еще практически не существовало. Тем не менее надобность в нем как минимум к середине 1960-х годов в Советском Союзе созрела, ибо явление мачизма народу в эту эпоху уже состоялось. Предтечей явления стал американский актер русского происхождения Юл Бриннер, исполнивший главную роль в вестерне «Великолепная семерка», в США вышедшем в прокат в 1960 году и каким-то чудом добравшемся до советских экранов в 1962-м.

Однако подлинным воплощением мачизма в СССР было суждено стать Владимиру Высоцкому.

Нужно сразу же отметить, что на специфической советской почве тип мачо оказался представленным двумя основными подтипами. Первый, так сказать, официальный подтип воплотился в тогдашней отечественной культуре через образы бесстрашных героев Гражданской и Отечественной войны, беззаветных ударников социалистического труда (вспомним, например, фильм «Коммунист» 1957 года с Евгением Урбанским), самоотверженных спортсменов, гениальных физиков и врачей с холодным умом и горячим сердцем, а также со всегдашней веселой шуткой наготове. Второй, неофициальный подтип мачо был представлен выразительной фигурой романтического блатаря. Значительная часть мужского и женского населения страны не так давно вернулась из лагерей, и уголовный фольклор широкой волной выплеснулся на волю из-за колючей проволоки и тюремных стен.

Едва ли не основная особенность существования Высоцкого в советской культуре состояла в том, что он сумел быстро и органично вписаться как в официальные, так и в неофициальные ее рамки. Соответственно, в фильмах 1960-х годов Высоцкий переиграл множество мачо первого типа – советских солдат, матросов и офицеров («Увольнение на берег», 1962; «Живые и мертвые», 1963; «Я родом из детства», 1966; «Белый взрыв», 1969), пламенных революционеров («Интервенция», 1968; «Опасные гастроли», 1969), бригадиров («На завтрашней улице», 1965), гармонистов («Стряпуха», 1965) и радиотехников («Наш дом», 1965). Знаковой в этом ряду была роль обаятельного мачо с гитарой – радиста-альпиниста Володи из «Вертикали» (1966) Станислава Говорухина.

Мачо второго типа стал главным героем стилизованных под блатной и дворовой фольклор первых песен Высоцкого. Дебютировал он в 1961 году быстро разошедшейся по стране «Татуировкой», где автор отделял себя от исполнителя с помощью двух-трех почти неощутимых для уха неопытного слушателя иронических приемов: чуть нарочитого просторечия «красивше» в последнем куплете и смешной оговорки-уточнения – «моя (верней – твоя) татуировка»[60] в финале. За «Татуировкой» последовали песни, о которых сам Высоцкий впоследствии говорил, что «они уже совсем такие полууголовные, но очень смешные»: «Красное, зеленое, желтое, лиловое…», «Позабыв про дела и тревоги…», «Ты уехала на короткий срок…» и многие другие.

Срок закончится, я  уж вытерплю,

И  на волю выйду, как пить,

Но  пока я в  зоне на  нарах сплю,

Я постараюсь все позабыть.

(«Ты уехала на короткий срок…»)[61]

В результате советские подростки яростно спорили друг с другом о том, сидел Высоцкий или не сидел, а когда мой юный (и будущий) отец решил познакомить с песнями Высоцкого свою прогрессивную школьную учительницу, та после их прослушивания на катушечном магнитофоне «Комета» не смогла скрыть легкой оторопи. Впрочем, согласно папиной позднейшей реконструкции, на строчке «Что ж ты, блядь, зараза, бровь себе подбрила» магнитофон предательски заел, и она повторилась несколько раз.

В более поздних работах Высоцкого четкое разделение всех мачо на блатных (только герои песен) и советских рыцарей без страха и упрека (лишь киноперсонажи актера) было скорректировано. Он создал множество песен, вполне органично влившихся в официальный советский контекст – о героях войны, летчиках, альпинистах, хоккеистах etc., а в фильме «Хозяин тайги» 1968 года сыграл пусть не блатного, но явно приблатненного бригадира сплавщиков Ивана Рябого.

Апофеоз слияния двух ипостасей мачо советского времени был достигнут Владимиром Высоцким в роли героического советского милиционера с блатными ухватками Глеба Жеглова из всенародно любимого сериала того же Говорухина «Место встречи изменить нельзя» 1979 года. Исполнитель второй главной роли в этом сериале Владимир Конкин вспоминает, как Высоцкий в процессе поиска образа Жеглова категорически отказался примерять милицейскую форму, потому что это было «западло». С обидой рассказывает Конкин и о чуть ли не дедовщине, которая с подачи его напарника царила на съемочной площадке «Места встречи»: «Я был взрослым дядей, но после съемок часто плакал от обиды, потому что Высоцкий был иногда очень жесток»[62].

Напрашивается вопрос: в какой степени не только Глеб Жеглов, но и сам Высоцкий были отравлены блатной романтикой? Или чуть по-другому: поведение Высоцкого на съемках сериала Говорухина диктовалось лишь усталостью больного человека, которому оставалось жить совсем недолго, или же являлось воплощением его обычной жизненной стратегии?

Варлам Шаламов, знавший блатарей не понаслышке и много сил положивший на развенчание того мифа о благородном воре, к укреплению которого, будем честны, Высоцкий приложил руку, в своих «Очерках преступного мира» посвятил несколько абзацев феномену блатного романса.

Тюремная песня, несмотря на множество погрешностей в орфоэпии, всегда носит задушевный характер. Этому способствует и мелодия, часто весьма свое образная. При всей ее примитивности, исполнение сильнейшим образом усили вает впечатление – ведь исполнитель – не актер, а действующее лицо самой жизни. Автору лирического монолога нет надобности переодеваться в театральный кос тюм[63].

Понятно, что в случае с Высоцким все обстояло совсем не так. Он (разрешим здесь давние мальчишеские споры) – «не сидел» и именно что как актер и будучи актером во многих песнях, в том числе и блатных, «переодевался» в своих персонажей и преображался в них почти до полного перерождения. Из его песенных текстов можно было бы составить своеобразную энциклопедию советской жизни, где каждая справка-статья представляла бы собой лирический или сатирический монолог представителя определенного типажа, с прекрасно переданными речевыми и психологическими особенностями этого типажа. Можно любить или не любить Высоцкого, однако заслуги фиксации очень точно сделанного временного среза советской жизни у него отнять никак нельзя.

При этом Высоцкий настолько убедительно и истово преображался в своих песенных персонажей, что у слушателя невольно возникала и до сих пор возникает иллюзия полного слияния лица автора с лицом «сказителя». Был бы я музыковедом и специалистом по интонации, обязательно сравнил бы исполнительские манеры Высоцкого и Александра Галича. Галич тоже часто пел как бы от лица блатаря, однако в отличие от Высоцкого, он всегда намеренно остранял автора от персонажа с помощью своей барственно-интеллигентской, чуть замедленной манеры.

Чтобы убедиться в том, насколько Владимир Высоцкий, во всяком случае изначально, был далек от создававшегося им образа мужественного бандита, а может быть, и вообще – от образа идеального мачо советского времени, достаточно будет бегло взглянуть на его фотографию, сделанную в возрасте двух с половиной лет, в июне 1941 года. С этой фотографии на нас смотрит отнюдь не дитя трущоб – не советский Гаврош, а трогательно обнимающий плюшевого медведя маленький лорд Фаунтлерой с приоткрытым ртом, в белых носочках, платьице (по моде для мальчиков еще дореволюционного времени) и с вьющимися светлыми локонами. Не будущий мачо фон Корен, которого Высоцкий сыграет в 1973 году в экранизации чеховской «Дуэли», а скорее будущий расслабленный интеллигент Лаевский в исполнении едва ли не главного антипода и соперника Высоцкого по популярности в кино – Олега Даля. Даль сразу в нескольких своих программных киноролях 1960—1970-х годов (к Лаевскому нужно прибавить еще как минимум Женю Колышкина из «Жени, Женечки и Катюши» и сказочника из «Старой, старой сказки») сыграл обаятельного антимачо – доброго, мягкого и часто терпящего поражение интеллигента.

Использовались ли когда-нибудь и кем-нибудь те потенциальные далевские свойства личности Высоцкого, которые столь ярко отразились на его детской фотографии? Да, использовались, прежде всего теми режиссерами, которые работали с Высоцким в его третьей главной ипостаси – ипостаси теа траль но го актера. Хотя Юрий Петрович Любимов принял Высоцкого в штат Театра на Таганке, очарованный в первую очередь его дворовыми песнями, в дальнейшем он вместе со своим любимым артистом часто выстраивал рисунок его ролей как бы на противоходе с привычными представлениями о Высоцком как о «настоящем мужике», совершенно не склонном к саморефлексии.

Этапной, конечно же, стала сыгранная актером в 1971 году роль шекспировского Гамлета, которая, по словам самого Любимова, «во многом определила Владимира как личность».

Вначале он не очень соображал, что играет, – продолжает Любимов. – Придумал, что Гамлет – человек эпохи Возрождения. Это что, рвет мясо руками? Я его начал убеждать в обратном, что таких людей долго готовят к престолу. Что друзья, которые его предали, только что окончили университет. Если вначале Владимир не очень чувствовал концепцию – почему Гамлет не действует? – был далек от Библии и вопросов религии, то постепенно, мне кажется, он вгрызался в это[64].

Великий режиссер и педагог Любимов смог повернуть Высоцкого от решения образа Гамлета как очередного мачо в списке его ролей («рвет мясо руками», действует, не размышляя) к удавшейся в итоге попытке сыграть принца датского как мучительно рефлексирующего интеллигента.

Еще дальше от образа мачо смог вместе с Высоцким в 1975 году отойти Анатолий Эфрос. В его постановке чеховского «Вишневого сада» артисту досталась роль Лопахина. В своей трактовке Лопахина Высоцкий и Эфрос отталкивались от реплики, которую обращает к нему Петя Трофимов: «…все-таки я тебя люблю. У тебя тонкие, нежные пальцы, как у артиста, у тебя тонкая, нежная душа…» Вот эту нежность и интеллигентность, спрятанную в медведе-мужике, Высоцкий и сыграл в спектакле Эфроса.

Лопахин – Высоцкий в новеньком, с иголочки, светлом – цвета сливок – костюме, элегантный, умный, ироничный, был, как ни парадоксально это прозвучит, единственным подлинным аристократом духа среди всех этих духовно нищих и эмоционально глухих кладбищенских жителей, —

вспоминал театральный критик Константин Рудницкий[65].

Весьма показательной кажется мне история, рассказанная в мемуарах многолетней подруги Варлама Шаламова Ирины Сиротинской. Она была сильно увлечена театром Любимова, а автор «Колымских рассказов» первоначально отнесся к этому увлечению весьма скептически. «На его фотографии, подаренной мне в 1966 году, надпись: “Ирине Павловне с искренней симпатией и советом забыть театр на Таганке”», – вспоминает Сиротинская. Однако увидев Высоцкого в главной роли в спектакле Любимова 1966 года «Жизнь Галилея» по пьесе Бертольда Брехта, Шаламов предложил Сиротинской: «Давай напишем пьесу для этого театра»[66]. Страстно ненавидевший мачизм во всех его проявлениях, Шаламов очень тонко почувствовал в Высоцком тот его потенциал, который Любимов и Эфрос в полной мере раскрыли в артисте спустя несколько лет.

Однако массовым сознанием этот потенциал оказался абсолютно не востребован, в чем я однажды убедился лично. Году в семьдесят девятом школьный друг Серега выпросил у меня на три дня драгоценность – гибкую грампластинку Высоцкого. Но вернул ее через день, презрительно усмехаясь: «Это не Высоцкий!» – «Как не Высоцкий, почему?» – «Во-первых, не хрипит; во-вторых, не матерится». Устами Сереги глаголало большинство, желавшее видеть в таганском Гамлете удачливого, пьющего, приблатненного и беспощадного к женщинам мачо.

И снова о «Рождественском романсе» И. Бродского

(Работа над ошибками)

Евгению Борисовичу Рейну, со все тем же чувством

РОЖДЕСТВЕНСКИЙ РОМАНС

Евгению Рейну, с любовью

Плывет в  тоске необъяснимой

среди кирпичного надсада

ночной кораблик негасимый

из  Александровского сада,

ночной фонарик нелюдимый,

на  розу желтую похожий,

над головой своих любимых,

у  ног прохожих.

Плывет в  тоске необъяснимой

пчелиный ход сомнамбул, пьяниц.

В  ночной столице фотоснимок

печально сделал иностранец,

и  выезжает на  Ордынку

такси с  больными седоками,

и  мертвецы стоят в  обнимку

с особняками.

Плывет в  тоске необъяснимой

певец печальный по  столице,

стоит у  лавки керосинной

печальный дворник круглолицый,

спешит по  улице невзрачной

любовник старый и  красивый.

Полночный поезд новобрачный

плывет в  тоске необъяснимой.

Плывет во  мгле замоскворецкой,

пловец в несчастие случайный,

блуждает выговор еврейский

на  желтой лестнице печальной,

и  от любви до невеселья

под Новый год, под воскресенье,

плывет красотка записная,

своей тоски не  объясняя.

Плывет в  глазах холодный вечер,

дрожат снежинки на  вагоне,

морозный ветер, бледный ветер

обтянет красные ладони,

и  льется мед огней вечерних

и  пахнет сладкою халвою,

ночной пирог несет сочельник

над головою.

Твой Новый год по  темно-синей

волне средь шума городского

плывет в  тоске необъяснимой,

как будто жизнь начнется снова,

как будто будет свет и  слава,

удачный день и  вдоволь хлеба,

как будто жизнь качнется вправо,

качнувшись влево.

28 декабря 1961[67]

Это не первое мое обращение к стихотворению Бродского[68]. Именно ответом на один из предыдущих разборов стало письмо близкой подруги поэта Ирины Емельяновой, любезно переданное мне через Г. Д. Муравьеву. В письме раскрываются главные загадки начальной строфы «Рождественского романса», а следовательно, и всего стихотворения:

Бродский сам сказал мне, что такое «ночной кораблик негасимый» в «Рождественском романсе», когда мы с ним проходили мимо Александровского сада. Это фонарь в Александровском саду. «На розу желтую похожий», потому что желтого цвета. «Кирпичный надсад» – стена Кремля. «Над головой своих любимых» – влюбленных пар в саду. «У ног прохожих» – потому что сад ниже уровня тротуара.

Письмо Ирины Емельяновой отменяет мою (и Томаса Венцлова)[69] гипотезу, согласно которой «кораблик»/«фонарик» в первой строфе «Рождественского романса» – это луна. А еще письмо провоцирует вернуться к предположению о том, что сквозь одну «столицу», Москву, в стихотворении Бродского просвечивает вторая и главная для поэта – Петербург/Ленинград. Такое предположение, сделанное мною в работе 2000 года, попало затем в комментарий Льва Лосева к «Рождественскому романсу» 2012 года (к сожалению, без ссылки на мою статью, которая была комментатору известна):

Хотя, начиная со второй строфы, изображается ночная Москва, упоминание Александровского сада в первой строфе двусмысленно: сад с таким названием имеется как у кремлевской стены в Москве, так и в Петербурге у Адмиралтейства, на шпиле которого золотой («на розу желтую похожий») кораблик[70].

Нужно честно признать: несмотря на очень выразительное соседство в начальной строфе «кораблика» и «Александровского сада», текст стихотворения не дает права настаивать на том, что в «Рождественском романсе» подразумевается не только Москва, но и Петербург/Ленинград. Пожалуй, допустимо будет сказать, что в некоторых строфах Бродского приметы северной столицы неотчетливо мерцают, тогда как московские топонимы в стихотворении прямо называются своими именами («Ордынка» во второй строфе и «мгла замоскворецкая» в четвертой).

И все же одна предметная реалия, дважды возникающая в «Рождественском романсе» (сначала в третьей строфе, а затем в пятой) позволяет осторожно предположить, что мерцание петербургского пространства сквозь московское это не позднейшее вчитывание в текст стихотворения его интерпретаторами, а эффект, изначально предусмотренный автором.

«Полночный поезд новобрачный» в третьей строфе «Рождественского романса», безусловно, воспринимается, как вариация уже устаревшего к 1961 году устойчивого словосочетания «свадебный поезд» (вереница экипажей с участниками свадебного обряда). Однако упоминание о «вагоне» в пятой строфе (причем это явно не вагон метро, поскольку на нем «дрожат снежинки»), возможно, побуждает читателя возвратиться к образу «поезда» и предположить, что во втором случае речь может идти о перемещении в московском пространстве от центра к вокзалу и, соответственно, о знаменитом фирменном поезде «Красная стрела», который в 23 часа 55 минут (без пяти минут полночь) отправлялся с Ленинградского вокзала в Москве в Ленинград и с Московского вокзала в Ленинграде в Москву. Теснота стихового ряда пятой строфы, кажется, позволяет в словосочетании «красные ладони», которое рифмуется с «на вагоне», увидеть не только внешнее следствие новогоднего холода, но и отсвет вагона «Красной стрелы» (именно в 1961 году этот цвет сменился с синего на красный).

Подчеркнув, что соображения, изложенные в предыдущем абзаце, могут претендовать лишь на статус версии, попробую их все же чуть-чуть развить и поделиться совсем уже бездоказательной догадкой: не подсказал ли Бродскому абсолютно идентичный внешний вид спроектированных Константином Тоном Московского и Ленинградского вокзалов (откуда уезжаешь, туда и приезжаешь) идею двоения старой и старой новой столиц, которое может быть соотнесено с двоением в стихотворении Рождества и Нового года как подлинного и иллюзорного праздников (иллюзорность обозначается трижды повторенным «как будто» в финале)?

Если эта моя версия неубедительна, то я готов утешиться тем, что обращаю внимание будущего и более проницательного интерпретатора стихо творения Бродского на необходимость внятно объяснить упоминание о «снежинках на вагоне» в пятой строфе «Рождественского романса».

Стихотворение И. Бродского «На смерть Жукова» (1974)

Конспект разбора

НА  СМЕРТЬ ЖУКОВА

Вижу колонны замерших звуков,

гроб на  лафете, лошади круп.

Ветер сюда не  доносит мне звуков

русских военных плачущих труб.

Вижу в  регалиях убранный труп:

в  смерть уезжает пламенный Жуков.

Воин, пред коим многие пали

стены, хоть меч был вражьих тупей,

блеском маневра о  Ганнибале

напоминавший средь волжских степей.

Кончивший дни свои глухо в  опале,

как Велизарий или Помпей.

Сколько он  пролил крови солдатской

в  землю чужую! Что  ж, горевал?

Вспомнил  ли их, умирающий в  штатской

белой кровати? Полный провал.

Что он  ответит, встретившись в  адской

области с  ними? «Я  воевал».

К  правому делу Жуков десницы

больше уже не  приложит в  бою.

Спи! У  истории русской страницы

хватит для тех, кто в  пехотном строю

смело входили в  чужие столицы,

но возвращались в  страхе в  свою.

Маршал! поглотит алчная Лета

эти слова и  твои прахоря.

Все  же, прими их  – жалкая лепта

родину спасшему, вслух говоря.

Бей, барабан, и  военная флейта,

громко свисти на  манер снегиря[71].

В первой строфе этого стихотворения описываются похороны Г. К. Жукова, умершего 18 июня 1974 года и похороненного 22 июня (символическая дата) в Кремлевской стене. Как минимум две детали описываемых и реальных похорон[72] не совпадают: во-первых, отсутствовал «лошади круп» (лафет был прицеплен к бронетранспортеру)[73]; во-вторых, никто не мог видеть «в регалиях убранный труп» – маршал был кремирован, по слухам – вопреки воле семьи. По-видимому, Бродский (находившийся в это время на поэтическом фестивале в Роттердаме) взял на себя задачу написать «государственное» стихотворение вместо официальной советской печати. Он подправил саму жизнь и изобразил похороны Жукова не так, как они проходили, а как они проходили бы в идеале. «Вообще-то я считаю, что это стихотворение в свое время должны были напечатать в газете “Правда”» (Из беседы с Соломоном Волковым)[74]. Поэт не слышит «звуков», сопровождающих похороны (судя по всему, он смотрит репортаж о них по голландскому TV), и заполняет «государственную» тишину «звуками» своего стихотворения. «Переписывание» в стихотворении похорон маршала ведет к переосмыслению уже в первой строфе советских газетных штампов, например эпитета «пламенный» (ср., название книжной серии «Пламенные революционеры» издательства политической литературы СССР). У Бродского эпитет «пламенный», во-первых, намекает на кремацию Жукова, особенно в соседстве с визуально выразительным «в смерть уезжает»; во-вторых, начинает важную для всего текста «адскую» тему. Сходным образом, «убранный» (труп) в первой строфе, это, вероятно, не только дань газетной риторике («В траурном убранстве Краснознаменный зал, где среди живых цветов на высоком постаменте установлен гроб с телом покойного маршала» – из некролога в газете «Правда» от 21 июня 1974 г.), но и скрытое указание на идиому «убрать с глаз долой». Самая же откровенная замена первой строфы – это абсолютно невозможный в газетах той поры эпитет «русских» при «труб» (вместо «советских»).

Во второй строфе игра с советскими клише продолжается. Здесь возникает один из главных символов поверженного Берлина мая 1945 года – «стены» (Рейхстага), которые «пали» (ср., например, растиражированную кинохронику этого времени). Но из-за соседства с античными именами[75], завершающими строфу, на «стены» Рейхстага падает тень от разрушенных стен Карфагена и Трои. Формула «меч был вражьих тупей» провоцирует вспомнить о «русской античности», с пропагандистскими целями преображенной С. Эйзенштейном, а именно, о лозунге Александра Невского из одноименного фильма: «Кто с мечом к нам придет, от меча и погибнет!» Упоминание «о Ганнибале» «средь волжских степей»: а) открыто начинает античную тему стихотворения; б) скрыто вводит тему Суворова и его перехода через Альпы; в) задает важное для последующих строф противопоставление возвышенности (Альпы) и плоскости («степей»); г) перекладывает на язык оды советское общее место (Сталинград); д) подталкивает читателя вольно или невольно вспомнить о правнуке «другого» Ганнибала[76]. Последнее важно, поскольку в финале строфы Бродский сопоставляет с судьбой опального маршала собственный удел, но не прямо, а через непрямое сравнение с (пушкинским) Овидием. Кроме того, заключительные строки второй строфы исправляют ложь официального мифа о Жукове (в газетных советских некрологах о его опале, разумеется, не говорилось ни слова). Характеристика «глухо» продолжает тему отсутствия звуков, начатую в первой строфе[77]; имя «Помпей» (ср. по ассоциации – «Последний день Помпеи») – цепочку «огненных» образов.

Третья строфа стихотворения – самая парадоксальная, она выпадает из традиции не только газетного некролога, но и торжественной оды. Продолжается игра с пространством: вопреки иудео-христианской традиции, согласно которой воины, павшие в правом бою, переносятся в рай, маршал и его солдаты оказываются в «адской области» (вновь перелицовывается советский штамп «такая-то область» – «адская область»). Сюда же – многозначное слово «провал»: провал в памяти, но и провал-бездна. Строфа выделена и грамматически: до нее большинство глаголов употреблялось в настоящем времени; после нее – в будущем. В финале строфы прорывается звуковая блокада – Жуков подает реплику.

И после этой реплики все резко меняется. Оказывается, погружение Жукова в ад в третьей строфе стихотворения предпринималось едва ли не для того, чтобы в четвертой строфе вытянуть маршала из «адской бездны» и вознести чуть ли не в рай. Сигнал этого пространственного перемещения – торжественное «десницы», с очевидным обыгрыванием двух значений – правая рука и «правое дело». Формула «правое дело», как известно, прозвучала в речи В. М. Молотова по радио 22 июня 1941 года и после этого была превращена в лозунг-штамп: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами»[78]. В заключительных строках четвертой строфы не просто продолжает корректироваться официальная биография маршала, но и сам он возвращается в правильный («правый») «солдатский» контекст: из «штатской, белой кровати» (предыдущая строфа) перемещается в «пехотный строй».

Все это готовит многократно отмеченную прямую отсылку в пятой строфе к державинскому «Снегирю»[79] (и к последнему державинскому стихотворению «Река времен в своем стремленьи…»). Подношение Бродского опальному маршалу оказывается вписанным в традицию оды державинского типа, с ее резкими стилистическими и интонационными контрастами. Вот и в зачине пятой строфы нашего стихотворения античная и торжественная «Лета» соседствует с позаимствованными из блатного словаря «прахорями», то есть сапогами (вероятно, с еще одним намеком на кремацию – прахоря/прах). Звуки нарастают – выясняется, что автор свою оду произносил («вслух говоря»), а далее бьет «барабан» и свистит «военная флейта». Если на реальных похоронах Жукова «траурный марш» в итоге сменился «величественной мелодией Государственного гимна Советского Союза» (см., например: «Правда», 1974, 21 июня), то у Бродского в финале неизбежный советский гимн заменился русским военным траурным маршем[80].

«Рождественская звезда» И. Бродского: текст и подтекст

I. Текст

Эволюцию Иосифа Бродского от первого рождественского стихотворения, появившегося в 1961 году, к последнему, которое датировано 1995 годом, можно описать как движение от усложненности и избыточности к внешней простоте и аскетизму, в конечном счете – движение к подлинно метафизической поэзии: «…выпендриваться не нужно. Во всяком случае у читателя <…> особенных трудностей возникнуть не должно». Так судил о своих рождественских стихах сам поэт в беседе с Петром Вайлем[81].

Ниже речь пойдет об одном из выразительных образчиков поздней рождественской лирики Бродского – о его стихотворении «Рождественская звезда» (1987):

В  холодную пору, в местности, привычной скорей к  жаре,

чем к  холоду, к  плоской поверхности более, чем к  горе,

Младенец родился в  пещере, чтоб мир спасти;

мело, как только в  пустыне может зимой мести.

Ему все казалось огромным: грудь матери, желтый пар

из  воловьих ноздрей, волхвы  – Бальтазар, Каспар,

Мельхиор; их  подарки, втащенные сюда.

Он  был всего лишь точкой. И  точкой была звезда.

Внимательно, не  мигая, сквозь редкие облака,

на  лежащего в  яслях ребенка издалека,

из  глубины Вселенной, с  другого ее  конца,

звезда смотрела в  пещеру. И  это был взгляд Отца[82].

Зачин этого стихотворения Бродского («В холодную пору…») варьирует первую строку того отрывка из поэмы Некрасова «Крестьянские дети», который в обязательном порядке заучивают наизусть школьники младших классов («Однажды, в студеную зимнюю пору»). Впрочем, о стремлении поэта к почти школьной дидактичности и наглядности свидетельствует само строе ние двух начальных строк «Рождественской звезды», где Бродский без лишних предисловий вводит в стихотворение категории времени и пространства. Когда? «В холодную пору…» Где? «…в местности, привычной скорей к жаре, / чем к холоду»[83]. Позаимствованные из лексикона школьного учебника словесные клише («в местности», «к плоской поверхности») лишают две начальные строки стихотворения Бродского какого бы то ни было эмоционального накала и превращают выполненный им пейзаж в подобие географической карты или даже геометрического чертежа. Ср. с рассуждениями Бродского об амфибрахии, которым написана «Рождественская звезда»:

Чем этот самый амфибрахий меня привлекает – тем, что в нем присутствует монотонность. Он снимает акценты. Снимает патетику. Это абсолютно нейтральный размер[84].

Ответив на вопросы «когда?» и «где?», в следующей, третье строке своего стихотворения автор «Рождественской звезды» объясняет «Кто?» и «зачем?»: «Младенец родился в пещере, чтоб мир спасти». В приведенной строке со всей определенностью заявлена чрезвычайно важная для стихотворения тема сопоставления бесконечно малого с бесконечно большим. При этом малое у Бродского в полном соответствии с многовековой рождественской традицией оказывается в более сильной позиции, чем большое. Очень соблазнительно услышать в третьей строке «Рождественской звезды» дальнее эхо знаменитых мандельштамовских строк «Большая вселенная в люльке / у маленькой вечности спит»[85], где так же парадоксально, как в разбираемом стихотворении, переплелись мотивы маленького/младенческого и большого/вселенского. У Бродского далее в стихотворении – ребенок «в яслях»; у Мандельштама, в процитированных строках – вселенная «в люльке». (Ср. в одиннадцатой строке «Рождественской звезды»: «Из глубины Вселенной…»)

Гораздо небрежнее замаскированной, а потому менее интересной и глубинно значимой кажется нам многократно отмеченная исследователями реминисценция в четвертой строке «Рождественской звезды» из пастернаковской «Зимней ночи»[86]. Поэтому к разговору о подтекстах из Мандельштама в стихотворении Бродского мы еще вернемся, а к разговору о подтекстах из Пастернака – нет.

Пока же обратимся к анализу второй строфы «Рождественской звезды». В первых трех ее строках получает свое логическое развитие тема соотношения малого и большого, но с резкой сменой масштаба и точки зрения. Теперь перед нами не географическая карта или геометрический чертеж, а очень крупным планом взятая внутренность пещеры, увиденной глазами только что родившегося Младенца. Важно отметить, что ничего специфического во взгляде Младенца на мир пока что нет. Как и всякий ребенок, Младенец сначала сосредотачивается на том, что находится к Нему ближе всего («грудь матери»), а затем последовательно переводит свой взор на предметы все более и более отдаленные («желтый пар / из воловьих ноздрей, волхвы – Бальтазар, Каспар, Мельхиор; их подарки, втащенные сюда»). Как и всякому ребенку, даже предметы самых скромных размеров (дары волхвов) кажутся Младенцу сказочно большими: их не внесли, а с трудом втащили в пещеру.

Возвращение «геометрической» образности приходится на заключительную строку второй строфы стихотворения («Он был всего лишь точкой. И точкой была звезда»), причем это возвращение становится предзнаменованием ключевого события стихотворения. Изучив круг ближайших предметов, взгляд Ребенка устремляется к далекой звезде, и вот уже Сын Человеческий стремительно (от восьмой строки стихотворения к двенадцатой, заключительной) осознает себя Сыном Божьим. В младенце пробуждается Младенец. Для этого Ему понадобилось ощутить себя крохотной точкой в глубине пещеры – «концентрацией всего в одном»[87], которую «из глубины Вселенной, с другого ее конца» отыскивает взгляд другой точки (звезды), «взгляд Отца»[88]. Спустя два года эта ситуация зеркально отразится в финале рождественского стихотворения Бродского «Представь, чиркнув спичкой, тот вечер в пещере…» (1989):

Представь, что Господь в  Человеческом Сыне

впервые Себя узнает на  огромном

впотьмах расстояньи: бездомный в бездомном[89].

Только отрешившись от человеческих, «одомашненных» реалий окружаю щего мира, находящихся очень близко и потому отвлекающих внимание от крохотной, едва видной рождественской звезды, Младенец способен стать Тем, Кто призван этот окружающий мир спасти. К такому выводу поэт подводит читателя в финале стихотворения[90].

Чей опыт Бродский при этом учитывал в первую очередь? На этот вопрос мы сейчас попытаемся ответить.

II. Подтекст

Как мы уже указывали выше, пастернаковский слой стихотворения Бродского «Рождественская звезда» исследован довольно подробно.

Нам, однако, гораздо более существенными кажутся переклички разбирае мого текста со стихотворением Осипа Мандельштама «Когда б я уголь взял для высшей похвалы…» (1937), известным также под домашним заглавием «Ода» или «Ода Сталину». Напомним, что, вопреки почти всеобщему мнению, Бродский считал «Оду» одним из лучших стихотворений Мандельштама. «Более того. Это стихотворение, быть может, одно из самых значительных событий во всей русской литературе XX века», – отмечал Бродский в разговоре с Соломоном Волковым[91].

Именно к «Оде», на наш взгляд, восходит главный сюжетообразующий мотив «Рождественской звезды». Мотив внезапного узнавания сыном отца (после того, как отец заглянул сыну в глаза):

И в  дружбе мудрых глаз найду для близнеца,

Какого не  скажу, то выраженье, близясь

К  которому, к  нему  – вдруг узнаешь отца

И задыхаешься, почуяв мира близость…[92]

В этих и соседних строках «Оды» присутствуют весьма существенные для «Рождественской звезды» мотивы «близости мира», лирического героя, ощущающего себя едва приметной точкой («Я уменьшаюсь там, меня уж не заметят»[93]), а также соседства плоской поверхности с возвышенностью («Глазами Сталина раздвинута гора / И вдаль прищурилась равнина»[94]).

Куда важнее, на наш взгляд, обратить внимание не столько на конкретные мотивные переклички между «Одой» и «Рождественской звездой», сколько на общее для обоих поэтов пристрастие к геометрическим терминам при разработке основной темы своих стихотворений[95]. Приведем лишь несколько примеров из «Оды»: «Я б воздух расчертил на хитрые углы»[96]; «Я б рассказал о том, кто сдвинул мира ось»[97]; «Я б несколько гремучих линий взял»[98] и проч.

Рискуя впасть в сильное преувеличение, мы все же решимся утверждать, что стихотворение Иосифа Бродского «Рождественская звезда» можно воспринимать и как своеобразную интерпретацию мандельштамовской «Оды». Стихотворение о вожде и поэте было прочитано Бродским как стихотворение об Отце и Сыне, который, глядя в глаза Отцу, понимает, что он обречен погибнуть, спасая мир. В свете такой интерпретации совершенно неожиданное звучание и значение приобретает обещание «Воскресну я»[99], которым завершается стихотворение Мандельштама.

«Что же пишут в газетах»?

(Смерть Иосифа Бродского в зеркале московской прессы)

I. Тема «Смерть поэта» – одна из сквозных для творчества Бродского – многократно привлекала внимание исследователей его стихов и прозы. В нижеследующей заметке мы сосредоточимся на тех аспектах этой богатой темы, которые до сих пор оставались в тени: мы бы хотели проанализировать отклики на смерть Бродского, напечатанные в московских газетах в конце января – начале февраля 1996 года. Следовательно (лучше сразу же в этом признаться), речь далее пойдет не столько о самом Бродском, сколько о восприятии облика и образа Бродского, как он сложился в сознании отечественного интеллигента на излете жизни поэта.

II. Первое, на что хотелось бы обратить внимание, – это местоположение большинства сообщений о смерти автора «Рождественского романса» в московских газетах. За исключением ожидаемо промолчавших «Правды» и «Советской России», а также «Российской газеты», где некролог Бродскому поместили на восьмой странице, все остальные СМИ опубликовали анонсы траурных подборок, посвященных Бродскому, на заглавных страницах – крупным шрифтом и в сопровождении фотографий покойного.

Поэтому не следует удивляться, что эпитеты «великий» и «гениальный» употреблялись авторами едва ли не всех некрологов: «Огромное гениальное чело – вот что всегда поражало меня в его портретах» (И. Медовой // Культура. 3 февраля. С. 1), зачастую, даже не как само собой разумеющиеся, а как уже поднадоевшие, затертые: «Сказать великого поэта, классика – почти невозможно из-за девальвации этих слов» (Русский ПЕН-центр // Литературная газета. 31 января. С. 3); «Он достойно, без тени экзальтации пронес через жизнь образ Великого Поэта – как человек современной мировой культуры, прекрасно осознавая его двусмысленность» (Л. Рубинштейн // Коммерсантъ-DAILY. 30 января. С. 13).

III. Основными атрибутами и знаками величия Бродского в некрологах, как и следовало ожидать, послужили: а) ученичество у Ахматовой («Я думаю, где-то там вздрогнула, наверное, душа Ахматовой, которая так его любила» – А. Вознесенский-1 // Вечерняя Москва. 30 января. С. 1); б) ссылка в Норенское; в) изгнание из СССР; г) Нобелевская премия. Характерная деталь: газете «Вечерний клуб», ни за что не желавшей упоминать в соседстве с именем Бродского имя Михаила Шолохова, пришлось написать, что Бродский «стал третьим русским поэтом (вслед за Буниным и Пастернаком), получившим Нобелевскую премию» (Вечерний клуб. 30 января. С. 1), хотя Пастернак и особенно Бунин получили премию в первую очередь за прозу.

IV. Из некролога в некролог ожидаемо повторялись уподобление Бродского А. С. Пушкину и сакраментальная реплика о вновь закатившемся солнце русской поэзии. При этом, в полном соответствии с известным принципом, описанным в известной пьесе («С Пушкиным на дружеской ноге»), многие авторы стремились ненавязчиво внести в свои горестные заметки интимную, личную ноту. Прозвучала она и в откликах на смерть поэта, составленных литераторами, при жизни бесконечно от Бродского далекими: «Сварил мне турецкого кофе…» (А. Вознесенский-2 // Комсомольская правда. 30 января. С. 3). Или – малознакомыми: «В 1992 году “НГ” пригласила Иосифа Александровича на свой праздник. Бродский отказался. Сказал – боится, что не выдержит сердце» (Г. Заславский, И. Зотов // Независимая газета. 30 января. С. 1); «Я слышал его два раза. Он выл свои стихи в пространство, не обращая на нас внимания» (А. Аронов // Московский комсомолец. 30 января. С. 1); «Ознакомившись с составом подборки переводов из Стрэнда – моих и американской переводчицы <…>, Бродский согласился написать предисловие к грядущей публикации этих переводов в журнале “Иностранная литература”. Мне больно думать, что эта статья, быть может, последняя лежала на его рабочем столе. Кто знает, вдруг удастся восстановить текст по черновикам» (А. Кудрявицкий // Труд. 3 февраля. С. 5). Или даже – незнакомыми вовсе: «Русский снег за промерзшим московским окном. Навалило за сутки больше, наверное, чем в северном Питере – любимом городе Иосифа» (С. Скопнов // Московская правда. 30 января. С. 2); именование Бродского «Иосифом» без фамилии и отчества (ср. «Марина» Цветаева, но никогда, например, – «Федор» Тютчев) – встречается во многих некрологических откликах на смерть поэта.

V. На правах утонченных ценителей поэзии Бродского авторы ряда некрологов позволили себе мягко– или жестко-скептическую усмешку – разумеется, не в отношении Бродского, но в отношении его остальных (прежде всего – власть имущих) недалеких читателей: «…по крайней мере, по словам близких, вдова поэта, Мария, несмотря на настойчивые предложения мэра С-Петербурга, Анатолия Собчака о предоставлении права поэту “похоронных почестей” его родному городу [так! – О. Л.], склоняется к одному из альтернативных вариантов» (Ю. Горячева // Независимая газета. 30 января. С. 1). Целиком на подобного типа укоризнах держится отклик на смерть Бродского, написанный М. Ю. Соколовым: «Поэтому вряд ли стоит с такой буквальностью повторять слова поэта про… Перед лицом вечности тем более не нужно говорить неуместные пошлости о… Раздавшиеся немедленно после известий о смерти Бродского разговоры о необходимости торжественно перенести прах поэта на родину тем более неэстетичны, ибо…» (Коммерсантъ-DAILY. 30 января. С. 13).

VI. Подводя общие итоги, попробуем в заключение наметить основные пункты типовой статьи памяти Иосифа Бродского в московской газете: Бродский гениальный поэт – он ученик Ахматовой – он был сослан – он был выслан – он получил Нобелевскую премию – Бродский как Пушкин – он солнце русской поэзии – а я его знал (несколько раз видел, видел по телевизору, видел его фотографию) – и лучше понимаю его, чем все остальные обыватели.

Олег Григорьев и ОБЭРИУ: к постановке проблемы

1. Стремясь к прекрасной ясности в непростом вопросе об адекватном расположении текстов в посмертных изданиях Даниила Хармса, авторитетные интерпретаторы хармсовского творчества категорически утверждают, что «его детские произведения составляют особую область, имеющую очень малое отношение к тому, что мы называем “Хармс”»[100]. Чуть более развернутая констатация от тех же исследователей (М. Мейлаха и А. Кобринского): «…писавшиеся для заработка детские произведения имеют мало отношения к тому, что он считал делом своей жизни и чем занимался без всяких надежд на публикацию»[101].

Но и те исследователи, которые вроде бы придерживаются иной точки зрения, стремясь «реабилитировать» детские вещи Хармса, как правило, считают необходимым указать на их заведомую, априорную неполноценность. Выразительный пример – относительно недавняя заметка А. Г. Герасимовой «Как сделан “Врун” Хармса», где дотошно выявляются многочисленные связи этого детского хармсовского стихотворения «с его “взрослым” творчеством». Однако напрашивающийся вывод об органическом единстве детских и взрослых стихов Хармса заранее дискредитирован и сведен на нет упреждающей этикетной оговоркой автора статьи: хотя в середине 1930-х годов «Хармс был уже опытным детским писателем», он «не мог вполне серьезно воспринимать себя в этом качестве»[102].

Но ведь ничто не мешает кардинально сместить оптику и увидеть не в детских вещах Хармса халтурный довесок к его взрослым шедеврам вроде «Случаев» и «Старухи», а почти ровно наоборот: во взрослых – лабораторное, экспериментальное поле для взращивания детских шедевров вроде «Вруна» и «Иван Иваныча Самовара». Очевидным образом, аргумент «а вот сам Хармс» считаться решающим не должен: отношение писателя к своим произведениям – существенный факт биографии писателя, но не биографии его произведений.

Еще более усложняет, но и упрощает ситуацию то, что Даниила Хармса, как никакого другого литератора его эпохи, можно было бы назвать писателем-дилетантом, если бы только удалось целиком отрешиться от «обидных» коннотаций этой характеристики. Под дилетантом в данном случае подразу мевается не такой автор, который пишет плохо, а такой, который ощущает равноправными, то есть – равно значимыми, все написанные им на бумаге слова, не «опускаясь» до оценочных различий между текстами хорошими и плохими, дневниковыми и художественными и – что важно для нас сейчас – взрослыми и детскими…

Программный дилетантизм Хармса заставляет не на шутку усомниться даже не в каких-то отдельных пунктах заботливо выстроенной исследователями системы хармсовских приоритетов, а в самом существовании подобной системы.

Все сказанное отнюдь не означает, что между детскими и большинством взрослых текстов Хармса нет никакой разницы. Разница, разумеется, есть, но она не укладывается в оценочное противопоставление «хорошо»/«плохо» или «подлинник»/«эрзац».

Спровоцирована эта разница была чрезвычайно важным как раз для литератора-любителя обстоятельством: свои детские вещи Хармс делал на заказ, вынужденно отступая кое в чем от собственных творческих принципов. В работе над заказными произведениями Хармс-дилетант боролся с Хармсом – профессионалом высокого класса, хорошо понимающим, что далеко не каждый текст может быть допущен в печать.

Это, во-первых, освобождало заказные вещи Хармса от табуированных для ребенка и, в частности, для советского ребенка тем и мотивов (эротика, насилие); во-вторых, требовало решительного пересмотра едва ли не доминирующей творческой установки Хармса: существование любого текста оправдывает уже самый процесс его написания, а вопрос литературного качества вторичен.

2. Переходя от этого несколько затянувшего вступления к разговору о стихах Олега Григорьева (1943–1992), отметим, прежде всего, сознательную григорьевкую ориентацию на поэтику ОБЭРИУ, главным образом – в лице Даниила Хармса, многократно обозначенную, но ни разу толком не отрефлектированную исследователями.

Проза Григорьева, как нам кажется, опирается на иные образцы, в первую очередь – на некоторые нарочито примитивные вещи Михаила Кузмина. Ср., например, григорьевскую миниатюру «Летний день (Рассказ детеныша)» с кузминской «Печкой в бане». Григорьев:

Наступил Ленька на шнурок и – шлеп животом, как лягушка. Поднялся, а тут ему на лямку встали, и опять на полу лягушачий шлеп послышался. А на нем уже Юрка-злодей сидит. Потянул его за рот – чуть губа не оторвалась, потому что мягкая (245)[103];

Кузмин:

Колька полез за кошкой в подвал. Обозлился потому что. Полез и застрял в окошке. А Петька спустил ему штаны и навалился <…> Кольке обидно, что ничего поделать не может, голова и руки в подвале, только ногами брыкается[104].

Истоки григорьевской поэзии, повторим, видятся нам в текстах участников ОБЭРИУ и близких к ОБЭРИУ авторов. Обилие отчетливых реминисценций из Даниила Хармса и Николая Олейникова в стихах Григорьева бросается в глаза.

Так, григорьевский «Таракан», без сомнения, представляет собой вариа цию на тему одноименного стихотворения Олейникова (в свою очередь, развивающего соответствующие мотивы капитана Лебядкина / Достоевского):

На  скатерть во  время обеда

выполз такой таракан,

что, если стаканом накрыть таракана,

таракан увезет стакан.

(38)

В детском стихотворении Григорьева «Батон» отчасти воспроизводится ситуация детского стихотворения Хармса «Очень страшная история»:

Доедая с  маслом булку,

Братья шли по  переулку.

Вдруг на  них из  закоулка

Пес большой залаял гулко.

(Хармс)[105]

С  длинным батоном под мышкой

Из  булочной шел мальчишка,

Следом с  рыжей бородкой

Пес семенил короткий.

(Григорьев; 26)

А финальная строфа взрослого григорьевского стихотворения «На кол ки»:

Спрячьте зады свои голые,

А  то я  сейчас вам задам!..

Сказал так и  вместо наколок

Отшлепал их по  задам (174), —

почти наверняка восходит к известному хармсовскому одностроку: «за дам по задам задам»[106].

Можно было бы подробно поговорить и про общий для всех трех поэтов интерес к геометрии, и про сходное отношение Хармса и Григорьева к детям и к детским шалостям, и еще про многое другое, сближающее Григорьева с обэриутами. Вместо этого ограничимся цитацией двух последних строф программного григорьевского стихотворения «На отшибе». Эти строфы ясно показывают, что он воспринимал себя в некотором роде наследником Хармса по прямой:

Хармс погиб в  пустыне этой,

В  склеп живых сюда сойдя,

Живописцы и  поэты…

Вот сподобился и  я.

За  высокою стеною,

Как бессмысленный кураж,

Вдруг взрывается порою

Невеселый хохот наш (227).

Куда важнее, как нам кажется, обратить внимание не столько на конкретные текстуальные переклички произведений Григорьева с произведениями Хармса и Олейникова, сколько на ту борьбу, в которую каждому из них приходилось вступать с самим собой дилетантом, работая над заказными, детскими стихами. При этом Олег Григорьев, как и положено подлинному продолжателю, не механически повторил Даниила Хармса, но резко заострил, довел почти до логического предела противоречия хармсовской литературной позиции.

С одной стороны, единство между детскими и взрослыми вещами, которое в случае Хармса приходится выявлять исследователю, в случае Григорьева бросается в глаза само. Для краткости приведем только один пример – отчетливо детское григорьевское стихотворение «В одном городишке…» и отчетливо взрослое – «Голым в речку я нырнул…»:

В  одном городишке,

Испачканном сажей,

Плескались мальчишки

В  мазуте на  пляже.

Ветер унес в  небеса

Их  штанишки.

Домой нагишом

Побежали мальчишки.

Прохожие шли —

Не  заметили даже:

Думали,

В  черном они трикотаже.

(44)

И:

Голым в  речку я  нырнул,

Благо рядом пляж.

Вышел  – будто натянул

Черный трикотаж.

(146)

С другой стороны, пристрастие к запретным, табуированным не только для детской, но и для взрослой европейской поэзии темам также сказалось в творчестве Григорьева не в пример отчетливее, чем в стихах и в не дневниковой прозе Хармса. Можно сказать, что там, где «взрослый» Хармс, не выдержав, останавливается, Григорьев как раз начинает. Алкоголики, наркоманы, уголовники, прокаженные, импотенты, садисты, мазохисты, педофилы, некрофилы, зоофилы – старательно и, хочется сказать, с любовью запечатлены во взрослых григорьевских стихах.

Тимур Кибиров глазами человека моего поколения

(Рецензия на книгу стихов «Кара-барас»)

Хорошо помню, как в конце 1980-х годов мы с друзьями открыли для себя стихи Тимура Кибирова. Это было ощущение, близкое к счастью: появился наш поэт. Наши мечты, нашу ненависть, наши страхи, наши кухонные разговоры он отчеканил во времяустойчивые, потому что – стихотворные, строки. Он стал голосом нашего и предыдущего поколений, сказал за нас то, что мы должны были сказать, но по косноязычию не умели. Он с полным правом мог бы повторить вслед за Мандельштамом: «Я говорю за всех с такою силой / Чтоб нёбо стало небом»[107].

Строки из лучших тогдашних вещей Кибирова прочно и навсегда засели в нашу память, вошли в наш повседневный обиход: «Все мне дорого здесь, все мне дорого здесь, / ничего мне недешево здесь!» («Лесная школа»)[108], «Ой, простите, Талалихин, / а не Чивилихин!» («Буран»)[109], «Это все мое, родное, / это все хуе-мое!» («Л. С. Рубинштейну»)[110] и, конечно же, пронзительная «Лирическая интермедия» из программной кибировской поэмы «Сквозь прощальные слезы», с которой мое, например, знакомство с его творчеством и началось:

Моцарт слушал со вниманьем.

Опечалился слегка.

«Что  ж, прощай. Но на  прощанье

На, возьми бурундука!

В  час печали, в  час отчайнья

Он  тебя утешит, друг,

Мой пушистый, золотистый,

Мой волшебный бурундук!

Вот он, зверик мой послушный,

Глазки умные блестят,

Щиплют струны лапки шустры

И  по клавишам стучат!»[111]

Нужно заметить, что никакого такого особенного постмодернизма или концептуализма мы в строках Кибирова не различали. Обыгрывание советских штампов? Так и все мы увлеченно предавались этому занятию. Развернутые цитатные фейерверки? Так и на кухнях мы переговаривались друг с другом сплошь цитатами из Галича и Мандельштама, приправленными клише из песен Лебедева-Кумача и Матусовского-Долматовского… Кибиров же говорил со всеми нами (цитируем Андрея Немзера) на языке

гибком и привольном, яростном и нежном, бранном и сюсюкающем, песенном и ораторском, темном и светлом, блаженно бессмысленном и предельно точном языке русской поэзии. Живом, свободном и неисчерпаемом[112].

Нисколько не раздражала нас изрядная длина большинства текстов Кибирова, так называемые кибировские километры, которые ему потом часто ставили в вину. В этих «километрах» чувствовалось напряженное и живое поэтическое дыхание, в них зримо выразилась сама позднесоветская эпоха – вязкая, тоскливая, при каждом удобном и неудобном случае норовившая подменить нормальное человеческое слово суконным новоязовским штампом.

Начав с очень широкого охвата, составив, вслед за Высоцким, первым этапом своего творчества подлинную энциклопедию советской жизни, в 1990-е годы Кибиров остро почувствовал тягу к частному, домашнему и уютному («Да щей горшок, да сам большой»). В кибировских стихах этой поры буквально на глазах сжимается и редеет круг любовно изображаемых, по-настоящему близких людей:

Ах ты, секция литературная,

отпусти ты  меня, я  не твой!

Ах ты, аудиторья культурная,

кыш отсюда! Не  стой над душой!

(«Литературная секция»)[113]

Сначала это еще была семья плюс сравнительно многочисленная дружеская компания художников и поэтов (Лев Рубинштейн, Сергей Гандлевский, Семен Файбисович, Денис Новиков…). Потом, прежде всего в «Послании Ленке», – уже только семья:

Жить-поживать будем, есть да похваливать, спать-почивать будем,

будем герани растить и  бегонию, будем котлетки

кушать, а в праздники гусика, если  ж не  станет продуктов —

хлебушек черненький будем жевать, кипяток с сахаринчиком[114].

И наконец, в замечательных и итоговых для этого периода кибировского творчества «Двадцати сонетах к Саше Запоевой» весь смысл жизни стянулся к маленькой дочери, а все остальное оказалось в той или иной степени подвержено энтропии:

Что слава? Что восторги сладострастья?

Что счастие? Наверно, это счастье.

Ты  собрала, как линзочка, в  пучок

рассеянные в  воздухе ненастном

лучи любви, и  этот свет возжег —

да  нет, не  угль  – лампадный фитилек[115].

Дальше ехать по этому пути было, что называется, некуда. Соответственно, рубеж 1990—2000-х годов закономерно ознаменовался для нас затяжным кризисом Кибирова, счастливо или несчастливо совпавшим с нашим собственным кризисом среднего возраста, а также с кризисом прежних общественных идеалов в целом. Упоенно предаваться дружеским беседам в подобной ситуации было бы неуместно и безвкусно: форма кибировских стихов этого времени скукожилась, подобно губке, из которой отжали живительную влагу, смысл зачастую можно было свести к исполненному экзистенциального отчаяния чебутыкинскому «Тара-ра-бумбия, / Сижу на тумбе я».

В  общем, жили мы  неплохо.

Но закончилась эпоха.

Шышел-мышел, вышел вон!

Наступил иной эон.

В предвкушении конца

Ламца-дрица гоп цаца![116]

Отчетливой метой жесточайшего кризиса и отчаянной попыткой выскочить из него показалась нам маленькая книжка стихов Кибирова «Amor, exil…», вышедшая в двухтысячном году. Мечтающий о любви, усталый и седеющий герой этой книги идеально вписывался в ряд центральных персонажей, но не литературных, а великого итальянского кинематографа 1970-х годов, благо итальянские декорации в «Amor, exil…» наличествуют. При чтении перед мысленным взором встают то Марчелло Мастроянни в «Городе женщин», то Марлон Брандо в «Последнем танго в Париже», но чаще и настойчивее всего – Дирк Богард в Висконтиевой «Смерти в Венеции».

Вот, полюбуйся  – господин в  летах,

к  тому  ж в  минуты мира роковые

не за  Отчизну ощущает страх,

мусолит он  вопросы половые![117]

После «Amor, exil…» Кибиров взял пятилетнюю паузу, разбавленную выходом в свет двумя изданиями увесистого избранного. И вот, наконец, в 2006 году мы дождались появления новой книги поэта…

«Кара-барас» весьма жестко выстроен. Как и обычно, Кибиров, мыслит не столько отдельными произведениями, сколько целыми стихотворными книгами: возникает даже ощущение, что каждый текст писался на заранее предназначенное для него место. За шутливым и нежным «Посвящением» следует ряд мрачных и уже привычных для читателя Кибирова последних лет коротких текстов – ума холодных наблюдений и сердца горестных замет по поводу всего, что совершается дома. Зачастую горечь и беспощадная ирония оказываются направленными не вовне, но на самого автора. Так общий тон поэта освобождается от противной назидательности.

Два сквозных образа книги – Эрос и Танатос, то вместе, то поврозь, а то попеременно изводящие и соблазняющие лирического героя. Многие из стихотворений «Кара-бараса» остроумны; некоторые лишь на остроумии и держатся:

У  монитора

в  час полнощный

муж-юноша сидит.

В  душе тоска, в  уме сомненья,

и,  сумрачный, он вопрошает Яndex

и  другие поисковые системы:

«О,  разрешите мне загадку жизни,

Мучительно старинную загадку!»

И  Rambler отвечает,

на  все вопросы отвечает Rambler:

Проще простого

Click  – и  готово:

Вы  искали: Смысл жизни,

найдено сайтов: 111444,

документов: 2724010,

новых: 3915[118]

Разрешается все, однако, оптимистической поэмой «Кара-барас» и прекрасным просветленным «Эпилогом». Оба этих длинных текста на новом временном витке развивают заветные темы старого Кибирова, автора «Бурана» и «Двадцати сонетов к Саше Запоевой».

Поэма «Кара-барас» представляет собой озорной и обаятельный опыт эквиритмически точного переписывания «Мойдодыра» Корнея Чуковского (по контрасту, ранее в книге упоминались зловещие «добрый доктор Гильотен» и «добрый доктор Геворкян»):

Надо, надо Бога славить

По  утрам и  вечерам,

А  нечистым

Нигилистам

(вариант —

а засранцам —

вольтерьянцам) —

Стыд и  срам!

Стыд и  срам!

Да здравствует Истина чистая,

И  Красотища лучистая,

Истое наше Добро,

Вечное наше перо![119]

В основе «Эпилога» – простая и точная метафора: сладость чаемой встречи с Богом и религиозного Спасения уподобляются здесь сладости дефицитных мандаринов, которые когда-то принес изнемогающему в болезни сыну любящий отец.

Я  весь в мандаринах волшебных лежал,

вдыхал аромат их  морозный, срывал

я  с  них кожуру ледяную, глотал

их  сок невозможный, невообразимый…

. . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вот эту прохладу

в  горячем бреду

с  тех пор я  ищу

и  никак не  найду,

вот эту надежду

на то, что Отец

(как это ни  странно)

придет наконец!

И  все, что казалось

невыносимым

для наших испуганных душ,

окажется вдруг так легко излечимым —

как свинка, ветрянка,

короче  – коклюш![120]

Книга стихов Тимура Кибирова «Кара-барас» обнаруживает явственную и, кажется, отрефлектированную самим автором глубинную композиционную общность со знаменитой блоковской «трилогией вочеловечения». Подобно автору «Стихов о Прекрасной Даме», наш поэт, пройдя сквозь искус глобального разочарования в жизни и ее основах, в итоге возвращается к упрямому провозглашению детской «истины ходячей», дабы нам всем снова «стало больно и светло»:

И  паки, и  паки,

И  ныне и  присно —

Вечная слава —

Вечная память —

Вечная слава

Жизни!

Подымайте

Медный таз!

С  нами Бог! Кара-барас![121]

Тимур Кибиров на фоне Булата Окуджавы

«Отношение к Окуджаве тех моих товарищей, что чуть помоложе, мне непонятно», – признался однажды многолетний соучастник Кибирова по группе «Альманах» Михаил Айзенберг[122]. «Одномерным, нерассуждающе односторонним» называет отношение младшего поэта к Окуджаве вообще-то благоволящий к творчеству Кибирова Н. А. Богомолов[123].

Привести примеры кибировской односторонности и немножко порассуждать о ее причинах мы и попытаемся в нижеследующей заметке.

Начать, по-видимому, стоит с того, что Окуджава для Кибирова – явление не только и, кажется, не столько советского периода русской поэзии, сколько самой советской жизни, энциклопедию которой Кибиров прилежно и с ненавистью составлял в своих вещах второй половины 1980-х годов.

Недаром в кибировском стихотворении 1988 года («О доблести, о подвигах, о славе…») в одном перечислительном ряду предлагается поговорить «о Лигачеве иль об Окуджаве». Поэтому же Кибиров не забыл упомянуть об окуджавских песнях в своем описании типового времяпрепровождения «хороших» советских студентов:

На  первой картошке с  Наташей

Угловой он  начал дружить,

в  общаге и в агитбригаде,

на  лекциях. Так  бы и  жить

им  вместе  – ходить по  театрам

и  петь Окуджаву. Увы!

Судьба обещала им  счастье

и  долгие годы любви.

(«Баллада об Андрюше Петрове», 1988)[124]

Со сходными целями цитата из Окуджавы инкрустирована в мысленный монолог типовой советской «хорошей» и «прогрессивной» учительницы, не справляющейся с «бездуховными» подопечными:

Но  они ничего, ничего не  хотят!

И  глумятся, несчастные панки.

Где  ж надежды оркестрик? Где гул канонад?

Бригантина, Каховка, Тачанка?

(«В новом, мамой подаренном зимнем пальто…», 1988)[125]

Возможный визуальный источник этого фрагмента – фильм Динары Асановой «Ключ без права передачи» (1976), где как раз «хорошая» «оппозиционная» учительница вместе со своими учениками поет песню Окуджавы «Давайте восклицать…», и где в кадре появляется сам автор песни.

Обратим внимание на то, что цитата из Окуджавы возникает у Кибирова в обрамлении отсылок к пропагандистским и романтическим советским песням, некоторые из которых прямо предсказывали окуджавскую поэтику. Это «Песня о барабанщике» («Мы шли под грохот канонады…») в вольном переводе с немецкого Михаила Светлова, его же «Каховка», «Бригантина поднимает паруса…» Павла Когана и «Тачанка-ростовчанка…» Михаила Рудермана[126].

В других кибировских произведениях этого периода, например в поэме «Лесная школа» (1986), цитаты из Окуджавы тоже окружены строками из нарочито советских, а порою – откровенно пропагандистских текстов:

Возле самой границы, ты  видишь, овраг!

Там скрывается бешеный враг  —

либо я,  либо ты, либо сам Пентагон!

О,  зеленые крылья погон![127]

И (в соседстве с отсылкой к популярной в начале шестидесятых годов песне «Письмо на Усть-Илим», а также к Эдгару По):

Мама, мама, дежурю я  по февралю,

В  Усть-Илиме пою: Улялюм![128]

Вполне закономерно, что самым цитируемым в стихах младшего поэта окуджавским текстом стала его «Песенка о комсомольской богине», вероятно, представлявшаяся Кибирову наиболее выразительным образцом наивности, сервильности и вызывающего безбожия шестидесятников («И никаких богов в помине»). Ернические цитаты из этой песни отыскиваются в кибировском стихотворении «Любовь, комсомол и весна» (1988):

Она в  кожанке старой, в кумачовой

косынке, но привычно потянулись

девические пальцы к  кобуре[129],

а также в длинном послании Кибирова «Л. С. Рубинштейну» (1988):

Ух и  добрые мы  люди!

Кто  ж помянет о  былом —

глазки вон тому иуде!..

Впрочем, это о  другом…[130]

в соседстве с иронической цитатой из широко известной, и тоже программно «безбожной», окуджавской песни («К черту сказки о богах!»):

Не  пропойцы мы, и  вовсе

ни  при чем маркиз де  Сад!

Просто мы  под сердцем носим

то, что носят в  Госиздат![131]

Цитатами из «Песенки о комсомольской богине» прослоена и отпевающая советскую эпоху поэма Кибирова «Сквозь прощальные слезы» (1987). Сначала отзвук этой песни слышится во вступлении к поэме:

Пахнет булочной там, за углом[132].

Сравним у Окуджавы: «На углу, у старой булочной…»[133]. А затем «Песенка о комсомольской богине» несколько раз цитируется в самой поэме. В первый раз – встык с реминисценцией из окуджавского же «Сентиментального марша» (и с русским текстом «Марсельезы»):

Гнусных идолов сталинских скинем,

Кровь и  прах с  наших ног отряхнем.

Только о комсомольской богине

Спой мне  – ах, это, брат о  другом.

Все равно мы  умрем на гражданской  —

Трынь да  брынь  – на гражданской умрем,

На венгерской, на  пражской, душманской…

До  свиданья, родимый райком![134]

А потом снова, в этой же главе поэмы:

Спой  же песню, стиляжка дурная,

В  брючках-дудочках, с  конским хвостом,

Ты в  душе-то ведь точно такая,

Спой мне  – ах, это, брат о  другом[135].

Развернутый итог своим претензиям к Окуджаве Кибиров с почти публицистическим пылом подвел в послании «Художнику Семену Файбисовичу» (1988), воспользовавшись цитатами из окуджавской песни «На фоне Пушкина снимается семейство…»:

И  никуда нам, приятель, не  деться.

Обречены мы на  вечное детство,

на золотушное вечное детство!

Как обаятельны  – мямлит поэт —

все наши глупости, даже злодейства…

Как обаятелен душка-поэт!

Зря только Пушкина выбрал он  фоном!

Лучше  бы Берию, лучше  бы зону,

Брежнева в  Хельсинки, вора в  законе!

Вот на  таком-то вот, лапушка, фоне

мы обаятельны 70  лет![136]

А в своем длинном послании «Летние размышления о судьбах изящной словесности» (1992) Кибиров издевательски намекнул на историческую нестыковку воспевания Окуджавой «комиссаров в пыльных шлемах» в одном тексте и «кавалергарда», чей «век недолог» в другой. Автор послания сконструировал название некоего исторического романа из ключевых фрагментов двух знаменитых песен Окуджавы – уже упомянутого выше «Сентиментального марша» и «Песенки о кавалергарде»:

Кавалергард на  той единственной гражданской[137].

Судя по глумливому продолжению окуджавской строки «Каждый слышит, как он дышит» в стихотворении Кибирова «Центон» (1999), его отношение к старшему поэту и после смерти Окуджавы ни на йоту не улучшилось[138].

Здесь нужно заметить, что нелюбовь к творчеству автора «Союза друзей» и «Путешествия дилетантов» Кибиров разделяет как минимум с двумя своими поэтическими товарищами.

Один из них, Сергей Гандлевский, еще в 1980 году в стихотворении «Вот наша улица, допустим…» набросал такой групповой портрет московской интеллигенции этой эпохи:

Мы  здесь росли и превратились

В  угрюмых дядь и  глупых теть.

Скучали, малость развратились —

Вот наша улица, Господь.

Здесь с окуджававской пластинкой,

Староарбатскою грустинкой

Годами прячут шиш в  карман,

Испепеляют, как древлян,

Свои дурацкие надежды.

С  детьми играют в  города —

Чита, Сучан, Караганда.

Ветшают лица и  одежды.

Бездельничают рыбаки

У  мертвой Яузы-реки[139].

Второй поэт, Михаил Кукин, в интервью Леониду Костюкову практически пересказал своими словами цитировавшийся чуть выше фрагмент кибировского послания «Художнику Семену Файбисовичу»: Окуджава, заметил он,

как говорят в народе, подкузьмил… очень многим. Потому что в чем-то отвлек, развлек, как-то смягчил, приглушил трагизм XX века. И, скажем, чтение воспоминаний Надежды Яковлевны Мандельштам, чтение стихов самого Мандельштама, особенно поздних, чтение Бродского, чтение Венечки Ерофеева – оно шло вразрез со стихами о Наталье и гусаре, который в нее влюблен. Вот для меня лично – шло вразрез. Причем не просто вразрез, «это такая эстетика, а это другая эстетика». Я все-таки могу сказать, наверное, даже жестче – я видел в этом фальшь и ложь[140].

Как видим, Гандлевский, Кибиров и Кукин сходно высказались о роли Булата Окуджавы в советской послевоенной истории и в истории самосознания советской интеллигенции 1960-х – начала 1990-х годов. Все три поэ та чрезвычайно скептически отнеслись к той миссии, которую вольно или невольно взвалил на свои плечи поздний Окуджава. В отличие от «сверхдемократических» Рождественского, Евтушенко, Высоцкого, Визбора и других шестидесятников, автор «Виноградной косточки» чем дальше, тем больше ассоциировался для многих и многих читателей и слушателей с чем-то навсегда уходящим, утонченным, благородным, дворянским – словом, с персонажами своих собственных романов и романсов…

Перечисленные мною младшие поэты в пластичности Окуджавы обидно усмотрели гибкость – и вашим и нашим («Кавалергард на той единственной гражданской»), а в прославленном окуджавском «арбатстве»-«дворянстве» – конформистскую и вместе с тем претенциозную попытку обелить эту режимную московскую улицу. Именно аристократизм арбатского разлива стал для них самой яркой отличительной приметой поэзии и прозы Окуджавы.

Ответил ли старший поэт на претензии младших? Как кажется, ответил в стихотворении «К потомкам», датированном 1995 годом и опубликованном в первом номере «Знамени» за 1997 год:

Вы размашетесь крылами  – всё как надо, что ни  взмах,

разноцветные ворота к  храмам раскрывая.

Мы  ж исчезнем так банально со  слезами на  глазах.

Будет вам над чем смеяться, недоумевая.

И  не то  чтобы случайно: мол, ошиблись в  тесноте,

а намеренно, надменно, как приговорили:

мол, не  стоит оправданий, мол, другие вы, не те…

Мы не те? Да вы-то те  ли? Те  ли? Да и  вы  ли?

А  на рубище елейном, а  на праведных шелках —

кровь и  ложь, всё наше с  вами  – то  плаха, то  пашня…

Нам  бы с  песней в  чисто поле  – да  оружие в  руках!

Нам обняться  бы навеки  – да в  обнимку страшно![141]

Это стихотворение очевидным образом, хотя и полемически, ориентировано на «Думу» Лермонтова с ее горьким финалом:

И  прах наш, с строгостью судьи и гражданина,

Потомок оскорбит презрительным стихом,

Насмешкой горькою обманутого сына

Над промотавшимся отцом[142].

Очень важным представляется то обстоятельство, что в двух последних строках стихотворения Окуджава ненавязчиво воспользовался тремя едва ли не важнейшими символами своей поэзии: песня, война, братские объятья.

В заключение специально оговорим, что мы отнюдь не собираемся брать на себя комическую роль нравственного арбитра в уже отошедшей в историю полемике – это не дело филолога. Свою скромную задачу автор видел лишь в том, чтобы уловить и коротко описать определенный и существенный оттенок в восприятии личности и творчества одной из ключевых фигур истории литературы советского времени.

«Дразнилка» Тимура Кибирова: материалы для комментария

Стихотворение Тимура Кибирова «Дразнилка» было впервые напечатано в первом номере журнала «Знамя» за 2009 год, а затем вошло в кибировскую книгу «Греко– и римско-кафолические песенки и потешки»:

1 Лучезарный Люцифер

2 Совершенно обнаглел!

3 Но  архангел Михаил

4 Хулиганство прекратил.

5 Вображала хвост поджала

6 К  нам на  землю убежала!

7 Из надмирных горних сфер.

8 К  нам свалился Люцифер.

9 Но и с  нами он  опять

1 °Стал в  царя горы играть!

11 Всех столкнул и  занял он

12 Самый-самый высший трон.

13 Шишел-мышел в  князи вышел!

14 «Кто меня сильней и  выше?!

15 Высоко сижу,

16 Далеко гляжу

17 Ни  единого

18 Высшего не  нахожу!»

19 Но  нашелся один

20 Человеческий Сын,

21 Он  поднялся повыше его!

22 Так высоко-высоко,

23 Так высоко,

24 Что выше и  нет ничего!

25 Он  поднялся

26 На  высоту Креста,

27 А  тебе не  прыгнуть выше хвоста,

28 Лучезарный, мятежный дух,

29 Повелитель навозных мух!

30 Полетел

31 Люцифер

32 Вверх тормашками

33 Во  помойную яму

34  с какашками!

35 А  кто с  ним якшается,

36 Тот сам так называется![143]

Как обычно у Кибирова, чтобы правильно понять стихотворение, читателю обязательно нужно восстановить в памяти его цитатный фон(д). В данном случае это сделать совсем несложно: подобно программной кибировской поэ ме «Кара-барас!», «Дразнилка» густо насыщена реминисценциями из советской детской – официальной и неофициальной – поэзии, переплетенными с подтекстами из Нового Завета. Цитаты из других источников располагаются, скорее, на периферии смыслового поля стихотворения[144].

Эквиритимически первые строфы «Дразнилки» (1—14) совпадают с классическим стихотворением Корнея Чуковского «Барабек. Английская песенка. Как нужно дразнить обжору», с которым у нашего стихотворения имеются важные смысловые пересечения (у Чуковского «Скушал церковь», а в финале «живот болит!», что в разных смыслах предвещает финальное кибировское «Во помойную яму / с какашками»):

БАРАБЕК

Английская песенка

(Как нужно дразнить обжору)

Робин Бобин Барабек

Скушал сорок человек,

И  корову, и  быка,

И  кривого мясника,

И  телегу, и  дугу,

И  метлу, и  кочергу,

Скушал церковь, скушал дом,

И  кузницу с  кузнецом,

А  потом и  говорит:

«У  меня живот болит!»[145]

Подтекстом для 19–21 строк «Дразнилки» послужил отрывок из «Крокодила» того же Чуковского:

Все от  страха дрожат.

Все от  страха визжат.

Лишь один

Гражданин

Не  визжал,

Не  дрожал —

Это доблестный Ваня Васильчиков.

Он  боец,

Молодец,

Он  герой

Удалой:

Он  без няни гуляет по  улицам[146].

Также в качестве строительного материала для своего стихотворения Кибиров использовал одну всем известную детскую считалку (для 13 строки):

Шишел-мышел,

Пёр(д)нул, вышел[147],

одну уже после написания кибировского стихотворения в грустном контексте воскресшую «антидразнилку» (для 35–36 строк):

Кто так обзывается,

Тот сам так называется! —

и две дразнилки. Для 5–6 строк:

Воображала хвост поджала

И в  уборную сбежала.

Как ракета полетела

И  ужасно напердела! —

и (для 30–34 строк):

Раз, два, три, четыре,

Пять, шесть, семь,

Восемь, девять, десять.

Царь хотел меня повесить.

Но  царица не  дала

И  повесила царя.

Царь висел, висел, висел,

Да в  помои залетел,

Все помои облизал,

А  спасибо не  сказал.

При этом 30–34 строки кибировской «Дразнилки», возможно, восходят и к следующему фрагменту из стихотворения М. Цветаевой «Квиты: вами я объедена…» (учитывающему, в свою очередь, процитированную выше детскую дразнилку про помои):

А  чтоб скатертью не тратиться —

В  яму, место низкое,

Вытряхнут (вас всех со  скатерти:)

С  крошками, с огрызками[148].

Другие «детские» источники стихотворения – это название игры «Царь горы» (для 9—10 строк); зарифмованная присказка девочки Маши из сказки «Маша и медведь» (для 15–16 строк); отсылка к заглавию если не для, то про детей написанного романа У. Голдинга «Повелитель мух» (для 29 строки) и, наконец, нравоучительный отрывок из поэмы С. Михалкова «Дядя Степа – милиционер»[149]:

В  «Детском мире»  – магазине,

Где игрушки на  витрине, —

Появился хулиган.

Он  салазки опрокинул,

Из  кармана гвоздик вынул,

Продырявил барабан.

Продавец ему:  – Платите! —

Он в  ответ:  – Не  заплачу!

–  В отделение хотите? —

Отвечает:  – Да, хочу!

Только вдруг у  хулигана

Сердце екнуло в  груди:

В  светлом зеркале Степана

Он  увидел позади.

–  В отделение хотите?

–  Что вы! Что вы! Не  хочу!

–  Деньги в  кассу заплатите!

–  Сколько нужно? Заплачу!

Постовой Степан Степанов

Был грозой для хулиганов[150].

Столь же очевидно, что в 19–26 строках «Дразнилки» травестировано главное евангельское событие, а 3–4 строки перекладывают на язык детской поэзии отрывок из 12 главы Апокалипсиса:

7. И произошла на небе война: Михаил и Ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них,

8. но не устояли, и не нашлось уже для них места на небе.

9. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним (Откр. 12: 7–9).

Заметим в скобках, что кибировский оборот «хулиганство прекратил», взаимодействуя с отмеченным выше подтекстом из Михалкова, позволяет поэту совместить высокое (метафизическое) с протокольно-милицейским, плакатным.

Зачем автору «Дразнилки» понадобилось переводить Евангелие на язык детской поэзии? Чтобы это прояснить, приведем ответы Кибирова на два вопроса, заданные ему на встрече с читателями 24 апреля 2008 года. Первый вопрос и первый ответ:

– Что является лейтмотивом вашей поэзии?

– Лейтмотивом моей поэзии является искреннее служение Истине, Добру и Красоте. (Аплодисменты.) Это не шутка, я так считаю.

Второй вопрос и второй ответ:

– Вы полагаете, что писать для детей сложнее, чем для взрослых?

– Я полагаю, гораздо сложнее. Это моя мечта – написать настоящие детские стихи. И я сейчас пытаюсь это сделать, но боюсь, не получится. Мой любимый поэт – Корней Иванович Чуковский. Совершенно блистательные стихи, совершенство, все от «Мойдодыра» до этих маленьких[151].

«Бедное мужество музыки»: о поэзии Сергея Гандлевского

Есть несколько проверенных способов составления «краткого путеводителя» по творчеству того или иного поэта. Один из них – разговор о ключевых, часто повторяющихся в стихотворениях поэта мотивах: ведь недаром же он возвращается к ним снова и снова.

Есть такие мотивы и у Сергея Гандлевского. Не буду сейчас претендовать на исчерпывающую полноту, а просто перечислю некоторые из них. Это мотивы скитаний по огромной стране, мельканья киноленты, сна, зеркала, первого снега, музы и музыки…

Вот об эволюции мотива музыки у Гандлевского я и поговорю чуть подробнее, одновременно попытавшись обозначить главные вехи творческого пути поэта.

Программное стихотворение с названием «Музыка» есть у одного из любимых авторов Гандлевского – Владислава Ходасевича. Напомним, что в этом стихотворении Ходасевич полушутливо противопоставляет себя обывателю, а именно – своему милейшему соседу «Сергею Иванычу». Поэт слышит (или делает вид, что слышит) волшебную музыку, доносящуюся откуда-то сверху, а обыватель – нет:

…Сергей Иваныч

Перестает работать, голову слегка

Приподымает, ничего не  слышит,

Но  слушает старательно… «Должно быть,

Вам показалось»,  – говорит он.  – «Что вы,

Да вы прислушайтесь. Так ясно слышно!»

Он  слушает опять: «Ну, может быть  —

Военного хоронят? Только что-то

Мне не  слыхать». Но я  не унимаюсь:

«Помилуйте, теперь совсем уж  ясно.

И  музыка идет как будто сверху.

Виолончель… и  арфы, может быть…

Вот хорошо играют! Не  стучите!»[152]

У Гандлевского таинственная музыка издалека и сверху начинает звучать очень рано, в стихотворениях первого периода его творчества, датированных 1970-ми годами: «Я сам себе далек и дорог, / Как музыка издалека» (31)[153]. Или: «Пусть в небе музыка играет…» (58). Или: «О, если бы я мог, осмелился на йоту / В отвесном громыхании аллей / Вдруг различить связующую ноту / В расстроенном звучанье дней!» (63).

Однако уже у раннего Гандлевского противопоставление «высокого», «поэ тического» и «низкого», «обывательского» решительно снимается. Выразительный пример – стихотворение «Друзьям-поэтам» 1974 года. Его герои изображены шаржированно-гротескно, во многом ради того, чтобы в ударном месте, в финале, автор смог не без удивления констатировать: именно эти «уродцы» одарены свыше волшебною музыкой.

Боже! Я  дышу неровно,

Глядя в  реки и  ручьи,

Я  люблю беспрекословно

Все творения Твои.

Понимаю снег и  иней,

Но  понять не  хватит сил,

Как Ты  музыкою синей

Этих троллей наделил! (48)

Это стихотворение обращено к трем сотоварищам Гандлевского по группе «Московское время», основанной в самом начале 1970-х годов студентами МГУ и выпустившей несколько самиздатовских альманахов с одноименным названием. Основатель «Московского времени» Александр Сопровский учился с Гандлевским на филологическом факультете, Алексей Цветков и Александр Казинцев – на факультете журналистики, Бахыт Кенжеев – на химфаке. Кроме того, в группу входила жена Сопровского Татьяна Полетаева, которая студенткой университета не была. В советских подцензурных изданиях авторы «Московского времени» долго не печатались. В частности, первые публикации Гандлевского состоялись в эмигрантских журналах «Континент», «Стрелец», «22» и «Эхо», а также в парижской газете «Русская мысль».

Каждый из перечисленных поэтов прекрасно понимал, что в условиях всеобщего советского разложения 1970-х годов пошло и глупо противопоставлять каких-то особых, не затронутых коррозией гениев остальным гражданам страны. В позднейшем эссе-манифесте Гандлевского «Критический сентиментализм» отчетливо сказано о неплодотворности и фальши разговора «со своим временем свысока»[154]. А когда в начале 1980-х годов поэт поставит беспощадный диагноз современникам и брежневской эпохе в целом:

Мы  здесь росли и превратились

В  угрюмых дядь и  глупых теть.

Скучали, малость развратились… (95),

то личное местоимение «мы» в этом диагнозе будет не кокетством, а честной констатацией.

Но ведь многим из нас это «гиблое время и богом забытое место» внушают, помимо омерзения и презрения, настоящую, неказенную любовь, хотя бы потому, что именно здесь и в это время прошло наше детство, а других – детства, родины, соседей по коммуналке – дано не было и не будет. «Как быть с любовью, в которой мы без вины виноваты?» – спрашивает Гандлевский в статье «Критический сентиментализм»[155].

Поэты из «Московского времени» давали разные ответы на этот вопрос. Ответ Гандлевского был – «любовь сквозь стыд и стыд сквозь любовь» (цитируем из все того же эссе)[156]. Поэтому и высокая «музыка синяя» чем дальше, тем чаще звучала у него не в верхних, а в нижних слоях атмосферы, мешаясь с традиционно бытовыми шумами и звуками, а то и вырастая, рождаясь из них, как Афродита из пены.

Если в стихотворении Гандлевского 1977 года музыка еще вполне по-пастернаковски разлита в окружающей лирического героя природе:

Играй, октябрь, зажмурься, не  дыши.

Вольно мне было музыке не  верить,

Кощунствовать, угрюмо браконьерить

В скрипичном заповеднике души (45), —

то в стихотворении 1981 года «поднебесная» поэтическая музыка складывается из далеко не возвышенных впечатлений советского детства конца 1950-х – начала 1960-х годов:

Зверинец коммунальный вымер.

Но в  семь утра на  кухню в  бигуди

Выходит тетя Женя и  Владимир

Иванович с  русалкой на  груди.

Почесывая рыжие подмышки,

Вития замороченной жене

Отцеживает свысока излишки

Премудрости газетной. В  стороне

Спросонья чистит мелкую картошку

Океанолог Эрик Ажажа —

Он  только из  Борнео.

Понемножку

Многоголосый гомон этажа

Восходит к поднебесью, чтобы через

Лет двадцать разродиться наконец,

Заполонить мне музыкою череп

И  сердце озадачить… (106)

Скрупулезное, почти любовное внимание к мельчайшим подробностям советского коммунального быта, хотя, разумеется, не только оно, в конце 1970-х – 1980-х годах сблизило Гандлевского с еще одной компанией неофициальных московских поэтов, которую иногда называли группой «Задушевная беседа». В нее входили такие виртуозы иронической работы с советским прошлым, как Лев Рубинштейн, Дмитрий Александрович Пригов, Виктор Коваль, Тимур Кибиров. Также нужно назвать имя Михаила Айзенберга. У этих авторов поэтической позы было еще меньше, чем у поэтов «Московского времени», но и у них, во всяком случае у Рубинштейна и Кибирова, слезы ненависти и стыда порою мешались со слезами жалости и любви. Совсем неслучайной кажется мне перекличка финальных строк стихотворения Гандлевского 1981 года: «Прощай, пионер, / Торопливо глотающий крупные слезы» (91) с заглавием поэмы Кибирова «Сквозь прощальные слезы» (1987), в которой поется отходная советской эпохе.

Следствием переключения поэтического внимания с высокого на низкое закономерно стал интерес Гандлевского к периферийным, находящимся как бы вне элитарной культуры музыкальным жанрам. Весьма характерно, например, что в процитированном выше стихотворении Ходасевича сугубо функциональный похоронный марш исподволь противопоставляется небесной музыке («Ну, может быть, военного хоронят?» – спрашивает приземленный Сергей Иваныч), а у Гандлевского эти две музыки несколько раз описываются как одна.

Почти демонстративно это сделано в стихотворении 1979  года:

В  марте шестидесятого за  гаражами

Жора вдалбливал нам сексологию и  божбу.

Аудитория млела. Внезапно над этажами

Встала на  дыбы музыка. Что-то несли в  гробу.

Эдаким князем Андреем близ Аустерлица

Поднял я  голову в прямоугольное небо двора.

Черные птицы. Три облака. Серые лица.

Выли старухи. Кудахтала детвора.

Детство в  марте. Союз воробья и  вербы.

Бедное мужество музыки. Старческий гам.

Шапки долой. Очи долу. Лишь небо не  знает ущерба.

Старый шарманщик, насилуй осипший орган! (74)

Еще один низовой музыкальный жанр, который в стихах Гандлевского 1970—1980-х годов часто предстает вариацией «музыки синей» – это нетрезвая застольная песня:

Что-нибудь о  тюрьме и  разлуке,

Со  слезою и  пеной у  рта.

Кострома  ли, Великие Луки —

Но в  застолье в  чести Воркута.

Это песни о  том, как по  справке

Сын седым воротился домой.

Пил у  Нинки и  плакал у  Клавки —

Ах ты, господи боже ты  мой! (136)

Конечно, тут не обошлось без иронии и самоиронии, но вспомним, что одному из корифеев застольного репертуара, Сергею Есенину, Гандлевский посвятил неожиданно теплое и сочувственное эссе: «…прикончив вторую бутылку водки, купе запевало “Отговорила роща золотая…” (а проводница подпевала), и время песнопения становилось временем взаимопонимания»[157].

Но каким же образом высокое все-таки просачивалось в стихотворения поэта, сознательно и бесстрашно пустившего не только в свои сны, но и в свои стихи «вороненый зрачок конвоя» (по формуле Бродского)?[158] Как и у другого певца советской низовой жизни, Александра Галича, высокое у Гандлевского часто возникает не на уровне темы, а как раз на музыкальном, звуковом уровне. И уж конечно, важно то, что о привычном и даже надоевшем поэт умеет сказать так, что задохнешься от удивления и обрадуешься почти материальной свежести, вдруг повеявшей от строк.

Вот в предельно сниженном стихотворении «Устроиться на автобазу…» возникает изысканная аллитерация: «В рыгаловке рагу по средам» и дальше, в финале: «Махаловку в Махачкале» (133). А вот Гандлевский подбирает неожиданные и вместе с тем точные цветовые эпитеты для изображения всеми нами многократно виденных пейзажей и ландшафтов: «Вскорости янтарные квадраты / Рухнут на пятнистые снега» (о наступлении вечера и зажигающихся зимних окнах (34)). Или: «Белым-бела вельветовая пашня» (о первом снеге, покрывшем распаханное поле (75)). Или: «Ночь моя! Вишневым светом / Телефонный автомат / Озарил сирень…» (82) А вот поэт использует щегольскую, эффектную рифму:

Двустволка опереточной длины,

Часы, кровать, единственная створка

Трюмо, в  котором чуть искажены

Кровать с  шарами, ходики, двустволка (75).

Это, впрочем, из стихотворения 1978 года. «Поздний» Гандлевский тяготеет к бедным, если не сказать – к нарочито бедным рифмам:

Ну, иди себе, иди. Все плохое позади.

И  отныне, надо думать, хорошее впереди.

(Из стихотворения 1998 года «На смерть И. Б.» (165))

Постсоветское время дало Гандлевскому очень многое: от первой публикации на родине в 1987 году в журнале «Юность» до премий «Малый Букер» и «Антибукер» (в 1996 году), поездок заграницу, в том числе по приглашению самых престижных университетов мира, и национальной премии «Поэт» в 2010 году. Большой читательский успех выпал на долю его сочинений в прозе: повести «Трепанация черепа» (1995) и романа «<НРЗБ>» (2002).

И это же время почти совсем лишило стихи Гандлевского сентиментальности и праздничной, нарядной красивости. Многим благодарным читателям памятна по-настоящему, безо всяких иронических кавычек красивая метафора из его «Стансов» 1987 года:

Как две трети июня, до  двадцать второго числа,

Встав на  цыпочки, лето старательно тянется к  свету (25).

Гандлевский 1990—2010-х годов так не сказал бы – просто не стал бы говорить.

Кто захочет, может сопоставить стихотворения этого периода с некоторыми московскими стихотворениями Мандельштама 1930-х годов (вот мы и назвали имя второго наряду с Ходасевичем важнейшего для Гандлевского поэта):

По  губам меня помажет

Пустота,

Строгий кукиш мне покажет

Нищета[159].

Сам Гандлевский однажды обмолвился, что теперь пишет «слуцким слогом да частушечным стихом» (164).

Еще в стихотворении 1981 года он подытожил:

Молодость ходит со  смертью в  обнимку,

Ловит ушанкой небесную дымку,

Мышцу сердечную рвет впопыхах.

Взрослая жизнь кое-как научилась

Нервы беречь, говорить наловчилась

Прямолинейною прозой в  стихах (99).

Однако это сформулировано еще очень «поэтично», с использованием характерной для «раннего» Гандлевского метафоры, в которой низкое объединяется с высоким: «Ловит ушанкой небесную дымку». Недаром образ этой зэковской ушанки был потом использован в едва ли не самых «небесных» строках поэмы Кибирова «Сквозь прощальные слезы»:

И  иду, иду в  Россию,

оглянулся  – он  стоит.

Сквозь пространства роковые

Моцарт мне вослед глядит.

Машет, машет треуголкой,

в  золотом луче горя,

и  ему со  Вшивой Горки

помахал ушанкой я[160].

Чтобы ясно увидеть, насколько разительно поменялась поэтика Гандлевского за последние два с половиной десятилетия, приведем теперь отрывок из его стихотворения 1995 года, в котором тоже говорится о «прямолинейной прозе в стихах». Но насколько же по-другому, насколько жестче и, действительно, «прямее» говорится!

Сунь два пальца в  рот, сочинитель,

Чтоб остались только азы:

Мойдодыр, «жи-ши» через «и»,

Потому что система  – ниппель (156).

Соответственно, едва ли не центральным поэтическим высказыванием Гандлевского этого периода (периода прямых и скупых слов) о музыке стало стихотворение 2008 года о русских военных маршах с их бьющим наотмашь эффектом звукового и психического воздействия.

Моя мама умерла девятого

мая, когда всюду день-деньской

надрывают сердце «аты-баты» —

коллективный катарсис такой.

Мама, крепко спи под марши мая!

Отщепенец, маменькин сынок,

самого себя не  понимая,

мысленно берет под козырек (193).

Музыка у позднего Гандлевского часто оказывается связана с памятью об ушедших родителях:

Мама чашки убирает со  стола,

Папа слушает Бетховена с  утра… (168)

И здесь, в конце, самое время сказать несколько слов о начале. Ведь, как и для многих из нас, музыка биографически очень тесно связана для Гандлевского с вполне конкретным родом занятий в детстве. В стихах об этом сказано мельком и, скорее, ностальгически:

Вот мое детство

Размахивает музыкальной папкой… (111)

В прозе, как водится, подробнее и не без раздражения: в ранние годы жизни, вспоминает Гандлевский,

мне немало крови попортила музыка. Почему моих вовсе не привилегированных родителей, живущих в самой гуще советского спартанского быта, потянуло именно на этот атрибут старорежимного воспитания – ума не приложу! Может быть, именно в противовес бытовому минимализму? Лучше бы отдали в английскую школу по соседству. Год я учился скрипичной стойке и возил туда-сюда смычком по струнам, потом пересел за пианино, держал кисть руки «яблочком», барабанил через не хочу этюды Черни и Гедике. Коту под хвост[161].

Эти сетования, в свою очередь, смотрятся как прямой прозаический комментарий к стихотворению Гандлевского 1981 года о ливне в Батуми. В зачине стихотворения со знанием дела и сочувствием изображаются грузинские и абхазские дети – ученики музыкальной школы, пережидающие дождь на ее ступеньках:

Гаммы, полонезы, польки, баркаролы.

Маленькие классы музыкальной школы.

Черни, Гречанинов, Гедике и  Глинка.

Маленькая школа сразу возле рынка (101).

В финале «простеньким» этюдам Черни и Гедике мягко уподобляется сама наша беспокойная и единственная жизнь:

Полно убиваться, есть такое мненье,

Будто эти страсти, грусти, треволненья —

Выдумка, причуда, простенькая полька

Для начальной школы, музыка  – и  только (101).

Поэтическая, посылаемая свыше музыка и «простенькая полька», на которой набивают руку ученики первых классов музыкальной школы, вновь слиты в этих строках Сергея Гандлевского до полной неразличимости.

«Ложится мгла на старые ступени» А. П. Чудакова:

Конспект анализа

Александр Павлович Чудаков (1938–2005) родился в небольшом городке Щучинск в Северном Казахстане. В 1960 году он окончил филологический факультет МГУ и со временем стал одним из лучших в своем поколении ученых-гуманитариев. Чудаков написал несколько прекрасных книг, без которых невозможно представить филологическую науку, – в первую очередь серию книг о Чехове, сборник статей о предметном мире в литературе, начал работать над тотальным комментарием к пушкинскому «Евгению Онегину». Также отметим мемуары-диалоги Чудакова с его учителями в науке: Виктором Виноградовым, Лидией Гинзбург, Михаилом Бахтиным, Виктором Шкловским…

За написание прозы-fiction Чудаков взялся довольно поздно, в 1987 году. Единственная законченная его прозаическая вещь – это роман «Ложится мгла на старые ступени». Не лишена драматизма история публикации романа: после нескольких отказов его согласились напечатать Сергей Чупринин и Наталья Иванова в журнале «Знамя» (2000. № 10–11). В 2001 году роман был опубликован в издательском доме «Олма-Пресс», вошел в шорт-лист «Букера», но тогда остался без награды. Справедливость восторжествовала в 2011 году, когда роман «Ложится мгла на старые ступени» получил «Букер десятилетия».

Здесь и сейчас я хочу выступить не в роли критика, расхваливающего роман (уже сам его выбор в качестве произведения для разбора говорит о моей оценке), а в роли филолога, то есть попробую предложить «ключ» к тексту, позволяющий взглянуть на весь роман как на единое целое.

Отправной точкой для моих дальнейших рассуждений послужит вот этот небольшой фрагмент из телевизионного интервью Александра Павловича:

Мы существуем в хаотическом и раздерганном мире. Этому мировому хаосу и абсурду мы должны сопротивляться по мере своих сил. Сопротивляться и пытаться внести в мир если не гармонию, то хотя бы ясность, четкость и известную долю рационализма[162].

Вот автор и изображает в своем романе «Ложится мгла на старые ступени» людей, пытающихся противопоставить хаосу и абсурду окружающего мира порядок, осмысленность и структурность (слово из самого произведения).

Но поскольку действие книги разворачивается не в безвоздушном пространстве, а во вполне конкретной исторической обстановке (окраина советской империи, время с конца Великой Отечественной войны по середину 1980-х годов), то и хаос с ясностью представлены в нем вполне конкретными силами. Хаос и абсурд, по Чудакову, внесла в жизнь людей революция и все, что за ней последовало. А порядок, ясность и рациональность были основой прежней, дореволюционной жизни.

В центре произведения два героя – дед и внук. С появления деда произведение начинается, рассказом о том, как он умирал, завершается. Более того, в финал романа вставлена значимая мотивная перекличка с зачином. В зачине: «Но и теперь, когда деду было за девяносто, когда он с трудом потянулся с постели взять стакан с тумбочки, под закатанный рукав нижней рубашки знакомо покатился круглый шар, и Антон усмехнулся» (7)[163]. В финале романа: «И живо представил Антон, как покатился под засученный рукав круглый шар, и впервые заплакал» (510).

Неслучайно мотив, связывающий начало романа и его финал, оказывается мотивом силы. Подобно былинному богатырю (вспомним пословицу: «И один в поле воин»), дед сознательно противопоставляет хаосу и абсурду советского мира разумное и структурированное устройство мира своей семьи. Приведу теперь большую, но необходимую даже для краткого изложения моей концепции цитату из романа Чудакова:

Дед знал два мира. Первый – его молодости и зрелости. Он был устроен просто и понятно: человек работал, соответственно получал за свой труд и мог купить себе жилье, вещь, еду без списков, талонов, карточек, очередей. Этот предметный мир исчез, но дед научился воссоздавать его подобие знанием, изобретательностью и невероятным напряжением сил своих и семьи, потому что законов рождения и жизни вещей и растений не в состоянии изменить никакая революция. Но она может переделать нематериальный человеческий мир, и она это сделала. Рухнула система предустановленной иерархии ценностей, страна многовековой истории начала жить по нормам, недавно изобретенным; законом стало то, что раньше называли беззаконием. Но старый мир сохранился в его душе, и новый не затронул ее. Старый мир ощущался им как более реальный, дед продолжал каждодневный диалог с его духовными и светскими писателями, со своими семинарскими наставниками, с друзьями, отцом, братьями, хотя никого из них не видел больше никогда. Ирреальным был для него мир новый – он не мог постичь ни разумом, ни чувством, каким образом все это могло родиться и столь быстро укрепиться, и не сомневался: царство фантомов исчезнет в одночасье, как и возникло, только час этот наступит нескоро, и они вместе прикидывали, доживет ли Антон (508).

Второй герой, помещенный в центр романа, хотя и не так броско, как дед, – это сам рассказчик, Антон Стремоухов. Ему от деда передалась любовь к четкости, рационализму и структурности, он тоже борется с хаосом и абсурдом окружающего мира (уже не только советского). Но с тем же ли успехом, что и дед?

Увы, нет. Он не находит общего языка с большинством одноклассников и однокашников по университету, от него из-за его почти маниакальной любви к разумному, рациональному устройству мира уходят женщины. Свою «манию наилучшего предметоустройства мира» (380) он не может передать собственной внучке (важная негативная параллель к взаимоотношениям Антона с дедом):

Дитя мира абсурда, она тем не менее не любила абсурдистской поэзии, зауми, что хорошо сочеталось с ее юным прагматическим умом. Но с этим же умом как-то странно уживалось равнодушие к позитивным сведениям <…> Мир моего детства отстоял от внучки на те же полвека, что от меня – дедов. И как его – без радио, электричества, самолетов – был странен и остро-любопытен мне, так мой – безтелевизионный и безмагнитофонный, с патефонами, дымящими паровозами и быками – должен, казалось, хотя б своей экзотикой быть интересен ей. Но ей он был не нужен (279–280).

Что же – вторая часть романа написана о поражении современного человека перед абсурдом и хаосом окружающего мира? Нет, потому что очень важной для понимания смысла всего произведения является фигура его автора.

Антон в романе порой до неразличимости сливается с автором (много писали о бросающихся в глаза частых набоковских переходах первого лица романа в третье и обратно). Однако в самом главном герой и автор не похожи. Антон не смог полностью воплотить себя в слове, как не смог в свое время перевестись с истфака на филфак МГУ, хотя и стремился к этому. О его книжных проектах в романе рассказано так:

Это была четвертая из задуманной им серии книг по рубежу веков; он говорил: я занимаюсь историей России до октябрьского переворота. Первая книга серии – его диссертация – не была напечатана, требовали переделок, ленинских оценок. Уговаривали и друзья. «Чего тебе стоит? Вставь две-три цитаты в начале каждой главы. Дальше же идет твой текст!» Антону же казалось, что тогда текст опоганен, читатель и дальше не будет автору верить. Книга не пошла. Вторая и третья книги лежали в набросках и материалах – он уже говорил: полметра; постепенно он охла девал к ним. Но четвертую книгу почему-то надеялся издать (231).

Однако Александр Павлович Чудаков, в отличие от Антона Стремоухова, свои филологические книги в советское время издал, и это была его принципиальная позиция. Своими работами он смог реально противостоять хаосу, раздерганности и абсурду тогдашней советской действительности, эти работы являли собой замечательный пример написанных ясным языком, четких и структурно выстроенных текстов. Но ведь и на роман «Ложится мгла на старые ступени» можно посмотреть как на попытку обуздать хаос воспоминаний и представить стройные и ясные картины из жизни окружавших автора в детстве людей и предметов.

При этом усредненности и скучной одинаковости, господствующей в современном мире, Чудаков в своем романе противопоставляет уникальность почти каждого описываемого им предмета. В этом отношении он оказывается учеником не Чехова, а, скорее, Гоголя с его любовью к необычным и выламывающимся из обыденности предметам (о чем Чудаков подробно рассказал в статье о предметном мире автора «Мертвых душ»)[164].

И вот тут, в самом конце этого моего микроразбора, будет уместно вспомнить о заглавии чудаковского романа. Оно взято из раннего стихотворения Александра Блока:

Бегут неверные дневные тени.

Высок и  внятен колокольный зов.

Озарены церковные ступени,

Их  камень жив  – и  ждет твоих шагов.

Ты  здесь пройдешь, холодный камень тронешь,

Одетый страшной святостью веков,

И,  может быть, цветок весны уронишь

Здесь, в  этой мгле, у  строгих образов.

Растут невнятно розовые тени,

Высок и  внятен колокольный зов,

Ложится мгла на  старые ступени…

Я  озарен  – я  жду твоих шагов[165].

То есть камень ступеней прошлого, предмет мертвый, брошенный, пребывающий в забвении, ждет человека, который придет, и тогда раздастся звук гулких шагов, и этот камень оживет. Ну а мы-то с вами точно знаем: если дед в романе сумел победить хаос, а Антон борьбу с ним в целом проиграл, автор романа, Александр Павлович Чудаков, свою битву с абсурдом и хаосом, несомненно, выиграл.

«Между небом и Плёсом»: о книге стихов Константина Гадаева «Июль»

Не стану утверждать, что эта небольшая, концептуально заключенная в обложку цвета неба и воды книжка была совсем не замечена читателями и критиками. На ее долю достались две или три доброжелательные микрорецензии, а Тимур Кибиров, чьи строки соседствуют с тютчевскими в эпиграфе к книге, признался, что хотел бы числиться автором нескольких ее стихотворений.

Тем не менее пристального внимания «Июлю» до сих пор уделено не было, притом что книга Гадаева тщательного прочтения и перечтения несомненно заслуживает. Попробую хотя бы отчасти исправить эту несправедливость.

Для начала мизантропически признаюсь: я не люблю стихов многих современных российских поэтов. То есть (формулируя точнее и подробнее) не могу дать себе внятных ответов на элементарные, «школьные» вопросы: зачем все эти стихи писались и для чего я их теперь должен читать? Почему поэт вообразил, что мне нужно знать именно об этих, а не каких-нибудь иных особенностях и оттенках его мироощущения? Что, по-зощенковски выражаясь, автор хотел сказать своим произведением?

Читая книгу Гадаева, эти вопросы себе просто не задаешь, хотя речь в ней ведется о событиях вполне обыденных, с каждым из нас случавшихся. В «Июле» рассказано о том, как замученный злой московской суетней «заложник столичных улиц» проводит сладостные летние деньки в средней полосе России, в поселке Горбово, вместе с женой (ей посвящена вся книжка) и детьми, к которым обращено одно из лучших ее стихотворений:

Вот это, дети  – настоящий,

а  это  – отражённый лес,

что, вверх тормашками висящий,

полощется среди небес.

Небес  – таких  же отражённых,

как будто в  воду погружённых.

Чуть золотой. Немножко синий.

Белёсый  – из-за облаков,

Он, может, даже и  красивей.

Но  нет в  нем ягод и  грибов (37)[166].

Отпускная dolce vita изображается в «Июле» неторопливо и обстоятельно, со множеством мелких, дневниковых подробностей. В предметный реестр гадаевской книги органически вместились и заржавленный шоссейный указатель «Горбово 3» (12), и дышащее «в старой супнице» «сухое вино» (14), и «чёрный ливень», который «рушится на капюшон / одолженной у местных плащпалатки» (18), и крохотный лягушонок на тропинке (26), и «коровий тёмный глаз», таинственно блестящий в хлеву (21), и «взбесившийся» гидроцикл (34), и «у ног плеснувший окунёк» (36) и много еще чего другого…

Как разнородно всё и  рядом,

одним охваченное взглядом.

Есть лишь контраст, но  нет разлада (20).

Так Гадаев воспевает гармоническое единство окружающего мира.

Читая его книгу, мы то и дело испытываем почти физиологическую радость от точности описаний знакомых нам самим ситуаций и впечатлений. Эта радость узнаванья – одно из самых больших удовольствий, которыми может одарить поэзия. А потом, далеко не сразу, мы замечаем, что не мудреный горбовский быт мягко подсвечен в «Июле» чудесным, льющимся с небес светом. И тогда приходит понимание, что в книге Гадаева нам удается встретиться с настоящей христианской поэзией, не тронутой скучной нравоучительностью и не опоганенной, как это сплошь и рядом случается, пышной стилизаторской славянщиной. Сделав это важное и неожиданное открытие, мы принимаемся перечитывать «Июль» заново.

Теперь от нас уже не укроется, что гадаевский лирический герой не только созерцает, но и действует. Он не просто пассивно наслаждается жизнью в первозданной телесной и душевной чистоте и освежением своих впечатлений о мире, как в зачине одного из стихотворений книги:

Дождь, одиночество  – запретные слова

здесь наполняются каким-то строгим смыслом.

Не  школьная тоска,  – а  слёгшая трава.

Не  Муза блёклая,  – но  Пакальная Мыза (18), —

а изо всех сил пытается раствориться в природе, слиться с ней, срастись с ней, как в финале этого же стихотворения:

Пусть Баха отпищит мобильник в  темноту.

Разуться, дать ступням срастись с прибрежным илом.

Не смаргивая капель: Господи, я  тут, —

Шепнуть,  – и  больше нет меня нигде… помилуй (18).

Может быть, подобные попытки предпринимаются потому, что именно в горбовском пейзаже, как в детской картинке-загадке или стихотворении Тютчева, поэт с трепетом и счастьем распознает отображение Божьего лика? Похоже, что да. Неслучайно Гадаев пользуется таким сравнением-уподоблением при описании узнаваемой бытовой картинки:

По  Селижаровке, как в  море Галилейском,

два рыбака медлительно плывут…

И растворяются в  горячем зыбком блеске (30).

Метафизически окрашенный мотив «горячего блеска» преображен в мотив «расплавленного золота» христианской свободы в том стихотворении книги, где счастливый миг слияния человека с Богом через абсолютное подчинение человеческой воли воле Создателя знаменательно совмещен с высшей радостью отпускника – безрассудно детским прыжком вполне себе взрослого мужчины, «стокилограммового» отца семейства в воду:

Блеснёт в  глаза, стремителен и  жгуч,

о плоскость плёса преломлённый луч:

поджав ступни, теряя равновесье,

теперь Тебе, Господь мой, предан весь я,

в  прыжке прорвав кристальную плеву,

упругим брассом раздвигая воды,  —

из  серебра тоски моей плыву

в расплавленное золото свободы (32).

Но в том-то все и дело, что полная гармония между человеком и Богом достигается лишь на краткие мгновения, поскольку современный человек, ослабленный разъедающей его душу тоской, оказывается неспособным совершенно излечиться от нее даже в раю. Или в Горбово. Да и внешний мир с его политикой и войнами всегда готов коварно напомнить современному человеку о своем существовании:

Изгнанные раз из  рая,

мы  ль создать дерзаем свой?

Среди третьей мировой (11).

Или – еще неожиданней:

Бесшумно спустился паук с  потолка

спецназовцем, точку готовящим к  штурму… (15)

Не из этой ли пугающей ассоциации родилось короткое гадаевское увещевательное стихотворение, обращенное к жене, в котором отвратительной телевизионной современности с завидным упорством противопоставляется обретенный горбовский рай?

Свой страх уйми.

Рисуй с  детьми.

Трясись над ними.

Не с  нами СМИ.

И  мы  —

не с  ними (27).

Здесь (хотя это можно было бы сделать и раньше) настало время обратить внимание на еще одну особенность книги Гадаева, резко выделяющую «Июль» из ряда современных ему поэтических сборников. Разумеется, неплохо чувства добрые лирой пробуждать, но хорошо бы еще уметь делать это отлично. Сколько мы знаем безнадежно испорченных исполнением книг, написанных людьми, которым явно было что сказать… Константин Гадаев своим «Июлем» доказал, что исполнительского мастерства ему не занимать. Взять хотя бы финал только процитированного стихотворения, где «СМИ» противостоит «нам» не только на лексическом, но и на фонетическом уровне:

Не С наМИ СМИ.

И мы —

не С ниМИ.

Подобные гроссмейстерские поэтические ходы обнаруживаются едва ли не в каждом стихотворении «Июля», только делаются они неброско, без нажима и футуристической эффектности. Гадаев подолгу корпит над каждым словом, сдувает с него пылинки, вслушивается в него, проверяет, подгоняет. Метафоры и другие тропы он расходует бережно, чуть ли не по-плюшкински скопидомно. Гадаевское слово – это отобранное, выверенное слово, слово, мечтающее о пронзительной и прекрасной точности. В качестве образца достигнутой поэтом точности и вместо общего итога к этой заметке мне очень хочется подарить читателю свою самую любимую строфу из «Июля», в которой заветная мысль Гадаева воплощена в зримый образ изящно и без единого случайного слова, то есть – по-настоящему мастерски:

Зависнув в  воздухе, метнулась стрекоза,

в прозрачных крылышках, зелёно-голубая,

что Божье бытие способна доказать,

по  ломаной кривой малинник огибая (22).

«Я взял то же самое, и начал писать не про то»

(О песне Б. Гребенщикова «Боже, храни полярников»)

В этой заметке, которую можно считать запоздалым подношением Борису Гребенщикову (далее – Б. Г.) к юбилею, я попробую подобрать интерпретационные ключи к его в меру загадочной песне «Боже, храни полярников» (далее – БХП), написанной в 1989 году:

1 Боже, помилуй полярников с  их бесконечным днем,

2 С  их портретами партии, которые греют их  дом;

3 С  их оранжевой краской и  планом на  год вперед,

4 С  их билетами в  рай на  корабль, уходящий под лед.

5 Боже, помилуй полярников  – тех, кто остался цел,

6 Когда охрана вдоль берега, скучая, глядит в  прицел.

7 Никто не  знает, зачем они здесь, и  никто не  помнит их  лиц,

8 Но во  имя их  женщины варят сталь, и  дети падают ниц.

9 Как им дремлется, Господи, когда ты  даришь им  сны?

1 °C  их предчувствием голода и  страхом гражданской войны,

11 С  их техническим спиртом и вопросами к  небесам,

12 На  которые ты отвечаешь им, не  зная об  этом сам.

13 Так помилуй их, словно страждущих, чьи закрома полны,

14 Помилуй их, как влюбленных, боящихся света луны;

15 И  когда ты помилуешь их и  воздашь за  любовь и  честь,

16 Удвой им  выдачу спирта, и  оставь их, как они есть[167].

Форма, в которую обличен этот песенный текст (обращение к Богу с просьбой, молитва), провоцирует вспомнить о знаменитой песне Булата Окуджавы 1963 года «Молитва» (она же «Молитва Франсуа Вийона»)[168]. Но еще ближе БХП к гораздо менее известной бардовской песне – «Молитве» Евгения Клячкина 1965 года; именно ее Б. Г. дословно цитирует в финале БХП: «Удвой им выдачу спирта, и оставь их, как они есть» (у Клячкина: «Господи, оставь их, как они есть»)[169]. В музыкальной же теме БХП, по наблюдению Александра Гаврилова, варьируется мотив прославленной песни Боба Дилана «I Pity The Poor Immigrant» («Мне жаль бедного иммигранта») 1967 года[170].

Поэтому БХП смело можно назвать оммажем Б. Г. сразу трем своим учителям, ведь именно об Окуджаве, Клячкине и Дилане он вспомнил на выступлении в петербургском Европейском университете 20 декабря 2016 года:

Если у меня есть Учители – то их два, три. Клячкин научил меня – КАК петь, Окуджава научил меня тому, как должна быть сложена песня, а Дилан показал мне все остальное. То есть Дилану я обязан всем, я весь вышел из Дилана, как «что-то» из «Шинели» Гоголя <…> Я взял то же самое и начал писать не про то, что писал Дилан, а про то, что я видел вокруг – вот так и получился «Аквариум»[171].

Но что же Б. Г. «видел вокруг» себя в 1989 году? А видел он начальный этап распада советской империи как отделенного ото всего остального мира железным занавесом монолитного тоталитарного государства. Полярники у Б. Г. – это тот же коллективный иммигрант Боба Дилана, чья песня начинается строками: «Мне жаль бедного иммигранта, / Который печалится, что оставил свой дом»[172]. По-видимому, песней Дилана была задана сама точка зрения Б. Г. на советских людей – точка зрения извне, как на «полярников», живущих в условиях вечной политической мерзлоты и за пределами цивилизованного мира. С этой же точки зрения (как бы извне) Б. Г. говорил о советском человеке в интервью Севе Новгородцеву, данном 10 марта 1990 года. Здесь автор БХП прямо оттолкнулся от финала своей песни и призвал «полярников» присоединиться к человечеству:

Эта песня кончается фразой «И оставь их, как они есть». Воспользовавшись этим, хочу сказать, что <…> путешествовать за границу легко и приятно и доступно для всех. Я понимаю, что для людей, живущих там где-то, в Ростове или Воронеже, это звучит по-хамски. Т<о> е<сть> богатый и веселый Гребенщиков их учит, как легко путешествовать за рубеж. Я понимаю, что это все очень сложно, может быть. Но понимаете, не хочется оставлять всех нас, «как мы есть». Хочется, чтобы мы куда-то продолжали «двигаться дальше». Я просто говорю, что это возможно. Это необходимо для каждого, поскольку это метод выбраться из той моральной клетки, которую мы сами себе построили[173].

Теперь от разъяснения общего смысла БХП я перейду к комментированию конкретных образов песни.

Опорные слова первых ее четырех строк (1–4) двоятся, входя одновременно в реальную картинку (описание сурового быта полярников) и метафорическую (изображение советского мира). «Бесконечный день» – это и реальный полярный день, длящийся на полюсах более шести месяцев, и те семьдесят два года, в течение которых к 1989 году в стране правила советская власть. «Портреты партии», которые только и «греют» «дом» «полярников», – это и изображения партии (то есть группы) самих этих полярников или спешащих им на выручку товарищей, и так называемые портреты руководителей коммунистической партии и правительства, служившие непременным атрибутом почти всех государственных праздников в СССР. «Оранжевая краска» – это и та краска, которой согласно постановлению Международного ледового патруля в Северной Атлантике с 1913 года, после гибели «Титаника», маркируют вершины айсбергов, и близкий цветовой аналог главной государственной краски СССР – красной. «План на год вперед» – это и указание на жестко заданный график научных работ полярных исследователей, и прозрачный намек на «громадье» советских планов. Наконец, «билеты» полярников «в рай на корабль, уходящий под лед» – это и почти прямое описание гибели множества пассажиров пароходов («Титаник», «Челюскин», etc), столкнувшихся с айсбергами (души пассажиров после смерти отправляются прямиком в рай), и метафорическое изображение судьбы советских людей. Государство когда-то обещало им построить рай на земле, и вот теперь оно медленно гибнет вместе со своими доверчивыми «пассажирами».

В 5–6 строках БХП начата «иммигрантская» тема песни. Изображаются советские граждане, «доплывшие» до 1989 года, и их «охрана», то есть строи тели и караул «железного занавеса», «лениво» глядящие на этих граждан «в прицел» охранительных орудий («лениво», потому что к 1989 году советский идеологический караул уже изрядно устал). В 7 строке БХП советские люди увидены глазами цивилизованных народов, которые настолько вырвались в своем развитии вперед, что уже просто не знают, «зачем» советские люди «здесь», и уже не помнят «их лиц». А в 8 строке точка зрения резко меняется – теперь на «полярников» смотрит как на идеальных советских людей будущего уже сам советский народ, совершающий «во имя» их удивительные квазиподвиги[174]. Тут нужно коротко напомнить, что полярники (в первую очередь, челюскинцы и папанинцы) входили в ряд главных героев советского мифа 1930-х годов. Они играли роль агентов мировой революции в ту эпоху, когда сама эта идея была руководителями СССР вынужденно отложена в долгий ящик[175].

В 1 1 строках БХП уже откровенно описываются страхи и привычки не столько относительно небольшой партии советских полярников, сколько очень многих советских людей – постоянное ожидание голода и братоубийственной гражданской войны вкупе со смертельно опасным пристрастием мужчин к употреблению внутрь технических жидкостей. Явная отсылка в 10 строке к названию картины Сальвадора Дали «Мягкая конструкция с вареными бобами: Предчувствие гражданской войны» (1936), по-видимому, намекает на сюрреалистическую основу советской жизни[176]. А в 11–12 строках речь идет о традиционном свойстве уже не только советского, но и русского человека – его богоискательстве и, в частности, его ощущении своей способности задавать Богу вопросы и самому же отвечать на них (в духе Достоевского и позднего Толстого).

В 13–14 строках БХП Б. Г. словно спохватывается, что его песня слишком привязана к обстоятельствам конкретного дня, слишком публицистична. Здесь он отказывается от образов, взятых из словаря советской эпохи, и сначала имитирует библейскую лексику (в 13 строке)[177], а затем добавляет в текст эротические мотивы: влюбленные избегают даже слабого света луны, предпочитая оставаться в спасительной темноте (в 14 строке). Но и 13–14 строки вполне органично вписываются в сюжет песни Б. Г., намеченный мною раньше: советские люди, которых приучили мечтать о построении социализма, пожили в его условиях сполна (13 строка), а теперь они пребывают в темноте, страшась выйти на «мировой» свет (14 строка).

Однако в последней, шестнадцатой строке БХП советская образность возвращается («Удвой им выдачу спирта…»), а вся эта строка, в отличие от того пассажа из интервью Б. Г., который я цитировал выше, глубоко пессимистична. Если в интервью Б. Г. призвал советских людей «двигаться дальше» и «выбраться из той моральной клетки, которую мы сами себе построили», в финале БХП он просит Создателя «удвоить», вероятно с терапевтической целью, гражданам Страны Советов «выдачу спирта» и «оставить их, как они есть». Возможно, эта просьба восходит не столько к «Молитве» Евгения Клячкина, сколько к страстной реплике врачевателя Будаха из его разговора с главным героем повести Аркадия и Бориса Стругацких «Трудно быть богом» (1963): «Тогда, господи, сотри нас с лица земли и создай заново более совершенными… или, еще лучше, оставь нас и дай нам идти своей дорогой»[178].

Сводятся ли смыслы песни Б. Г. только к публицистическому? Очевидно, что нет. Но ведь никто и не препятствует всем желающим, наслаивать на эту мою простую интерпретацию свои собственные – сколь угодно сложные.

О мемуарах

Осип Мандельштам глазами современников: попытка обобщения

[179]

Пока человечество не изобретет машину времени, у нас не будет возможности самим, без текстов-посредников, составить представление о личности человека, который умер задолго до нашего рождения.

Эти тексты-посредники можно разбить на четыре группы. В первую входят источники, непосредственно с человеком, который нас интересует, не связанные, однако позволяющие воссоздать широкий контекст эпохи. Вторую группу составляют дневники, письма, воспоминания и другие свидетельства современников, в которых прямо говорится об этом человеке. Третья группа включает «объективные» документы, фиксирующие этапы его жизненного пути: в хорошо сохранившемся архиве – от свидетельства о рождении до свидетельства о смерти. Четвертую группу образуют источники, исходящие от самого интересующего нас человека: автобиографии, дневники, письма… В том случае, когда речь идет о личности писателя, к этим четырем группам источников добавляется пятая: художественные произведения интересующего нас поэта и/или прозаика, которые исследователь, всегда помня о неполном равенстве «я» текста и «я» его автора, тем не менее использует в работе. В ряде случаев мы имеем возможность говорить еще о шестой, факультативной группе, в которую входят художественные произведения современников, изображающие интересующего нас человека.

В этой статье речь пойдет об источниках из второй выделенной мною группы. В совокупности эти источники реконструируют мандельштамовский образ и облик, каким его видели те, кто письменно или в устном изложении зафиксировал свои впечатления от встреч с поэтом. В этом коллективными усилиями созданном образе правомерно будет увидеть посредника (но, увы, и одно из неизбежных препятствий) на пути между подлинной, «настоящей» личностью Мандельштама и его читателями из XXI века.

О некоторых типичных разновидностях препятствий, которые сегодня мешают читателям пробиться к «настоящему» Мандельштаму сквозь толщу свидетельств современников, лучше будет поговорить сразу. Praemonitus, praemunitus. Часть этих препятствий связана с общими особенностями жанра высказывания одного человека о другом; часть – с восприятием современниками личности автора «Камня» и «Стихов о неизвестном солдате».

1

Начну с самого очевидного препятствия и с простейшего примера. В рассказ одного современника о встрече с другим часто закрадываются фактические ошибки, обусловленные неидеальной работой человеческой памяти. Так, в журнальном варианте мемуаров Ирины Одоевцевой о Мандельштаме рассказывается, как поэт при первой встрече взглянул на будущую мемуаристку «голубыми, сияющими “ангельскими” глазами»[180]. Этот портрет спровоцировал ироническую реплику мандельштамовской вдовы, конечно же помнившей, что глаза Мандельштама были карими. На одной из страниц «Второй книги» Надежды Яковлевны мелькает «Ирина Одоевцева, черт знает что выдумавшая про Гумилева и подарившая Мандельштаму голубые глаза и безмерную глупость»[181]. Наверное, нелишним будет в скобках сформулировать очевидное правило: свидетельство современника, хорошо знавшего интересующего нас человека, за редкими исключениями весит гораздо больше, чем свидетельство современника, который знал его хуже. Исключения бывают связаны, в частности, со временем фиксации свидетельства: свежая дневниковая запись, сделанная малознакомым современником, может вызывать большее доверие, чем мемуары близкого друга и даже жены или мужа.

Приведенный пример из воспоминаний Одоевцевой позволяет указать на еще одно часто встречающееся препятствие между интересующим позднейшего читателя человеком и этим читателем, воздвигаемое в воспоминаниях современников. Важно не только то, что забывается, но и то, чем забытое заменяется. В частности, Одоевцева не просто забыла, какого цвета у Мандельштама были глаза, но и наделила его новым цветом глаз. Как правило, такие замены делаются неслучайно, хотя не всегда намеренно. Вольно или невольно подмена помогает мемуаристу сформировать тот образ вспоминаемого им человека, который он хочет вложить в сознание читателя. В задачу Одоевцевой входило изобразить Мандельштама оторванным ото всего земного, парящим в поэтических небесах существом. Поэтому голубой цвет органично встал в ряд с двумя другими эпитетами, которые ме муа ристка использовала для описания мандельштамовских глаз: «сияющие» и «ангельские». В еще одном журнальном фрагменте своей книги Одоевцева вновь упомянула о голубых глазах Мандельштама, на этот раз прямо уподобив их небу: «Он вытер слезы, катившиеся из его голубых, как весеннее небо, глаз…»[182] Интересно, что сходную ошибку сделал в своей книге воспоминаний «Страницы жизни» Всеволод Рождественский, причем и его подмена служила определенной цели. Мемуаристу нужно было усилить контраст между учеными речами Мандельштама и подкупающей детскостью его внешнего облика: «…большие синие глаза с длинными, редко расставленными ресницами взглядывали порой с почти ребячьей наивностью и обезоруживающим добродушием»[183].

Самым неприятным препятствием на пути современного читателя к личности интересующего его и давно умершего человека, безусловно, следует признать сознательную ложь мемуариста. Если Одоевцева и Рождественский просто ошиблись, когда писали о Мандельштаме, советский поэт и преподаватель литературного института Александр Коваленков намеренно подтасовал прошлое, когда сообщил читателю, что ему в первой половине 1930-х годов «запомнились» «желчные вздохи» Мандельштама «о невозможности реставрировать на буржуазный лад принципы античного искусства»[184]. С противоположными и «благородными» целями (представить Мандельштама не «буржуазным», а сочувствующим революции поэтом) к явной лжи прибегнул в своих «оттепельных» мемуарах Михаил Слонимский, так «вспомнивший» о мандельштамовской реакции на Кронштадтский мятеж 1921 года:

Он любил матросов Балфлота, и матросы Балфлота любили его. В дни кронштадтского мятежа он, встретившись со мной, схватил меня за локоть:

– Они не придут? Они не могут, не должны придти! Они не придут!

Он весь дрожал от возбуждения. Он горел, заклинал, верил, этот поэт, впоследствии оклеветанный и погибший.

«Они», белогвардейцы, не пришли. Конечно не пришли. Балфлотцы сказали им свое весьма увесистое и грохочущее слово[185].

Еще одним препятствием между подлинной личностью давно умершего человека и современным читателем часто становится умолчание мемуариста о тех или иных обстоятельствах, обнародовать которые он по разным причинам не хочет. Подобные умолчания почти всегда приводят к искажениям. Так, например, в мемуарах Ольги Ваксель, в которую Мандельштам был коротко и бурно влюблен, сообщается целый ряд нетривиальных подробностей о взаимоотношениях между Ваксель, поэтом и его женой:

Иногда я оставалась у них ночевать, причем Осипа отправляли спать в гостиную, а я укладывалась спать с Надюшей в одной постели под пестрым гарусным одеялом. Она оказалась немножко лесбиянкой и пыталась меня совратить на этот путь. Но я еще была одинаково холодна как к мужским, так и к женским ласкам. Все было бы очень мило, если бы между супругами не появилось тени. Он, еще больше, чем она, начал увлекаться мною. Она ревновала попеременно то меня к нему, то его ко мне. Я, конечно, была всецело на ее стороне, муж ее мне не был нужен ни в какой степени[186].

Узнав о существовании мемуаров Ваксель и в пересказе услышав некоторые подробности из них, Надежда Мандельштам 8 февраля 1967 года в панике писала Александру Гладкову:

Теперь вот чего я боюсь. Все началось по моей вине и дикой распущенности того времени. Подробностей говорить не хочу. Я очень боюсь, что это есть в ее дневнике (надо будет это как-то нейтрализовать). <…> Вот моя проблема: я бы хотела знать подробно, что в этом дневнике (вместе с эротикой)[187].

В итоге воспоминания Ольги Ваксель удалось «нейтрализовать» (то есть не пустить в широкий оборот) на несколько десятилетий, а Надежда Мандельштам в своей «Второй книге» публично нанесла Ваксель упреждающий удар большой силы. Она умолчала о том, что сама была увлечена Ольгой, и это умолчание привело к очень сильному и сознательному искажению взаимоотношений в любовном треугольнике, сложившемся зимой 1925 года: «Ольга стала ежедневно приходить к нам, <…> отчаянно целовала меня – институтские замашки, думала я, – и из-под моего носа уводила Мандельштама»[188] и т. д.

Наиболее сложным и неоднозначным видом препятствия можно счесть ошибочное (или потенциально ошибочное) понимание и, соответственно, последующую ошибочную (или потенциально ошибочную) интерпретацию свидетелем того или иного наблюдавшегося им события. Чуть подробнее рассмотрим с этой точки зрения только один и не слишком значительный эпизод из биографии Мандельштама.

11 января 1921 года в помещении школы ритмического танца Л. С. Ауэ ра состоялся костюмированный маскарад литераторов. В воспоминаниях о Мандельштаме, путая место проведения маскарада, Николай Чуковский так рассказал о появлении поэта на этом вечере:

Обликом он в те годы был отдаленно похож на Пушкина – и знал это. Вскоре после его приезда в Доме искусств был маскарад, и он явился на него, загримированный Пушкиным – в сером цилиндре, с наклеенными бачками[189].

Сходным образом, но с большим количеством эффектных подробностей писала о том, как Мандельштам для маскарада «переоделся Пушкиным», Дориана Слепян:

Вспоминаю, как среди костюмированных появился Осип Мандельштам, одетый «под Пушкина» в цветном фраке и жабо, в парике с баками и в цилиндре. Стоя на мраморном подоконнике громадного зеркального зала, выходившего на классическую петербургскую площадь, в белую ночь читал свои стихи. Свет был полупригашен, портьеры раздвинуты, и вся его фигура в этом маскарадном костюме на этом фоне, как на гравюре, осталась незабываемой[190].

Надежда Мандельштам, свидетельницей этого эпизода не бывшая, тем не менее темпераментно опровергла процитированный эпизод из воспоминаний Чуковского в одном из писем к Никите Струве (мемуары Слепян она не читала):

Николай Чуковский <…> пишет, например, что О. М. был похож на Пушкина и знал это, и пришел одетый Пушкиным на костюмированный вечер. На Пушкина он похож не был, имени Пушкина всуе не упоминал, и в Пушкина не рядился[191].

В констатации вдовой поэта «имени Пушкина всуе не упоминал» слышится отзвук следующего ахматовского замечания:

К Пушкину у Мандельштама было какое-то небывалое, почти грозное отношение – в нем мне чудится какой-то венец сверхчеловеческого целомудрия[192].

А в категорическом суждении Надежды Яковлевны «На Пушкина он похож не был» ощущается раздражение не только против Николая Чуковского, но и против ненавистного ей Георгия Иванова. Задолго до Чуковского Иванов с удовольствием рассказал в мемуарном очерке о Мандельштаме следую щий анекдот:

…он был похож чем-то на Пушкина… Это потом находили многие, но открыла это сходство моя старуха горничная. Как все горничные, родственники его друзей, швейцары и т. п., посторонние поэзии, но вынужденные иметь с Мандельштамом дело, она его ненавидела. Ненавидела за окурки, ночные посещения, грязные калоши, требования чаю и бутербродов в неурочное время и т. п. Однажды (Мандельштам как раз в это время был в отъезде) я принес портрет Пушкина и повесил над письменным столом. Старуха, увидев его, покачала укоризненно головой: «Что вы, барин, видно, без всякого Мандельштамта не можете. Три дня не ходит, так вы уж его портрет вешаете!»[193]

Казалось бы, воспоминания Дорианы Слепян, подкрепляющие мемуары Николая Чуковского, опровергают Надежду Яковлевну и превращают ее нежелание признавать, что Мандельштам предстал на маскараде в школе ритмического танца в образе Пушкина, в еще одну попытку умолчания. Однако на деле все не так просто. Поскольку загадка почти любого маскарадного костюма и грима может разгадываться неоднозначно, закономерно будет спросить: а точно ли Мандельштам стремился изобразить именно Пушкина? Та же Одоевцева вспоминает следующие обстоятельства подготовки поэта к маскараду:

Мандельштам почему-то решил, что появится на нем немецким романтиком, и это решение принесло ему немало хлопот. Костюм раздобыть нелегко. Но Мандельштам с несвойственной ему энергией победил все трудности и принес откуда-то большой пакет, завернутый в простыню[194].

А Людмила Миклашевская, тоже видевшая Мандельштама на маскараде, высказала еще одну догадку о том, кого он стремился изобразить:

Мандельштам спокойно вошел в зал во фраке. Крахмальная манишка подпирала его острый подбородок, черные волосы встрепаны, на щеках бачки. Не знаю, кого он решил изобразить – Онегина? Но, увы, ничего, кроме слишком широкого для него фрака, он, видимо, раздобыть не мог, на ногах его были защитного цвета обмотки, и грубые солдатские башмаки, но гордое и даже надменное выражение лица не покидало его. <…>…изумительный поэт, казалось, не понимал, как нелепо было красоваться в таком виде. Позже я поняла, что он хотел символизировать этим стык эпох[195].

Каждая из предложенных мемуаристами интерпретаций маскарадного облика Мандельштама могла бы красноречиво свидетельствовать об определенном и интересном его творческом устремлении. Переодевание в Пушкина означало бы, что, несмотря на свое благоговение перед ним, Мандельштам вполне мог вступить с великим поэтом в заочную шутливую игру. Если бы Мандельштам изображал немецкого романтика, то это позволило бы утверждать, что сильный и личный интерес к немецкому романтизму он начал испытывать задолго до написания стихотворения «К немецкой речи». А если бы поэт решил воплотить на маскараде образ Евгения Онегина «в грубых солдатских башмаках», то у исследователя появилось бы право предположить, что автор «Камня» имел склонность к разыгрыванию и варьированию в жизни собственных стихотворений. Ведь на соположении пушкинских персонажей с приметами современности во многом построены мандельштамовские «Петербургские строфы» 1913 года:

Тяжка обуза северного сноба —

Онегина старинная тоска;

На  площади Сената  – вал сугроба,

Дымок костра и  холодок штыка…

<…>

Летит в  туман моторов вереница;

Самолюбивый, скромный пешеход —

Чудак Евгений  – бедности стыдится,

Бензин вдыхает и  судьбу клянет[196]

Но сложность здесь (и во многих других случаях) заключается как раз в том, что объективно случившееся в школе ритмического танца событие (появление Мандельштама на маскараде в цилиндре и с бачками) мы имеем возможность увидеть только сквозь призму заведомо не сводящихся к единому знаменателю мемуарных свидетельств. Сумма субъективных взглядов современников не преобразуется в объективное видение со бытия.

2

Перечисленные препятствия (фактические ошибки, невольные подмены, сознательные подтасовки, умолчания) – надындивидуальные. Их можно выявить в корпусе прижизненных свидетельств и мемуаров о любом человеке. Однако очень заметная тенденция, которую, наверное, будет уместно назвать окарикатуриванием облика, связана с особенностями взгляда некоторых современников именно на Мандельштама.

«Неврастенический жиденок» (Зинаида Гиппиус)[197]; «вихрастый поэт Мандельштам с ритмичным воем бронзовых стихов» (Андрей Левинсон)[198]; «Мы прозвали его M-elle Зизи, и он Христом богом просит не называть его так, боясь, что кличка пристанет к нему, как лист мушиной смерти» (Елена Волошина)[199]; «Осточертел. Пыжится. Выкурил все мои папиросы. Ущемлен и уязвлен. Посмешище всекоктебельское» (Владислав Ходасевич)[200]; «Третьего дня в Доме Искусств обнаружилась кража: кто-то поднял чехлы у диванов и срезал ножом дорогую обивку – теперь это сотни тысяч: прислуга Дома Искусств и все обитатели разделились по этому поводу на две партии. Одни утверждают, что обивку похитил поэт Мандельштам, а другие, что это дело рук поэта Рюрика Ивнева, которому мы дали приют на неделю. Хороши же у поэтов репутации!» (Корней Чуковский)[201]; «Мандельштам, сверкающий чернью и золотом во рту, с острыми невидящими глазами, вдохновенный, сумасшедший и невообразимо забавный» (Ада Оношкович-Яцына)[202]. Эту галерею шаржей легко пополнить примерами.

Сразу же, впрочем, следует отметить, что приведенные характеристики взяты из писем (З. Гиппиус, Е. Волошиной, В. Ходасевича), дневников (К. Чуковского, А. Оношкович-Яцыны) и статьи (А. Левинсона), которые были написаны при жизни Мандельштама. В мемуарах современников, уже знавших о трагической судьбе поэта и читавших его поздние стихи, такого одностороннего и откровенного шаржирования мы почти не найдем. Особую роль в этой смене оптики сыграла публикация в 1963 году в десятом номере мюнхенского альманаха «Мосты» антисталинского стихотворения Мандельштама «Мы живем, под собою не чуя страны…». Если в заметке 1953 года эмигрантский критик Аркадий Слизский, ничего не знавший о позднем Мандельштаме, еще мог бестрепетно объединить его с конформистом Сергеем Городецким и противопоставить герою Гумилеву («Рухнул блистательный С. Петербург и раздавил под своими обломками последнюю грешную и нелепую богему. Кого буквально, физически (Гумилева, Есенина, Сологуба и др.), а более слабых беспомощных – морально (Городецкий, Мандельштам и пр.)»[203]), то начиная с октября 1963 года подобные инсинуации в печати сделались просто невозможными.

Более того, самой поздней хронологической границей всех приведенных характеристик, за исключением отрывка из очерка Левинсона, стал 1920 год – позднее на Мандельштама, особенно после его женитьбы на Надежде Хазиной, современники стали смотреть чуть по-иному.

И – почти мелочь, но мелочь существенная: две словесные карикатуры на поэта из шести здесь помещенных имеют коктебельское происхождение. Именно среди людей искусства, в разное время гостивших в Коктебеле, устойчивым было представление о Мандельштаме как о комической и нелепой фигуре, как о «посмешище всекоктебельском». Апофеозом стала сочиненная в Крыму (хотя и не в Коктебеле) летом 1917 года Константином Мочульским, Виктором Жирмунским и Сергеем Радловым (при участии самого Мандельштама) шуточная пьеса в стихах «Кофейня разбитых сердец», в которой поэт был выведен под именем дона Хозе делла Тиж Д’Аманда (перевод на французский немецкого Mandelstamm – «ствол миндаля»). В этой пьесе Тиж вступает с главной героиней Суламифью (ее прототипом была Саломея Андроникова) в такой характерный диалог:

Тиж

Мне дан желудок, что мне делать с ним,

Таким голодным и таким моим.

О радости турецкий кофе пить

Кого, скажите, мне просить?

Суламифь

Вы, верно, влюблены?

Тиж

Не сомневаюсь.

Я кофия упорно добиваюсь.

Я и цветок и я же здесь садовник…

Суламифь

Я напою вас, если вы любовник.

Тиж

Явлений грань кофейником разрушь.

Я пустоты всегда боялся.

Суламифь

Чушь.

Тиж

Кузнечиков в моем желудке хор.

Я чувство пустоты испытываю.

Суламифь

Вздор.

Ступайте-ка влюбиться,

Да повздыхать, да потомиться,

Тогда пожалуйте в кафе.

Тиж

(гордо)

Любовной лирики я никогда не знал.

В огнеупорной каменной строфе

О сердце не упоминал.

(подходит к кофейнику и величественно в него заглядывает)

Суламифь

Куда ты лезешь? Ишь какой проворный!

Проваливай.

Тиж

Ваш кофе слишком черный!

(медленно удаляется, декламируя)

Маятник душ – строг

Качается глух, прям,

Если б любить мог…

Суламифь

Кофе тогда дам[204].

В больших компаниях с текучим составом подобное иногда случается: какого-нибудь человека превращают в мишень для постоянных насмешек («мы прозвали его M-elle Зизи»), и потом ему уже очень редко удается сменить навязанное амплуа.

Как бы то ни было, образ ни одного большого русского поэта первой половины XX столетия не подвергался такому сильному и массированному окарикатуриванию, как образ Мандельштама. Многие даже самые доброжелательные современники не удержались от шаржирования, иногда сосед ствующего с вполне искренней апологией. «Знаете, какие польются рассказы: “хохолок… маленького роста… суетливый… скандалист…”» – еще в 1956 году прозорливо делилась опасениями с Эммой Герштейн Анна Ахматова[205]. «Она имела в виду издавна бытующие в литературной среде анекдоты о Мандельштаме», – поясняет эту реплику Герштейн[206].

Но почему в литературной среде активно процветали анекдоты именно о Мандельштаме? Что провоцировало их возникновение и распространение?

Одной из причин, безусловно, был антисемитизм, которым, к сожалению, оказались заражены многие даже самые лучшие люди эпохи. Можно вспомнить о десятилетиями стыдливо сокращаемой в публикациях характеристике Мандельштама из дневника Блока: «“жидочек” прячется, виден артист»[207]; или о мандельштамовском прозвище в кругу Михаила Кузмина – «Зинаидин жидок» (это прозвище указывало на осторожную протекцию, которую оказывала юному поэту З. Гиппиус)[208]; или, наконец, о простодушной записи из дневника молодой слушательницы семинара Михаила Лозинского Марии Рыжкиной: «Во вторник на переводе был Мандельштам. Он очень интересен по внутреннему содержанию, и лицо в свою очередь у него недюжинное, но к несчастью он едва ли не жид»[209]. Однако эта причина не была главной. Не только потому, что многие мемуаристы, шаржированно изображавшие Мандельштама не были антисемитами, но и потому, что, например, на еврея Бориса Пастернака современники и, особенно, современницы, как правило, смотрели совсем иначе, чем на Мандельштама.

Некоторым современницам и современникам казалась смешной и нелепой внешность поэта («невообразимо забавный») – еще один очевидный повод для карикатуры. Но, во-первых, некоторые свидетели изображали его внешний облик как вполне заурядный («С первого взгляда лицо Мандельштама не поражало» – Надежда Павлович)[210], а некоторые писали даже о его изя ществе и элегантности («Прекрасно посаженная голова Мандельштама, его величественная и медленная повадка. Он – в черном костюме и ослепительной рубашке, респектабельный и важный» – Мария Гонта)[211]. А во-вторых, уж на что невыигрышной предстает почти во всех описаниях внешность, например, Николая Гумилева («…я в испуге увидела совершенно дикое выражение восхищения на очень некрасивом лице. Восхищение казалось диким, скорее глупым, и взгляд почти зверским» – Ольга Гильдебрандт-Арбенина)[212], однако число карикатурных словесных изображений автора «Заблудившегося трамвая» не сравнить с количеством уважительных, а то и восторженных характеристик, которых он удостоился в дневниках, письмах и воспоминаниях.

Едва ли не основная, на наш взгляд, причина окарикатуривания облика и образа Осипа Мандельштама многими современниками была точно сформулирована в мемуарах о поэте, написанных Эммой Герштейн:

Его импульсивность не всегда раскрывала лучшие черты его духовного облика, а нередко и худшие (даже не личные, а какие-то родовые). При впечатлительности и повышенной возбудимости Мандельштама это проявлялось очень ярко и часто вызывало ложное представление о нем как о вульгарной личности. Такое отношение допускало известную фамильярность в обращении. Но он же знал, что его единственный в своем роде интеллект и поэтический гений заслуживали почтительного преклонения… Эта дисгармония была источником постоянных страданий Осипа Эмильевича[213].

В пандан к этой характеристике приведем здесь и проницательное наблюдение из записной книжки Лидии Гинзбург 1933 года:

Мандельштам слывет сумасшедшим и действительно кажется сумасшедшим среди людей, привыкших скрывать или подтасовывать свои импульсы. Для него, вероятно, не существует расстояния между импульсом и поступком, – расстояния, которое составляет сущность европейского уклада[214].

Импульсивность, впечатлительность, повышенная возбудимость – все это свойства холерического темперамента. По-видимому, как раз аффектированные и не скрываемые от насмешливых и/или удивленных глаз свидетелей реакции холерика Мандельштама на внешние раздражители («Для него, вероятно, не существует расстояния между импульсом и поступком») сыграли определяющую роль в становлении его прижизненной репутации. Многое с годами в личности и поведении поэта менялось, но не это.

Вот отрывок из мемуаров Михаила Карповича, изображающий Мандельштама весной 1908 года:

…в Париже умер Гершуни, и эсерами было устроено собрание, посвященное его памяти. Мандельштам выразил живейшее желание со мной туда пойти, но думаю, что политика была здесь ни при чем: привлекали его, конечно, личность и судьба Гершуни. Главным оратором на собрании был Б. В. Савинков. Как только он начал говорить, Мандельштам весь встрепенулся, поднялся со своего места и всю речь прослушал, стоя в проходе. Слушал он ее в каком-то трансе, с полуоткрытым ртом и полузакрытыми глазами, откинувшись всем телом назад, так что я даже боялся, как бы он не упал. Должен признаться, что вид у него был довольно комический. Помню, как сидевшие с другой стороны прохода А. О. Фондаминская и Л. С. Гавронская, несмотря на всю серьезность момента, не могли удержаться от смеха, глядя на Мандельштама[215].

А вот описание Семеном Липкиным одного из эпизодов на вечере Мандельштама весной 1934 года:

…был устроен в Политехническом музее вечер Мандельштама. <…> Вступительное слово произнес Борис Эйхенбаум. <…> Признаюсь со стыдом, я плохо слушал маститого докладчика, <…> как вдруг откуда-то сбоку выбежал на подмостки Мандельштам, худой, невысокий (на самом деле он был хорошего среднего роста, но на подмостках показался невысоким), крикнул в зал: «Маяковский – точильный камень русской поэзии!» – и нервно, неровно побежал вспять, за кулисы. Потом выяснилось, что ему показалось, будто Эйхенбаум недостаточно почтительно отозвался о Маяковском (этого не было, Мандельштам ослышался). Не все в зале поняли, что на подмостки выбежал герой вечера[216].

Позволю себе осторожно предложить здесь объяснение того странного, на первый взгляд, обстоятельства, что на впечатления большинства современников от Мандельштама не оказывал решительного воздействия его «поэтический гений», его стихи. Это обстоятельство изумляло, в частности, Ахматову:

Почему мемуаристы известного склада (Шацкий, Страховский, Миндлин, С. Маковский, Г. Иванов, Бен. Лившиц) так бережно и любовно собирают и хранят любые сплетни, вздор, главным образом обывательскую точку зрения на поэта, а не склоняют голову перед таким огромным и ни с чем не сравнимым событием, как явление поэта, первые же стихи которого поражают совершенством и ниоткуда не идут?[217]

В одной из бесед с Соломоном Волковым Иосиф Бродский полушутливо соотнес творчество каждого из четырех самых известных русских поэтов постсимволистов с определенным типом темперамента: «Цветаева – безусловно холерический автор. Пастернак – сангвиник. Осип Эмильевич – меланхолик. Ахматова – флегматична»[218]. Так вот, возможно, слишком большой зазор между холерическим темпераментом Мандельштама-человека и поэзией Мандельштама-меланхолика провоцировал современников или вовсе игнорировать мандельштамовские стихи, рассуждая о его личности, или прибегать к примитивному противопоставлению – смешной человек vs. боговдохновенный поэт. По второму пути одним из первых пошел в воспоминаниях о Мандельштаме Георгий Иванов («…характерное еврейское лицо – и удивительные глаза. Закроет глаза аптекарский ученик. Откроет – ангел»[219]), а вслед за ним и параллельно с ним – многие другие мемуаристы.

3

Из-за передержек и перекосов в мемуарах современников о Мандельштаме его вдова вообще отказывала многим из них в праве вспоминать о поэте. 14 апреля 1964 года она иронически констатировала в письме к Александру Гладкову:

Те, кто пишет об О. М., <…> хотят дать «в противоречиях» (Эренбург, Маковский, Миндлин и др.), но ориентируются при этом не на О. М., а на пошлейшие анекдоты, придуманные Волошиным (который решил из О. М. сделать нечто вроде смеси «высокого и низкого» глазами дамы из литературного салона, символиста и «дяди Мони с Бассейной»[220], да еще нового… (трудно объяснить – попробую еще раз): который пробовал сделать из О. М. «поэта» в своем понимании: это понимание, построенное на дешевых журналистских приемах – внешние противоречия. Зачем понадобилось Эренбургу, чтобы О. М. был хилый и малого роста? И рост выше среднего (я чуть выше плеча, но не до уха), и плечи широкие. А надо для эффекта, вроде «мал золотник, да дорог»… Хилый, а голос могуч… Красив или некрасив О. М.? Все педерасты[221] сообщили, что О. М. некрасив… А он вне этого понятия. Выразительное лицо, как у многих интеллигентов. (И очень изящен, когда одет не в… Москвошвей[222].) Маковский выдумал мать: простая еврейская торговка и гениальный сын. Вранье. Мать – пианистка, культурная женщина. (Родств<енница> Венгерова, не бог весть что, но не торговка.) У Миндлина О. М. эгоцентрик, которому Миндлин дарит свои представления об искусстве: «Творчество – это так красиво… Это такая радость…» Тоже нашел пошляка и гедониста… О. М. был не по плечу современникам[223]: свободный человек свободной мысли в наш трудный век. Они и старались подвести его под свои заранее готовые понятия о «поэте». Нельзя забывать, кто были его современники и что они наделали.

Довольно хорошо рассказывает о нем (об О. М.) Аркадий (с одесским шиком) и переводчик всяких калмыцко-киргизских эпосов – я забыла его фамилию. Такой умный человек, толстый, что-то о войне писал стихи, был в чинах… Только они никогда не соберутся написать[224].

Так зачем же все-таки читать все доступные свидетельства современников о поэте?

Попробую перечислить главные резоны.

Начать можно с того, что свои впечатления о встречах с Мандельштамом письменно зафиксировали и те мандельштамовские знакомцы, которые были ему вполне «по плечу» (в частности, Анна Ахматова, Александр Блок, Михаил Кузмин, Владислав Ходасевич, Марина Цветаева), и те, кто как минимум не старался «подвести его под свои заранее готовые понятия о “поэте”» (Эмма Герштейн, Лидия Гинзбург, Сергий Каблуков, Борис Кузин, Бенедикт Лившиц, Владимир Пяст, Сергей Рудаков, Наталья Штемпель и многие другие). Между прочим, первый из двух потенциальных мемуаристов, вскользь упомянутых вдовой поэта в письме к Гладкову, Аркадий Штейнберг, к сожалению, так и не собрался написать о нем воспоминания, зато второй, Семен Липкин («переводчик всяких калмыцко-киргизских эпосов»), это сделал.

Однако и недостоверный источник иногда, как известно, позволяет «вычленить в нем некую вероятную первооснову»[225] и выявить подлинные и важные факты об интересующей нас личности. Приведу здесь только один пример из множества напрашивающихся. Ахматова и вслед за ней Надежда Мандельштам неустанно разоблачали воспоминания Георгия Иванова, в которых действительно многое выдумано и искажено[226]. Но ведь как раз тенденциозное цитирование Ивановым по памяти двух строк из раннего, исчезнувшего из поля зрения читателей мандельштамовского стихотворения 1906 года[227] позволило исследователям (А. Г. Мецу) отыскать полный текст этого стихотворения в журнале Тенишевского училища «Пробужденная мысль» (там оно было подписано псевдонимом «Фитиль» (I, 669). Вот и еще одна причина внимательно читать даже заведомо недостоверные (лже)свидетельства о поэте – и в них случается обнаружить крупицы ценной информации.

Впрочем, в рефлексии нуждается сама эта характеристика – «заведомо недостоверные свидетельства». Кому читатель XXI века может делегировать право определять, какие источники сведений о человеке, жившем в первой половине XX столетия достоверные, а какие нет? Боюсь, что в случаях, когда эти источники при публикации не сопровождаются подробнейшими комментариями исследователей, доверять читателю приходится лишь себе самому. А для того, чтобы его выбор был по-настоящему мотивированным и ответственным, добросовестному читателю в идеале необходимо ознакомиться со всем корпусом сохранившихся свидетельств современников о поэте. Это будет полезно еще и потому, что тогда читатель сам сможет отметить в мемуарных текстах заостренно полемические и, следовательно, почти с неизбежностью требующие корректив фрагменты. Так, Ахматова и Надежда Мандельштам часто вступали в акцентированную или неакцентированную полемику с теми мандельштамовскими современниками, которым Мандельштам, по их мнению, был «не по плечу». А многие страницы «Мемуаров» Эммы Герштейн (и целый ряд ключевых тезисов концепции позднего мандельштамовского творчества, развернутой М. Л. Гаспаровым), в свою очередь, содержат явную и не явную полемику с тем образом Мандельштама, который представлен читателю в «Листках из дневника» Ахматовой, и особенно в «Воспоминаниях» и «Второй книге» Надежды Яковлевны.

Еще один возможный резон для читателя XXI века знакомиться со всеми, а не только с избранными страницами мемуарной мандельштамианы состоит в том, что читательское внимание при желании может быть переключено на саму призму, через которую очевидцы видели поэта. Иными словами, читая подряд множество свидетельских показаний о встречах с Мандельштамом, мы получаем возможность выявить в этих показаниях черты портретов и, может быть, даже коллективного автопортрета самих свидетелей. Ведь не секрет, что, рассказывая о ком-то, мы многое рассказываем и о себе (о специ фике своего восприятия людей и событий). А значит, чтение подряд множества свидетельских показаний о Мандельштаме даст нам представление не только о поэте, но и о времени, в которое ему довелось жить.

Но, пожалуй, наиболее очевидный резон читать все эти показания состоит в том, что на отношение к себе современников остро реагировал сам Мандельштам. В 1933 году в «Разговоре о Данте» он писал:

То, что для нас безукоризненный капюшон и так называемый орлиный профиль, то изнутри было мучительно преодолеваемой неловкостью, чисто пушкинской камер-юнкерской борьбой за социальное достоинство и общественное положение поэта. Тень, пугающая детей и старух, сама боялась – и Алигьери бросало в жар и холод: от чудных припадков самомнения до сознания полного ничтожества (II, 164).

Безусловно, это было сказано не только о Данте. Мандельштам тоже, вступая в контакты с современниками, иногда мучительно пытался преодолеть свою неловкость, а порою сознательно утрировал ее. Процитируем для примера выразительный фрагмент из воронежских воспоминаний Якова Рогинского:

Держался он иногда странно. Однажды я, Надя и он пошли на концерт. Все уже расселись, когда вдруг Мандельштам встал и начал аплодировать, широко отводя негнущиеся руки и также сводя их обратно на манер Буратино. Покосясь и увидев мое удивленное лицо, он объяснил:

– Знаете, почти в каждом городе есть концертный сумасшедший. Здесь в Воронеже – это я[228].

И Мандельштам с переменным успехом вел борьбу с окружающим миром за социальное достоинство поэта. И его, наделенного холерическим темпераментом, постоянно бросало в жар и в холод: от припадков самомнения до сознания своего абсолютного ничтожества.

Следы этой борьбы с легкостью отыскиваются, например, в письмах Мандельштама разных лет. Процитирую здесь лишь два таких документа, выбранных почти наугад.

Вот отрывок из письма восемнадцатилетнего Мандельштама Волошину, отправленного в сентябре 1909 года из Гейдельберга (и, что характерно, оставленного адресатом без ответа):

Оторванный от стихии русского языка – более, чем когда-либо, я вынужден составить сам о себе ясное суждение. Те, кто отказывают мне во внимании, только помогают мне в этом. Так помог мне Мережковский, который на этих днях, проездом в Гейдельберг, не пожелал выслушать ни строчки моих стихов…» (III, 363).

А второе письмо, пожалуй, приведу целиком. Оно датировано 9 июля 1924 года (Мандельштаму 33 года) и адресовано писательнице Софье Федорченко, которая в волошинской компании наслушалась разговоров о Мандельштаме – «всекоктебельском посмешище»:

Уважаемая Софья Захаровна! Вчера Вы были так добры, что в первое же мое посещенье занялись моей характеристикой и в кратком очерке прибегли к выраженью: «ничего, что он, т. е. я, – немного жулик…». Очевидно, говоря это, Вы полагали, что сообщаете мне нечто естественное, к чему я привык как к общественному положенью и своего рода «званию». Иначе я не могу объяснить той легкости, с которой чудовищный эпитет сорвался у Вас с языка… Вы очень ошиблись: я не привык к подобным характеристикам, даже шутливым и дружелюбным. Вчера я не хотел углублять этой «темы» ради моей жены, – теперь же настойчиво прошу Вас указать мне источник гнусных сплетен, которым Вы, очевидно, поверили и чего не скрыли от меня (считая, что это не повредит нашей приязни). Жена моя и я просим Вас, если Вы дорожите нашим уважением, – определенно и точно сообщить, кто и что говорил Вам обо мне предосудительного. В случае же, если Ваши слова имеют своим источником Ваше личное от меня впечатление, – положение совершенно непоправимо (III, 390).

Изматывающая борьба с окружающим миром многое определяла в поступках Мандельштама в течение всей его сознательной жизни. Еще важнее, что эта борьба оставила следы в его стихах, и особенно в прозе.

Впервые в полный голос тема обиды на современников и одиночества среди людей прозвучала у Мандельштама в стихотворении 1910 года, которое напрашивается на сопоставление с процитированным мною чуть выше фрагментом из письма юного поэта Волошину:

Из омута злого и вязкого

Я  вырос, тростинкой шурша,

И  страстно, и  томно, и  ласково

Запретною жизнью дыша.

И  никну, никем не замеченный,

В  холодный и  топкий приют,

Приветственным шелестом встреченный

Коротких осенних минут.

Я  счастлив жестокой обидою,

И в  жизни, похожей на  сон,

Я  каждому тайно завидую

И в  каждого тайно влюблен[229].

А затем эта тема возникала в поэзии Мандельштама еще как минимум трижды.

В стихотворении «Песенка» (1913?):

У  меня не  много денег,

В  кабаках меня не  любят,

А  служанки вяжут веник

И  сердито щепки рубят.

Я  запачкал руки в  саже,

На  моих ресницах копоть,

Создаю свои миражи

И  мешаю всем работать[230].

В стихотворении «С миром державным я был лишь ребячески связан…» (1931):

С  миром державным я  был лишь ребячески связан,

Устриц боялся и  на гвардейцев глядел исподлобья  —

И  ни крупицей души я  ему не  обязан,

Как я  ни мучал себя по  чужому подобью.

<…>

Чуя грядущие казни, от  рева событий мятежных

Я  убежал к  нереидам на  Черное море,

И  от красавиц тогдашних, от  тех европеянок нежных

Сколько я  принял смущенья, надсады и  горя![231]

И в стихотворении «Еще далёко мне до патриарха…» (1931):

Еще далёко мне до патриарха,

Еще на  мне полупочтенный возраст,

Еще меня ругают за  глаза

На  языке трамвайных перебранок,

В  котором нет ни  смысла, ни  аза:

Такой-сякой! Ну  что  ж, я извиняюсь,  —

Но в  глубине ничуть не изменяюсь…[232]

Однако в целом для мандельштамовской поэзии тема его взаимоотношений с современниками осталась периферийной. Мандельштам имел все основания в стихотворении 1937 года спокойно и уверенно обращаться к себе самому:

В роскошной бедности, в  могучей нищете

Живи спокоен и  утешен  —

Благословенны дни и  ночи те,

И сладкогласный труд безгрешен[233].

А вот в написанной в 1927–1928 годах, в период поэтической немоты, повести Мандельштама «Египетская марка» тема конфликта с современностью становится едва ли не центральной. Если взглянуть на повесть под интересующим меня сейчас углом, ее даже можно назвать терапевтической.

Главным героем «Египетской марки» Мандельштам сделал своего шаржированного двойника, который изображается так: «Жил в Петербурге человечек в лакированных туфлях, презираемый швейцарами и женщинами. Звали его Парнок» (II, 275). Далее в «Египетской марке» эта тема развивается с явными автобиографическими проекциями:

Есть люди, почему-то неугодные толпе; она отмечает их сразу, язвит и щелкает по носу. Их недолюбливают дети, они не нравятся женщинам. Парнок был из их числа (II, 283).

И:

Мальчиков снаряжали на улицу, как рыцарей на турнир: гамаши, ватные шаровары, башлыки, наушники. <…> Первое разобщение с людьми и с собой и, кто знает, быть может, сладкий предсклеротический шум в крови, пока еще растирае мой мохнатым полотенцем седьмого года жизни, – воплощались в наушниках; и шестилетнего ватного Бетховена в гамашах, вооруженного глухотой, выталкивали на лестницу (II, 294–295).

Важнейшим авторским жестом становится в «Египетской марке» демонстративное отделение себя от персонажа. Сначала – в форме страстного призыва, обращенного к Создателю:

Господи! Не сделай меня похожим на Парнока! Дай мне силы отличить себя от него (II, 287).

А затем, в финале «Египетской марки» в форме радостной констатации:

Какое наслаждение для повествователя от третьего лица перейти к первому! Это все равно что после мелких и неудобных стаканчиков-наперстков вдруг махнуть рукой, сообразить и выпить прямо из-под крана холодной сырой воды (II, 303).

Наверное, можно сказать, что в «Египетской марке» Мандельштам изживает Парнока в себе с помощью творчества. У него получается не только взглянуть на себя и свои мучительные взаимоотношения с современниками со стороны, но и насмешливо описать их, как взаимоотношения с современниками другого человека, а точнее – «человечка в лакированных туфлях».

Если в «Египетской марке» Мандельштам отрекается от Парнока в себе, в «Четвертой прозе», созданной в 1930 году, он намеренно отказывается от третьего лица, встает в позу человека, «почему-то неугодного толпе», и растравляет свой конфликт с современниками (в первую очередь, с писателями). Здесь вновь возникает болезненная для Мандельштама тема трудных взаимоотношений с обслуживающим персоналом («Меня ненавидела прислуга в Цекубу за мои соломенные корзины и за то, что я не профессор» (II, 349)) и вороватости, только на этот раз поэт сам вызывающе признается: «Я брал на профессорских полочках чужое мыло и умывался по ночам, и ни разу не был пойман» (II, 349).

Отсутствие коммуникации между Мандельштамом и его современниками в «Четвертой прозе» выражено броской формулой: «Я китаец – никто меня не понимает» (II, 350), а сами эти взаимоотношения уподоблены судебному процессу:

Нет, уж позвольте мне судиться! Уж разрешите мне занести в протокол… Дайте мне, так сказать, приобщить себя к делу! Не отнимайте у меня, убедительно вас прошу, моего процесса! Судопроизводство еще не кончилось и, смею вас заверить, никогда не кончится (II, 353).

С «последней прямотой» Мандельштам реагирует в «Четвертой прозе» и на то окарикатуривание его образа современниками, о котором я писал выше:

С каждым годом я все прожженнее. Как стальными кондукторскими щипцами, я весь изрешечен и проштемпелеван собственной фамилией. Когда меня называют по имени-отчеству, я каждый раз вздрагиваю. Никак не могу привыкнуть: какая честь! (II, 357)

Таким образом, на свидетельские показания современников о личности Осипа Мандельштама, можно взглянуть и как на сырье для комментария к стихам и прозе поэта.

О книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы»

[234]

Чем книга «На берегах Невы» может быть интересна современному читателю? Я бы предложил три взаимодополняющих ответа на этот вопрос. Во-первых, мемуары Одоевцевой – богатый источник информации о Николае Гумилеве и других русских поэтах начала XX века. Во-вторых – выразительный результат работы человеческой памяти. И наконец, в-третьих – вполне увлекательный художественный текст.

Попробую чуть подробнее развернуть каждый из перечисленных пунктов.

1

Разговор о воспоминаниях Одоевцевой как источнике информации уместно будет объединить с краткой биографической справкой о самой поэтессе, а также историей написания и публикаций ее книги «На берегах Невы».

Ираида (Рада) Густавовна Гейнике (так на самом деле звали Одоевцеву) родилась 4 августа (по новому стилю) 1895 года в Риге в семье преуспевающего адвоката[235]. Впоследствии она, стремясь омолодиться в глазах читателей, называла более поздние годы, говоря о дате своего рождения (вплоть до 1901 года), да и наивная героиня книги «На берегах Невы», особенно первых ее страниц, не производит впечатления девушки, которой больше двадцати лет. До самого последнего, ленинградского периода своей жизни Одоевцева ничего не писала и о первом муже (и двоюродном брате), которому была посвящена дебютная книга ее стихов: «Сергею Алексеевичу Попову-Одоевцеву»[236]. Поэтесса объясняла это ревностью второго мужа: «Георгий Иванов взял с меня слово никогда об этом “браке” не упоминать, желая всегда считаться моим первым мужем»[237]. Впрочем, на некоторые страницы книги «На берегах Невы» Сергей Попов отбрасывает едва заметную тень.

Однако брак с ним был заключен лишь 2 июля 1917 года[238]. А в середине 1910-х годов семья Гейнике перебралась из Риги в Петроград, где Рада окончила гимназию, а затем, по собственному позднейшему признанию, «поступила на женские курсы юридического факультета, но дальше первого курса не пошла». Уже после революции, в ноябре 1918 года, она сделала шаг, предопределивший всю ее судьбу, – стала студисткой петроградского Института живого слова, в котором преподавал Николай Степанович Гумилев. Дальнейшее восхождение под его руководством к вершинам признания подробно и с упоением описано в книге «На берегах Невы».

Ревнивые соперницы поэтессы (Одоевцева стала не только одной из возлюбленных Гумилева, но и адресаткой его лирики) чуть по-разному вспоминали о гумилевских оценках стихов его «лучшей ученицы». Ольга Мочалова: «…приятно и развлекательно, как щелканье орешков»[239]; Ольга Гильдебрандт-Арбенина: «Меня интересовала Одоевцева – про нее говорил: “Ей бы быть дамой на балу рижского губернатора”. Как поэтессу, он находил ее способной – учил ее писать баллады»[240]. Не подлежит сомнению, что выход дебютной книги стихов Одоевцевой «Двор чудес» (Пг., 1922) стал заметным событием тогдашней петроградской литературной жизни. На книгу было опубликовано больше десяти рецензий, причем тон большинства из них был весьма приподнятым. «…чутье стиля в такой мере, как у Одоевцевой, – признак дарования очень крупного», – писал, например, Владимир Пяст, увлекавшийся открытием молодых талантов[241].

А Евгений Геркен даже напечатал на стихи из «Двора чудес» пародию, что, как известно, можно считать еще одной формой признания:

БАЛЛАДА О  ФОКСТЕРЬЕРЕ

Графиня Кольдкрем была так молода,

Графиня любила гулять иногда…

Идет она как-то тропинкой лесной,

Вдруг видит  – пред ней фокстерьер голубой…

А с  неба смотрела большая луна,

Графиню Кольдкрем озаряла она.

И  стала графиня русалки бледней:

«На свете немало я  прожила дней,

Немало видала чудес я  земных,

Нигде не встречала собак голубых».

Наутро охотиться выехал граф

(Любил он  стрелять тонконогих жираф).

Вдруг видит, в  лесу, где примята трава,

Супруги-графини лежит голова.

Забыл граф охоту любимую тут,

Пришпорил коня, прискакал в домкомтруд.

Он  входит, шатаясь, и  сам он не  свой:

Пред ним за  столом фокстерьер голубой![242]

Увы, то, что казалось лишь многообещающим дебютом, в итоге оказалось едва ли не звездным часом.

Осенью 1922 года Одоевцева в Берлине надолго соединила свою жизнь с жизнью Георгия Иванова (их отношения завязались еще в Петрограде, затем влюбленные охладели друг к другу; в течение некоторого времени Одоевцева даже считалась невестой другого). Тридцать пять лет, проведенных с Ивановым во Франции, вначале благополучных и сытых (Одоевцевой помогал отец, а потом супруги получили хорошее наследство), после Второй мировой войны обернулись почти «библейской бедностью», как мимоходом пожаловался Иванов в письме к В. Маркову от 21 декабря 1957 года[243]. Хотя в эмиграции Одоевцева издала четыре прозаических романа и пять сборников стихов, шумного успеха ни один из них не имел.

26 августа 1958 года Георгий Иванов умер. И уже 12 сентября этого года Георгий Адамович в письме советовал Одоевцевой: «По-моему, Вы должны приняться писать большой труд “Моя жизнь с Г<еоргием> Ив<ановым>” – как Зинаида о Мережковском: обо всем, с первой Вашей встречи, и всю ambiance (атмосферу. – О. Л.), до конца, от Гумилева до Hyères»[244] – курортного городка на юге Франции, где Иванов и Одоевцева поселились в пансионате Beau Sеjour для пожилых людей – выходцев из стран, находившихся под властью Сталина или Гитлера и не имеющих собственного жилья, и где Иванов умер.

Вряд ли именно этот отрывок из письма Адамовича, пусть и специально отчеркнутый им самим, побудил Одоевцеву взяться за книгу «На берегах Невы». И вовсе не потому, что главным своим вдохновителем она позднее назвала поэта Юрия Терапиано[245], а потому, что описание семейной жизни с Георгием Ивановым изначально совсем не было основной задачей Одоевцевой-мемуаристки. Работа над воспоминаниями стала для нее своеобразной терапией или, если угодно, возможностью взять реванш за тускло прожитые годы эмиграции. Как на машине времени, Одоевцева перенеслась в эпоху, когда она вращалась в орбите лучших тогдашних петербургских поэтов.

И вот с этой задачей – вписать себя в звездную карту петроградского поэ тического небосклона конца 1910-х – начала 1920-х годов – напрямую связана едва ли не важнейшая особенность книги «На берегах Невы» как свода информации о знаменитых современниках поэтессы. В случаях с Гумилевым, Георгием Ивановым, Михаилом Лозинским и – в меньшей степени – Мандельштамом эксклюзивного материала у Одоевцевой было много. В случаях с Кузминым, Ахматовой и Блоком – гораздо меньше. А в случаях с Андреем Белым, Ремизовым и Сологубом такого материала не было почти совсем. Одоевцевой же непременно хотелось дать в книге если не полную, то хотя бы впечатляющую картину литературного процесса в Петрограде, причем самой предстать полноправной участницей этого процесса.

Нужно отдать ей должное: Одоевцева пошла не по пути беззастенчивого выдумывания никогда не бывших событий, а по более или менее честному пути историко-литературной компиляции – тщательно подбирая один к одному и тасуя факты, взятые из мемуаров современников (в первую очередь, Георгия Иванова, Владислава Ходасевича и Андрея Белого) и исследований филологов (прежде всего Константина Мочульского).

Повторимся: страниц о Гумилеве, Иванове и Мандельштаме это почти не касается, поскольку об этих поэтах Одоевцевой действительно было что вспомнить.

Отрывки из книги «На берегах Невы» стали появляться в эмигрантской печати, начиная с 6 февраля 1962 года – в парижской газете «Русская мысль» за 1962 и 1964 годы, в мюнхенском альманахе «Мосты» за 1962 год, а также (самая большая порция) – в нью-йоркском «Новом журнале» за 1962–1963 годы. Простейший стилистический анализ ясно показывает, что Одоевцева не отбирала для журнальных и газетных публикаций фрагменты из уже готовой книги, а, напротив, писала тот или иной кусок под очередную публикацию. Отсюда – многочисленные повторы в итоговом варианте книги, поскольку вычистить все эти повторы, соединяя отрывки в целое, Одоевцева просто не успела, или же у нее не хватило усидчивости. При этом целый ряд фрагментов ни в какие предварительные публикации не вошел и, скорее всего, писался специально для книжной версии.

Одоевцева несколько раз читала отрывки из еще не законченной книги публично, проверяя их на слушателях. В отчете об одном из таких чтений, состоявшемся в Париже в 1963 году, Елена Рубисова рассказала и о вступительном слове Георгия Адамовича, который, судя по всему, уклонился от разговора о степени правдивости мемуаров Одоевцевой, и об устных воспоминаниях Юрия Терапиано про встречи с Мандельштамом в Киеве, и о жадном ожидании русскими читателями-эмигрантами выхода полного текста книги «На берегах Невы»: «Облеченные в блестящую литературную форму <…>, ее воспоминания воссоздают ушедшие годы и дадут читателю возможность пережить это недавнее литературное прошлое»[246].

Одиннадцатого марта 1968 года нью-йоркская газета «Новое русское слово» сообщила о выходе «На берегах Невы» в известном издательстве В. П. Камкина (строго говоря, оно называлось не «издательством», а «книжным делом»). Хотя сама Одоевцева жаловалась на многочисленные и досадные опечатки («Их, к сожалению, масса. <…> Слава Богу, читатели не замечают. Но мне обидно»[247], рецензенты встретили книжную версию мемуаров почти единодушным одобрением[248].

«…многое еще следовало бы сказать об этой книге, но как передать главное в ней – ее особое “легкое дыхание”, как говорил об И. Одоевцевой Бунин?» – вольно или невольно уподобляя Одоевцеву Оле Мещерской, риторически вопрошал в своем отклике ее ближайший друг и поздний возлюб ленный Юрий Терапиано[249]. Андрей Седых в нью-йоркской газете «Новое русское слово» писал: «У Одоевцевой очень точный рисунок и краски яркие, все в трех измерениях. В книге 490 страниц – ни одной нет скучной, и только время от времени у читателя возникает вопрос: как можно было без дневников и записей (все погибло – часть в России, часть в Биаррице, во время бомбардировки) сохранить в памяти не только события, но и длинные разговоры с Гумилевым, Андреем Белым, Сологубом, Анной Ахматовой?»[250] Георгий Адамович был сдержаннее, но и он оценил книгу давней приятельницы очень высоко: «Читая книгу Ирины Одоевцевой “На берегах Невы”, я чуть ли не на каждой странице удивлялся: какая точность, как в целом все верно!»[251] Положительной была и рецензия на книгу Одоевцевой, написанная Романом Гулем и опубликованная в 98-м номере издаваемого им нью-йоркского «Нового журнала».

А вот одна из читательниц в СССР, которая познакомилась даже не с книгой Одоевцевой, а только с отрывками из нее, оценила «На берегах Невы» чрезвычайно низко, и эта уничижительная оценка решающим образом повлияла на дальнейшую репутацию книги в кругах свободомыслящей интеллигенции. Я, разумеется, имею в виду Анну Андреевну Ахматову: ей не могли прийтись по душе ни длинные монологи, которые Одоевцева вложила в уста своих персонажей, ни то обстоятельство, что в монологах Гумилева речь часто велась о ней, Ахматовой, и ее семейной жизни, ни, наконец, сам тот факт, что очередная эмигрантка, находящаяся «под защитой чуждых крыл», смеет писать о поэтах, оставшихся в Советской России и убитых, как Гумилев и Мандельштам, государством. Ахматова почти всегда говорила и писала об Одоевцевой очень резко, и многие ее близкие знакомые усвоили ту же манеру. Чтобы напомнить, сколь влиятельными бывали ахматовские мнения и оценки, приведем здесь ее реплику, зафиксированную в воспоминаниях Анатолия Наймана: «У меня есть такой прием: я кладу рядом с человеком свою мысль, но незаметно. И через некоторое время он искренне убежден, что это ему самому в голову пришло»[252].

Еще одна причина раздражения Ахматовой против младших друзей Гумилева заключалась в том, что ими, как она полагала, в свое время была предпринята попытка принизить значение ахматовской поэзии и за счет этого продвинуть в первые русские поэтессы начала 1920-х годов Одоевцеву. «Они <…> думали, что мое место пусто, и решили передать его И. Одоевцевой», – разъясняла Ахматова в записной книжке 1961 года[253]. Что касается книги «На берегах Невы», то у ее автора хватило ума, такта и вкуса открыто не сводить с Ахматовой личные счеты. Тем не менее мемуаристка всегда была рада исподволь «отметить разность» между собой и Ахматовой, начиная с портретной характеристики («горбоносый профиль»[254] vs. «коротенький нос»[255]) и завершая манерой поведения, усвоенной при общении с Гумилевым. Об Ахматовой Гумилев в мемуарах Одоевцевой говорит так: «Она была дьявольски горда…»[256]. Одоевцевой же Гумилев приказывает: «А теперь бегите за чаем!» – и за этим следует покорно-радостное: «Он прислоняется к стене и закрывает глаза, а я бегу на кухню…»[257].

В 1983 году в Париже вышла вторая книга мемуаров Одоевцевой – «На берегах Сены» – о ее жизни в эмиграции. В апреле 1987 года в возрасте девяноста двух лет Одоевцева вернулась в Советский Союз.

Здесь состоялась публикация «На берегах Невы» в журнале «Звезда» (1988. № 2–5; там же потом появились «На берегах Сены»). Затем, в этом же году – выход книги в издательстве «Художественная литература» тиражом 100 000 экземпляров и, как следствие, триумф на родине, о котором Одоевцева жадно мечтала всю свою жизнь.

Умерла Одоевцева 14 октября 1990 года и была похоронена на Волковом кладбище в Ленинграде.

2

Прежде чем коротко рассмотреть «На берегах Невы» как результат работы человеческой памяти, нужно еще раз повторить, теперь уже сделав на этом акцент: за исключением двух случаев (степень близости Гумилева и Ольги Гильдебрандт-Арбениной, а также досада Гумилева на Ахматову весной или летом 1921 года), Одоевцева, кажется, ни разу в своей книге сознательно не врет. Но она многое неосознанно перевирает.

В предисловии к «На берегах Невы» Одоевцева специально подчеркнула: «Память у меня <…> прекрасная. Я помню слово в слово то, что слышала сорок – и даже больше – лет тому назад»[258]. А в самой книге этот тезис несколько раз варьируется: «Да, я умела слушать. Не только слушать, но и переживать вместе с ним его воспоминания. И запоминать их навсегда» (фрагмент о Гумилеве)[259]; «…я “навостряю уши” – ведь слушать и запоминать слышанное одно из главных моих занятий» (фрагмент о Юрии Анненкове)[260].

Но на самом деле память Одоевцевой была далеко не столь «фантастической», как она сама расписывала в «На берегах Невы». Не имея возможности, как все мы это делаем сегодня, навести нужные справки во всезнающем интернете, Одоевцева в мемуарах путалась и в сводках петроградской погоды конца 1910-х – начала 1920-х годов (часто), и в цитатах из стихов и прозы, иногда хрестоматийных, например из блоковской «Незнакомки» (очень часто), и в том, какие числа на какие дни недели приходились в 1918–1922 годы (почти всегда). А о том, что Одоевцева не помнила монологи своих давних собеседников «слово в слово» (или считала не зазорным их редактировать), красноречиво свидетельствует хотя бы тот факт, что в книжной и газетной (журнальной) публикациях «На берегах Невы» один и тот же монолог мог быть сформулирован разными словами.

Однако назвать плохой память Одоевцевой язык тоже не поворачивается. Все-таки она восстанавливала события сорокалетней – сорокапятилетней давности и «в целом» (как осторожно и чуть иронически сформулировал Адамович) восстановила большинство из этих событий «верно». Решусь скорректировать: не более неверно, чем это делает большинство мемуаристов. Человеческое сознание устроено так, что мы уже через час или два помним произошедшее с нами со значительными лакунами. Важнейшая разница между людьми состоит в том, чем они эти лакуны заполняют. Можно сознательно замещать реальные воспоминания ложными – чаще всего такими, которые по какой-либо причине нам «выгодны». Или делать то же самое, но не отдавая себе отчета в том, что лжем (или постепенно забывая, в чем и где мы лжем). Или – вольно или невольно – опираясь на воспоминания других очевидцев событий, подменяя свои воспоминания их свидетельствами. Или же, как это делала, например, Ахматова, сознательно, усилием воли, контролировать себя и пытаться «оставлять пробелы в судьбе» не заполненными, со специальной установкой на то, что воспоминания выйдут отрывочными, клочковатыми.

Как представляется, Одоевцева и в этом отношении была антиподом Ахматовой. Сознательно она выдумывала редко (в отличие от Георгия Иванова, который признавался Владимиру Маркову в письме от 18 апреля 1956 года: «Ну и провру для красоты слога…»[261]), однако неизбежные провалы своей памяти заполняла в тексте приблизительными сведениями с легкостью необыкновенной. «Если <…> Вы вздумаете сромантизировать на наш общий с Жоржем (Ивановым. – О. Л.) счет, мы будем только польщены. Выдуманные биографии часто интереснее настоящих…» – опрометчиво (с точки зрения оценки ее собственных будущих мемуаров) наставляла Одоевцева Романа Гуля в письме от 26 сентября 1953 года[262].

«Интереснее» – ключевое слово в этом пассаже.

3

«Интереснее» для Одоевцевой означало – увлекательнее, занимательнее. Этому «интереснее» она готова была принести в жертву если не все, то многое. В частности, именно забота об увлекательности книги помешала Одоевцевой пожертвовать цветистыми, с многочисленными цитатами из самих себя монологами поэтов, приводимыми в «На берегах Невы», хотя она прекрасно понимала, что очень сильно подставляется («Многих удивляет, что я так точно, так стенографично привожу слова и разговоры. Как могла я все так точно запомнить? А не сочиняю ли я их?»). И себя саму Одоевцева сделала в книге не только доброжелательнее, но и гораздо наивнее, чем в жизни, – чтобы получилось «интереснее», чтобы читатель мог воспринять «На берегах Невы» как своеобразный «роман воспитания»: юная, неопытная во всех отношениях девушка под руководством чудаковатого, порою эгоистичного «рыцаря в панцире железном» (Николая Гумилева) приобщается к тайнам поэтического творчества.

В этом «интереснее» – причина и главных претензий, адресуемых книге Одоевцевой (иногда – справедливых), но и огромной и заслуженной ее популярности у широкого круга читателей.

О книге Валентина Катаева «Алмазный мой венец»

Мемуарное произведение Валентина Катаева вызывает горячие споры со дня своей первой публикации в шестом номере журнала «Новый мир» за 1978 год. Мало кто остался равнодушным, читатели сразу же разделились на два лагеря: убежденных противников «Алмазного венца» и столь же решительных его сторонников.

При этом на одной стороне баррикад в данном случае могли и могут оказаться даже идеологические оппоненты, которые ни о чем другом договориться не способны. «Я хорошо помню, сколько негодования, возмущения и споров вызвали в свое время напечатанные в “Новом мире” художественные мемуары Валентина Катаева “Алмазный мой венец”», – вспоминает, например, литератор-националист Николай Переяслов[263]. «Что бы там кто ни говорил и ни писал об этой книге, а для меня она и по сей день остается одной из самых горячо любимых и перечитываемых», – прибавляет он[264]. В унисон с этими суждениями звучат воспоминания западника-эмигранта Анатолия Гладилина: «“Алмазный мой венец” вызвал, мягко говоря, недовольство прогрессивной интеллигенции. До Парижа доходили слухи: Москва возмущена! <…> В советской прессе появились ядовито-кислые рецензии. Парадокс: классика отечественной литературы защищала только радиостанция “Свобода” в лице вашего покорного слуги»[265].

«…не понят “Алмазный мой венец”, клюют, щиплют», – сетовал сам Катаев в разговоре с поэтом-земляком Семеном Липкиным[266].

За что «клевали» и «щипали» эту книгу и ее автора? В чем обвиняли Катаева недоброжелатели?

Прежде всего, в расчетливом вранье, в том, что события, о которых рассказывается в «Венце» и участником которых Катаев изображает себя, на самом деле не происходили или происходили без его участия. Ни больше ни меньше как «набором низкопробных сплетен» назвал катаевское произведение поэт Давид Самойлов в письме к Лидии Чуковской[267].

Нужно признать, что автор «Алмазного венца» окончательной ясности в этот вопрос не внес. В одном из интервью он заявил вполне категорично: «…все – правда <…> Все, что я написал, за каждое слово я могу отвечать»[268]. В другом – автор «Алмазного венца» воспользовался куда более обтекаемыми и осторожными формулировками: «Это свободный полет фантазии, основанный на истинных происшествиях, быть может, и не совсем точно сохранившихся у меня в памяти. В силу этого я избегал подлинных имен и даже выдуманных фамилий»[269].

Что касается отсутствия в «Алмазном венце» подлинных имен и фамилий, а также замены их прозвищами, то в своем интервью Катаев, конечно, слукавил. Прозвища вместо фамилий он использовал в первую очередь не потому, что дал в «Венце» полную свободу фантазии, а потому, что как опытный беллетрист понимал: читатели непременно и с увлечением примутся расшифровывать псевдонимы «Венца», и это многократно увеличит популярность книги.

Так в итоге и произошло. Столичные и провинциальные интеллигенты, вооружившись карандашами, исписали поля журнального и книжного изданий произведения своими догадками. Недаром одна из пародий на «Венец» была остроумно озаглавлена «Алмазный мой кроссворд (по Валентину Катаеву)»: «Берег. Море. “Белеет парус одинокий…” Сейчас уже трудно припомнить, кто из нас придумал эту фразу – я или дуэлянт. Да и стоит ли? Ведь позднее один из нас дописал к ней целую повесть»[270].

Но все-таки – обвинения в беззастенчивом вранье: заслужил их Катаев или нет? Решусь на общий и категорический вывод: нет, не заслужил! Вопреки устойчивой репутации «Венца» как лживой книги, достоверность большинства изображаемых в ней событий не подлежит сомнению. Очень часто оказывается, что представлявшиеся совершенно невероятными события, описанные у Катаева, подтверждаются при сверке с мемуарами современников и другими документами эпохи.

Приведу только один, но, надеюсь, выразительный пример. В едва ли не самом жестком из опубликованных в СССР отзыве на «Алмазный мой венец» театровед Наталья Крымова недвусмысленно усомнилась в том, что Катаев был лично знаком с великим Велимиром Хлебниковым – «будетлянином». «…об отношениях автора “Растратчиков” с поэтом-будетлянином, если не ошибаюсь, ничего до сих пор не было известно», – ядовито замечает она[271]. В ответ автор апологетической монографии о Катаеве не нашел ничего лучшего, как заявить, что беда небольшая, «даже если и не был Хлебников в Мыльниковом переулке», где жил Катаев[272].

Однако в альбоме «Футбаза VI-а», составленном Алексеем Крученых, под фотографией Велимира Хлебникова помещено следующее свидетельство Катаева: «Встречался с Хлебниковым в <1>922 году в Москве. Гениальный человек. И еще более гениальный поэт-речетвор. Валкатаев»[273]. Вряд ли будущий автор «Алмазного венца» в конце 1920-х годов решился бы дурачить близко дружившего с Хлебниковым составителя альбома. Окончательно развеивает сомнения следующий фрагмент из напечатанных уже в 1990-е годы мемуарных записей ближайшего друга-врага Катаева – Юрия Олеши:

Я Хлебникова не видел. У меня такое ощущение, что я вошел в дом и мог его увидеть, но он только что ушел. Это почти близко к действительности, так как он бывал в квартире Е. Фоминой в Мыльниковом переулке, где жил Катаев и где я бывал часто. Катаев его, например, видел, и именно у Е. Фоминой[274].

Совсем другое дело – катаевская нюансировка фактов. Рассказывая в «Алмазном венце» о подлинных в своей основе событиях, автор умело воспользовался целым арсеналом уловок, способных преобразить реальность почти до неузнаваемости.

Первая среди этих уловок: превращение отрывков чужих мемуаров в подсобный материал для строительства своего собственного текста. Пример – «вкусное» описание в «Алмазном венце» пивной, куда Катаев пришел вместе с Есениным-королевичем. В этом развернутом описании явно варьируется куда более короткий фрагмент из мемуаров Семена Гехта о встрече с автором «Черного человека».

Гехт:

Пил Есенин мало, и только пиво марки Корнеева и Горшанова, поданное на стол в обрамлении семи розеток с возбуждающими жажду закусками – сушеной воблой, кружочками копченой колбасы, ломтиками сыра, недоваренным горошком, сухариками черными, белыми и мятными[275].

Катаев в «Венце»:

Половой в полотняных штанах и такой же рубахе навыпуск, с полотенцем и штопором в руке, трижды хлопнув пробками, подал нам три бутылки пива завода Корнеева и Горшанова и поставил на столик несколько маленьких стеклянных блюдечек-розеток с традиционными закусками: виртуозно нарезанными тончайшими ломтиками тараньки цвета красного дерева, моченым сырым горохом, крошечными кубиками густо посоленных ржаных сухариков, такими же крошечными мятными пряничками и прочим в том же духе доброй, старой, дореволюционной Москвы. От одного вида этих закусочек сама собой возникала такая дьявольская жажда, которую могло утолить лишь громадное количество холодного пива, игравшего своими полупрозрачными загогулинами сквозь зеленое бутылочное стекло (288)[276].

Вторая катаевская уловка: резкое смещение акцентов и психологических мотивировок при описании реальных событий. Пример – история влюб ленности несчастного Мака в дружочка (Серафиму Суок), совершенно по-разному изложенная Катаевым в «Алмазном венце» в 1978 году и основными участниками событий – в 1935 году[277].

И наконец, третья уловка: сознательное умолчание о тех обстоятельствах, которые препятствовали автору «Алмазного венца» показывать читателю прошлое в нужном ему, автору, свете.

Иногда Катаев скрывал истину, что называется, «себе в убыток». Например, стремясь в «Венце» представить Исаака Бабеля одиночкой, чурающимся литературных группировок, он сознательно преуменьшил оценку автором «Конармии» прозы «южно-русской школы»: «У меня сложилось такое впечатление, что ни ключика <Юрия Олешу>, ни меня он как писателей не признавал» (451). Между тем автор «Алмазного венца» не мог не знать о тех высоких словах, которые Бабель произнес о «южно-русской школе» и о прозе Катаева с Олешей на своем вечере, состоявшемся в сентябре 1937 года: «Я лично считаю, что Валентин Катаев на подъеме и будет писать все лучше и лучше. Это одна из больших надежд <…> Мое мнение о Юрии Олеше очень высокое»[278].

Однако гораздо чаще Катаев сознательно умалчивал о тех обстоятельствах своих взаимоотношений с персонажами «Венца», которые выставляли его в неприглядном свете. Так, горестно сетуя на несправедливость опалы, наложенной советским государством на Михаила Зощенко, автор ни словом не обмолвился о собственном активном участии в этой опале. Благостно излагая обстоятельства своего последнего визита к Михаилу Булгакову, Катаев «забыл» упомянуть о той своей встрече с Михаилом Афанасьевичем, которая описана в дневнике Елены Сергеевны Булгаковой от 25 марта 939 года:

Вчера пошли вечером в Клуб актера на Тверской <…> Все было хорошо, за исключением финала. Пьяный Катаев сел, никем не прошенный, к столу, Пете сказал, что он написал барахло, а не декорации, Грише Конскому – что он плохой актер, хотя никогда его не видел на сцене и, может быть, даже в жизни. Наконец все так обозлились на него, что у всех явилось желание ударить его, но вдруг Миша тихо и серьезно ему сказал: вы бездарный драматург, от этого всем завидуете и злитесь. – «Валя, вы жопа». Катаев ушел мрачный, не прощаясь[279].

И вот тут самое время возобновить перечень обвинений, выдвинутых против книги Катаева вскоре после ее напечатания из стана недоброжелателей. Самым резким и самым обидным из них было даже не подозрение во вранье, а уличение в зависти и в том, что автор хочет возвыситься за счет своих персонажей. «На удивление постоянное, первое и нескрываемое движение героя “Алмазного венца” – встать рядом, сесть рядом “со своими великими умершими и погибшими друзьями”», – отмечала Наталья Крымова в уже цитировавшейся мною рецензии[280]. Сходно, но более осторожно высказался критик Владимир Кардин в «Вопросах литературы»: «Картинки, под креп ляю щие обиходные истины типа “слаб человек”, “все люди, все человеки”, порт реты писателей “в туфлях и в халате” чаще всего потакают обывательским вкусам»[281].

В тамиздате и самиздате отклики на «Алмазный мой венец» были, понятное дело, еще резче. «…каинова печать на катаевском лбу проступает куда более явственно, чем алмазный нимб над его головой», – утверждала Майя Каганская в памфлете «Время, назад!», опубликованном в парижском «Синтаксисе»[282]. А Бенедикт Сарнов итожил в статье «Величие и падение “мовизма”» 1978 года, которую ему удалось напечатать лишь в 1995 году:

Немало хвалебных и даже восторженных слов можно сказать о прозе Валентина Катаева – о ее словесном изяществе, яркой метафоричности, несравненной пластической выразительности. Одного только о ней не скажешь: она стоит на крови и пророчестве. Пророческий дух русской литературы Катаева не коснулся. И только поэтому (а вовсе не потому, что он в благополучии дожил до глубокой старости) в том воображаемом «пантеоне бессмертных», куда он справедливо поместил всех героев своей книги, для него самого вряд ли могло найтись место[283].

Горячность этих обвинений вызывает некоторое удивление. Ну да, Катаев далеко не всегда был добр к своим героям, в частности по отношению к Семену Кесельману, Владимиру Нарбуту, Алексею Крученых, Юрию Олеше… Однако обо всех них и других персонажах «Венца» автор писал не только с иронией, но и с восхищением, особенно когда дело доходило до цитирования их стихов и прозы. Не говоря уже о том, что имя Нарбута Катаев в «Венце» вытащил из полузабвения, а имя Кесельмана – из полного забвения. Пусть его мемуары почти о каждом современнике содержат ложку дегтя, но ведь растворена-то она почти всегда в бочке меда.

Есть, правда, в книге Катаева одно, но очень важное исключение. Это страницы, на которых появляется Борис Леонидович Пастернак. Его автор «Алмазного венца» сначала безосновательно обвиняет во вторичности и даже в плагиате у Якова Полонского (420), а затем – в позерстве и в зарабатывании духовного и материального капитала на своих «страданиях» (кавычки, разумеется, катаевские):

Он играет какую-то роль. Может быть, роль великого изгнанника, добывающего хлеб насущный трудами рук своих. Между тем он хорошо зарабатывает на своих блестящих переводах Шекспира и грузинских поэтов, которые его обожают. О нем пишут в Лондоне монографии. У него автомобиль, отличная квартира в Москве, дача в Переделкине (449).

По-видимому, Катаев так и не смог простить Пастернаку своего собственного позорного участия в травле романа «Доктор Живаго» – подобные аберрации иногда случаются. Именно посвященные мулату-Пастернаку завистливые и несправедливые фрагменты «Алмазного венца» бросили резкую и отчетливо негативную тень на другие страницы книги, а следовательно – на ее репутацию и репутацию ее автора. Посмертного сведения счетов с Пастернаком, доведенным советской властью до «полной гибели всерьез», многие читатели простить Катаеву не могли и не хотели, тем более что открыто в печати они высказать свои претензии долгое время не имели возможности.

«…завернуто все в такие обертки, что закачаешься», – так недоброжелательный Давид Самойлов в письме к Лидии Чуковской охарактеризовал язык и стиль «Алмазного венца»[284]. В первую очередь он, конечно, имел в виду знаменитые катаевские метафоры. Дело в том, что прозаики «южно-русской школы» (или «Юго-Запада» как именовал их Виктор Шкловский) еще в 1920-е годы компенсировали зависимость тематики своих произведений от указаний советской власти смелой независимостью языка этих произведений. Поставив перо на службу режиму, они в то же время упивались свободой ассоциаций и языковыми играми[285]. А главным художественным средством для них (как в свое время символ для символистов) стала метафора. «…метафоры ключика отличаются такой невероятной ассоциативной сложностью, которая уже не в состоянии выдержать собственной сложности и доходит до примитивной, почти кухонной простоты» (378). Этот гимн метафорам Олеши Валентин Катаев в «Алмазном венце», безусловно, пел и своим метафорам.

Поэтому такой страшной трагедией стал для двух бывших одесситов Первый съезд советских писателей, состоявшийся в августе – сентябре 1934 года и провозгласивший метод социалистического реализма. Теперь власть хотела диктовать советским прозаикам и поэтам не только что писать, но и как писать – стилистические изыски очень скоро были припечатаны страшным в то время словом «формализм».

Олешу это сломало. Всю оставшуюся жизнь он потом писал наброски и отрывки, из которых, впрочем, после его смерти была составлена знаменитая книга «Ни дня без строчки».

Катаев послушно сменил стиль, сохранив природную веселость и любовь к изыскам для бытовых жизненных проявлений. Автор «Растратчиков» как бы законсервировал собственную манеру 1920-х – начала 1930-х годов, и как только в 1960-е годы стало можно, он открыл крышку и принялся одну за другой писать вещи, в которых поклонение метафоре и ассоциативный метод достигли своего апогея.

«Алмазный мой венец», безусловно, одно из ярчайших катаевских поздних произведений в этом ряду.

«Все эти туристические впечатления не трогали моей души…»

(«Алмазный мой венец» В. Катаева: из дополнений к комментарию)

Пятнадцать лет тому назад в издательстве «Аграф» отдельным изданием вышел комментарий к знаменитому мемуарному роману Валентина Катаева «Алмазный мой венец» (1978). За прошедшие годы у составителей, разумеется, накопилось множество исправлений и дополнений к этому комментарию. Вот одно из них, которое можно было бы назвать «туристическим».

В «Венце» Катаев подробно описывает свое путешествие на Сицилию, предпринятое в 1970-е годы:

…в конце концов мы очутились в Сиракузах <…> Мы ходили в стаде туристов по ярусам знаменитого на весь мир древнегреческого театра, удивляясь, как хорошо сохранился его полуциркульный амфитеатр, вырубленный из одного гигантского каменного монолита <…> Здесь умирали герои, но это была не настоящая смерть, а лишь ее театральное изображение, в то время как рядом, в древнеримском цирке, – так же удивительно сохранившемся – грубо, варварски, дико властвовала подлинная смерть, лишенная поэтической оболочки: из каменных загонов на арену выпускали диких зверей. Под рев низменной римской черни львы разрывали на части рабов-гладиаторов или христиан, простиравших к небу свои белые окровавленные руки: наглядное свидетельство того, как некогда высокогуманная древнегреческая культура была попрана и поглощена низменной культурой завоевателей-римлян, превративших Сицилию в дачную местность Рима, куда патриции, богачи, приезжали на каникулы на своих триремах с красными парусами и золочеными мачтами целыми семьями, вместе с рабами, и блаженствовали на своих виллах, от которых до наших дней сохранились лишь мозаичные полы многочисленных комнат. Рисунок каждого пола соответствовал назначению комнаты. На полу столовой были изображения рыб, фазанов, лангуст, мурен, блюда дичи, амфоры вина… На полу комнаты для гимнастических упражнений можно было рассмотреть изображения молодых девушек в коротких туниках, делающих, быть может, утреннюю зарядку, некоторые даже держали в руках гантели и гимнастические палки… Особая комната для любви имела пол с изображением высокого ложа, окруженного амурами… В детской – мозаичные изображения игрушек… Видимо, и в самой жизни все у них было строго регламентировано, как в государстве.

Но все эти туристские впечатления не трогали моей души и оказались пустяком в сравнении с тем, что ожидало меня через несколько минут.

…Пройдя сквозь субтропический сад с померанцевыми деревьями, смоковницами, странными невиданными цветами, мы почувствовали сырую теплоту застоявшегося воздуха и очутились перед естественной каменной стеной необыкновенной высоты. Можно было подумать, что это навсегда окаменевший гладкий серый водопад, неподвижно свергающийся откуда-то с высот безоблачного сицилийского неба. В этот миг мне показалось, что я уже когда-то видел эту серую стену или, по крайней мере, слышал о ней…

Но где? Когда?

В стене сверху донизу темнела трещина, глубокая щель, естественный вход в некую пещеру – даже, может быть, сказочную, – откуда тянуло подземным холодом. Пол этого таинственного коридора, уводящего во мрак, был покрыт тонким неподвижным слоем бирюзовой воды, из которой росли какие-то странные, я бы даже сказал малокровные, растения декадентски изысканных форм, неестественно бледного болотно-бирюзового цвета. Цветы мифического подземного царства, откуда нет возврата…

…нет возврата!..

Этой картине должна была сопутствовать какая-то неземная, печальная музыка и какие-то слова, выпавшие из памяти.

Но какие?

Выпадение из памяти всегда мучительно. Вы слышите хорошо знакомую музыку, но как она называется – забыли. Идет хорошо вам знакомый человек, но его имя выпало из памяти. Распалась ассоциативная связь, которую так мучительно трудно наладить.

Я окаменел от усилия вернуть забытые, но некогда хорошо известные слова, вероятно даже стихи.

Вдруг все объяснилось. Наш гид произнес:

– Синьоры, внимание. Перед вами гротто Дионисо, грот Диониса.

…в тот же миг восстановилась ассоциативная связь. Молния озарила сознание. Да, конечно, передо мной была не трещина, не щель, а вход в пещеру – в грот Диониса. Я услышал задыхающийся астматический голос молодого птицелова – гимназиста, взывающего из балаганной дневной полутьмы летнего театра к античному богу:

«Дионис! Дионис! Дионис!»

«Там, где выступ холодный и серый водопадом свергается вниз, я кричу у безмолвной пещеры: Дионис, Дионис, Дионис!»

Теперь он был передо мной наяву, этот серый гладкий каменный водопад со входом в грот Диониса, откуда слышался тонкий запах выжатого винограда.

– Здесь, синьоры, – сказал гид в клетчатом летнем костюме, с нафабренными усами, – бог Дионис впервые выжал виноград и научил людей делать вино.

Ну да!

«Ты ушел в бирюзовые гроты выжимать золотой виноград» (243–245).

Этот (процитированный мною с небольшими купюрами) фрагмент состоит из четырех пейзажно-интерьерных блоков. Первый – описание древнегреческого театра; второй – описание древнеримского цирка; третий – описание древнеримских вилл на Сицилии; четвертый – описание грота Диониса, соотнесенное со строками юношеского стихотворения Эдуарда Багрицкого «Дионис» (1916):

Там, где выступ холодный и  серый

Водопадом свергается вниз,

Я  кричу у безмолвной пещеры:

«Дионис! Дионис! Дионис!»

Утомясь после долгой охоты,

Запылив свой пурпурный наряд,

Он  ушел в бирюзовые гроты

Выжимать золотой виноград…[286]

В описаниях внутри каждого блока Катаев скорее точен, хотя и допускает несколько мелких ошибок. Изображая древнегреческий театр в Сиракузах (Teatro Greco di Siracusa) он некорректно пользуется термином «амфитеатр» (первый блок). Римский амфитеатр в Сиракузах (Anfiteatro Romano di Siracusa) сохранился вовсе не «так же удивительно» хорошо, как древнегреческий театр, а гораздо хуже (второй блок). На Вилле дель Казалле (Villa Romana del Casale) не сохранилось мозаики в «особой комнате для любви», потому что там никогда такой «комнаты» и не было (третий блок). И наконец, самое главное: можно на сто процентов поручиться, что гид рассказывал Катаеву и другим экскурсантам не о «гроте Диониса», а об «ухе Диониса» (Orecchio di Dionisio) (четвертый блок). Красочная история о том, как Караваджо присвоил этой пещере в Сиракузах такое название, входит в обязательный репертуар местных экскурсоводов. Катаеву же важно было показать, что Багрицкий очень точно описал именно грот Диониса, никогда его не видя, поэтому автору «Алмазного венца» история с «ухом» только мешала.

Вопиющая неточность – и, безусловно, вполне сознательно – была допущена Катаевым при переходе от второго блока к третьему и от третьего к четвертому. Дело в том, что древнегреческий театр, римский амфитеатр и «ухо Диониса» действительно соседствуют друг с другом на территории одного туристического комплекса в Сиракузах, а вот Вилла дель Казалле находится хоть и на Сицилии, но весьма далеко от Сиракуз. Можно было бы, конечно, предположить, что Катаев в разбираемом фрагменте уносится на Виллу дель Казалле из Сиракуз мысленно, однако этого не дает сделать как раз переход от третьего блока к четвертому: «Но все эти туристские впечатления не трогали моей души и оказались пустяком в сравнении с тем, что ожидало меня через несколько минут». То есть «все эти туристские впечатления» (мозаичные полы на Вилле дель Казале) «оказались пустяком в сравнении» с «ухом Диониса», встреча с которым ожидала автора «Алмазного венца» «через несколько минут».

Как представляется, появление этой монтажной склейки на страницах произведения Катаева нужно объяснять не его старческой памятью (слабой она не была) и даже не катаевским стремлением спрессовать впечатления от Сицилии в единую пейзажную панораму, а в первую очередь следованием Катаева одному из главных принципов своей поздней поэтики. Реальность Катаева-мемуариста часто монтируется из подлинных в своей основе, но скомпонованных по его собственной воле и желанию материальных блоков нехудожественной реальности.

В «Алмазном венце» Катаев декларирует этот принцип (важно, как в моей памяти, а не как в действительности), рассуждая именно о реальном пространственном объекте. Он следующим образом вспоминает о перемещении в 1950 году на Пушкинскую площадь в Москве памятника поэту с Тверского бульвара:

Для людей моего поколения есть два памятника Пушкину. Оба одинаковых Пушкина стоят друг против друга, разделенные шумной площадью, потоками автомобилей, светофорами, жезлами регулировщиков. Один Пушкин призрачный. Он стоит на своем старом, законном месте, но его видят только старые москвичи. Для других он незрим. В незаполнимой пустоте начала Тверского бульвара они видят подлинного Пушкина, окруженного фонарями и бронзовой цепью, на которой, сидя рядом и покачиваясь, разговаривали в начале двадцатых годов два поэта и третий – я, их современник. А Пушкин сегодняшний для меня лишь призрак (247–248).

Можно, впрочем, привести и еще одну цитату – из критической статьи Осипа Мандельштама, которого Валентин Катаев считал своим учителем в литературе:

Хочется мне на Крещатик, на Арбат, на Пречистенку. Хочется и в Харьков, на Сумскую, и в Петербург на Большой проспект, на какую-нибудь Подрезову улицу. Все города русские смешались в моей памяти и слиплись в один большой небывалый город, с вечно санным путем, где Крещатик выходит на Арбат и Сумская на Большой проспект. Я люблю этот небывалый город больше, чем настоящие города порознь, люблю его, словно в нем родился, никогда из него не выезжал[287].

О книге Вениамина Каверина «Эпилог»

Увы, у всех нас недолгая память. Только этим и может быть объяснен тот печальный факт, что население нынешней России, которое вроде бы должно прекрасно помнить советскую действительность, склонно безнадежно упрощать и огрублять тогдашнюю картину мира. «Это была эпоха всеобщего энтузиазма, дешевой колбасы в магазинах, это было время стабильности и порядка!» – заклинают одни. «Нет! Это был период серости и бездарности! Власть легко управляла послушным советским стадом, а противостояла ей всего лишь крохотная кучка отважных бойцов-диссидентов!» – негодующе отвечают другие.

Между тем вполне очевидно, что реальная картина советской общественной и интересующей нас сейчас литературной жизни была куда более сложной, объемной и интересной для изучения. «Социальный пресс, – пишет М. О. Чудакова, – менял профиль и силу давления: какие-то выступающие его части давили до конца, до уничтожения; в других же – обнаруживались зияния, отверстия, которые могли служить какое-то время нишами, и даже – отверстиями с выходами на поверхность»[288].

Долгая творческая судьба Вениамина Александровича Каверина (6(19).4.1902—2.5.1989) представляет собой увлекательный и внушающий почтительное удивление пример того, как в нечеловеческих условиях человек может остаться человеком, даже не вступая в прямой политический клинч с тоталитарным режимом. Рецепт Каверина был приблизительно таким: бескомпромиссная вера в Литературу и в свое писательское призвание. А это помогало неустанному и успешному поиску («Бороться и искать, найти и не сдаваться!») тех самых ниш в советском литературном процессе, которые формировались благодаря спасительным дефектам социального пресса эпохи.

Родившийся в Пскове в семье военного музыканта и выпускницы Московской консерватории Вениамин Зильбер (такова настоящая фамилия Каверина) в 1912 году поступил в Псковскую гимназию, где проучился шесть лет. Зимой 1919 года он приехал в Москву, здесь окончил среднюю школу и поступил на историко-филологический факультет университета. В 1920 году юноша перебрался в Петроград, где продолжил образование на филологическом факультете тамошнего университета. Одновременно он поступил в Институт живых восточных языков, на арабское отделение.

Первого февраля 1921 года Каверин принял участие в первом организационном собрании литературной группы «Серапионовы братья»[289], куда, кроме него, вошли молодые прозаики, поэты и критики: Илья Груздев, Михаил Зощенко, Всеволод Иванов, Лев Лунц, Николай Никитин, Елизавета Полонская, Михаил Слонимский, Николай Тихонов, Константин Федин. Первый настоящий успех пришел к Каверину после опубликования повести «Конец хазы» (1924), которая произвела благоприятное впечатление на столь непохожих друг на друга ценителей литературы, как Максим Горький и Осип Мандельштам. Самое известное произведение Каверина – роман «Два капитана» (1936–1944), где, между прочим, «ни разу, даже в эпилоге, когда поднимают тосты за победу» «не упомянуто имя Сталина» (подмечено Наталией Зейфман)[290].

До самого конца 1920-х годов Каверин совмещал литературную работу с научной деятельностью. В 1923 году он окончил Институт восточных языков, годом позже – университет, где был оставлен в аспирантуре. В 1929 году вышла в свет каверинская книга «Барон Брамбеус: История Осипа Сенковского, журналиста, редактора». Эта книга одновременно была и диссертацией, успешно защищенной Кавериным (он получил звание научного сотрудника 1-го разряда)[291].

Вениамин Каверин – профессиональный литератор, без остатка отдаю щий всего себя писательской и исследовательской работе. Вот лейтмотив мемуаров и дневниковых свидетельств о нем современников, иногда восхищенных, иногда – насмешливых и ревнивых.

Николай Чуковский:

Каверин писал ежедневно, регулярно, – по две страницы в день, – и иначе не мог. Он работал так, словно на службу ходил, а по воскресеньям устраивал себе выходной день и даже не приближался к письменному столу <…> Я знал Каверина как человека, уверенного в себе, высоко ценящего свой труд, неуступчивого, иногда даже заносчивого[292].

Леонид Добычин:

Он произвел очень здоровенькое впечатление (то есть впечатление очень здоровенького молодого человека)[293].

Корней Чуковский:

У Кав<ерина> готов целый том критических статей. Целые дни он сидит и пишет. Счастливец[294].

Александр Кондратович:

Заходил Каверин. В хорошем настроении. «Как вы?» – спросил я его. «Хорошо. Написал письмо в “Литературку”, в котором пишу, что меня оболгали, и о том, что я не имею никакого отношения к зарубежным передачам». – «Не напечатают». – «Наверно. Но я написал». Потом стал говорить, что вовсю работает над романом и скоро кончит его. Ему кажется, что роман получается. Вот он мне нравится. Если бы хоть у каждого десятого интеллигента была такая бодрость и ясность духа. А то ведь…[295]

Николай Каверин:

…Он чувствовал себя счастливым только тогда, когда у него хорошо шла работа[296].

Нравственное устройство личности Каверина было таково, что уважение к собственному таланту естественным образом переливалось у него в искреннее и трогательное восхищение писательским даром современников. Не в последнюю очередь именно внятное и честное представление Каверина о подлинной иерархии советской литературы, очень мало совпадавшее с официальной версией, заставляло автора «Двух капитанов» смело отстаи вать права своих живых и мертвых собратьев по цеху. «Порядочность не позволяла ему трусить»[297]. Среди тех, о ком и о чьем литературном наследии Каверин хлопотал, – Михаил Булгаков и Леонид Добычин, Лев Лунц и Николай Заболоцкий, Александр Солженицын и Михаил Зощенко…

Одно имя должно быть выделено даже и в этом славном ряду: имя Юрия Николаевича Тынянова, без преувеличения, формовщика каверинской писательской стратегии, его литературных вкусов и заветных жизненных правил. «Институт приучил меня к дисциплине, к работе неустанной, ежедневной, трудной <…> А дома меня ждал второй университет – Юрий Тынянов», – вспоминал сам писатель[298]. Пародийно-заостренно преданность Каверина своему наставнику описала язвительная Лидия Гинзбург: «Если Тынянов сказал какому-нибудь человеку грубость, то Каверин после того этому человеку не кланяется»[299].

В 1922 году Каверин женился на сестре Тынянова Лидии (1902–1984), ставшей впоследствии прозаиком, автором исторических повестей и романов.

Много сделал Каверин и для замечательного драматурга Евгения Шварца, который в дневнике, заполнявшемся в феврале 1953 года и в сентябре 1955 года (каковы даты!), составил исключительно выразительный словесный портрет своего друга. Приведем здесь обширную сборную цитату из этого дневника, а потом попытаемся соотнести ее с самоощущением самого Каверина как автора «Эпилога».

Он был всегда ясен. И доброжелателен. Правда, чувство это исходило у него из глубокой уверенности в своем таланте, в своей значительности, в своем счастье <…> Как это ни странно, знания его как-то не задерживались в его ясном существе, проходили через него насквозь <…> Еще более бесследно проходили через него насквозь жизненные впечатления <…>

Бог послал ему ровную, на редкость счастливую судьбу, похожую на шоссейную дорогу, по которой катится не телега его жизни, а ее легковой автомобиль <…> Мы часто отводили душу, браня его за эгоизм, самодовольство, за то, что интересуется он только самим собой, тогда как мы пристально заняты также и чужими делами. Но за тридцать лет нашего знакомства не припомню я случая, чтобы он встретил меня или мою работу с раздражением, невниманием, ревнивым страхом. Нас раздражало, что ясность ему далась от легкой и удачной жизни. <…> Ни тени предательства, ни попытки бросить товарища в трудную минуту, отказаться отвечать на его горе мы не видели за все тридцать лет дружбы от Каверина. Мы отводили на нем душу еще и потому, что недостатки его были так же ясны и просматриваемы, как и все его существо. И вдруг поняли – жизнь показала, время подтвердило: Каверин благородное, простое существо. И писать он стал просто, ясно, создал в своих книгах мир несколько книжный, но чистый и благородный. И мы любим теперь его и весь его дом <…>

И сколько я его помню, был он с людьми даже несколько наивно приветлив, ожидая от них интересного. От ученых – что расскажут они что-нибудь научное, от меня, актера, – чего-нибудь актерского. Но тогда же, вскоре, почувствовал я, что и ученых, и актеров видит он как через цветное стекло, через литературное о них представление. Из «Серапионовых братьев» был он больше всех литератор <…>

И к литературе подходил он через литературоведение. И то, что прочел, было для него материалом, а то, что увидел, – не было. Точнее, вне традиции, вне ощущения формального он смотрел, но не видел <…> Он веровал, что можно сесть за стол и выбрать форму для очередной работы <…>

Вся его судьба, его вера и личная жизнь – все шло прямо и последовательно. Жизнь в бесконечном разнообразии своем захотела показать, что способна создавать и такие благополучные судьбы <…> С удивлением увидел я, что дом у Каверина, у мальчика в гимназической тужурке, еще больше налажен, чем у Федина. Настоящая квартира, с мебелью, внушающей уважение. Настоящая чистота, та самая, что зависит только от хозяйки дома <…>.

Веня мог рассказать интересно о Лобачевском, о котором собирал материалы, а то, что у него творилось под носом, решительно не видел <…>

В тридцать третьем году мы жили на одной даче с Кавериными, в Сестрорецке <…> Однажды приехали к нам Хармс, Олейников и Заболоцкий. Пошли бродить. Легли под каким-то дубом, недалеко от насыпи, что вела к пляжу. Погода была не хорошая, не плохая. <…> И все мы были огорчены еще полным безденежьем. Хорошо было бы выпить, но денег не было начисто. <…> Вяло поговорили о литературе. И стали обсуждать (когда окончательно исчезло подобие правильности), где добыть денег. Я у Каверина был кругом в долгу. А никто из гостей не хотел просить. Стеснялись. Поплелись к нам в сад, под яблоню <…> Показался Каверин. Он обрадовался гостям. Он уважал их (в особенности Заболоцкого, которого стихи знал лучше других) как интересных писателей, ищущих новую форму, как и сам Каверин. А они не искали новой формы. Они не могли писать иначе, чем пишут <…>

Для них, моих злейших друзей тех лет, прежде всего просто-напросто не существовало тех законов, в которые свято верил Каверин. <…> Судьба их в большинстве случаев трагична. И возле прямой-прямой асфальтированной Вениной дорожки смотреть на них было странно. Не помню, дали нам водки или нет. Помню только, что смотрели гости на него, на Каверина, без осуждения, как на представителя другого вида, с которым и счетов у них не может быть. А как сам он смотрел на себя? Однажды, тем же летом, гуляли мы втроем – я, он и Миша Слонимский. И заспорили они, Веня и Миша, не помню уж по какому поводу. У них были свои сера пио новские юношеские свары и счеты, причины которых уже и сами они не помнили, но следствие которых сохранилось до наших дней. И Веня вдруг, несмотря на несокрушимое свое добродушие, сказал с раздражением: «Да, я верю в свой талант, и ты в него не можешь не верить». Каждое утро, на даче ли, в городе садился Каверин за стол и работал положенное время. И так всю жизнь. И вот постепенно, постепенно «литература» стала подчиняться ему, стала пластичной. Прошло несколько лет, и мы увидели ясно, что лучшее в каверинском существе: добродушие, уважение к человеческой работе, наивность мальчишеская с мальчишеской любовью к приключениям и подвигам – начинает проникать на страницы его книг <…>

Читатели почувствовали преображение Каверина. Мальчик в гимназической курточке, сохраняя свои литературные пристрастия, заговорил с читателями по-человечески. Особенно удалось ему это в «Двух капитанах». Вот сколько, оказывается, дорог ведет к тому самому сочувствию, что дается как благодать. Даже такая благополучная и асфальтированная самой судьбой дорога, что досталась Вене. «Два капитана» имеют прочный, органический, на вполне благородных чувствах основанный успех. И Заболоцкий, единственный оставшийся в живых из трех гостей, приехавших в <19>33 году к нам на дачу, дружит с Кавериным совсем как с человеком одного с ним измерения. Каверин оказался верным и смелым другом в трудные минуты. Довольно хвалить, а то на портрете получается редкой красоты юноша в гимназической форме. Веня занят собой с наивностью обезоруживающей[300].

Мы привели здесь столь обширные выписки из дневника Евгения Шварца не только потому, что они позволяют многое узнать о Каверине, но и потому, что каверинский «Эпилог», как представляется, создавался в прямой полемике с концепцией каверинской личности, предложенной Шварцем (напомним, что в очерке «Шварц и сопротивление», вошедшем в «Эпилог», Каверин немало размышляет о поэтике дневниковых записей великого сказочника-драматурга).

Во-первых, автор «Эпилога» стремился существенно скорректировать, если не вовсе разрушить свою репутацию вечного удачника и везунчика. Во-вторых, в силу законов жанра в «Эпилоге» Каверин обратился к сырому, жизненному, не пропущенному сквозь литературные фильтры материалу. Он попробовал писать больше не о себе, но о времени, предпринял попытку проникнуть в психологию больших и сложных людей (например, Пастернака и Маяковского).

«Во-первых» удалось Каверину совершенно; «во-вторых», на наш взгляд, – с несколько меньшей убедительностью.

Эпиграфом ко второй части «Эпилога» автор сделал мандельштамовскую лютую эпиграмму на Сталина «Мы живем, под собою не чуя страны…». Но прекрасно подошел бы и уже цитировавшийся мною в этой книге фрагмент из поэтологического эссе Мандельштама «Разговор о Данте»: «То, что для нас безукоризненный капюшон и так называемый орлиный профиль, то изнутри было мучительно преодолеваемой неловкостью, чисто пушкинской камер-юнкерской борьбой за социальное достоинство и общественное положение поэта». Со всеми очевидными поправками, этот отрывок сжато концентрирует в себе едва ли не основной сюжет «Эпилога». Из каверинской книги становится понятно, каким неимоверным внутренним напряжением давались ему отмечаемые всеми внешними наблюдателями ясность, доброжелательность и уверенность в своем таланте. «Эпилог» полон жестких самооценок и покаянных признаний:

…Я точно хвастался, доказывая, что книга написана поверхностно, слабо[301];

Пьесы были плохие. После прозы работа над ними казалась мне скользяще-легкой[302];

Я ушел, не дождавшись конца собрания, чувствуя, что выступил беспричинно-нелепо. Но странно – когда на другой день Слонимский сказал мне, что я избран в правление большинством в один голос – во мне все-таки шевельнулось удовлетворение. Это значит, что уже началась, уже вступила в свои права душевная деформация, с которой я тогда еще не умел и не хотел бороться[303].

Сходные примеры из «Эпилога» легко многократно умножить.

«…Меня спасла (а могла и не спасти) склонность к самоотчету»[304]. Так резюмировал сам Каверин в одном из эссе, составивших его последнюю мемуарную книгу.

На постоянную внутреннюю рефлексию и мучительный самоанализ накладывались типические для каверинского поколения обстоятельства, диктовавшиеся людоедской эпохой. Это и выматывавшие душу регулярные аресты любимого брата, и горькое разочарование в ближайших соратниках – братьях «серапионах» (в первую очередь, в Федине и Тихонове), и, наконец, тягучая неравная борьба с органами за право не стать сексотом, выигранная неимоверным напряжением душевных и нравственных сил.

Коротко говоря, после прочтения «Эпилога» хочется подыскать более точную метафору для описания каверинской судьбы, чем та, «дорожная», которую предложил Шварц: легковой автомобиль на прямом асфальтированном шоссе[305]. Или же придется себе представить водителя, каким-то чудом ухитрявшегося лавировать по советскому бездорожью. Да так лавировать, что у стороннего наблюдателя создавалось ощущение ровного и безмятежно-спокойного пути.

Куда более серьезным и обоснованным кажется нам заочный упрек Шварца Каверину в «литературности», в неумении прямо смотреть на жизнь («…То, что прочел, было для него материалом, а то, что увидел, – не было»). Чтобы показать, какими способами Каверин зачастую был склонен преображать «грубую и бедную жизнь» в «сладостную легенду» (формула Федора Сологуба), чуть подробнее разберем здесь один из воссоздаваемых им в мемуарах эпизодов из прошлого. Речь в этом фрагменте идет о неудачной попытке поэта Осипа Мандельштама сдать экзамен по античным авторам в конце сентября 1915 года:

Ю. Н. Тынянов рассказал мне, как Мандельштам, студент петербургского университета, сдавал экзамен по классической литературе. Профессор Церетели, подчеркнуто вежливый, носивший цилиндр, что было редкостью в те времена, попросил Мандельштама рассказать об Эсхиле. Подумав, Мандельштам сказал:

– Эсхил был религиозен.

И замолчал. Наступила длительная пауза, а потом профессор учтиво, без тени иронии продолжал экзаменовать:

– Вы нам сказали очень много, господин студент, – сказал он. – Эсхил был религиозен, и этот факт, в сущности говоря, не нуждается в доказательствах. Но может быть, вы будете так добры рассказать нам, что писал Эсхил, комедии или трагедии? Где он жил и какое место он занимает в античной литературе?

Снова помолчав, Мандельштам ответил:

– Он написал «Орестею».

– Прекрасно, – сказал Церетели. – Действительно, он написал «Орестею». Но может быть, господин студент, вы будете так добры и расскажете нам, что представляет собой «Орестея». Представляет ли она собою отдельное произведение или является циклом, состоящим из нескольких трагедий?

Наступило продолжительное молчание. Гордо подняв голову, Мандельштам молча смотрел на профессора. Больше он ничего не сказал. Церетели отпустил его, и с независимым видом, глядя прямо перед собой, Мандельштам покинул аудиторию[306].

Изложение тыняновского анекдота Каверин подкрепляет собственным объяснением поведения Мандельштама:

…Самая обстановка экзамена, роль студента, атмосфера, казалось бы самая обычная, была чужда Мандельштаму. Он жил в своем отдельном, ни на кого не похожем мире, который был бесконечно далек от этого экзамена, от того факта, что он должен был отвечать на вопросы, как будто стараясь уверить профессора, что он знает жизнь и произведения Эсхила. Он был уязвлен тем, что Церетели, казалось, сомневался в этом. Конечно, жизнь показала ему, что он причастен к действительности. Хотя бы потому, что она грубо расправилась с ним. Но этот случай глубоко для него характерен[307].

Интересно, что знание произведений Эсхила предстает у Каверина метафорой, если не обязательным условием, знания жизни. Провал Мандельштама на экзамене мемуарист был склонен интерпретировать как отказ поэта-чудака идти на контакт с жесткой современностью.

Теперь обратимся к дневнику близкого друга поэта Сергия Платоновича Каблукова, который по свежим следам событий записал рассказ Мандельштама о злополучном происшествии:

Был И<осиф> Е<мильевич> Мандельштам, 29-го сентября неудачно сдававший экзамен по латинским авторам у Малеина.

Малеин требует знания Катулла и Тибулла, Мандельштам же изучил лишь Катулла. Тибулла переводить отказался, за что и был прогнан с экзамена. При этом у него похитили чужой экземпляр Катулла с превосходными комментариями[308].

Что радикально меняет Каверин в сравнении с объективным описанием Каблукова?

Великому латинисту Александру Иустиновичу Малеину в воспоминаниях Каверина был предпочтен великий эллинист Григорий Филимонович Церетели (вероятнее всего, потому, что рядом со студентом-чудаком мемуаристу хотелось изобразить профессора-чудака; Церетели такой репутацией обладал, а Малеин – нет). Катуллу и Тибуллу предпочтен Эсхил (вероятнее всего, потому, что мемуаристу хотелось подчеркнуть разницу между Мандельштамом-студентом и Мандельштамом-поэтом; имя Эсхила Мандельштам в своих стихах упоминает, а имена Катулла и Тибулла – нет). И наконец – самое главное – вполне ординарную ситуацию Каверин предпочел изобразить как экстремальную: студент, выучивший первый вопрос и не подготовивший второго, предстал у него рефлектирующим эгоцентриком, мучительно расплачивающимся за неумение и нежелание ладить с жизнью.

Психологическая характеристика Мандельштама-студента Кавериным окончательно лишится какой бы то ни было степени убедительности, если мы вспомним о том, что экзамен по латинским авторам Мандельштам с оценкой «удовлетворительно» пересдал 18 октября 1916 года.

О склонности Каверина к беллетризации реальных событий необходимо помнить и при чтении «Эпилога», особенно глав, посвященных Виктору Шкловскому и Борису Пастернаку[309]. Тем не менее большинство фактов, сообщаемых Кавериным, подтверждается при сверке их с документальными источниками, а многие впервые обнародованные в «Эпилоге» сведения, вкупе с недюжинными литературными достоинствами этого произведения, превращают «Эпилог» в увлекательную, хотя и печальную книгу.

О «Мемуарах» Эммы Герштейн

Читатели часто бывают склонны судить об авторе и автора как своего современника, почти или совсем не принимая в расчет бытовых и исторических обстоятельств той эпохи, в которую автору довелось сформироваться, жить и творить. Этим и всегда искажается понимание, а в случае с Эммой Григорьевной Герштейн оно искажается особенно сильно. Жить в России не было легко никогда, однако на долю поколения Герштейн (она родилась 12 (25) октября 1903 года) выпало какое-то уж совсем непереносимое количество горестей, испытаний и разочарований. Рожденные до 1914 года, то есть еще успевшие вкусить относительно благополучного существования (было с чем болезненно сравнивать всю оставшуюся жизнь) представители этого поколения испытали затем ужасы и лишения Первой мировой войны, двух революций, военного коммунизма, гражданской войны, сталинского Большого террора 1930-х годов, Второй мировой войны и послевоенного государственного антисемитизма. Самые везучие и стойкие дотянули до оттепели и даже до перестройки и совсем новых времен, как Герштейн, которая умерла 29 июня 2002 года, когда ей было больше девяноста восьми лет, увенчанная за свои воспоминания престижными премиями «Малый Букер» и «Антибукер» (1998). Однако опыт многолетнего выживания (вместо нормальной жизни!) не мог не оставить глубокого отпечатка на мировосприятии поколения.

На это мизантропическое мировосприятие, общее для многих людей, рожденных в самом начале XX века, в случае Эммы Герштейн накладываются еще и некоторые специфические особенности ее собственного воспитания и характера.

Ее отцом был известный врач Григорий Моисеевич Герштейн, который долгие годы заведовал хирургическим отделением Двинской земской больницы. В Двинске (ныне Даугавпилсе), во всех деталях изображенном Л. Добычиным в повести «Город Эн», Герштейн родилась и окончила гимназию. В 1919 году Григорий Герштейн стал главным врачом Шереметьевской больницы Москвы, на базе которой в 1923 году был организован Институт неотложной помощи имени Склифосовского (между прочим, здесь у Герштейна некоторое время пытался лечиться от алкогольной зависимости Сергей Есенин). Семья главного врача, разумеется, переехала в столицу вслед за ним. Соответственно, Эмма Григорьевна поступила на отделение языка и литературы факультета общественных наук Московского государственного университета, который окончила в 1924 году.

Таковы основные факты первого и внешне вполне благополучного перио да биографии Эммы Герштейн, скрывающие, однако, нешуточную драму. Атмо сфера в семье была очень тяжелой, Герштейн с детства чувствовала себя в мире неуютно. «У нас в семье было много детей (два брата и сестра), надо мной всегда издевались, говорили, что у меня некрасивый нос, – рассказывала она в интервью Ирине Врубель-Голубкиной. – Я привыкла к тому, что на меня все махнули рукой – “она ни на что не способна, из нее ничего не выйдет”»[310]. С этим ощущением собственной ненужности и незначительности Герштейн промучилась долгие годы. Именно с ним в первую очередь Герштейн попыталась бесстрашно расквитаться в последние десятилетия жизни, когда в несколько приемов написала большую книгу воспоминаний о своих знаменитых современниках.

Встреча с одним из них, Осипом Эмильевичем Мандельштамом, и его женой, Надеждой Яковлевной, состоялась в 1928 году, и она сыграла в жизни Герштейн огромную, поворотную роль (недаром с описания этой встречи мемуары и начинаются). Через Мандельштамов, дружба с которыми была драгоценна и сама по себе, Герштейн познакомилась с Борисом Леонидовичем Пастернаком, Анной Андреевной Ахматовой, ее сыном Львом Николаевичем Гумилевым, Николаем Ивановичем Харджиевым, Виктором Борисовичем Шкловским, Лидией Корнеевной Чуковской и, подчеркнем особо, Борисом Михайловичем Эйхенбаумом. Особо, потому что Эйхенбаум помог Герштейн профессионально самоопределиться, то есть, может быть, впервые в жизни почувствовать свою нужность и значительность как самостоятельной, а не отражающей свет других людей, личности. Областью ее филологических интересов стал Лермонтов, и в этой области Герштейн совершила целый ряд значительных открытий (первую работу о Лермонтове ей удалось напечатать в 1938 году). В частности, Герштейн показала, какую роль в поэтической биографии Лермонтова сыграл «кружок шестнадцати» – ее густонасыщенная новым материалом статья об этом кружке была напечатана в 1941 году[311].

Тем не менее в ближайшем круге Герштейн, в круге тех людей, мнением которых о себе она дорожила едва ли не больше всего, к ней продолжали относиться как к человеку не слишком интересному и яркому. Исключением, кажется, была лишь Ахматова, да и то с оговорками. «…я бы себя прекрасно вела, в разговорах бы не участвовала, куда там, когда такие тузы! Но было принято решение – Эмму мы не позовем»[312], – это горькое воспоминание Герштейн из интервью с Врубель-Голубкиной о том, как Мандельштамы не пригласили ее на домашнее чтение Осипом Эмильевичем своего «Разговора о Данте» (1933), выразительно характеризует едва ли не общее отношение к ней в компании ее харизматических друзей.

В этом же интервью Герштейн с понятной обидой рассказывает о бурной реакции искусствоведа, филолога и коллекционера Николая Ивановича Харджиева на сверхкраткую заметку о ней, опубликованную в 1964 году во втором томе «Краткой литературной энциклопедии». Автор этой заметки, Владимир Глоцер, отметил, что «по преимуществу биографические разыскания Герштейн» о Лермонтове, «исследующие всю совокупность трагических обстоятельств в судьбе поэта, содержат ценные открытия» и «отличаются свежестью и глубиной трактовки»[313]. «И вдруг, – вспоминала Герштейн, – Н. И. пришел в бешенство – так не пишут в академических словарях, ничего не нужно, это справочные издания, то есть ревновал безумно. Да, я была поражена, он должен был бы радоваться, вместо этого позавидовал. А потом он мне сам говорил: “Почему-то к вам все относились, как к чему-то низшему”. Я не доросла, значит, ни до Харджиева, ни до Надьки. Вот они все такие»[314].

С этим чувством («Вот все они такие») Герштейн и написала мемуары, которые Омри Ронен справедливо назвал «беспощадными»[315]. Но, конечно, не только с этим чувством. Главных героев своих воспоминаний, кроме, пожалуй, Надежды Яковлевны Мандельштам, автор сквозь не прошедшую с годами обиду еще и нежно любила. И беспощадной она была не только к современникам, но и к самой себе. Что же касается взаимоотношений Герштейн с Надеждой Яковлевной, то я могу лишь в очередной раз процитировать здесь чрезвычайно точное суждение Сергея Сергеевича Аверинцева, писавшего о том, как Надежда Яковлевна, ее брат Евгений Яковлевич и Эмма Григорьевна тайно выносили рукописи Мандельштама из его квартиры после ареста поэта:

Вы понимаете – там, в тот час они были вместе; а нас там не было. Что в сравнении с этим все их конфликты? И я, тогда еще не родившийся, кто я такой, чтобы принимать сторону одной из них против другой? От души прилагаю к себе ахматовскую формулу: «Его здесь не стояло». Как будто я могу поручиться за себя, что в то страшное время нашел бы в себе силу войти с Эммой Григорьевной и Евгением Яковлевичем в зачумленный дом, поднять с пола опасные бумаги![316]

А еще Эмма Григорьевна Герштейн обладала прекрасной памятью, сохранившей для нас те детали жизни ее друзей, которые иначе непременно забылись бы, а также недюжинным литературным талантом. Андрей Немзер совершенно справедливо пишет, что, «ведя речь о Лермонтове или Ахматовой, Герштейн всегда выдерживала свою мелодию»[317].

Три некролога

Загубленный талант: памяти Валентина Распутина

Четырнадцатого марта 2015 года, за день до своего 78-летия, в Москве умер русский писатель Валентин Григорьевич Распутин. В откликах на его смерть уже не раз был употреблен эпитет «великий». Впрочем, так об авторе «Последнего срока» и «Денег для Марии» начали писать и говорить еще при его жизни, и это причинило писателю Распутину очень много вреда.

Что я имею в виду? Попробую объясниться.

Валентин Распутин дебютировал в середине 1960-х в Иркутске, его первая книга «Край возле самого неба» вышла в 1966 году. Это «был тихий скромный парень, литератор, подражавший Хемингуэю и Аксенову (рассказ “Рудольфио”), нервный, ранимый», – вспоминает хорошо знавший молодого Распутина писатель-сибиряк. А иркутская подруга Распутина Светлана Прудовская, как раз и послужившая прототипом главной героини рассказа «Рудольфио», в письме ко мне набросала такой его портрет: «Я помню Распутина необычайно сдержанным, даже, так скажем, стеснительным. С Александром Вампиловым он дружил, по-моему, очень искренне, и в городе все их знали». «Распутин не был разговорчивым, – продолжает она. – Напротив, вечно молчал, а если говорил, то очень жестко и смотрел прямо в глаза собеседнику. Эта черта, видимо, впоследствии помогла ему стать лидером».

Спрос на новых лидеров в конце 1960-х – начале 1970-х годов был большим. Закончилась эпоха шестидесятников, необычайно много давшая советской культуре (прежде всего, в литературе и кино), но идеологически оказавшаяся несостоятельной. Лозунги: «Сталин был плохой, нужно вернуться к ленинским нормам!», «Построим социализм с человеческим лицом!» оказались раздавлены советскими танками в Праге в 1968 году. Именно тогда с глубокой периферии в центр литературной сцены выдвинулись философы, прозаики и поэты, искавшие принципиально другие, чем шестидесятники, не наивно-социальные ответы на мучительные русские вопросы. Среди них были и те, кого назвали «деревенщиками». Одним из их лидеров быстро сделался Распутин.

Истово, почти истерически любивший деревенскую Россию прошлого, Распутин отдал воспеванию этой России всего себя без остатка. Присмотримся чуть внимательнее к первому предложению, кажется, лучшей распутинской вещи – повести «Последний срок» 1970 года: «Старуха Анна лежала на узкой железной кровати возле русской печки и дожидалась смерти, время для которой вроде приспело: старухе было под восемьдесят». Какое слово здесь главное? Конечно же, «русской»! Оно не без лукавства введено в текст почти на правах термина («русской печки», то есть – «не голландской»), но только у русской печки и должна умирать русская деревенская старуха, воплощение навсегда уходящей от нас дореволюционной деревенской России.

Соответственно, всё русское в повести изображается как прекрасное, идиллическое: «И работа – дружная, заядлая, звонкая, с разноголосицей пил и топоров, с отчаянным уханьем поваленных лесин, отзывающимся в душе восторженной тревогой, с обязательным подшучиванием и заигрыванием друг с другом и дразнящим ожиданием угощения, для которого хозяйку заранее отпускали домой. После зимы это была первая работа в лесу, к тому же не очень трудная, и ее любили». А всё советское показывается как отвратительное, механическое, дьявольское: «Погода и та стала путаться, как выжившая из ума старуха, забывать, что за чем идет. Люди говорят, что это от морей, которых понаделали чуть не на каждой реке». Или: «Женщины-то, особенно которые помоложе, они все как заводные куклы, одна на другую до того похожи, не отличишь, где какая. Их не рожали, на фабрике делали…

– По ГОСТу, – вставил Илья.

– Как ты говоришь?

– Я говорю, по ГОСТу, по государственному стандарту».

Эта почти откровенная ненависть ко всему советскому, да еще «протащенная» в советскую – изданную в СССР – книгу, дорогого стоила. За нее Распутину прощали и некоторую натужность, искусственность языка его персонажей (кто-нибудь когда-нибудь слыхал, чтобы живые люди говорили, как распутинские герои и героини?), и откровенную самоцензуру (чего стоит только «идеологически выдержанный» финал романа «Живи и помни»!), и, наверное самое главное, никто не упрекал Распутина за вторичность его концепции развития России в XX веке. Ведь противопоставление русского советскому (да еще и с подробным рассказом о смерти русской старухи, да еще и с описанием того, как весело работали до революции, да еще и с высмеиванием советского новояза) встречается в напечатанном в СССР произведении того писателя, которого как раз в это время нагло выталкивали из родной литературы и из родной страны – в «Матренином дворе» Александра Солженицына. Однако Распутина, повторюсь, никто стать более самостоятельным не призывал (к тому же Солженицын в советской прессе был просто не упоминаем), а совсем даже наоборот: быстро нашлись литераторы, убеждавшие и, увы, убедившие нашего автора в том, что он гений, русский Маркес, лучший и талантливейший, etc.

К чему это в итоге привело? А к тому, что по-настоящему талантливый писатель сломался под тяжестью навешенных на него регалий, «не выдержал!», как выразился по отчасти сходному поводу Достоевский. Когда ненавистная советская эпоха кончилась и на смену ей на относительно долгий срок (дай бог, не «последний»!) пришло время трудной, не всегда приятной, но все же свободы (русской свободы!), Валентин Распутин вдруг принялся воспевать сгнивший строй, дойдя в последние годы своей жизни до славословий Сталину! «Когда наша недалекая либеральная то ли элита, то ли шарашка, злобно ненавидящая Сталина, требовала, чтобы в юбилейные дни 65-летия Победы и духа Иосифа Виссарионовича нигде не было, не говоря уж о портретах вождя, она добилась этим только того, что и духа, и портретов будет гораздо больше, чем если бы она так нахально не выставляла свои ультиматумы фронтовикам да и всем нам. И правильно: не лезьте в душу народную. Она вам неподвластна. Пора бы это понять». Это не какой-нибудь Владимир Бушин утверждал, а автор «Рудольфио» и «Уроков французского».

Апофеозом деятельности «позднего» Распутина стало требование уголовного наказания для девочек из Pussy Riot. Русский писатель, требующий не милосердия и смягчения наказания, а его ужесточения! До подобного из авторов с высоким реноме раньше опускался только Михаил Шолохов в своей речи по поводу Синявского и Даниэля. Да и то, фигуранты тогдашнего дела все-таки были мужчинами, а не женщинами.

И все же… И все же имя Валентина Григорьевича Распутина, безусловно, останется в итоговой истории русской литературы. А уж какими эпитетами оно в этой истории будет сопровождаться, покажет будущее той страны, за которую покойный болел всей своей душой.

Памяти Елены Цезаревны Чуковской

Вспоминая о последних днях жизни Бориса Пастернака, старший сын поэта, Евгений, рассказывает, как отец мечтал уберечь их с младшим сыном «Ленечкой от участия в его жизни, как от несвободы и тяжести, приносящих только огорчения». «По его представлению, занимаясь его делами, – поясняет Евгений Борисович, – мы обречем себя на вторичность, чего он сам всю жизнь всеми силами старался избегать. Начало этого лежит в подкупающей легкости вторичного, а в перспективе получается отказ от необходимых для подлинной и первичной работы усилий труда».

Завершает свой рассказ Пастернак-младший не без горечи: «Ленечка, следуя папиному желанию, сумел избежать этого, а я волею судьбы встал на этот путь, пожиная на нем и радость душевной близости с отцом, и оскорбления, с этим сопряженные».

Елена Цезаревна Чуковская очень рано и очень хорошо поняла, какими опасностями чревато для ее личности постоянное пребывание в тени великого Деда. В юности она сделала решительный «Ленечкин» выбор и поступила на химический факультет МГУ. «Выбрала такую профессию, чтобы не иметь никакого отношения к литературе, и долгие годы занималась этой профессией, – делилась воспоминаниями Чуковская в одном из телеинтервью. – Я проработала 34 года в институте элементоорганических соединений совершенно не в качестве внучки. У меня была специальность, были статьи по работе, ну и были соответствующие занятия. Мне это было очень интересно, у меня была в конце уже большая группа, мне было интересно заниматься наукой».

«Но постепенно, – продолжает Чуковская, – где-то к 60-м годам стало складываться такое положение, которое втягивало меня в литературные помощники. Во-первых, Корней Иванович привлекал меня к подготовке “Чукоккалы”; во-вторых, моя мать, Лидия Корнеевна, теряла зрение, и приходилось много помогать ей технически; в-третьих, в 1965 году я познакомилась с Солженицыным и тоже оказывала ему какую-то техническую помощь. Так, постепенно, я втянулась во вспомогательные литературные занятия».

Не правда ли – удивительно? И Евгений Пастернак, и Елена Чуковская из прекрасной и в высшей степени органичной для них скромности представляют дело так, как будто выбор – вставать или не вставать на свой трудный путь – перед ними просто не стоял. «Волею судьбы…», «Стало складываться такое положение…» Между тем оба они были в то время молодыми энергичными людьми со своими собственными интересами, с возможностью своей собственной судьбы, никак, или почти никак не связанной с нуждами и желаниями родственников и друзей. Какое огромное количество юношей и девушек сегодня и всегда бережно и любовно прислушивается к каждой вибрации своего прихотливого сознания и подсознания, к каждому извиву своей богатейшей гаммы желаний! И Евгений Пастернак, и Елена Чуковская не безличной судьбой были автоматически поставлены на свой путь, а сделали ответственный нравственный выбор и по своей собственной воле превратились (на всю, между прочим, жизнь!) в «технических помощников», составителей и редакторов, без труда которых мы никогда бы не прочли как следует изданного Пастернака, как следует изданного Корнея Чуковского, как следует подготовленную Лидию Чуковскую, да и «Архипелаг ГУЛАГ» был бы совсем другой книгой без самоотверженного «технического» труда Елены Цезаревны.

Вот далеко не исчерпывающий перечень результатов ее работы: подготовка и издание произведений К. И. Чуковского, в том числе его интереснейших дневников и писем, а также полного варианта знаменитой «Чукоккалы»; опубликование воспоминаний, писем и статей Лидии Корнеевны Чуковской (в первую очередь, ее «Прочерка» и «Дома Поэта»); бережное сохранение дома-музея Корнея Чуковского в Переделкине, где Елена Цезаревна и К. И. Лозовская стали первыми экскурсоводами; всесторонняя помощь А. И. Солженицыну (Елена Цезаревна первой в перестроечную пору потребовала вернуть писателю гражданство СССР – см. ее публикацию в газете «Книжное обозрение» от 5 августа 1988 года).

В течение всей своей долгой жизни Елена Цезаревна общалась с большими и сильными людьми – близко наблюдала Ахматову и Пастернака, дружила с Солженицыным, а уж о Лидии Корнеевне Чуковской и говорить не приходится. И конечно, она видела, не могла не видеть, что все эти великие творцы в бытовом общении не слишком-то интересовались окружающими их обывателями, которые им часто мешали, досаждали, не давали сосредоточиться на главном – на творчестве.

Сама – большой человек, живое воплощение духа великой семьи Чуковских – Елена Цезаревна вполне, как представляется, сознательно выбрала, выработала для себя совершенно иную манеру поведения с людьми. Если не бояться высоких слов, эту манеру можно было бы назвать воплощенной человечностью. «Я пришла, ужасно стесняясь, голодная и замерзшая, она сразу поняла, что я с работы, не жрамши, повела кормить и разговоры разговаривать. Помню, что кормила очень вкусными брокколи с мясом. Она здорово готовила. Ей интересно было – кто я, чем живу, где работаю, чем занимаюсь, хотя то, чем я на тот момент занималась (менеджер в благотворительном фонде) было довольно далеко от литературы, но ей было интересно! Она спрашивала, пыталась вникнуть в предметы, которые очень далеки от литературоведения»; «Е. Ц. встретила меня в передней и первое, о чем спросила, обедал ли я. Я сказал, что нет, не успел. Тогда она препроводила меня, как старого знакомого, на кухню и усадила есть суп с Лидией Корнеевной и собой»; «Елена Цезаревна вела стол и держала себя по-царски: достойно и любезно. Заговаривать с ней я стеснялась, только отвечала на вежливые вопросы, если она их задавала. Но я все равно была удивлена и польщена, когда поняла, что она меня узнает в лицо и знает по имени»; «Несмотря на мои протесты, она закутала меня в теплую шаль, задарила книгами для меня и для детей, напоила чаем». Подобные воспоминания можно и хочется цитировать почти до бесконечности.

При этом Елена Цезаревна отнюдь не была божьим одуванчиком, беззлобной старушкой, не имеющей ни о чем своего мнения и радостно соглашающейся со всеми окружающими. Твердости в ней было не меньше, чем в ее великой матери. «Вы не знаете, что такое Люша, – с гордостью и со знанием дела писала Лидия Чуковская Давиду Самойлову. – “Коня на скаку остановит, В горящую избу войдет!” И это еще не характеристика».

Почти весь прошедший год мы прожили без Елены Цезаревны Чуковской. И это сразу же резко понизило планку нашей нравственной жизни.

Памяти Евгения Евтушенко

Начало семидесятых годов. Я, маленький мальчик, играю в самосвал на полу в большой комнате нашей квартиры. На стареньком красном проигрывателе «Ленинград» крутится большая черная пластинка «Райкин». Она страшно смешная, все реплики я знаю наизусть. Вот сейчас пластинка скажет: «Вторая моя жена была очень умная. Бывало, спросит: “Кто это написал – ‘Буря мглою небо кроет…’”? И сама отвечает: “Правильно, Евтушенко”». Тут раздавался громкий, записанный на пластинку смех зрителей.

Кто такой – Евтушенко? Этого вопроса я себе не задавал никогда, потому что всегда знал – Евтушенко (в раннем детстве произносилось – «Петушенко») – поэт, он вихрастый, высокий, сидит за пишущей машинкой, сигарета в зубах, сочиняет стихи.

Первое ощущение, когда узнал о его смерти: как давно и как прочно он укоренился в жизни каждого из нас и с какими важными именами для истории русской культуры второй половины XX века, да и просто мировой послевоенной истории он неразрывно связан. Вот уж точно – не объедешь, не забудешь… Его ругал и его любил Хрущев. Над ним иронизировала Анна Андреевна Ахматова (Сергей Довлатов: «Молодого Евтушенко представили Ахматовой. Евтушенко был в модном свитере и заграничном пиджаке. В нагрудном кармане поблескивала авторучка. Ахматова спросила: – А где ваша зубная щетка?»). Его просил сделать запись в свой знаменитый альбом Корней Чуковский (Евтушенко записал: «Литературы мудрые сверхсрочники, / Седые полуночники земли, / Страницы вашей книги как подстрочники, / Где вы еще не все перевели»). Он был первым мужем Беллы Ахмадулиной. Ему посвящали песни Александр Галич и Булат Окуджава. Пьер Паоло Пазолини собирался снимать его в роли Христа, а Эльдар Рязанов – в роли Сирано де Бержерака… Все они умерли, превратились в легенду, в миф, а Евтушенко жил и продолжал откликаться стихами едва ли не на каждый громкий газетный повод и, казалось, это будет продолжаться вечно. Увы, только казалось. И как все-таки жалко, что он, так много значения придававший знакомству и дружбе с великими, не написал подробных воспоминаний о своих встречах с ними. А по заслугам пользовался репутацией человека, умевшего и любившего оказываться в нужном месте в нужный час.

Евгений Александрович Евтушенко, конечно же, не был абсолютным чемпионом вкуса: кто из нас не поеживался, глядя на его сногсшибательные костюмы с искрой, читая его прозу, пытаясь досмотреть до конца снятые им фильмы? Но он по-настоящему, истово любил русскую литературу и очень много сделал и для живых, и для мертвых писателей. Многие ли из тех, кто достиг такой степени известности, могли похвастать тем же? Составленная Евтушенко с помощью Евгения Витковского антология «Строфы века» познакомила сначала подписчиков журнала «Огонек», а потом и читателей книжного варианта со многими и многими отечественными поэтами XX века, чьи имена, казалось бы, навсегда канули в Лету.

Я еще ничего не сказал о главном – о стихах Евтушенко, а ведь это именно он вместе со своими товарищами в послесталинскую эпоху вернул в поэ тический обиход такие важные и простые слова, как «женщина» и «любовь». После нескольких страшных лет пребывания в состоянии клинической смерти русская литература заново училась говорить, и Евтушенко тогда был среди первых учеников. Особо следует упомянуть те его стихотворения, которые в России стали больше, чем просто поэтическими текстами (перефразируя самого Евтушенко) и справедливо воспринимались как почти материальное оружие интеллигенции в борьбе с косностью и злом. Это «Бабий Яр», «Наследники Сталина» и «Танки идут по Праге».

У всех нас, даже у тех, кто совсем не любит стихи, хранится в памяти изрядный запас строк и строф Евтушенко, песенных, но не только. «Хотят ли русские войны?», «Со мною вот что происходит, ко мне мой старый друг не ходит», «Мои нервы натянуты, как провода, между городом “нет” и городом “да”», «Постель была расстелена, и ты была растеряна»… Список цитат можно продолжать долго, почти до бесконечности. Чего уж там, если даже Иосиф Бродский, к Евтушенко относившийся более чем прохладно (про «колхозы» ведь все помнят), в разговоре с Соломоном Волковым признавался, что знает на память «двести-триста» его строк.

Про многие стихотворения Евтушенко мне сейчас трудно понять, хорошие они или плохие, но вот что куски из них засели в мое сознание навсегда, стали неотъемлемой частью меня – это я знаю точно. А по крайней мере две строки Евтушенко мне и сейчас кажутся поэзией очень высокой пробы, я их со своего раннего детства помню, я ими девушек очаровывал, я их мысленно твердил, переминаясь в карауле, на посту в армии, в тридцатиградусный мороз:

Идут белые снеги,

Как по  нитке скользя…

Тут и причудливое для сегодняшнего читателя и обычное для языка XVIII века слово «идут» (с ударением на первом слоге), и странное существительное «снеги» (встречающееся, впрочем, у русских поэтов – от Тредиаковского до Есенина, восклицавшего в «Сельском часослове»: «Снеги, белые снеги – / Покров моей родины»), и сравнение снежинок с бусинками, скользя щими по нити, – все это меня до сих пор не просто волнует, а трогает почти до слез, и я гляжу за окно, а там как раз и лежит белый снег, задержавшийся на московских улицах до начала апреля. Не в память ли о воспевшем его поэте?

Прощайте и простите, Евгений Александрович! Без Вас жить будет гораздо скучнее.

«На все вопросы отвечает Rambler», или Современный русский поэт перед компьютером: 20 вариантов

Вместо эпилога к этой книге я бы хотел познакомить читателя с плодами еще одного своего партизанского набега в область современной русской поэзии.

Это будут ответы двадцати авторов на составленную мною анкету. Ее тема – взаимодействие в XXI веке поэта и компьютера. Увы, двоих из опрошенных авторов уже нет с нами.

Отвечающие подбирались более или менее по произволу составителя анкеты – я исходил из собственных представлений о самых интересных и/или известных русских поэтах современности. Ответы расположены по алфавиту фамилий авторов. Датируются они промежутком с 2005 по 2021 год.

1. Используете ли Вы компьютер, когда пишете стихотворение? На какой стадии создания стихотворения он Вам пригождается?

Михаил Айзенберг: Никогда не использую.

Максим Амелин: Нет, при сочинении стихов никогда не использую. На компьютере пишу статьи, эссе, делаю некоторые переводы (Пиндар, например). Пригождается уже после всей основной работы в качестве печатающего и воспроизводящего устройства.

Дмитрий Быков: Почти всегда. Пишу от руки, только если рядом нет компьютера.

Дмитрий Веденяпин: Компьютером я пользуюсь на самой-самой заключительной стадии: просто чтобы напечатать беловой вариант… Ясное дело, что он может оказаться черновым, но это другая история… Впрочем, иногда – так тоже бывает – мне хочется (важно) взглянуть на напечатанный (именно на напечатанный, а не на написанный от руки текст), но тут подошла бы и пишущая машинка, которой я, конечно, давно не пользуюсь…

Сергей Гандлевский: Использую, но по большей части задним числом, когда замысел приходит в движение и есть что записать. Многократное устное повторение и переписывание (в прошлом – от руки, сейчас – на компьютере и в распечатке) всегда было важной составной частью работы. Будто я надеюсь (и, как показывает опыт, не напрасно), что, читая или переписывая уже готовые строки снова и снова, я проскочу место, где стихотворение застопорилось. Похоже на поведение человека, сбившегося с пути: вернуться в пункт, где ты еще не потерял ориентации, и попробовать, как впервые, выйти к месту назначения. Или, может быть, на поведение заики: проговорить фразу заново – с разгону.

Наталья Горбаневская: Только для записи. Вообще «пишу» стихи устно, бормоча, и обычно в движении, т. е. на ходу или в транспорте. Иногда записываю по дороге ручкой целиком или начало (чтобы не забыть), но на компьютер – уже готовое, крайне изредка переделывая какую-нибудь мелочь на этой стадии.

Михаил Гронас: Обычно не использую, пригождается когда надо записать.

Олег Дозморов: Да, использую для записи текстов. Пишу я в уме, а затем фиксирую то, что запоминаю из сочиненного, на компьютере. Затем текст дорабатывается, шлифуется уже в файле или в фейсбучных записях.

Тимур Кибиров: На компьютере я, как правило, набираю уже написанное стихотворение, как в свое время на машинке.

Михаил Кукин: Да, использую. В последние 5–7 лет почти всегда (практически перестал писать рукой). Про стадии: от самого начала – первые слова, первая строка – до финальной стадии.

Александр Кушнер: Компьютером пользуюсь лишь при перепечатке уже написанного стихотворения, как пишущей машинкой.

Лев Лосев: Нет. Черновик стихотворения сочиняется в голове, потом я записываю его в записную книжку, там же делаю поправки.

Вера Павлова: Нет. Набираю стихи, когда собираюсь послать их в журнал или издателю.

Вера Полозкова: Всегда пишу в блокнот и только готовое перепечатываю.

Лев Рубинштейн: С некоторых пор да, использую. Причем повсеместно. Вот просто сижу и пишу на компьютере.

Ольга Седакова: Когда все уже готово и записано рукой на бумаге.

Екатерина Симонова: Уже много лет пишу только на компьютере – от начала до конца процесса. Если нет до него возможности добраться «прямо_вот_сейчас», то записываю текст в переписке с самой собой «вконтакте».

Елена Фанайлова: Да. Могу с самого начала. Начинаю записывать так, как позволяют обстоятельства. Если я в дороге, то это ручка и бумага. Если дома, начинаю, как правило, от руки и ручкой, но быстро перехожу к компьютеру. В половине случаев пишу сразу в компьютер.

Алексей Цветков: Использую на всех стадиях, от начала и до конца. От руки не пишу вообще и давно не умею. Иногда мелкие наброски на телефоне, если нет под рукой компьютера.

Глеб Шульпяков: На компьютере я только записываю готовое стихотворение, которое прежде складывается в голове. Это касается регулярной лирики. Большие верлибры и сюжетные вещи требуют работы с текстом, и тут я использую компьютер, конечно.

2. На какой стадии создания стихотворения Вы начинаете его записывать?

М. Айзенберг: Случается, что стихи сочиняются быстро, почти сразу – сразу и записываются. Но это, надо признаться, скорее исключение. Обычно стихотворение проходит много этапов, и если их не фиксировать, многое забывается. Если ответить совсем коротко, то – на очень ранней стадии.

М. Амелин: Сочиняю стихи не одномоментно, сочинительный процесс иногда может длиться несколько лет. Стихи слагаются в голове, и на этой стадии отметается весь основной стихотворный мусор, ежедневно взбредающий любому стихоплету на ум. После первого взбредания чего бы то ни было я и не думаю это записывать. Только когда то же самое приходит второй, третий, десятый раз – мне становится как-то понятно, что это, возможно, что-то стоя щее, и я начинаю его обкатывать и обволакивать – как моллюск песчинку. В какой-то момент становится ясно, что уже имеется нечто близкое к целому, обозримы его границы и все составные части, соответственно, пора то, что сложилось, записать на бумаге. И потом уже происходит (или не происходит) доводка и отделка, которые также могут длиться не один год.

Д. Быков: Сразу. Записываю то, что придумано (чаще всего кусок из середины), потом выбираю свободное время и доделываю все. На следующий день, как правило, дописываю одну строфу и выбрасываю две-три.

Д. Веденяпин: Записывать стихотворение я начинаю на, так сказать, промежуточной стадии: обычно, когда одна-две строфы уже более или менее готовы (уже есть «в голове»). Просто чтобы не забыть и все-таки взглянуть на написанный текст. Записываю ручкой на бумаге. Ну а потом опять просто бормочу-произношу слова про себя и вслух без записи. Потом опять, если есть что записать, записываю и редактирую.

С. Гандлевский: На этот вопрос я уже вроде бы ответил. Могу добавить, что компьютер как собственно «искусственный интеллект» мне при написании стихов не пригождается вовсе. Впрочем, он хорошо экономит время, когда надо уточнить цитату или авторство и т. п. Он для меня в большей мере усовершенствованная пишущая машинка. Будь в нем словарь рифм – другое дело, а пока меня, когда сажусь на мель, выручает «Грамматический словарь русского языка» А. А. Зализняка, где слова выстроены задом наперед. Но, как правило, в конце-то концов, остается рифма, найденная самостоятельно.

Н. Горбаневская: На стадии полной или почти полной готовности.

М. Гронас: Когда оно уже сочинилось.

О. Дозморов: Когда оно полностью или почти полностью готово в уме.

Т. Кибиров: Записываю, когда готово от четверти до половины текста, до этого все происходит в голове.

М. Кукин: С первых пришедших в голову слов или строк. Иногда это одна или две строки, или несколько первых слов, иногда сразу 3–4, бывает и больше – 8 строк сразу, например.

А. Кушнер: Как правило, начинаю записывать сразу, как только является поэтическая мысль, приходящая вместе с первой строкой.

Л. Лосев: Cм. пункт 1.

В. Павлова: Когда оно полностью сложилось «в голове».

В. Полозкова: Когда есть одна или две строфы – уже ясно, что оно происходит и требует быть написанным.

Л. Рубинштейн: На это трудно ответить. Какой процент работы происходит в голове, а какой в процессе письма, не всегда понятно. Но, скажем так, просодия и общая интонация рождается в голове. А остальное – дело техники фактически.

О. Седакова: По существу, работаю «в уме», записываю почти беловой вариант. На письме могут быть уже только небольшие поправки.

Е. Симонова: При первой возможности. Иначе почти сразу же забуду.

Е. Фанайлова: Сразу, немедленно.

А. Цветков: На всех, см. выше.

Г. Шульпяков: Когда оно практически готово, разве что не хватает пары «кирпичей», которые могут «прийти» именно в процессе переноса на бумагу.

3. Есть ли существенная разница: записывать текст стихотворения рукой (ручкой), печатать его на машинке или набирать его на компьютере?

М. Айзенберг: Стихи скорее танец, чем рассказ. Какой-то внутренний танец нервов и толчков крови. Мускульное, телесное усилие письма – куда более естественное продолжение (и выведение на поверхность) такого «танца», чем другие способы фиксации. С этой физикой стиха запись от руки соотносится почти напрямую.

М. Амелин: На мой взгляд, нет, если стихотворение уже сложилось в готовое целое у автора в голове (у меня такого, увы, не происходит).

Д. Быков: В моем случае – никакой абсолютно.

Д. Веденяпин: Мне кажется, есть. Впрочем, машинкой я давно не пользуюсь, а компьютер использую, как я уже написал, только когда все уже готово. Все основное происходит до и вне записи.

С. Гандлевский: Для меня принципиальной разницы нет, потому что я стихи не пишу, а слагаю: когда иду куда-нибудь по делам или гуляю с собакой. За письменным столом при написании стихов я провожу очень мало времени – записываю результат и, бормоча, слоняюсь дальше, если есть свободное время. Если меня вообще лишить всяких писчих принадлежностей (а к компьютеру у меня именно такое отношение), я стану сочинять стихи только в голове – я и так их главным образом в голове сочиняю. Правда, тогда я буду лишен немаловажной для меня составляющей «писания»: прочесть свои стихи, как чужие, с листа и подвергнуть их объективной редактуре – без скидок на поэтические вольности и прочие страсти-мордасти. При прочтении с листа могут проявиться несообразности, не различимые при произнесении – повторы служебных слов, однокоренные слова и прочие ляпы.

Н. Горбаневская: Для меня никакой. Лишь бы успеть, не забыть. На машинке я уже сто лет не печатала, но раньше машинка мне служила точно так же, как компьютер, т. е. на последней стадии.

М. Гронас: Нет.

О. Дозморов: Для сочинения, думаю, особой разницы нет, так как в моем случае основная работа проходит в уме, а вот для последующей доводки текста удобнее компьютер.

Т. Кибиров: Не знаю. Наверное, нет.

М. Кукин: Да, разница есть и довольно существенная. Компьютер или смартфон с большим экраном сейчас для меня удобнее. Блокнот не всегда под рукой, смартфон – всегда. Особенно заметно это преимущество в дороге (где стихи приходят в голову чаще, чем на работе или дома). Кроме того, текст на экране – отчетливее и сразу отстраненнее. Мне кажется, это важно для пишущего – возможность взглянуть со стороны на то, что у тебя получается, начиная с самых первых редакций.

А. Кушнер: Стихи пишу только рукой (ручкой). Ощущаю связь между умственным и мышечным импульсом, мыслью и движением руки (ручки) по бумаге. Голос и почерк тесно связаны. Кроме того, необходимо видеть всю страницу, иметь возможность перечеркивать слова и строки – и видеть перечеркнутое, иметь возможность делать поправки и дополнения слева и справа, сверху и снизу, подбирать и записывать рифмы, восстанавливать перечеркнутое, вставлять новую строфу, менять местами строфы и т. д. Текстологи, имея дело с автографом, как правило, читают текст сверху вниз, хотя на самом деле верх мог быть записан позже, побочные записи могли быть сделаны в разное время, точную последовательность создания текста восстановить невозможно. Машинкой не пользуюсь уже лет десять-двенадцать. Текст, перепечатанный на компьютере, помогает в заключительной стадии работы посмотреть на сделанное со стороны, увидеть погрешности, внести исправления.

Л. Лосев: Не знаю. Я привык записывать рукой.

В. Павлова: Нет, никакой. Но я записываю ручкой.

В. Полозкова: Для меня принципиальная – у меня строго определенная любимая ручка и единственный блокнот, и непосредственный, физический контакт с текстом для меня обязательная часть процесса – зачеркивать, переносить, оставлять пустые места для еще не найденного слова и т. д. За жизнь у меня несколько десятков таких блокнотов, никакие электронные архивы с ними не сравнятся.

Л. Рубинштейн: Я думаю, что есть. Потому что поэзия по моим представлениям – искусство в значительной мере телесное, подчиненное и особенностям авторского почерка и авторской артикуляции. Раньше я писал только рукой. А уж потом перепечатывал на машинке. И, кстати, оригиналы (то есть те, которые являются потенциальными объектами выставочных экспозиций или коллекционирования) многих моих картотек 80-х годов существуют именно в рукописном, а не в машинописном виде. Но в последние годы (а в последние годы я стихи сочиняю редко) я пишу на компьютере.

О. Седакова: См. предыдущее. Записывать в конце концов все равно как. А статьи, эссе при этом пишу на компьютере.

Е. Симонова: Разница есть, а вот какая, понятия не имею. Но в разные периоды писала или только карандашом в тетради исключительно в клеточку, или только красной ручкой, или на электрической машинке, сейчас вот – только компьютер. Просто было удобнее думать и записывать только именно так и никак иначе. Но тогда у меня просто еще не было постоянного доступа к компьютеру/телефону и интернету)).

Е. Фанайлова: Машинка – самый медленный способ и годится только для фиксации написанного от руки. В принципе, большой разницы между ручкой и компьютером не вижу.

А. Цветков: Разницы уже не помню. Помню только, что от руки выходило грязно и с помарками, а в компьютере чисто и помарки не отвлекают.

Г. Шульпяков: Как записывать почти готовое лирическое стихотворение – нет никакой разницы. Правда, последнее время я пристрастился печатать готовые стихи на печатной машинке. Но это скорее из ностальгических побуждений. К тому же есть некая связь между усилием слова и усилием, которое нужно, чтобы отпечатать это слово на машинке.

4. Сохраняете ли вы черновики стихотворения? А компьютерные черновики (если вы пользуетесь компьютером)?

М. Айзенберг: Стыдно признаться, но я обычно сохраняю те черновые записи, где остается много не вошедшего в окончательный вариант. Смысл этого действия мне самому не очень понятен: заглядывать туда совсем не интересно.

М. Амелин: Так как я записываю стихи в большие амбарные книги, то естественно их приходится оставлять, поскольку в них часто остаются недоделанные вещи, которые вылеживаются годами, пока не настает их срок. Для некоторых он, возможно, не настанет никогда.

Д. Быков: Боже упаси. Стыд какой.

Д. Веденяпин: Тетрадки с черновиками остаются обычно. Хотя иногда я их выбрасываю, не «трясясь над рукописями». В компьютере черновики не сохраняю.

С. Гандлевский: Черновики на бумаге когда-то сохранял, как сохраняют на память открытку или программку консерватории. Компьютерных черновиков у меня нет, поскольку работа над стихотворением ведется на одной и той же компьютерной странице и рано или поздно беловик вытесняет черновые наброски.

Н. Горбаневская: Записные книжки (иногда с отдельными, очень немногими переделками) сохраняю. Компьютерных черновиков у меня нет, так как записываю стихи сразу в файл, где стоят предыдущие.

М. Гронас: Не сохраняю (но у меня, кажется, нет черновиков как таковых).

О. Дозморов: Черновики (к счастью) не сохраняются. Зато очень удобно записывать наброски и идеи в подзамочных записях в фейсбуке. К ним всегда можно вернуться, даже на телефоне. Если стихотворение в итоге меняется настолько, что появляется смысл сохранить отдельно какой-то вариант, я это делаю. Иногда дело доходит до трех вариантов, но в итоге публикуется один. Если что-то менялось в уже опубликованном в фейсбуке тексте, то в истории изменений остаются все варианты, но специально я не фиксирую изменений.

Т. Кибиров: Черновиков я уже лет двадцать пять не сохраняю ни в каком виде.

М. Кукин: Да, черновики сохраняю. Никогда не знаешь, что из отброшенного может пригодиться, если будешь дожимать это стихотворение, доводить его до конца.

А. Кушнер: Черновики уничтожаю, и рукописные, и компьютерные. Но всю жизнь от руки записываю стихи, по мере из создания, в общие тетради, – их накопилось несколько десятков. Впрочем, разонравившиеся, неудачные стихи из этих тетрадей вырываю.

Л. Лосев: Да, они сохраняются в записных книжках. Иногда к стихотворению, которое сразу не получилось, я, листая записную книжку, возвращаюсь. Иногда даже через годы.

В. Павлова: Черновики уничтожаю. Компьютерных черновиков у меня нет.

В. Полозкова: Рукописные – часто, компьютерные – никогда.

Л. Рубинштейн: Нет, не сохраняю. И раньше, и теперь. За исключением тех случаев, когда черновик (точнее, поэтика черновика) сам по себе не является элементом произведения.

О. Седакова: Почти никогда не сохраняю черновики.

Е. Симонова: Весь хлам выбрасываю. Черновики – это тем более хлам: и потому, что занимает место, которое можно было бы освободить для чего-то полезного, и потому что меня интересует только итог. Много лет – ни одного черновика (и не будет их), и я этим счастлива.

Е. Фанайлова: Бумажные черновики да. Компьютерные крайне редко, как версии.

А. Цветков: Компьютер черновиков не оставляет, в конце работы остается чистовик. Телефонные заметки стираю, если попадут под руку.

Г. Шульпяков: Нет, компьютерные не сохраняю. А других у меня нет.

5. Опишите, пожалуйста, возможно более подробно, как текст стихо творения из Вашей головы переносится на компьютерный монитор (если Вы пишете стихи, используя компьютер)?

М. Айзенберг: См. выше.

М. Амелин: См. сказанное выше.

Д. Быков: Записываются вразнобой пришедшие в голову куски, с большими пробелами. Потом эти пробелы постепенно заполняются.

Д. Веденяпин: Я просто перепечатываю рукописный текст. Так что это уже не «из головы», а с бумаги. Довольно часто в процессе печати происходит правка, обычно небольшая.

С. Гандлевский: Узловые слова или словосочетания могут храниться в сознании годами – из них со временем могут вырасти стихи, как кристаллы. Под эти «эмбрионы» мной заведена папка в компьютере (раньше, в докомпьютерную пору, был пронумерованный список замыслов в рабочей тетради). В каждом файле может быть строфа, несколько слов, вроде ключа к тональности и настроению будущего опуса. Или это может быть абракадабра – «рыба» какого-нибудь необычного, случайно пришедшего в голову, размера или строфы. Будто у меня есть запонки по вкусу; дело за малым: сшить в тон запонкам костюм и найти человека, которому это одеяние было бы к лицу. Раньше меня такой обратный порядок деятельности удивлял, теперь я к нему привык. Толчок к сочинительству я зафиксировать не могу, как не можем мы обозначить границу между сном и бодрствованием. Но явно, что этот «толчок» сопряжен с каким-то повышением восприимчивости вообще. Потому что я (как, наверное, и большинство людей) плохо помню будни, путаюсь, когда и где что-то произошло, но, как правило, запоминаю окружающие мелочи, обстановку, где меня «осенило»: скажем, когда мне пришла в голову такая-то строка, была осень, моросил дождь, я шел в булочную в 1-м Новокузнецком…

Н. Горбаневская: Согласно вышеизложенному, ответа на этот вопрос у меня быть не может.

М. Гронас: Просто записываю текст в файл.

О. Дозморов: Когда стихотворение готово в уме (то есть я его вижу внутренним взором, построфно, причем в напечатанном виде – думаю, что это влияние опыта компьютерного набора), хотя бы на 70–80 % или полностью, и если оно не забылось (а это для меня основной показатель того, что его существование имеет смысл; вспоминать забытое я не буду, бог с ним), то я фиксирую текст в электронном виде. Раньше в начале года я заводил для этого отдельный файл, а теперь просто набираю текст в фейсбуке, в отдельной подзамочной записи. Следующий этап – работа над текстом, его доводка, причем в разной степени рерайта, когда это, конечно, требуется. Иногда рерайт начинается уже в процессе набора. Затем текст с различной степенью выдержки публикуется (примерно каждый второй, остальные остаются скрытыми и потом уничтожаются или на всякий случай остаются), но его чистовая доводка тем не менее продолжается. Иногда идеи возникают после публикации, а бывает, что в комментариях мелькают дельные советы или замечания. Таким образом, публикация есть одновременно и коллаборация. В общем, культура соучастия.

Т. Кибиров: См. ответ на первый вопрос.

М. Кукин: Частично я уже ответил выше. Начинается все с первых слов, иногда нескольких строк (не всегда это первая строка стихотворения). Бывает, что общий замысел – тема, тональность, композиция – уже есть в голове заранее, но это не общее правило… Когда пишу первую редакцию текста, то покрываю экран словами сразу в столбик, т. е. я пишу строфами, иногда с пропусками не найденных сразу точных слов или с записью нескольких вариантов. Т. к. на экране сложно писать слова выше/ниже строки или сбоку на полях, под углом, и сложно зачеркивать и писать поверх зачеркнутого, а все варианты, в том числе и отброшенные, хочется сохранить, то специально для гаджетов у меня со временем появилась своя система условных обозначений – для записи черновиков. Например, зачеркнутое слово я отмечаю знаком //, следом ставлю / и пишу то, что на бумаге написал бы сверху над зачеркнутым. Есть и другие условные обозначения, например, активно пользуюсь знаком «?» и кнопкой Enter, сдвигая ниже отброшенные варианты строк и строф. К этой системе быстро привыкаешь, она удобна и проста в использовании для создания первой редакции и последующей редактуры.

А. Кушнер: Не представляю, как это делается.

Л. Лосев: Не использую.

В. Павлова: См. 4.

В. Полозкова: Могу рассказать про блокнот – есть тексты, написанные сразу набело, без единого исправления, созревшие целиком, пока шел до блокнота. Есть хроника таких мук, ни единого уцелевшего слова из первоначального варианта, все переставлено местами и дописывалось на полях при нехватке места – такое люблю перечитывать больше всего.

Л. Рубинштейн: Не то что подробно, но и вообще никак описать не могу. Потому что не знаю. Потому что никогда фиксирую этапы этого процесса. Просто я в какой-то момент (независимо от «головной» или «письменной» стадии работы) начинаю понимать, что вот эта бесформенная груда букв и слов обретает осмысленную структуру, то есть постепенно становится произведением.

О. Седакова: Этого не происходит.

Е. Симонова: Я просто записываю. Иногда заранее обдумываю примерно текст, а потом просто быстренько пишу. Потом быстро правлю, потом сразу публикую в фб, потом в течение дня правлю по мелочи, если что-то смущает. А потом забываю про него почти навсегда.

Е. Фанайлова: Очень просто переносится, так же как и запись рукой и ручкой, просто диктуется из головы.

А. Цветков: По-разному. Либо начинаю с какой-то фразы, застрявшей в мозгу, либо просто сажусь перед пустым монитором и пытаюсь генерировать.

Г. Шульпяков: При написании верлибра важно видеть текст, поэтому текстуальную форму для такого стихотворения я создаю путем бесконечной редактуры на мониторе. Но идея текста все равно решается в голове. Без ее, даже смутного, наличия за компьютер садиться бессмысленно, сам текст ничего за тебя не сделает.

6. Читаете ли Вы чужие стихи с экрана компьютера?

М. Айзенберг: Приходится читать, но делаю я это очень неохотно. Мне кажется, что чтение стихов с экрана не дает полноценного контакта с прочитанным, а является своего рода ознакомление.

М. Амелин: Да, читаю.

Д. Быков: Постоянно.

Д. Веденяпин: Конечно, читаю.

С. Гандлевский: Да, конечно, ведь немалую долю поэтических текстов я получаю от коллег по почте или читаю в интернете, например, в «Журнальном зале».

Н. Горбаневская: Да, и очень много. Но весьма часто я, бросив взгляд в интернет и поняв, что это мне нравится, записываю в файл, а потом читаю внимательней (тоже с экрана!). Это в особенности относится к чужим стихам, которые я вывешиваю у себя в ЖЖ [Live Journal. – О. Л.]. Вывесив, я нередко их еще раз перечитываю, особенно некоторых опять-таки особенно любимых авторов.

М. Гронас: Да, конечно, чаще всего читаю именно так.

О. Дозморов: Да, и в больших количествах. В отличие от прозы, которую с экрана читать трудно.

Т. Кибиров: Иногда приходится, но предпочитаю на бумаге.

М. Кукин: Да. Но и с листа (бумажной книги) читаю довольно часто – и это доставляет больше удовольствия, чем чтение с экрана, особенно если текст длинный или это множество текстов. Для одного небольшого стихотворения – существенной разницы, каким носителем пользоваться, для меня нет.

А. Кушнер: Читаю, когда их присылают по электронной почте знакомые или начинающие поэты. Но предпочитаю книжные и журнальные страницы.

Л. Лосев: Изредка.

В. Павлова: Да, почти каждый день.

В. Полозкова: В половине случаев, многие из любимых поэтов заядлые блогеры. Поскольку происходит это уже лет десять, думаю, что мало что теряю. Хотя бумажные сборники все равно люблю больше.

Л. Рубинштейн: В последнее время – в основном – именно так.

О. Седакова: Для ознакомления, да. Или если у меня нет книги этого поэта. В других случаях – в книге.

Е. Симонова: Сейчас, мне кажется, все их читают. Как иначе? Я – как все)).

Е. Фанайлова: Разумеется, читаю много в пдф или в фейсбуке особенно.

А. Цветков: Да, в последние годы даже большей частью.

Г. Шульпяков: Да, читаю. Как редактора меня это устраивает, хотя, если читать «для удовольствия», я всегда выбираю «нормальную» книгу.

Публикации первых вариантов работ

О стихотворении Бориса Пастернака «Ночь» (1956) // Знамя. 2020. № 6. С. 121–124.

Об одной загадке Георгия Иванова // Знамя. 2020. № 11. С. 210–212.

Иваны в «Иване Денисовиче» А. И. Солженицына // Между двумя юбилея ми. 1998–2003. Писатели, критики, литературоведы о творчестве А. И. Солженицына. М., 2005. С. 437–440.

Русский лес в «Матренином дворе» А. И. Солженицына // Литература. Журнал для учителей словесности. 2013. № 6. С. 29.

О преамбуле к роману А. И. Солженицына «В круге первом» // Замечательное шестидесятилетие: Ко дню рождения Андрея Немзера. Т. 1. М., 2017. С. 211–216.

Кто идет по «выжженной дороге» в стихотворении Арсения Тарковского «Пускай простит меня Ван-Гог…» (1958)? // Мандельштам-читатель и читатели Мандельштама (Серия «Modern Russian Literature and Culture. Studies and Text». Т. 47.) Stanford, 2017. С. 37–46.

О двух загадках рассказа Ю. Казакова «Вон бежит собака!» (1961) // Знамя. 2016. № 8. С. 209–211.

Русский модернизм и его наследие: Коллективная монография в честь 70-летия Н. А. Богомолова. М., 2021. С. 755–757.

Об иллюстрациях Евгения Мигунова к повести-сказке братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» (1965) // Stengazeta.net. 2010. 30 июня. http://www.stengazeta.net/article.html?article=7272.

«Москва» и «Петушки» у Андрея Белого // Литературный текст: Проблемы и методы исследования. Вып. 7. Анализ одного произведения. «Москва – Петушки» Вен. Ерофеева: Сб. научных трудов. Тверь, 2001. С. 32–33.

Утерянный ключ к рассказу В. Шукшина «Срезал» (1970) // Новый мир. 2020. № 5. С. 195–197.

«И мне не жаль Вот только жаль распятого Христа…» (Владимир Высоцкий – мачо) // Сторона B. Книга-трибьют Владимиру Высоцкому. М., 2018. С. 67–72.

И снова о «Рождественском романсе» И. Бродского (работа над ошибками). Публикуется впервые.

Стихотворение И. Бродского «На смерть Жукова» (1974): конспект разбора // Иосиф Бродский в XXI веке: Материалы международной научно-исследовательской конференции. СПб., 1910. С. 204–207.

«Рождественская звезда» И. Бродского: текст и подтекст // Новое литературное обозрение. 2000. № 45. С. 162–165.

«Что же пишут в газетах» (Смерть Иосифа Бродского в зеркале московской прессы) // Новое литературное обозрение. 2004. № 67. С. 233–234.

Олег Григорьев и ОБЭРИУ: к постановке проблемы // Поэтика исканий, или поиск поэтики: Материалы международной конференции-фестиваля «Поэ тический язык рубежа XX – XXI веков и современные литературные стратегии» (Институт русского языка им. В. В. Виноградова РАН. Москва. 16–19 мая 2003 г.). М. 2004. С. 58–61.

Тимур Кибиров глазами человека моего поколения // Новый мир. 2006. № 9. С. 174–177.

Тимур Кибиров на фоне Булата Окуджавы // Новый филологический вестник. 2014. № 4 (31). С. 104–109.

«Дразнилка» Тимура Кибирова: материалы для комментария // Con Amore: Историко-филологический сборник в честь Любови Николаевны Киселевой. М., 2010. С. 284–288.

«Бедное мужество музыки»: О поэзии Сергея Гандлевского // Гандлевский С. Ржавчина и желтизна. М., 2017. С. 10–22.

«Ложится мгла на старые ступени» А. П. Чудакова: Конспект анализа // Новый мир. 2018. № 9. С. 194–196.

«Между небом и плесом». О книге стихов Константина Гадаева «Июль» // Вестник московского педагогического университета. Серия «Филологическое образование». 2009. № 2 (3). С. 132–135.

«Я взял то же самое и начал писать не про то»: о песне Б. Гребенщикова «Боже, храни полярников» // Знамя. 2019. № 4. С. 178–181.

О книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы» // Лекманов О. «Жизнь прошла. А молодость длится…»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». М., 2020. С. 7—14.

О книге Валентина Катаева «Алмазный мой венец» // Вопросы литературы. 2004. Март – Апрель. С. 68–90.

«Все эти туристические впечатления не трогали моей души…». «Алмазный мой венец» В. П. Катаева: Из дополнений к комментарию // Летняя школа по русской литературе. 2019. Т. 15. № 1. С. 107–114.

О книге Вениамина Каверина «Эпилог» // Каверин В. Эпилог. М., 2006. С. 5—10.

О мемуарах Эммы Герштейн // Герштейн Э. Мемуары. Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Лев Гумилев. М., 2019. С. 9—12.

Загубленный талант: памяти Валентина Распутина // Medusa. 2015. 16 марта. https://meduza.io/feature/2015/03/16/zagublennyy-talant.

Памяти Елены Цезаревны Чуковской // https://esquire.ru/2015-chukovskaya.

Памяти Евгения Александровича Евтушенко // Горький. 2017. 2 апреля. https://gorky.media/context/pamyati-evgeniya-aleksandrovicha-evtushenko/.

«На все вопросы отвечает Rambler…», или Современный русский поэт перед компьютером: 14 вариантов // Услышать ось земную. Festschrift for Thomas Langerak. (Pegasus Oost-Europese Studies 26). Amsterdam: Pegasus. 2016. С. 271–279.

Примечания

1

Здесь и далее в заметке стихотворения Пастернака цитируются по изданию: Пастернак Б. Полн. собр. соч. с приложениями: В 11 т. М., 2003–2005, с указанием номера тома и страницы.

2

По-видимому, фрагменты Евангелия, связанные с последними часами Христа на свободе и Его пленением, особенно сильно волновали Пастернака. Кроме уже упомянутых мною «Ночи», «Гамлета» и «Гефсиманского сада» можно вспомнить еще о второй редакции пастернаковского стихотворения «Город» (1942). Зачин этого стихотворения: «Зима, на кухне пенье Петьки» (II, 111) совмещает в себе сниженный вариант имени апостола Петра и того самого крика петуха, который так важен для описания сцены троекратного отречения Петра от Христа. И в этой евангельской сцене, и в стихотворении Пастернака ключевыми являются мотивы холода, пронизывающего окружающий мир, и наступающего «конца времен» (II, 111).

3

Иванов Г. Стихотворения / Сост., предисл., подгот. текста и коммент. А. Арьева. СПб., 2009. С. 339–340.

4

Georgij Ivanov / Irina Odojevceva. Briefe an Vladimir Markov 1955–1958 / Mit einer Einleitung herausgegeben von H. Rothe. Köln; Weimar; Wien, 1994. S. 52.

5

Georgij Ivanov / Irina Odojevceva. Briefe an Vladimir Markov 1955–1958 / Mit einer Einleitung herausgegeben von H. Rothe. Köln; Weimar; Wien, 1994. S. 53.

6

Georgij Ivanov / Irina Odojevceva. Briefe an Vladimir Markov 1955–1958 / Mit einer Einleitung herausgegeben von H. Rothe. Köln; Weimar; Wien, 1994. S. 61–62.

7

Georgij Ivanov / Irina Odojevceva. Briefe an Vladimir Markov 1955–1958 / Mit einer Einleitung herausgegeben von H. Rothe. Köln; Weimar; Wien, 1994. S. 49.

8

Иванов Г. Стихотворения. С. 669.

9

Марков В. Запоздалый некролог // У Золотых ворот. Сан-Франциско: Литературно-художественный кружок, 1957. С. 99—105.

10

Georgij Ivanov / Irina Odojevceva. Briefe an Vladimir Markov 1955–1958. S. 86.

11

Здесь и далее в заметке рассказ Солженицына цитируется по изданию: Солженицын А. Один день Ивана Денисовича. М., 1963. С. 23–24, с указанием номера страницы в круг лых скобках.

12

Шаламов В. Собр. соч.: В 6 т. Т. 1. М., 2013. С. 235.

13

Здесь и далее в заметке рассказ Солженицына цитируется по изданию: Солженицын А. Избранное. М., 1991, с указанием номера страницы в круглых скобках.

14

Подробнее о тургеневских мотивах в рассказе см. в прекрасной статье: Немзер А. С. Русская словесность на Матрёнином дворе // Солженицынские тетради: Материалы и исследования. Вып. 3. М., 2014. С. 64–97.

15

Солженицын А. И. В круге первом. М., 2006. С. 5.

16

Немзер А. С. Рождество и воскресение (О романе Александра Солженицына «В круге первом») // Немзер А. С. При свете Жуковского: Очерки истории русской литературы. М., 2013. С. 821.

17

Солженицын А. Из «Литературной коллекции» // Солженицынские тетради: Материа лы и исследования. Вып. 2. М., 2013. С. 16.

18

Статья написана в соавторстве с Михаилом Кукиным.

19

Тарковский А. Стихотворения и поэмы. М., 2015. С. 71.

20

Тарковский А. Стихотворения и поэмы. М., 2015. С. 71.

21

См.: www.museumconservation.ru/ data/ works/ technical_investigations_van_ gogh/ index.php.

22

Типологически сходный случай – стихотворение Ал. Блока «Балаган» (1906), начинающееся строками: «Над черной слякотью дороги / Не поднимается туман» (Блок А. Полн. собр. соч. и писем: В 20 т. Т. 2. М., 1997. С. 88). В финале у Блока, напомним: «Чтоб в рай моих заморских песен / Открылись торные пути» (Там же. С. 89).

23

Некоторые из предложенных нами живописных источников стихотворения Тарковского названы в двух работах, специально посвященных его разбору. См.: Измайлов Р. Р., Кекова С. В. Ящик с тюбиками для поэтической палитры: Образы живописи и живописцев в творчестве Арсения Тарковского // Современные проблемы науки и образования. 2014. № 6; Загороднева К. В. Поэтический «диалог перед картинами» Ван Гога: А. Тарковский, А. Кушнер, Е. Рейн // Вестник Пермского университета. 2014. Вып. 2 (26). Отметим, что фонетическая близость слов «крон» и «крона» (вероятно, учитывае мая и обыгрываемая Тарковским) запутала К. В. Загородневу и спровоцировала ее рассуждать о «лимонной» кроне кипарисов у художника.

24

Но здесь угадывается и другое значение: не оказал художнику должную, причитаю щую ся ему царскую почесть: сравните с церковной традицией устилать свежей травой путь священника и всего клира на праздник Троицы и т. д.

25

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. СПб., 1995. С. 167. Заметим, что лирический герой этого стихотворения тоже движется от земли к небу («Я по лесенке приставной / Лез на всклоченный сеновал» (Там же)).

26

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. СПб., 1995. С. 120.

27

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. СПб., 1995. С. 203.

28

Мкртчян Л. Так и надо жить поэту… (Воспоминания об А. Тарковском) // Вопросы литературы. 1998. № 1. С. 319.

29

Напомним, что в больницу был помещен в последние годы своей жизни не только Ван Гог, но и Мандельштам, именно в тюремной чердынской больнице в приступе безумия попытавшийся покончить с собой (выпрыгнув из окна). Таким образом, мотив сумасшествия и самоубийства оказывается еще одной связующей нитью между Ван Гогом и Мандельштамом. Заметим также, что Ван Гог застрелился не в больнице, а во время прогулки в поле, отправившись на этюды, – похоже, Тарковский сознательно изменяет здесь фактическую основу. Вероятно, для него важно именно соединение «больницы» и «самоубийства» в одной формуле.

30

Сурат И. О поэтах и верблюдах: Осип Мандельштам в глазах Арсения Тарковского // Октябрь. 2016. № 3. С. 163–174.

31

Тарковский А. Стихотворения и поэмы. С. 159.

32

Здесь и далее в заметке рассказ цитируется по изданию: Казаков Ю. Двое в декабре: Рассказы. М., 1966, с указанием номера страницы в скобках.

33

Гаспаров М. Л. Метр и смысл: Об одном из механизмов культурной памяти. М., 1999. С. 50–87.

34

Лермонтов М. Полн. собр. соч.: В 5 т. Т. 2. М.; Л., 1936. С. 82.

35

Бунин И. Собр. соч.: В 5 т. Т. 3. М., 1956. С. 219.

36

Бунин И. Собр. соч.: В 5 т. Т. 3. М., 1956. С. 227

37

Окуджава Б. Стихотворения. СПб., 2001. С. 191.

38

Стругацкий А., Стругацкий Б. Понедельник начинается в субботу: Сказка для научных работников младшего возраста. М., 1965. С. 216.

39

См.: http://www.rusf.ru/abs/int0023.htm.

40

Стругацкий А., Стругацкий Б. Понедельник начинается в субботу. С. 78.

41

Стругацкий А., Стругацкий Б. Понедельник начинается в субботу. С. 190.

42

Стругацкий А., Стругацкий Б. Понедельник начинается в субботу. С. 82–83.

43

Андрей Белый. Серебряный голубь. М., 1989. С. 85.

44

Ерофеев В. Москва – Петушки. М., 1990. С. 62.

45

Андрей Белый. Серебряный голубь. С. 355.

46

Андрей Белый. Серебряный голубь. С. 394, 395.

47

Ерофеев В. Москва – Петушки. С. 121, 122.

48

Андрей Белый. Серебряный голубь. С. 410–412.

49

Урбан А. С подлинным верно // Звезда. 1974. № 4. С. 214.

50

Апухтина В. Проза В. Шукшина: Учебное пособие для педагогических институтов по специальности № 2101 «Русский язык и литература». М., 1986. С. 67.

51

Бодрова Л. Малая проза В. М. Шукшина в контексте современности. Челябинск, 2011. С. 225–226.

52

Куляпин А. У времени в плену // Сибирские огни. 2011. № 7. С. 189.

53

Яранцев В. Немногословие серьезных раздумий // Сибирские огни. 2010. № 7. С. 187.

54

См.: Аннинский Л., Федосеева-Шукшина Л. Комментарии // Шукшин В. Собр. соч.: В 3 т. Т. 2. М., 1985. С. 585.

55

Шукшин В. Собр. соч.: В 6 т. Т. 3. М., 1993. С. 6.

56

Шукшин В. Собр. соч.: В 6 т. Т. 3. М., 1993. С. 7

57

Шукшин В. Собр. соч.: В 6 т. Т. 3. М., 1993. С. 9.

58

Шукшин В. Собр. соч.: В 6 т. Т. 3. М., 1993. С. 8.

59

Анчаров М. Теория невероятности: Роман и повесть. М., 1966. С. 123.

60

Высоцкий В. Сочинения: В 4 т. М., 1993. Т. 1. С. 39.

61

Высоцкий В. Сочинения: В 4 т. М., 1993. Т. 1. С. 40.

62

Конкин В. Шарапов часто плакал от обиды [Интервью] // Вечерняя Москва. 2014. 6 ноября.

63

Шаламов В. Собр. соч.: В 6 т. Т. 2. М., 2013. С. 79.

64

[Любимов Ю.] Гамлет из подворотни. Четверть века без Высоцкого [Интервью] // Российская газета. 2005. 27 июля.

65

Рудницкий К. Театральные сюжеты. М., 1990. С. 116.

66

Сиротинская И. Мой друг Варлам Шаламов. М., 2006. С. 23.

67

Бродский И. Стихотворения и поэмы: В 2 т. Т. 1 / Вступ. статья, сост., подгот. текста и примеч. Л. В. Лосева. СПб., 2012. С. 115–116. («Новая библиотека поэта»)

68

Первый подступ к «Рождественскому романсу» был осуществлен мною в работе: Лекманов О. А. О луне и реке в «Рождественском романсе» // Иосиф Бродский и мир: Метафизика, античность, современность. СПб., 2000. С. 245–250. После опубликования этой заметки я еще несколько раз пробовал объяснить и себе, и читателям образы этого стихотворения.

69

См. комментарий Лосева в издании: Бродский И. Стихотворения и поэмы: В 2 т. Т. 1. С. 441.

70

См. комментарий Лосева в издании: Бродский И. Стихотворения и поэмы: В 2 т. Т. 1. С. 440–441. Я, разумеется, не собираюсь обвинять прекрасного поэта и хорошего филолога в плагиате. Думаю, Лосеву высказанная мною в статье гипотеза пришла в голову задолго до меня и, соответственно, воспринималась им как нечто очевидное, само собою разумеющееся.

71

Бродский И. Стихотворения и поэмы: В 2 т. Т. 1. С. 345–346.

72

Кинофрагмент хроники с похорон Жукова можно найти в интернете: http://www.youtube.com/ watch? v= cbMiy BkWnO4& feature= player_ embedded.

73

Может быть, «лошади круп» был перенесен в стихотворение Бродского с военной «одической» картины Веласкеса «Капитуляция Бреды»?

74

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. М., 1998. С. 54.

75

О Помпее Бродский, вероятно, узнал из «Сравнительных жизнеописаний» Плутарха; о Велизарии – из оперы Доницетти «Велизарий».

76

Не содержится ли в строках Бродского о полководце «средь волжских степей» еще и намека на усмирение Суворовым Пугачевского бунта (ср. роль Жукова в венгерских событиях) и через это – указания на Державина, принимавшего участие в антипугачевской кампании?

77

Ср. еще, конечно, знаменитое в знаменитых «Письмах римскому другу. Из Марциала» Бродского: «Если выпало в Империи родиться, / лучше жить в глухой провинции у моря» (Бродский И. Стихотворения и поэмы: В 2 т. Т. 1. С. 327).

78

См.: Душенко К. В. Словарь современных цитат. М., 1997. С. 262.

79

См., например: Виницкий И. Отщепенец пишет оду маршалу // Учительская газета. 1992. № 7.

80

С моей интерпретацией стихотворения Бродского сурово полемизирует А. М. Ранчин. См.: Ранчин А. М. «В области адской»: выражение из стихотворения И. А. Бродского «На смерть Жукова» // А. М. П.: Памяти А. М. Пескова. М., 2013. С. 556–557. Однако критические выпады уважаемого исследователя представляются мне несостоятельными. Ранчин выдвигает гипотезу, согласно которой ад у Бродского это не «место мучений грешных душ», а «подземное царство мертвых древних греков и римлян», и эта гипотеза неуследимо превращается в его статье в аксиому. И уже вооружившись этой аксиомой, Ранчин побивает оппонента.

81

Бродский И. Рождественские стихи. М., 1996. С. 60.

82

Бродский И. Стихотворения и поэмы: В 2 т. Т. 2. С. 113.

83

Эти строки построены по принципу загадки (о какой «местности» идет речь?). В полном соответствии со «школьной» поэтикой своего стихотворения, Бродский далее сам на свою же загадку отвечает: «мело, как только в пустыне может зимой мести».

84

Бродский И. Рождественские стихи. С. 59.

85

Финальные строки из стихотворения Мандельштама «В игольчатых чумных бокалах…» (1933) (Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 230).

86

См., например: Йованович М. Пастернак и Бродский (К постановке проблемы) // Пас тернаковские чтения. Вып. 2. М., 1998. С. 315–316.

87

Формула Бродского из его интервью П. Вайлю (Бродский И. Рождественские стихи. С. 63).

88

Ср. в рождественском стихотворении Бродского 1990 года: «Морозное небо над ихним привалом / с привычкой большого склоняться над малым / сверкало звездою – и некуда деться / ей было отныне от взгляда Младенца» (Бродский И. Стихотворения и поэ мы: В 2 т. Т. 2. С. 153).

89

Бродский И. Стихотворения и поэмы: В 2 т. Т. 2. С. 141

90

Ср. с финалом рождественского стихотворения Бродского 1990 года: «Костер полыхал, но полено кончалось; / все спали. Звезда от других отличалась/ сильней, чем свеченьем, казавшимся лишним, / способностью дальнего смешивать с ближним» (Бродский И. Стихотворения и поэмы: В 2 т. Т. 2. С. 153)

91

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. С. 33. В свое время автор этой работы письменно обратился к ее герою с вопросом: «Как вы относитесь к “Оде” Мандельштама Сталину?» Ответ Бродского: «Как к одному из лучших его стихотворений».

92

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 360.

93

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 361.

94

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 361.

95

Ср. с начальными строками рождественского стихотворения Бродского 1995 г.: «В пещере (какой ни на есть, а кров! / Надежней суммы прямых углов!)» (Бродский И. Стихотворения и поэмы: В 2 т. Т. 2. С. 227).

96

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 359.

97

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 359.

98

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 360.

99

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 361.

100

Кобринский А. А., Мейлах М. Б. (при участии Вл. Эрля). Даниил Хармс: к проблеме обэриутского текста // Вопросы литературы. 1990. Июнь. С. 251.

101

Кобринский А. А., Мейлах М. Б. Неудачный спектакль // Литературное обозрение. № 9. 1990. С. 81.

102

Герасимова А. Г. Как сделан «Врун» Хармса // Седьмые Тыняновские чтения. Материа лы для обсуждения. М. – Рига, 1995–1996. С. 202.

103

Здесь и далее произведения Григорьева цитируются по изданию: Григорьев О. Птица в клетке: Стихи и проза / Сост. М. Д. Яснова. СПб., 2001, с указанием номера страницы в круглых скобках.

104

Кузмин М. Печка в бане (Кафельные пейзажи) / Публ. Н. А. Богомолова // Эрос. Россия. Серебряный век. М., 1992. С. 169.

105

Хармс Д. И. Что это было? М., 1967. С. 63.

106

Хармс Д. И. Горло бредит бритвою. Случаи, рассказы, дневниковые записи / Сост. и коммент. А. А. Кобринского и А. Б. Устинова. [Б. м.], 1991. С. 153.

107

Мандельштам О. Полное собрание стихотворений. С. 207.

108

Кибиров Т. Сантименты: Восемь книг. Белгород, 1994. С. 57.

109

Кибиров Т. Сантименты: Восемь книг. Белгород, 1994. С. 109.

110

Кибиров Т. Сантименты: Восемь книг. Белгород, 1994. С. 171.

111

Кибиров Т. «Кто куда – а я в Россию…» М., 2001. С. 53.

112

Немзер А. Тимур из пушкинской команды // Кибиров Т. «Кто куда – а я в Россию…» С. 27.

113

Кибиров Т. «Кто куда – а я в Россию…» С. 171.

114

Кибиров Т. «Кто куда – а я в Россию…» С. 156.

115

Кибиров Т. «Кто куда – а я в Россию…» С. 286.

116

Кибиров Т. «Кто куда – а я в Россию…» С. 367.

117

Кибиров Т. «Кто куда – а я в Россию…» С. 472.

118

Кибиров Т. Кара-барас. М., 2006. С. 32–33.

119

Кибиров Т. Кара-барас. М., 2006. С. 55.

120

Кибиров Т. Кара-барас. М., 2006. С. 59–60.

121

Кибиров Т. Кара-барас. М., 2006. С. 55–56.

122

Айзенберг М. «…И новый плащ одену» // Старое литературное обозрение. 2001. № 1. С. 108.

123

Богомолов Н. А. «Пласт Галича» в поэзии Тимура Кибирова // Богомолов Н. А. От Пушкина до Кибирова: Статьи о русской литературе, преимущественно о поэзии. М., 2004. С. 492.

124

Кибиров Т. «Кто куда – а я в Россию…» С. 77.

125

Кибиров Т. Сантименты: Восемь книг. С. 105.

126

О значении стихов Светлова, и в частности «Песни о юном барабанщике», для раннего Окуджавы см.: Чудакова М. О. Возвращение лирики: Булат Окуджава // Чудакова М. О. Новые работы. 2003–2006. М., 2007.

127

Кибиров Т. Сантименты: Восемь книг. С. 54.

128

Кибиров Т. Сантименты: Восемь книг. С. 61. Ср.: Кибиров Т. Ю., Фальковский И. Л. Утраченные аллюзии. Опыт авторизованного комментария к поэме «Лесная школа» // Philologica. 1987. № 4.

129

Кибиров Т. Сантименты: Восемь книг. С. 185.

130

Кибиров Т. Сантименты: Восемь книг. С. 166.

131

Кибиров Т. Сантименты: Восемь книг. С. 168.

132

Кибиров Т. «Кто куда – а я в Россию…» С. 31.

133

Окуджава Б. Стихотворения. С. 150.

134

Кибиров Т. «Кто куда – а я в Россию…» С. 48.

135

Кибиров Т. «Кто куда – а я в Россию…» С. 49.

136

Кибиров Т. Сантименты: Восемь книг. С. 197.

137

Кибиров Т. «Кто куда – а я в Россию…» С. 223.

138

Кибиров Т. «Кто куда – а я в Россию…» С. 377.

139

Гандлевский С. Ржавчина и желтизна. М., 2017. С. 95.

140

Михаил Кукин: «Я не пишу, потому что оно молчит» // http://www.polit.ru/ analytics/ 2010/ 03/ 17/ nt201_ kukin.html.

141

Окуджава Б. Стихотворения. С. 596.

142

Лермонтов М. Полное собрание сочинений: В 5 т. Т. 2. С. 114.

143

Кибиров Т. Греко– и римско-кафолические песенки и потешки. М., 2009. С. 52–53.

144

Как, например, исполнявшаяся Л. Утесовым песня Джо Хилла «Кейзи Джонс». Благодарю Г. А. Левинтона за указание на этот источник.

145

Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. Т. 1. М., 2012. С. 171.

146

Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. Т. 1. С. 96.

147

Ср. еще в одном, более раннем стихотворении Кибирова: «В общем, жили мы неплохо. / Но закончилась эпоха. / Шишел-мышел, вышел вон!» Напомню также поговорку: «Из грязи в князи».

148

Цветаева М. Собр. соч.: В 7 т. Т. 2. М., 1994. С. 314.

149

Подсказано мне Р. Г. Лейбовым. 22–23 строки «Дразнилки», возможно, восходят к «Песне про звезды» Ю. Кима из к/ф «Красная шапочка»: «Там высоко-высоко / Кто-то пролил молоко…» Комментируя 30–32 строки «Дразнилки», может быть, стоило бы отметить, что в финале сказки В. Гаршина «Лягушка-путешественница» «полетела вверх тормашками на землю» главная, зарвавшаяся героиня.

150

Михалков С. Стихи и сказки. М., 1960. С. 147.

151

Интервью с Тимуром Кибировым. Записала Ирина Пермякова. http://www.litkarta.ru/ dossier/ interview-kibirov/ dossier_ 5460/.

152

Ходасевич В. Собр. соч.: В 8 т. Т. 1. М., 2009. С. 123–124.

153

Здесь и далее в заметке стихотворения Гандлевского цитируются по изданию: Гандлевский С. Ржавчина и желтизна (М., 2017), с указанием номера страницы в скобках.

154

Гандлевский С. Поэтическая кухня. СПб., 1998. С. 15.

155

Гандлевский С. Поэтическая кухня. СПб., 1998. С. 14.

156

Гандлевский С. Поэтическая кухня. СПб., 1998. С. 16.

157

Гандлевский С. Поэтическая кухня. С. 75.

158

Из стихотворения «Я входил вместо дикого зверя в клетку…» (Бродский И. Стихотворения и поэмы: В 2 т. Т. 2. С. 104).

159

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 197.

160

Кибиров Т. «Кто куда – а я в Россию…» С. 53–54.

161

Гандлевский С. Бездумное былое // Colta.ru. 2012. 26 января. https://www.colta.ru/articles/literature/592-bezdumnoe-byloe.

162

Экология литературы. Автор Лев Соболев, режиссер Елена Дарова. 37: 10. https://www.youtube.com/ watch?v= YAs2v VJHKuM.

163

Здесь и далее роман цитируется по изданию: Чудаков А. П. Ложится мгла на старые ступени. М., 2001, с указанием номера страницы в круглых скобках.

164

См.: Чудаков А. П. Вещь во вселенной Гоголя // Чудаков А. П. Слово – вещь – мир. М., 1992. С. 25–45.

165

Блок А. Полн. собр. соч. и писем: В 20 т. Т. 1. М., 1997. С. 89.

166

Здесь и далее в заметке стихотворения цитируются по изданию: Гадаев К. Июль (М., 2006), с указанием номера страниц в скобках.

167

Книга песен Б. Г. М., 1997. С. 196. Совершенно по-другому, чем у меня далее, интерпретируется эта песня Б. Г. в статье: Темиришина О. Р. Символическая поэтика Б. Гребенщикова: Проблема реконструкции и интерпретации // Русская рокпоэзия: текст и контекст. Вып. 9. Тверь, 2005. С. 169–186.

168

Окуджава Б. Стихотворения. С. 240.

169

Клячкин Е. Осенний романс: Стихи. Песни. Проза. Ноты. М., 2003. С. 69. Перекличка подмечена В. Файером, которому приношу глубокую благодарность.

170

Cawa.ru. Блог о музыке Саши Гаврилова. https://cawa.ru/ i-pity-poor-immigrant-song-translation/.

171

Борис Гребенщиков в Европейском университете С-Петербурга. 20 декабря 2016. https://handbook. severov.net/ handbook.nsf/ Main? Open Frame Set& Frame= Body& Src=1/ ECDA 36E5 64C5E 4C643 2581E C004 B4D10%3 FOpen Document.

172

«I pity the poor immigrant / Who wishes he would’ve stayed home».

173

Севаоборот: Разговорная программа русской службы Би-би-си. Беседа Севы Новгородцева с Борисом Гребенщиковым. 10 марта 1990. http://seva.ru/ oborot/ archive/?id=123.

174

Напомним здесь и известный эпизод, зафиксированный в мемуарах Александра Гладкова: когда на сцену Первого съезда советских писателей в 1934 году вышли поприветствовать писателей метростроевцы, сидевший в президиуме Борис Пастернак вскочил и попытался помочь девушке, державшей тяжелый отбойный молоток. В зале расхохотались и зааплодировали.

175

Подробнее см., например: Гюнтер Х. Архетипы советской культуры // Соцреалистический канон. СПб., 2000; Турков А. Челюскинская эпопея 1934 года как ключевой элемент освоения Арктики // Вестник РГГУ им. С. А. Есенина. 2017. № 2 (55); Бугаева Л. Арктический миф в советской культуре 1930-х годов и его возрождение // Звезда. 2018. № 8.

176

О картине Дали напомнил мне И. Давыдов, которому приношу искреннюю благодарность.

177

Сравните, например: «Да будут житницы наши полны, обильны всяким хлебом» (Псалтырь 144, 13); «…и наполнятся житницы твои до избытка» (Притчи 3, 10).

178

Стругацкий А., Стругацкий Б. Далекая радуга. Трудно быть богом: Фантастические повести. М., 1964. С. 311. Аналогия подсказана мне И. Симановским, которому приношу дружескую благодарность.

179

Благодарю Леонида Видгофа и Ирину Сурат за замечания и дополнения.

180

Одоевцева И. На берегах Невы // Новый журнал. Нью-Йорк. 1963. Кн. 71. С. 19.

181

Мандельштам Н. Вторая книга. М., 1999. С. 34.

182

Одоевцева И. На берегах Невы // Новый журнал. Нью-Йорк. 1963. Кн. 71. С. 24.

183

Рождественский В. Страницы жизни. М.—Л., 1962. С. 129.

184

Коваленков А. Хорошие, разные… Литературные портреты. М., 1966. С. 11.

185

Слонимский М. Книга воспоминаний. М.—Л., 1966. С. 63. Впрочем, может быть, Мандельштам, натерпевшийся от белых в Крыму, боялся их торжества в Петрограде?

186

См.: Полякова С. «Олейников и об Олейникове» и другие работы по русской литературе. СПб., 1997. С. 171.

187

См.: Нерлер П. В поисках концепции: Книга Надежды Мандельштам об Анне Ахматовой на фоне переписки с современниками // Мандельштам Н. Об Ахматовой. М., 2007. С. 34–35.

188

Мандельштам Н. Вторая книга. М., 1999. С. 216.

189

Чуковский Н. Литературные воспоминания. Л., 1989. С. 411.

190

Слепян Д. Что я вспомнила о Николае Степановиче Гумилеве // Жизнь Николая Гумилева. Л., 1991. С. 196–197.

191

Из переписки Н. Я. Мандельштам с Н. А. Струве // Вестник русского христианского движения. № 133. Париж – Нью-Йорк – Москва, 1981. С. 154.

192

Ахматова А. Листки из дневника // Ахматова А. Requiem. М., 1989. С. 133.

193

Иванов Г. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. М., 1994. С. 201.

194

Лекманов О. «Жизнь прошла, а молодость длится»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». М., 2020. С. 217.

195

Миклашевская Л., Катерли Н. Чему свидетели мы были: женские судьбы: XX век. СПб., 2007. С. 146.

196

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 108–109.

197

См.: Мандельштам О. Камень. Л., 1990. С. 359.

198

См.: Ахматова А. Поэма без героя. М., 1989. С. 136.

199

Летопись жизни и творчества О. Э. Мандельштама. Изд. 3-е, испр. и доп. / Сост. А. Мец, при участии С. Василенко, Л. Видгофа, Д. Зубарева, Е. Лубянниковой, П. Минцера. СПб., 2019. С. 93.

200

Ходасевич В. Собрание сочинений: В 4 т. Т. 4. М., 1997. С. 404.

201

Чуковский К. Собр. соч.: В 15 т. Т. 11. Дневник (1901–1921). 2-е изд. М., 2013. С. 303. Цитируется запись из дневника Чуковского от 23 ноября 1920 г.

202

Оношкович-Яцына А. Дневник (1919–1927) // Минувшее: Исторический альманах. Вып. 13. М. – СПб., 1993. С. 398.

203

Слизский A. Из новейшей xудожественной литерaтypы // Возрождение. Париж, 1953. № 29. С. 182.

204

Кофейня разбитых сердец: Коллективная шуточная пьеса в стихах при участии О. Э. Ман дельштама. Stanford, 1997. С. 72–74.

205

Герштейн Э. Мемуары. СПб., 1998. С. 415.

206

Герштейн Э. Мемуары. СПб., 1998. С. 415.

207

См. статью, в которой эта купюра впервые восстановлена: Гришунин А. Блок и Мандельштам // Осип Мандельштам. Слово и судьба. М., 1991. С. 155.

208

Кузмин М. Дневник. 1908–1915. СПб., 2005. С. 110.

209

См.: Лекманов О. Книга об акмеизме и другие работы. Томск, 2000. С. 413.

210

Павлович Н. Воспоминания об Александре Блоке // Блоковский сборник: Труды науч. конф., посвященной изучению жизни и творчества А. А. Блока, май 1962 года. Тарту, 1964. С. 472.

211

См.: Громова Н. Узел. Поэты. Дружбы. Разрывы: Из литературного быта конца 1920-х – 1930-х годов. М., 2016. С. 481.

212

Гильдебрандт-Арбенина О. Девочка, катящая серсо…: Мемуарные записи. Дневники. М., 2007. С. 100.

213

Герштейн Э. Мемуары. С. 12.

214

Гинзбург Л. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб., 2002. С. 119–120.

215

Карпович М. Мое знакомство с Мандельштамом // Даугава. 1988. № 2. С. 110–111.

216

Липкин С. «Угль, пылающий огнем…»: Воспоминания о Мандельштаме. Стихи, статьи, переписка. М., 2008. С. 32.

217

Ахматова А. Листки из дневника. С. 143.

218

Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. С. 278.

219

Иванов Г. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. С. 201.

220

Отсылка к характеристике А. Г. Горнфельда из мандельштамовской «Четвертой прозы»: «К числу убийц русских поэтов или кандидатов в эти убийцы прибавилось тусклое имя Горнфельда. Этот паралитический Дантес, этот дядя Моня с Бассейной…» (II, 352). Здесь и далее в статье проза Мандельштама цитируется по изданию: Мандельштам О. Полн. собр. соч. и писем: В 3 т. М., 2009–2011, с указанием номера тома и страницы в скобках.

221

Намек на Георгия Иванова.

222

Намек на знаменитые строки из стихотворения Мандельштама 1931 года «Полночь в Москве. Роскошно буддийское лето…» (1931): «Пора вам знать: я тоже современник, / Я человек эпохи Москвошвея, / Смотрите, как на мне топорщится пиджак, / Как я ступать и говорить умею!» (Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 205–206).

223

Отметим, что чуть выше в этом письме Надежда Яковлевна весьма определенно указывает и на свое пространственное местоположение рядом с Мандельштамом: «чуть выше плеча, но не до уха».

224

Цит. по: Шумихин С. В. «Мандельштам был не по плечу современникам…». Письма Надежды Мандельштам к Александру Гладкову // Русская мысль. Париж. 1997. 12–18 июня. С. 10.

225

Лотман Ю. М. К проблеме работы с недостоверными источниками // Лотман Ю. М. Пушкин: Биография писателя; Статьи и заметки, 1960–1990; «Евгений Онегин»: Комментарий. СПб., 1995. С. 329.

226

См., например: «Все, что пишет о Мандельштаме в своих бульварных мемуарах «Петербургские зимы» Георгий Иванов, который уехал из России в самом начале 20-х годов и зрелого Мандельштама вовсе не знал, – мелко, пусто и несущественно» (Ахматова А. Листки из дневника. С. 141).

227

«Мало кому известно, что, наряду с “Дано мне тело…” и другими чудесными стихами, появившимися в “Аполлоне” 1911 года и так нас всех поразившими, Мандельштам сочинял множество “Политических стихов”, похожих на Якубовича-Мельшина. “Синие пики обнимутся с вилами. И обагрятся в крови”, – славословил он грядущую революцию» (Иванов Г. Собрание сочинений: В 3 т. Т. 3. С. 618–619). Это цитирование тенденциозно потому, что свои революционные стихотворения Мандельштам писал не одновременно со стихотворением «Дано мне тело, что мне делать с ним…», а на три года раньше.

228

Рогинский Я. Встречи в Воронеже // Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама. Воспоминания. Материалы к биографии. «Новые стихи». Комментарии. Исследования. Воронеж, 1990. С. 43.

229

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 95.

230

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 332. Сравните, например, в уже цитировавшемся фрагменте из мемуаров Георгия Иванова о его «старухе-горничной»: «Как все горничные, родственники его друзей, швейцары и т. п., посторонние поэзии, но вынужденные иметь с Мандельштамом дело, она его ненавидела».

231

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 195.

232

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 208.

233

Мандельштам О. Полн. собр. стихотворений. С. 262.

234

Благодарю А. Ю. Арьева, Н. А. Богомолова, Р. Д. Тименчика и А. Б. Устинова за замечания и дополнения.

235

См.: Слащева А. «Выйду замуж при условии, что у меня будет девичья фамилия моей матери»: О биографии Ирины Одоевцевой по документальным источникам // Colta.ru. 2020. 1 сентября. https://www.colta.ru/articles/literature/25296-anna-slascheva-irina-odoevtseva-biograficheskiy-mif-dekonstruktsiya.

236

Одоевцева И. Двор чудес: стихи (1920–1921 г.). Пг., 1922. С. <6>.

237

Одоевцева И. На берегах Леты: главы из ненаписанной книги / Публ. А. Радашкевича // Kreschatik (Перекресток). 2014. № 3. С. 201.

238

См.: Слащева А. «Выйду замуж при условии, что у меня будет девичья фамилия моей матери»: О биографии Ирины Одоевцевой по документальным источникам.

239

См.: Жизнь Николая Гумилева: воспоминания современников / Сост., авт. коммент. Ю. Зобнин, В. Петрановский, А. Станюкович. Л., 1991. С. 21.

240

Гильдебрандт-Арбенина О. Гумилев / Публ. М. Толмачева, примеч. Т. Никольской̆ // Николай Гумилев: Исследования и материалы. Библиография. СПб., 1994. С. 452.

241

Пяст В. [Рец. на кн.: Ирина Одоевцева. Двор Чудес. Стихи. Издат. «Мысль». Петроград,1922] // Жизнь искусства. 1922. 25 апреля. С. 6.

242

Записки Передвижного театра П. П. Гайдебурова и Н. Ф. Скарской. 1923. № 66 (4 декаб ря). С. 4.

243

Georgij Ivanov / Irina Odojevceva. Briefe an Vladimir Markov 1955–1958. S. 48.

244

«Верной дружбе глубокий поклон»: письма Георгия Адамовича Ирине Одоевцевой (1958–1965) / Публ. Ф. Черкасовой // Диаспора: Новые материалы. Вып. V. Париж; СПб., 2003. С. 570.

245

Лекманов О. «Жизнь прошла, а молодость длится»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». С. 595.

246

Рубисова Е. «На берегах Невы» (Вечер Ирины Одоевцевой) // Новое русское слово. 1963. № 18360. 16 июня. С. 8.

247

«…Я не имею отношения к серебряному веку…»: Письма Ирины Одоевцевой к Владимиру Маркову (1956–1975) / Публ. О. Коростелева и Ж. Шерона // In memoriam: Ист. сб. памяти А. И. Добкина. СПб.; Париж, 2000. С. 507.

248

Раздраженные отклики на мемуары Одоевцевой тогда до печати не дошли. Благодаря любезности Р. Д. Тименчика я имею возможность привести здесь пример одного из таких откликов – письмо актрисы Анны Александровны Евреиновой (Кашиной) Глебу Струве (письмо сохранилось в его архиве): «Глубокоуважаемый Глеб Петрович, очень Вам благодарна за В<аше> письмо по поводу “воспоминаний” Одоевцевой. Я долго колебалась с напечатанием моей критики, но потом решила, что Кони стоит того, чтобы из-за него даже рассориться с Терапиано (другом Одоевцевой) и с нею самой. Я ее знала еще со времен “Дома Искусства” и никогда не принимала ее всерьез, но ее воспоминания “переполнили чашу терпения”. Дальше ее книгу я только просмотрела и решила: или нужно писать и мне параллельные воспоминания о тех объективных фактах, о которых она рассказывает и которые я сравнительно хорошо помню, или же удовлетвориться тем, что я уже написала. Решила последнее, так как на первое нет ни времени, и ни охоты. Когда буду посвободнее – напишу свои воспоминания. Олечка Арбенина, о которой она не раз вспоминает, была моя приятельница и мы вместе служили в то время в Александринском театре и одевались в одной уборной. Времени на разговоры и дружеские сплетни было много (играли малюсенькие роли), а Олечка была тоже любовницей Гумилева (их иногда у него доходило до 6 одновременно, включая жену) и, кроме того, незлобивой, но талантливой сплетницей. Сами понимаете, чего я наслышалась о “картавице” и “чухонке” (прозвища Одоевцевой). Простите, что расписалась, но уж очень Вы меня обрадовали В<ашей> моральной поддержкой. С уважением А. Евреинова». По-видимому, Евреинову больше всего возмутил фрагмент книги «На берегах Невы», в котором описывается чествование знаменитого юриста Анатолия Федоровича Кони. Текст ее критической заметки мне неизвестен.

249

Терапиано Ю. [Рец. на кн.: «На берегах Невы»] // Русская мысль. 1968. 1 февраля. № 2672. С. 9.

250

Седых А. На берегах Невы. Воспоминания Ирины Одоевцевой // Новое русское слово. 1968. № 20075. 25 февраля. С. 9.

251

Адамович Г. Мечты и жизнь (о книге И. Одоевцевой) // Новое русское слово. 1968. 14 апреля.

252

Найман А. Рассказы о Анне Ахматовой: из книги «Конец первой половины XX века». М., 1989. С. 88.

253

Записные книжки Анны Ахматовой (1958–1966) / Сост. и подгот. текста К. Суворовой; вступ. ст. Э. Герштейн; науч. консультирование, ввод. заметки к зап. книжкам, указатели В. Черных. М. – Torino, 1996. С. 145.

254

Лекманов О. «Жизнь прошла, а молодость длится»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». С. 442.

255

Лекманов О. «Жизнь прошла, а молодость длится»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». С. 378.

256

Лекманов О. «Жизнь прошла, а молодость длится»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». С. 421.

257

Лекманов О. «Жизнь прошла, а молодость длится»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». С. 436.

258

Лекманов О. «Жизнь прошла, а молодость длится»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». С. 22.

259

Лекманов О. «Жизнь прошла, а молодость длится»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». С. 87.

260

Лекманов О. «Жизнь прошла, а молодость длится»: Путеводитель по книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы». С. 345.

261

Georgij Ivanov / Irina Odojevceva. Briefe an Vladimir Markov 1955–1958. S. 29.

262

Георгий Иванов – Ирина Одоевцева – Роман Гуль: Тройственный союз: переписка 1953–1968 годов / Публ., сост., коммент. А. Арьева и С. Гуаньелли. СПб., 2010. С. 49.

263

Переяслов Н. Инстинкт Родины // Литературная газета. 2003. 22–28 января. С. 14.

264

Переяслов Н. Инстинкт Родины // Литературная газета. 2003. 22–28 января. С. 14.

265

Гладилин А. Век мастера // Литературная газета. 1997. 29 января. С. 12. Об истории усвоения читателями и критиками произведения Катаева подробнее см.: Котова М., Лекманов О. Плешивый щеголь (из комментария к памфлетному мемуарному роману В. Катаева «Алмазный мой венец») // Вопросы литературы. 2004. Март – Апрель. С. 68–90.

266

Липкин С. И. Катаев и Одесса // Знамя. 1997. № 1. С. 217.

267

Самойлов Д. «Мы живем в эпоху результатов…»: Переписка / Подгот. текста, публ. и примеч. Г. И. Медведевой-Самойловой, Е. Ц. Чуковской и Ж. О. Хавкиной // Знамя. 2003. № 5. С. 169.

268

См.: Земскова Т. С. Писатель в нашем доме: Заметки тележурналиста. М., 1985. С. 231.

269

Катаев В. Бесконечность прошлого, бесконечность будущего // Литературная газета. 1984. 7 ноября. С. 4.

270

Лившин С. Алмазный мой кроссворд (по Валентину Катаеву) // Вечерняя Одесса. 1978. 13 октября. С. 4. Позже эта пародия вошла в сборник: Лившин С. «Ариведерчи!» значит «чао!»: Пародии. М., 1986. (Библиотека «Крокодила»). См. также в пародии Владимира Лакшина: «Гусарик, глядя поверх собеседника презрительным взглядом, впервые прочитал свои звонкие, немного фельетонные <…> строфы: “дух изгнанья летел над грешной землей, и лучших дней воспоминанья, и снова бой. Полтавский бой!” Цитирую по памяти, не сверяя с книгой, – так эти стихи запомнились мне, так они, по правде говоря, лучше звучат и больше напоминают людей, которых я забываю» (Лакшин В. Мовизма осень золотая // «Сумма» – за свободную мысль. СПб., 2002. С. 304).

271

Крымова Н. Не святой колодец // Дружба народов. 1979. № 9. С. 237.

272

Галанов Б. Е. Валентин Катаев. Размышления о мастере и диалоги с ним. М., 1989. С. 205.

273

РГАЛИ. Ф. 1334. Оп. 1. Ед. хр. 1091. Л. 10.

274

Олеша Ю. Книга прощания / Сост., предисл. и примеч. В. Гудковой. М., 1999. С. 112.

275

Гехт С. У стены Страстного монастыря в летний день 1924 года // И. Бабель. Воспоминания современников. М., 1972. С. 66.

276

Здесь и далее произведение Катаева цитируется по изданию: Катаев В. Алмазный мой венец. М., 2014, с указанием номера страницы в скобках.

277

Версию Катаева можно прочесть в «Венце». Версию С. Суок, Л. Суок, Ю. Олеши и Катаева, изложенную Г. И. Полякову в 1935 г. см.: Спивак М. Л. Посмертная диагностика гениальности. Э. Багрицкий, Андрей Белый, В. Маяковский в коллекции Института мозга (материалы из архива Г. И. Полякова). М., 2001. С. 179–180.

278

Бабель И. О творческом пути писателя / Публ. Вяч. Нечаева // Наш современник. 1964. № 4. С. 99. Анализ «Алмазного венца» показывает, что при его написании Катаев активно пользовался этой публикацией.

279

Михаил и Елена Булгаковы. Дневник Мастера и Маргариты. М., 2001. С. 417.

280

Крымова Н. Не святой колодец. С. 238.

281

Кардин В. Точка опоры, точка отсчета // Вопросы литературы. 1978. № 10. С. 75.

282

Каганская М. Время, назад! // Синтаксис. 1979. № 3. С. 106.

283

См. теперь: Сарнов Б. Величие и падение «мовизма» // Октябрь. 1995. № 3. 190.

284

Самойлов Д. «Мы живем в эпоху результатов…»: Переписка. С. 169.

285

Подробнее об этом см. в первую очередь: Чудакова М. О. Разведенный пожиже (Бабель в литературе советского времени) // Чудакова М. О. Новые работы. 2003–2006. М., 2007. С. 9—39.

286

Багрицкий Э. Стихотворения и поэмы. М., 1984. С. 7.

287

Мандельштам О. Полн. собр. соч. и писем: В 3 т. Т. 3. М., 2011. С. 23.

288

Чудакова М. О. Русская литература XX века: проблема границ предмета изучения // Toronto Slavic Quarterly. 2006. № 18. http://sites.utoronto.ca/ tsq/ 18/ chudakova18.shtml.

289

По свидетельству Николая Чуковского, это самоназвание для группы было предложено именно Кавериным. «Он в то время был пламенным поклонником Гофмана. Его поддержали Лунц и Груздев. Остальные отнеслись к этому названию холодно» (Чуковский Н. Литературные воспоминания. М., 1989. С. 80).

290

Зейфман Н. Любовь к двум капитанам // «Бороться и искать, найти и не сдаваться!»: К 100-летию со дня рождения В. А. Каверина (1902–1984). М., 2002. С. 79.

291

Более подробное изложение биографии Каверина читатель найдет в «Эпилоге», а также в хорошей книге: Новикова О., Новиков Вл. В. Каверин: Критический очерк. М., 1986.

292

Чуковский Н. Литературные воспоминания. С. 319.

293

Добычин Л. Полн. собр. соч. и писем. СПб., 1999. С. 304.

294

Чуковский К. Дневник. 1901–1969: В 2 т. Т. 2. М., 2003. С. 297.

295

Кондратович А. Новомирский дневник. 1967–1970. М., 1991. С. 260.

296

Каверин Н. Несколько случаев из жизни отца // «Бороться и искать, найти и не сдаваться!»: К 100-летию со дня рождения В. А. Каверина (1902–1984). М., 2002. С. 82.

297

Зейфман Н. Любовь к двум капитанам. С. 72.

298

Цит. по: Каверин В. Собр. соч.: В 8 т. Т. 7. М., 1983. С. 400, 388.

299

Гинзбург Л. Я. Записные книжки. Воспоминания. Эссе. СПб., 2002. С. 383.

300

Шварц Е. Живу беспокойно…: Из дневников. Л., 1990. С. 290–291, 505–509.

301

Каверин В. Эпилог. М., 2006. С. 62.

302

Каверин В. Эпилог. М., 2006. С. 183.

303

Каверин В. Эпилог. М., 2006. С. 223.

304

Каверин В. Эпилог. М., 2006. С. 60.

305

Дополнительный и важный штрих к тому, как Каверин изображен в дневнике Шварца, привносит обстоятельство, без нажима сообщаемое в «Эпилоге»: едва ли не единственный из друзей писателя, Шварц знал о попытке НКВД завербовать Каверина в осведомители.

306

Каверин В. Встречи с Мандельштамом // Каверин В. Счастье таланта: Воспоминания и встречи, портреты и размышления. М., 1989. С. 300–301.

307

Каверин В. Встречи с Мандельштамом // Каверин В. Счастье таланта: Воспоминания и встречи, портреты и размышления. М., 1989. С. 301.

308

О. Э. Мандельштам в записях дневника и переписке С. П. Каблукова // Мандельштам О. Камень. Л., 1990. С. 251. (Серия «Литературные памятники».)

309

О не слишком удачно выбранной Кавериным перспективе при изображении В. Б. Шкловского см.: Чудаков А. П. Спрашиваю Шкловского // Литературное обозрение. 1990. № 6. Сложнее случай с образом Михаила Слонимского в «Эпилоге». Отчасти обос нованные заочные упреки Каверину после прочтения книги его мемуаров выдвинул сын этого писателя. См.: Слонимский С. М. Воскресение из небытия // Лунц Л. Вне закона: Пьесы. Рассказы. Статьи. СПб., 2003. С. 3–8. Ср., впрочем, в дневнике бывшего «серапиона» Всеволода Иванова от 3 декабря 1942 года: «Был еще Слонимский; обижавшийся на то, что в Перми мобилизовали в школу лейтенантов двух каких-то писателей, и что В. Каверин бездарен, но уважаем, и все прочее, очень узкое» (Иванов Вс. Дневники. М., 2001. С. 220).

310

Герштейн Э. Память писателя: Статьи и исследования 30—90-х гг. СПб., 2001. С. 628.

311

Герштейн Э. Лермонтов и «кружок шестнадцати» // Жизнь и творчество М. Ю. Лермонтова: Исследования и материалы: Сб. первый. М., 1941. С. 77—124.

312

Герштейн Э. Память писателя: Статьи и исследования 30—90-х гг. С. 586.

313

Краткая литературная энциклопедия: В 9 т. Т. 9 (дополнительный). М., 1978. С. 226.

314

Герштейн Э. Память писателя: Статьи и исследования 30—90-х гг. С. 622.

315

Ронен О. Чужелюбие: Третья книга из города Энн. СПб., 2010. С. 19.

316

Аверинцев С. С. «Были очи острее точимой косы…» // Новый мир. 1991. № 1. С. 240.

317

Немзер А. Неповторимый голос // Время новостей. 2002. 5 июля.

Content

Олег Лекманов
Лицом к лицу. О русской литературе второй половины XX – начала XXI века

От автора

О стихотворении Бориса Пастернака «Ночь» (1956)

Об одной загадке Георгия Иванова

Иваны в «Иване Денисовиче» А. И. Солженицына

Русский лес в «Матренином дворе» А. И. Солженицына

О преамбуле к роману А. И. Солженицына «В круге первом»

Кто идет по «выжженной дороге» в стихотворении Арсения Тарковского «Пускай меня простит Винсент Ван-Гог…» (1958)?

О двух загадках рассказа Ю. Казакова «Вон бежит собака!» (1961)

Об иллюстрациях Евгения Мигунова К повести-сказке братьев Стругацких «Понедельник начинается в субботу» (1965)

«Москва» и «Петушки» у Андрея Белого

Утерянный ключ к рассказу В. Шукшина «Срезал» (1970)

«И мне не жаль… Вот только жаль распятого Христа» (Владимир Высоцкий – мачо)

И снова о «Рождественском романсе» И. Бродского (Работа над ошибками)

Стихотворение И. Бродского «На смерть Жукова» (1974) Конспект разбора

«Рождественская звезда» И. Бродского: текст и подтекст

«Что же пишут в газетах»? (Смерть Иосифа Бродского в зеркале московской прессы)

Олег Григорьев и ОБЭРИУ: к постановке проблемы

Тимур Кибиров глазами человека моего поколения (Рецензия на книгу стихов «Кара-барас»)

Тимур Кибиров на фоне Булата Окуджавы

«Дразнилка» Тимура Кибирова: материалы для комментария

«Бедное мужество музыки»: о поэзии Сергея Гандлевского

«Ложится мгла на старые ступени» А. П. Чудакова: Конспект анализа

«Между небом и Плёсом»: о книге стихов Константина Гадаева «Июль»

«Я взял то же самое, и начал писать не про то» (О песне Б. Гребенщикова «Боже, храни полярников»)

О мемуарах

Осип Мандельштам глазами современников: попытка обобщения

О книге Ирины Одоевцевой «На берегах Невы»

О книге Валентина Катаева «Алмазный мой венец»

«Все эти туристические впечатления не трогали моей души…» («Алмазный мой венец» В. Катаева: из дополнений к комментарию)

О книге Вениамина Каверина «Эпилог»

О «Мемуарах» Эммы Герштейн

Три некролога

Загубленный талант: памяти Валентина Распутина

Памяти Елены Цезаревны Чуковской

Памяти Евгения Евтушенко

«На все вопросы отвечает Rambler», или Современный русский поэт перед компьютером: 20 вариантов

Публикации первых вариантов работ

Примечания