Александр Анатольевич Васькин

Путешествие по пушкинской Москве

© А.А. Васькин, 2021

© ООО «Издательство «Этерна», оформление, 2021

В гостях у Пушкина

Пушкинская Москва… Какой глубокий смысл вложен в это словосочетание! И хотя по правилам русского языка слово «пушкинская» в нем пишется с маленькой буквы, впору писать его с заглавной – настолько многогранно это явление. В Москве великий русский поэт родился, здесь он жил и творил. Пушкинская Москва – это не только сам город первой трети XIX века, но и люди, его населявшие. Как же повезло им – жить в эпоху Пушкина, ходить по тем же улицам, дышать тем же воздухом, общаться с поэтом и слушать из его уст чтение стихов. Для многих современников даже мимолетная встреча с Александром Сергеевичем на балу или в театре стала ярчайшим впечатлением прожитой жизни. А что уж говорить о домах, которые Пушкин почтил своим присутствием, – каждый из них достоин мемориальной доски.

Мест, связанных с именем поэта, в Москве немало. Прежде всего, это адреса, по которым он жил и, главное, дом, где он появился на свет. До сих пор историки ломают копия об истинном месте рождения Пушкина. На сегодня называются, по крайней мере, три разных адреса, и все они – в Немецкой слободе. Еще в конце XIX века на доме купцов Клюгиных, что стоял в приходе церкви Богоявления в Елохове, была установлена памятная доска, удостоверяющая, что «здесь родился А.С. Пушкин».

На Богоявленском соборе в Елохове установлена мемориальная доска: «Июня 8 дня 1799 года в храме Богоявления Господня в Елохове крещен А.С. Пушкин»

Затем в 1920-х годах возник другой адрес – на месте средней школы по улице Бауманской (дом 40). Школе присвоили имя Пушкина, а в 1967 году сей факт закрепили еще и установкой бюста поэту. И, наконец, позднее появилась третья и последняя на сегодняшний день версия, что он родился в доме Скворцова (на углу Госпитального переулка и Малой Почтовой улицы, на месте дома 4), который сгорел в 1812 году. Это предположение было высказано в 1980 году, и с тех пор никто не смог представить аргументов более весомых, чтобы ее опровергнуть. Как бы там ни было, ни один из этих домов не сохранился до нашего времени – цветы принести некуда.

Почти не сохранились и детские адреса Пушкина. А было их во множестве, поскольку ежегодно семейство Пушкиных, не имевшее в Москве собственного дома, переезжало с квартиры на квартиру. Мать, Надежда Осиповна, якобы не любила долго жить на одном месте, свою роль в этом играли и материальные трудности. «Благодаря» такому непостоянству, семья Пушкиных сменила больше дюжины квартир в Москве. Жили они и в Огородной слободе, где и по сей день пересекаются Харитоньевские и Козловские переулки, нанимали квартиры в районе Арбата – в Кривоарбатском и Хлебном переулках, на Поварской, затем на Мясницкой, потом в районе Большой Молчановки и так далее.

На старом архивном плане 1804 года, хранящемся в Центральном архиве научно-технической документации Москвы, показано владение коллежского асессора Ивана Скворцова. Именно во владении Скворцова и стоял дом, где в 1799 году родился Александр Пушкин. Двор находился на пересечении современных Малой Почтовой улицы и Госпитального переулка. Сегодня на этом месте – безликое административное здание

С того времени до нас дошел лишь один памятник архитектуры, известный как дворец Юсуповых (или палаты Волкова), где Пушкины жили в 1801–1803 годах; сегодня это один из немногих сохранившихся в Москве архитектурных памятников гражданского зодчества XVI–XVII века.

Маленький Саша Пушкин. Худ. Ксавье де Местр, 1800–1802 годы

Дворец Апраксиных на Покровке, известный как «дом-комод», помнит подрастающего Пушкина. Сегодня этот чудом сохранившийся дворец, переживший московский пожар 1812 года, является совершенно необычным памятником русской архитектуры в стиле позднего барокко второй половины XVIII века. Александр Пушкин бывал здесь на «уроках танцевания».

Усадьба Бутурлина на Яузе была построена еще в середине XVIII века. Как магнитом притягивала маленького Сашу Пушкина известная на всю Москву библиотека графа Дмитрия Бутурлина, сгоревшая, к сожалению, в 1812 году.

В Москве Александр Пушкин прожил до 1811 года, когда в сопровождении дяди, Василия Львовича, отправился в Санкт-Петербург в Царскосельский лицей. А вернулся поэт в Москву через полтора десятка лет. Начиная с 1826 года Пушкин бывает в Москве часто, словно восполняя свое столь длительное отсутствие. Но желания остаться здесь на постоянное жительство у него нет. Уже после первого посещения Москвы он пишет Вяземскому 9 ноября 1826 года: «Милый мой, Москва оставила во мне неприятное впечатление, но все-таки лучше с вами видеться, чем переписываться». Из письма Соболевскому в ноябре 1827 года: «У вас в Москве хотят меня заставить даром и исключительно работать журналу. Да еще говорят: он богат, черт ли ему в деньгах. Положим так, но я богат через мою торговлю стишистую, а не прадедовскими вотчинами».

Между Пушкиным и Москвой взаимоотношения складывались слож ные и неоднозначные. Т. Цявловская[1] писала, что любовь Пушкина к жене надо изучать по письмам, а не по стихам. А мы почитаем и письма, и стихи, в которых говорится о Москве. В пушкинских стихах мы находим признание в любви к Москве, но написаны они вне ее пределов:

Края Москвы, края родные,

Где на заре цветущих лет

Часы беспечности я тратил золотые,

Не зная горести и бед…

В письмах поэта вылилось раздражение родным городом: «Москва – город ничтожества» (26 марта 1831 года, Хитрово); «Москва мне слишком надоела» (11 апреля 1831 года, Плетневу); «Меня тянет в Петербург. – Не люблю я твоей Москвы» (10 декабря 1831 года, из письма жене). «В Москву мудрено попасть и не поплясать. Однако скучна Москва, пуста Москва, бедна Москва» (27 августа 1833 года из Москвы в Петербург, жене). Похоже, что Пушкину было свойственно отождествлять с Москвой и разочарования, и непонимание коллегами его творческих взлетов, и неудачи на личном фронте («московщина со всеми ее тетками» – выражение приятеля Пушкина Туманского). А обижаться было на что. Кажется, что Москва и Пушкин не поняли друг друга.

«Пушкин очень часто читал по домам своего “Бориса Годунова” и тем повредил отчасти его успеху при напечатании. Москва неблагородно поступила с ним: после неумеренных похвал и лестных приемов охладели к нему, начали даже клеветать на него, взводить на него обвинения в ласкательстве и наушничестве и шпионстве перед государем. Это и было причиной того, что он оставил Москву», – писал С.П. Шевырёв[2].

Непонимание обывателями всей сути отношений между царем и поэтом московскому свету было вполне свойственно. Москва в то время была сосредоточением «всех отставных, недовольных и уволенных чинов империи, гражданских и военных. Это ядро русской оппозиции. Поэтому почти все люди либеральных убеждений и те, политические взгляды которых не подходят к политике этих дней, удаляются сюда, где они могут сколько угодно критиковать двор, правительство и т. д., не слишком опасаясь какого-либо вмешательства властей», – рассказывал встречавшийся с Пушкиным англичанин Колвилл Фрэнкленд, гостивший в России в 1830–1831 году. Причем приехал он в Москву из Петербурга и мог, следовательно, сравнивать. Да и в императорской столице относительно Москвы иллюзий не испытывали.

С 1826 года Пушкин приезжал в Москву и на два-три дня, и на несколько недель, и на полгода. Среди сохранившихся зданий, в которых он жил или бывал, выделяются своей архитектурной нарядностью усадьба Малиновских на Мясницкой, Английский клуб на Тверской, церковь «Большое Вознесение», Московский университет на Моховой, Московский главный архив Министерства иностранных дел в Хохловском переулке и немногие другие.

Где-то поэт бывал неоднократно: в гостинице в Глинищевском переулке, в которой останавливался шесть раз, в салоне Волконской на Тверской, на балах в доме генерал-губернатора Голицына. Часто видели Александра Сергеевича в Большом Чернышевском переулке (ныне Вознесенский), где жили его друзья – Вяземский и Баратынский.

Куда-то Пушкин заходил лишь однажды – например, на обед к Уварову в дом на углу Страстной площади и Малой Дмитровки. Единственной была и нанятая Пушкиным квартира на Арбате, куда привез он молодую жену после венчания 18 февраля 1831 года. Бывал поэт и в Большом театре, и в Дворянском собрании, и в Лепехинских банях, что у Смоленского рынка. Все, что удостоил Пушкин своим вниманием в нашем городе, принято нынче называть пушкинскими местами Москвы.

Попытки их сохранить и увековечить предпринимались неоднократно, чему способствовал и первый столетний юбилей поэта, широко отмечавшийся в 1899 году; но, кажется, спохватились слишком поздно – большую часть пушкинских зданий время (а точнее, люди) не пощадило. Так, пожар 1812 года уничтожил многие детские адреса Пушкина. Дома перепродавались и меняли владельцев, что тоже увеличивало утраты. Большие потери понесла пушкинская Москва в ХХ веке. Претворение в жизнь «сталинского плана реконструкции Москвы» в 1930-х годах сопровождалось всеми вытекающими, а точнее, разрушающими последствиями. Трещала, лопалась по швам старая Москва… Затем война, во время бомбежки столицы в 1941-м попаданием снаряда была уничтожена усадьба Погодина. А после войны – опять разрушение старой Москвы. Взять хотя бы нашумевший снос «дома Фамусова» на Пушкинской (!) площади в 1968 году, в котором поэт бывал у Римских-Корсаковых…

Но, справедливости ради, шел и обратный процесс. Силами многочисленной армии энтузиастов удавалось отвоевывать у разрушителей-строителей пушкинские адреса. Например, арбатский дом, где нынче расположена мемориальная квартира Пушкина, дом Веневитиновых в Кривоколенном, дом Василия Львовича Пушкина на Старой Басманной, после реставрации в 2013 году ставший музеем пушкинского дяди…

С началом нового века список потерь умножился. Так, в 1997–2002 годах уничтожен дом Шаховских на Никитском бульваре (XVIII–XIX вв.), где устраивались литературные и музыкальные салоны. Здесь бывал не только Пушкин, но и Гончаров, Грибоедов. В 2002– 2004-м снесена усадьба Римских-Корсаковых на Тверском бульваре, 26, с палатами и флигелями XVIII–XIX века. А вот и еще один бывший пушкинский адрес – Столешников переулок, дом 12. Сюда, в канцелярию московского обер-полицмейстера, поэта вызывали в связи с делом о распространении крамольных стихов из «Андрея Шенье». Дом этот, построенный в XVIII–XIX веке, был снесен в марте 1997 года для благоустройства местности к 850-летию Москвы. 16 сентября 1826 года Пушкин посетил князей Трубецких после гулянья на Девичьем поле, современный адрес – улица Усачева, дом 1. Это был один из самых старых деревянных домов Москвы, переживших пожар 1812 года. Здание, построенное во второй половине XVIII века, сгорело в 2002 году, причем перед реконструкцией. Огонь тогда слизал и хорошо сохранившиеся интерьеры XIX века.

Отправимся же в путешествие по пушкинской Москве …

Глава 1.

Здесь бегал Пушкин маленький: детские адреса поэта (1799–1811)

«В начале жизни школу помню я»

Большой Харитоньевский переулок, 21

Дворец Юсуповых – старейшее на сегодняшний день московское здание, связанное с жизнью Пушкина. В основе дворца – палаты XVI–XVII века. Существующее ныне строение сформировалось в результате неоднократных реконструкций и перестроек из двух первоначально самостоятельных корпусов – восточного со столовой палатой и западного. К сожалению, о том, как они выглядели, остались лишь воспоминания: «Каменные двухэтажные палаты Юсуповых с пристройками к восточной стороне стояли на пространном дворе; к западной их стороне примыкало одноэтажное каменное здание, позади каменная кладовая, далее шел сад, который до 1812 года был гораздо обширнее, и в нем был пруд», – писал в 1891 году Михаил Пыляев, незадолго до реконструкции здания.

Дворец Юсуповых. XIX век

Дворец Юсуповых в наши дни

Ценное свидетельство (еще до Пыляева) оставил архитектор и знаток Москвы Алексей Мартынов, по словам которого, первая палата была о двух ярусах, «с крутою железною крышею на четыре ската, или епанчой, и отличается толщиною стен, сложенных из 18-фунтовых кирпичей с железными связями. Прочность и безопасность были одним из первых условий здания. Наверху входная дверь сохранила отчасти свой прежний стиль: она с ломаною перемычкою в виде полуосьмиугольника и с сандриком вверху, в тимпане образ святых благоверных князей Бориса и Глеба. Это напоминает заветный благочестивый обычай русских молиться пред входом в дом и при выходе из него. Здесь были боярская гостиная, столовая и спальня; к западной стороне – покой со сводом, об одном окошке на север, по-видимому, служил моленною. В нижнем этаже, под сводами – то же разделение; под ним – подвалы, где хранились бочки с выписными фряжскими заморскими винами и с русскими ставленными и сыпучими медами, ягодными квасами и проч. Пристроенная на восток двухэтажная палата, которая прежде составляла один покой, теперь разделена на несколько комнат».

Но даже те изменения, что пережил дворец Юсуповых в XIX веке, не умаляют его огромной ценности, ибо они были сделаны опять же в русле традиций древнерусского зодчества. Композиция этого интереснейшего московского памятника связана с «хоромным» принципом построения. Обращает на себя внимание живописная группировка отдельных разновеликих объемов, крытых порознь кровлями различной высоты и формы, то заслоняющих друг друга, то открывающих новые завораживающие виды. На второй этаж дворца ведет наружная лестница, что было характерным архитектурным приемом XVI–XVII веков – так называемое красное крыльцо. Это относится и к столовой палате – обязательному для подобных зданий парадному помещению. Нетрудно уловить в ней элементы, восходящие к Грановитой палате Московского Кремля. Высокий свод, освещенный с обеих сторон многочисленными окнами, напоминает гигантский купол.

Реконструкция 1892–1895 годов (архитектор Н.В. Султанов) в дань существовавшей тогда моде стилизовала здание под старину, что заметно проявилось в пышном декоре, обильно покрывшем стены, шатровой крыше, узорчатой кровле с флюгерами, оконницах, кованых решетках и других элементах. В 1891–1892 году западный корпус был надстроен третьим этажом (архитектор В.Д. Померанцев). В середине 1890-х по окончании перестройки интерьеры восточного корпуса были расписаны по эскизам художника Ф.Г. Солнцева также под старину. Постройки заднего двора относятся к 1895-му, стилизованная чугунная ограда – к 1913 году.

Николай Борисович Юсупов. Худ. И.Б. Лампи, 1790-е годы

Прошло почти сто лет, и вновь в Большой Харитоньевский пожаловали реставраторы. На этот раз они принялись восстанавливать облик здания, созданный их предшественниками в конце XIX века. В результате реставрации, длившейся с начала 1980-х до 2008 года, восстановлены уникальные изразцовые печи начала XVIII века, красочные и яркие росписи Солнцева, воссозданы паркетные и каменные полы и некогда полностью утраченные оконные витражи. Восстановлено и кровельное покрытие с декоративными дымниками…

Первым известным по документам владельцем палат был богатый купец Чирьев, обосновавшийся в Москве в 1670-х годах. Затем их хозяевами последовательно являлись сподвижники Петра I или вельможи, к ним приближенные: в начале XVIII века палаты принадлежали дипломату, вице-канцлеру П.П. Шафирову, отправленному впоследствии за казнокрадство в ссылку. В 1723 году конфискованные у Шафирова палаты перешли к графу П.А. Толстому, управляющему Тайной канцелярией, вынесшей приговор сыну царя Петра Алексею.

Толстого в 1727 году сослали на Соловки, а хозяином здесь стал Алексей Волков, обер-секретарь Военной коллегии и ближайший помощник А.Д. Меншикова – новоиспеченного генералиссимуса и фактического правителя России с 1725 по 1727 год при малолетнем Петре II. Как тут не вспомнить пушкинские строки о Меншикове из «Полтавы»: «…и счастья баловень безродный, полудержавный властелин». Но распоряжался палатами Волков недолго – как только звезда Меншикова закатилась, сгустились тучи и над обер-секретарем. И вот уже князь Григорий Юсупов челом бьет Петру II, буквально выпрашивая себе волковские палаты, а Волкова в своем доносе-прошении он называет «согласником» во всех «непорядочных и худых проступках князя Меншикова». Прошение князя было удовлетворено. С 1727 года Юсуповы владели палатами без малого два века – до 1917 года (при cоветской власти здесь располагался президиум Академии сельскохозяйственных наук).

Род Юсуповых – богатейший и по этому критерию соперников в России не имел. Он принадлежит к числу многочисленных татарских княжеских родов, перекрестившихся в России и ставших новой дворянской аристократией в XVI–XVII веке (как Урусовы, Кочубеи, Карамзины, Мещерские и прочие). Согласно летописи, «сыновья [хана] Юсуфа, прибыв в Москву, пожалованы были многими селами и деревнями в Романовской округе (ныне город Тутаев. – А.В.), и поселенные там служилые татары и казаки подчинены им. С того времени Россия сделалась отечеством для потомков Юсуфа». Ногайский хан Юсуф жил в XVI веке. Потомки татарского властителя впоследствии присягнули Петру I, один из которых, Абдулла-мурза перекрестился в православие под именем Димитрия.

Правнук Абдуллы-мурзы князь Николай Борисович Юсупов стал одним из самых известных представителей рода. Дипломат и коллекционер, меценат и богач (владелец Архангельского!) он остался в истории как влиятельнейший вельможа при четырех царствованиях – от Екатерины II до Николая I.

Юсупов часто бывал за границей, служил посланником в Сардинии, Неаполе, Венеции. Успел подружиться с королевской семьей Франции. Людовик XVI и Мария Антуанетта так полюбили его, что подарили ему красивейший сервиз из черного севрского фарфора в цветочек – шедевр королевских мастерских, поначалу предназначавшийся для наследника престола (позднее, в 1912 году запылившийся сервиз нашелся в чулане, посмотреть на него приехали искусствоведы из самой Франции). Не чаял души в Юсупове и Наполеон, преподнесший ему в 1804 году две гигантские севрские вазы и три гобелена «Охота Мелеагра». Ну, а о приятельских отношениях с королем Пруссии Фридрихом Великим и австрийским императором Иосифом II и говорить не приходится. В том же ряду – Бомарше, Дидро, Вольтер, граф Сен-Жермен (якобы раскрывший ему секрет долголетия – меньше пить) и даже папа римский Пий VI, позволивший князю сделать копии с рафаэлевских фресок и отправить их в Эрмитаж. Начальство над Эрмитажем и Оружейной палатой было среди многочисленных должностей Николая Борисовича. А потому и собрание юсуповское наполнено было в большинстве своем иноземными предметами искусства – редкими и дорогими книгами, скульптурой, бесценными полотнами Рембрандта, Тьеполо, Ван Дейка, Лоррена и других мастеров. Кто на чем сидит, то и имеет.

Завистники связывали благополучие князя с расположением к нему Екатерины II, годившейся ему в матери. Впрочем, кого только не называли в числе фаворитов любвеобильной императрицы, но не всем дано было оставить след в истории, подобный юсуповскому. Как-то во время ужина в Зимнем дворце Екатерина поинтересовалась у Юсупова, умеет ли он разрезать гуся. Тот отвечал: «Мне ли не уметь, заплативши столь дорого!». И далее рассказал семейное предание про гуся, превращенного в рыбу, развеселив государыню. А предание это гласило, что однажды один из представителей рода Юсуповых накормил патриарха гусем, искусно «замаскированным» под рыбу. Все бы ничего: гусь понравился патриарху, да только дело было в пост. Патриарх, а за ним и царь сильно разгневались, и тогда Юсуповы перешли в православие, дабы задобрить монарха. «Прадед ваш получил по заслугам, а остатка имения на гусей вам хватит, еще и меня с семейством прокормите», – тонко намекнула государыня на богатство Юсуповых.

«Князь Юсупов, – вспоминала московская старожилка Е.П. Янькова, – большой московский барин и последний екатерининский вельможа. Государыня очень его почитала. Говорят, в спальне у себя он повесил картину, где она и он писаны в виде Венеры и Аполлона. Павел после матушкиной смерти велел ему картину уничтожить. Сомневаюсь, однако, что князь послушался. А что до князевой ветрености, так причиной тому его восточная горячность и любовная комплекция. В архангельской усадьбе князя – портреты любовниц его, картин более трехсот. Женился он на племяннице государынина любимца Г.А. Потемкина, но нравом был ветрен и оттого в супружестве не слишком счастлив… Князь Николай был пригож и приятен и за простоту любим и двором, и простым людом. В Архангельском задавал он пиры, и последнее празднество по случаю коронования Николая превзошло все и совершенно поразило иностранных принцев и посланников. Богатств своих князь и сам не знал. Любил и собирал прекрасное. Коллекции его в России, полагаю, нет равных. Последние годы, наскуча миром, доживал он взаперти в своем московском доме. Когда бы не распутный нрав, сильно повредивший ему во мненьи общества, он мог быть сочтен идеалом мужчины».

Князь Н.Б. Юсупов. Рисунок А.С. Пушкина

Упомянутая мемуаристкой племянница Потемкина – это Татьяна Васильевна Энгельгардт, на которой князь женился в 1793 году, пленявшая многих красотой, но только не своего мужа, имевшего множество любовниц. Ей было двадцать четыре года, ему – более сорока. Но распутный нрав князя вскоре привел к тому, что с женой они жили в разъезде. А в доме своем Юсупов держал гарем из актрис, наплевав на всякие приличия и общественное мнение («Мирза Юсупов взял к себе какую-то русскую красавицу и никому ее не кажет», – из письма В.Л. Пушкина Вяземскому от 8 мая 1819 года. Один московский театрал рассказывал: «Во время балета стоило старику махнуть тростью, танцорки тотчас заголялись. Прима была его фавориткой, осыпал он ее царскими подарками. Самой сильной страстью его была француженка, красотка, но горькая пьяница. Она, когда напивалась, бывала ужасна. Лезла драться, била посуду и топтала книги. Бедный князь жил в постоянном страхе. Только пообещав подарок, удавалось ему угомонить буянку. Самой последней его пассии было восемнадцать, ему – восемьдесят!».

Незабываемое впечатление производил выезд Юсупова из своего московского дворца в Архангельское. Это был большой поезд из не менее десяти карет, запряженных каждая шестеркой лошадей, в которых ехали друзья, музыканты, актеры, пассии, а также собаки, обезьяны, попугаи и прочая живность. Сборы занимали недели, встречали и провожали князя пушечной пальбой.

Богатейший человек своего времени, Юсупов владел не только драгоценными предметами искусства и сонмом любовниц, но и тридцатью тысячами крепостных душ в двадцати трех губерниях. Годовой доход его редко опускался ниже миллиона рублей. Когда князя спрашивали, есть ли у него имение в такой-то губернии, он нередко открывал памятную книжку с подробным реестром всех своих имений, и, как правило, отвечал утвердительно. Имея такие барыши, Юсупов тем не менее сдавал свою недвижимость внаем. Просвещенность на равных уживалась в нем с жадностью до денег. Сдавал он и дом в Большом Харитоньевском переулке.

Среди нанимателей была и семья Пушкиных, жившая здесь с 24 ноября 1801-го по 1 июля 1803 года. В то время здешнюю местность называли Огородной слободой, а эта часть Большого Харитоньевского переулка была известна как Большая Хомутовка. Название слободе дали дворцовые огороды и поселения живших при них в XVII веке огородников. Со второй половины XVII века на территории Огородной слободы селились по большей части купцы, представители высшего духовенства, московской знати.

В сей утомительной прогулке

Проходит час-другой, и вот

У Харитонья в переулке

Возок пред домом у ворот

Остановился. К старой тетке,

Четвертый год больной в чахотке,

Они приехали теперь.

Пушкин не раз мысленно обращался к детским годам, проведенным в Большом Харитоньевском переулке. И процитированные строки из седьмой главы «Евгения Онегина» – яркое тому подтверждение. Татьяна Ларина была поселена автором именно «у Харитонья в переулке», то есть рядом с церковью Св. Харитония, что и дала название переулку (построена в 1654-м, снесена в 1935 году).

Церковь Св. Харитония Исповедника в Огородной слободе, 1880-е годы

Поселившаяся здесь семья Пушкиных состояла из пяти человек: глава семьи Сергей Львович Пушкин (1770–1848), московский чиновник средней руки; его жена (с 1796 года) Надежда Осиповна, урожденная Ганнибал (1775–1836); дети – Ольга (1797–1868), Александр и Николай (1801–1807). Позже у Сергея Львовича и Надежды Осиповны родились еще пятеро детей. Из них выжил только Лев (1805–1852), остальные же – сыновья Павел (1810), Михаил (1811), Платон (1817–1819) и дочь Софья (1809) умерли в раннем возрасте.

Сергей Львович Пушкин. С портретной гравюры К.К. Гампельна, 1824

Ольга Пушкина вспоминала, что «Сергей Львович… был нрава пылкого и до крайности раздражительного, так что при малейшем неудовольствии, возбужденном жалобою гувернера или гувернантки, он выходил из себя, отчего дети больше боялись его, чем любили. Мать, напротив, при всей живости характера, умела владеть собою и только не могла скрывать предпочтения, которое оказывала сперва к дочери, а потом к меньшему сыну Льву Сергеевичу; всегда веселая и беззаботная, с прекрасною наружностью креолки, как ее называли, она любила свет. Сергей Львович был также создан для общества, которое умел он оживлять неистощимою любезностью и тонкими остротами, изливавшимися потоком французских каламбуров. Многие из этих каламбуров передавались в обществе как образчики необыкновенного остроумия».

Мать поэта Надежда Осиповна Пушкина. Худ. Ксавье де Местр, 1800-е годы

В усадьбе Юсупова в начале XIX века стояло три каменных дома, один из которых – средний – и был арендован Сергеем Львовичем Пушкиным. В результате более поздних перестроек дом стал частью одного большого здания. Сегодня это левое крыло дома 21 (по другому мнению, Пушкины обретались в несохранившемся деревянном флигеле).

В 1801 году Николай Борисович Юсупов вдобавок к своему терему решил прикупить соседний особняк, принадлежавший семье колежского асессора Х. Христиана (ныне Большой Харитоньевский, 24) для размещения в нем домашнего театра и, главным образом, актрис, столь любимых князем. Дом как дом, а вот примыкавший к нему большой сад был даже более удачным приобретением, простираясь до современного Фурманного переулка. Юсупов решил сделать из него Версаль в миниатюре – с регулярной планировкой, украсить его статуями древних богинь, разбить посередине круглый пруд со спускавшимися к нему двумя лестницами, устроить искусственный грот, беседки, аллеи и клумбы. Войти в него можно было через красивые ворота с Большого Харитоньевского. Юсуповский сад славился на всю Москву, усадебное садоводство на иноземный манер – английский или французский – было в ту пору в большой моде. Маленький Саша Пушкин много времени проводил в саду князя.

«Они жили теперь в порядочном деревянном доме, Юсуповском, рядом с домом самого князя, большого туза. Сергей Львович был доволен этим соседством. Князь, впрочем, редко показывался в Москве. Раз только летом видел Сергей Львович его приезд, видел, как суетился камердинер, открывали окна, несли вещи, и вслед за тем грузный человек с толстыми губами и печальными нерусскими глазами, не глядя по сторонам, прошел в свой дом. Потом князь как-то раз заметил Надежду Осиповну и поклонился ей широко, не то на азиатский, не то на самый европейский манер. Вслед за тем он прислал своего управителя сказать Пушкиным, что дети могут гулять в саду, когда захотят. Князь был известный женский любитель, и Надежде Осиповне было приятно его внимание. Вскоре он уехал.

Сад был великолепный. У Юсупова была татарская страсть к плющу, прохладе и фонтанам и любовь парижского жителя к правильным дорожкам, просекам и прудам. Из Венеции и Неаполя, где он долго был посланником, он привез старые статуи с обвислыми задами и почерневшими коленями. Будучи по-восточному скуп, он ничего не жалел для воображения. Так в Москве, у Харитонья в Огородниках, возник этот сад, пространством более чем на десятину. Князь разрешал ходить по саду знакомым и людям, которым хотел выказать ласковость; неохотно и редко допускал детей. Конечно, без людей сад был бы в большей сохранности, но нет ничего печальнее для суеверного человека, чем пустынный сад. Знакомые князя, сами того не зная, оживляли пейзаж. Пораженный Западом москвич шел по версальской лестнице, о которой читал или слышал, и его московская походка менялась. Сторожевые статуи встречали его. Он шел вперед и начинал, увлекаемый мерными аллеями, кружить особою стройною походкой вокруг круглого пруда, настолько круглого, что даже самая вода казалась в ней выпуклой, и, опустясь через час все той же походкой к себе в Огородники, он некоторое время воображал себя прекрасным и только потом, заслышав: “Пироги! Пироги!” или повстречав знакомого, догадывался, что здесь что-то неладно, что Версаль не Версаль и он не француз. Сад был открыт для няньки Арины с барчуками», – писал Юрий Тынянов.

Почти через четверть века после того, как Пушкины жили у Харитонья в Огородниках, в 1830 году поэт принимается за автобиографию. Он набрасывает «Программу автобиографии», в которой описание своего детства начинает именно отсюда: «Первые впечатления. Юсупов сад». И в это же время он сочиняет стихотворение «В начале жизни школу помню я», где рисует восхитительную картину сада, на аллеях которого встречались маленькому Саше причудливые мраморные скульптуры древних богов:

И часто я украдкой убегал

В великолепный мрак чужого сада,

Под свод искусственный порфирных скал.

Там нежила меня теней прохлада;

Я предавал мечтам свой юный ум,

И праздномыслить было мне отрада.

Любил я светлых вод и листьев шум,

И белые в тени дерев кумиры,

И в ликах их печать недвижных дум.

Всё – мраморные циркули и лиры,

Мечи и свитки в мраморных руках,

На главах лавры, на плечах порфиры —

Всё наводило сладкий некий страх

Мне на сердце; и слезы вдохновенья,

При виде их, рождались на глазах.

(…)

Другие два чудесные творенья

Влекли меня волшебною красой:

То были двух бесов изображенья.

Один (Дельфийский идол) лик младой —

Был гневен, полон гордости ужасной,

И весь дышал он силой неземной.

Другой женообразный, сладострастный,

Сомнительный и лживый идеал —

Волшебный демон – лживый, но прекрасный.

Пред ними сам себя я забывал;

В груди младое сердце билось – холод

Бежал по мне и кудри подымал.

Безвестных наслаждений темный голод

Меня терзал – уныние и лень

Меня сковали – тщетно был я молод.

Средь отроков я молча целый день

Бродил угрюмый – всё кумиры сада

На душу мне свою бросали тень.

Стихотворение это лучше, чем какая-либо из возможных иллюстраций, передает атмосферу сада с его оранжереями, фонтаном и прудом, пленившую будущего поэта. В «Программе автобиографии» Пушкин упоминает также про землетрясение, няню и «первые неприятности». Землетрясение случилось в Москве 14 октября 1802 года и вызвало большой переполох. О нем, видимо, рассказывала поэту Арина Родионовна.

Что же до неприятностей, то под ними можно подразумевать первые проделки шалуна Саши, ибо, как вспоминала его сестра Ольга, «до шестилетнего возраста Александр Сергеевич не обнаруживал ничего особенного; напротив, своею неповоротливостью, происходившею от тучности тела, и всегдашнею молчаливостью приводил иногда мать в отчаяние. Она почти насильно водила его гулять и заставляла бегать, отчего он охотнее оставался с бабушкою Марьею Алексеевною, залезал в ее корзину и смотрел, как она занималась рукодельем. Однажды, гуляя с матерью, он отстал и уселся посереди улицы; заметив, что одна дама смотрит на него в окошко и смеется, он привстал, говоря: ”Ну, нечего скалить зубы”». Саша нередко раздражал мать и выводил ее из себя своими вредными привычками грызть ногти, тереть ладони (за это Надежда Осиповна завязывала ему руки за спину чуть ли не на целый день), терять носовые платки (поэтому их пришивали к его одежде, заставляя в таком виде появляться перед гостями). Повзрослев, Саша сильно изменился…

А с Юсуповым Пушкин познакомился после 1826 года, приезжая в Архангельское (ныне Красногорский район Московской области), по крайней мере, дважды. Уже тогда Архангельское представляло собой жемчужину Подмосковья – частный музей, наполненный бесценными произведениями искусства, живописью и скульптурой. Первое известное название здешних мест – Уполозы, так упоминалось при Иване Грозном имение вотчинника Уполоцкого. Впрочем, это не оригинальное название, на карте России встречаются и другие Уполозы, что указывает на еще одну версию их происхождения, связанную с оползнями, происходившими с крутого берега реки Москвы. Более приятное современное название связано с храмом Архангела Михаила, стоявшем здесь еще в первой половине XVI века. Начиная с середины XVII века «Уполозы, Архангельское тож» принадлежали знатным княжеским родам Российского государства – Шереметевым, Одоевским (при них село стало официально именоваться Архангельским), Черкасским, опять же Голицыным (куда же без них!). Николай Борисович Юсупов прикупил усадьбу в 1810 году за весьма немалую сумму – 245 тысяч рублей.

Юсупов провозгласил главную цель нового приобретения: «Архангельское – не есть доходная деревня, а расходная, и для веселия, а не для прибыли, то стараться в ранжереях, парниках, и грядках то заводить, что редко, и чтобы все было лучше, нежели у других <…>, фрукты держать для продажи, хотя мало прибыли, но из них несколько сортов стараться иметь, чтобы щеголять и их показывать». И без фруктов было чем гордится – к созданию усадьбы (а также к возрождению ее после разорения в 1812-м и пожара в 1820 году) князь привлекал выдающихся зодчих – Бове, С.П. Мельникова, Е.Д. Тюрина, итальянского декоратора П. Гонзаго, не говоря уже о менее известных крепостных умельцах и самородках – В.Я. Стрижакове, И. Борунове и других. Помимо Большого дворца в стиле классицизма, архитектурный ансамбль составили малый дворец «Каприз», «Чайный домик», храм-памятник Екатерине II, «Святые Ворота» и так далее. Усадьба в Архангельском со всеми ее садами и оранжереями превратилась при Юсупове в подлинное собрание шедевров, под стать коллекции.

Ранней весной 1827 года Пушкин верхом прискакал в Архангельское вместе с Соболевским[3], удостоившись приема князя. Подробности той встречи до нас дошли лишь в пересказе Бартенева: «Просвещенный вельможа екатерининских времен встретил их со всею любезностью гостеприимства».

Рисунки Николя де Куртейля

А вот в качестве доказательства второго его визита в усадьбу в конце августа 1830 года приводят рисунок художника Николя де Куртейля, оформлявшего юсуповский дворец. На небольшом рисунке (41×54 см) мы видим князя Юсупова в Архангельском, принимающего поздравления с праздником от благодарных крестьян. Пушкин якобы изображен в правой части рисунка – невысокий человек с курчавой головой и бакенбардами, да к тому же вместе с Вяземским (персонаж в очках), что дало повод утверждать об их совместном визите в усадьбу. Однако это лишь предположение, ибо сам художник подтверждения подобной версии не оставил. Но если Пушкин и Вяземский и приезжали в Архангельское, то, вероятно, 28 или 29 августа 1830 года, исходя из хронологии жизни поэта.

Интересно, что в том же 1830 году Пушкин публикует в «Литературной газете» стихотворение «К вельможе», посвященное Николаю Юсупову. В нем автор отдает должное князю как одному из ярчайших деятелей своей эпохи:

(…)

К тебе, приветливый потомок Аристиппа,

К тебе явлюся я; увижу сей дворец,

Где циркуль зодчего, палитра и резец

Ученой прихоти твоей повиновались

И вдохновенные в волшебстве состязались.

Ты понял жизни цель: счастливый человек,

Для жизни ты живешь. Свой долгий ясный век

Еще ты смолоду умно разнообразил,

Искал возможного, умеренно проказил…

Стихотворение это было в штыки принято московскими литераторами. Николай Полевой, издатель «Московского телеграфа», вскоре ответил Пушкину обидным памфлетом «Утро в кабинете знатного барина» (цензора С.Н. Глинку, пропустившего эту статью, возбуждавшую «по дерзким и явным намекам на известную особу по своим заслугам государству… негодование всех благомыслящих людей», выгнали с работы). Александр Сергеевич критики не принял: «Пушкин говорил М.А. Максимовичу, что князю Юсупову хотелось от него стихов, и затем только он угощал его в своем Архангельском. – "Но ведь вы его изобразили пустым человеком!" – "Ничего! Не догадается!". Пушкин смеялся над Полевым, который в известном послании "К вельможе" видел низкопоклонство», – писал Вяземский.

Из Петербурга не замедлил высказаться и Булгарин. Пушкин собирался ответить непонятливым коллегам критической заметкой «Опровержение на критики», но так и не закончил ее. Уже позднее, после смерти поэта, в 1844 году Виссарион Белинский сполна расплатился с критиканами: «Некоторые крикливые глупцы, не поняв этого стихотворения, осмеливались в своих полемических выходках бросать тень на характер великого поэта, думая видеть лесть там, где должно видеть только в высшей степени художественное постижение и изображение целой эпохи в лице одного из замечательнейших ее представителей».

В Архангельском Пушкин мог бывать и в другие дни, ибо усадьба при Юсупове превратилась в центр московской светской жизни, один театр Гонзаго чего стоил, а сегодня это единственное в мире сохранившееся собрание декораций мастера. Великолепный зрительный зал театра был рассчитан на 400 человек. Юсупову завидовали – мало кто мог позволить себе пускать деньги на воздух в таком количестве в буквальном смысле: летними вечерами небо над Архангельским расцветало яркими огнями фейерверков. А балы, маскарады, празднества… Интересно, что когда старый князь скончался, Пушкин в письме Плетневу от 22 июня 1831 года высказался о нем более чем определенно: «Мой Юсупов умер».

Последними владельцами усадьбы были правнучка князя Зинаида Николаевна Юсупова и ее супруг – князь Феликс Феликсович Юсупов-Сумароков-Эльстон, принимавшие у себя В.А. Серова, К.А. Коровина, К.Е. Маковского и других художников, а также многих видных деятелей русской культуры. В память о Пушкине в Архангельском в 1903 году появились Пушкинская аллея и бюст поэта, на котором выбиты строки, посвященные Юсупову:

К тебе, приветливый потомок Аристиппа,

К тебе явлюся я…

…Ступив за твой порог,

Я вдруг переношусь во дни Екатерины.

Книгохранилище, кумиры, и картины,

И стройные сады свидетельствуют мне,

Что благосклонствуешь ты музам в тишине,

Что ими в праздности ты дышишь благородной.

Примечательно, что владельцы Архангельского завещали «в случае внезапного прекращения рода все наше движимое имущество, состоящее в коллекциях предметов изящных искусств, редкостей и драгоценностей, собранных нашими предками и нами», передать в собственность государства для «удовлетворения эстетических и научных потребностей Отечества». Так было задумано в 1900 году. Завещание (уникальный случай!) исполнилось в 1917 году еще до прекращения рода (род пресекся в 1967 году в Париже со смертью князя Феликса Феликсовича Юсупова, сына Зинаиды Юсуповой). Сегодня усадьба Архангельское является музеем и единственным в своем роде сохранившимся цельным архитектурно-парковым ансамблем XVIII–XIX века в Московской области.

План двора дома действительного тайного советника князя Н.Б. Юсупова, 1802. (Центральный исторический архив Москвы)

Аналогичная судьба и у юсуповского дворца в Большом Харитоньевском переулке. Нынче здесь также музей, посетителям которого открывается уникальная возможность своими глазами увидеть богатое убранство дворца – величественный Тронный (или Царский) зал с ликами русских монархов, Охотничий и Красный залы, Гербовую комнату (бывшая гостиная Зинаиды Юсуповой), Трапезную, Китайскую гостиную в красно-зеленых тонах и кабинет князя, Портретную комнату с изображениями разных представителей рода Юсуповых, а еще изящную парадную лестницу со стерегущими тайны дома львами. На третьем этаже расположен домовой храм, из окон которого открывается прекрасный вид сверху на весь дворец и двор.

Отсюда, быть может, Николай Борисович Юсупов взирал на толпу своих рабов, приходивших с хлебом-солью и поздравлениями по большим праздникам, и… на маленького Сашу Пушкина.

«На уроки танцевания к Трубецким»

Покровка улица, 22

По этому адресу расположена усадьба Апраксиных-Трубецких. Здесь Александр и Ольга Пушкины бывали в детстве, в 1809–1810 годах. Сестра поэта вспоминала, что «родители возили их на уроки танцевания к Трубецким (князю Ивану Дмитриевичу)». В детские годы Пушкина князь и действительный камергер Иван Дмитриевич Трубецкой жил в этом доме на Покровке до своей смерти в 1827 году. Трубецкой приходился троюродным дядей Александру Пушкину (по отцу Сергею Львовичу).

«Дом-комод» на Покровке в 1836 году. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

Вычурный и грузный внешний вид дома дал прозвище и его владельцам. Их прозвали «Трубецкие-Комод». «Комодами» звались все члены семьи Ивана Дмитриевича: его жена Екатерина Александровна (урожденная Мансурова), сыновья Николай, Юрий, дочери Аграфена, Александра и Софья.

Действительно, квадратный дом Трубецких напоминал современникам комод (хотя еще в конце XVIII века его называли ни больше ни меньше как «московский Зимний дворец»). «Москва всех людей метила по-своему. Дом был комод, и Трубецкие стали Трубецкие-Комод, а старика Трубецкого звали уже просто Комод. Трубецкие-Комод жили в своем доме-комоде тремя поколениями; старик, крепконосый, сухой, был уже очень дряхл и глух; всем в доме распоряжалась дочь, сорокалетняя девица Анюта. Александр часто встречал на прогулках Николиньку Трубецкого, гулявшего с гувернанткой. Они познакомились, тетка прислала Сергею Львовичу любезное письмо, и Александр стал бывать у Трубецких. Николинька Трубецкой был мал ростом, ленив и толст, желт, как лимон. Старый дед доживал свой век и крепко зяб, поэтому зимою непрерывно топили, а летом не открывали окон. Слуги ходили по дому как сонные мухи. В комоде было тихо, душно и скучно. Казалось, и молодые вместе со стариком доживают свой век. Николинька не играл в мяч и не бегал взапуски, он был сластена, лакомка, и нежная тетка его закармливала», – писал Юрий Тынянов. Интересно, что на танцевальных вечерах у Трубецких бывал и маленький Федя Тютчев, живший неподалеку, в Армянском переулке.

Усадьба Апраксиных-Трубецких на Покровке сформировалась в результате покупки в 1764 году графом М.Ф. Апраксиным небольших соседних владений. На одном из них, в 1760 году принадлежавшем поручику Крюкову, стояли каменные палаты (вероятно, первая половина XVIII века). В 1766–1769 годах были выстроены в центральной части участка главный дом в три этажа и два одноэтажных флигеля по бокам (предположительно по проекту архитектора Д.В. Ухтомского, автора снесенных в 1930-е годы Красных ворот). Восточный флигель был перестроен из упомянутых старых каменных палат Крюкова, поэтому и оказался длиннее западного.

В 1772 году усадьбу приобрел князь Дмитрий Юрьевич Трубецкой, отец будущего «Комода» Ивана Дмитриевича. При нем в 1774–1775 годах строительство было завершено. Западный флигель, прежде короткий, был достроен; высота обоих флигелей была увеличена еще на один этаж. По задумке князя Трубецкого флигели соединили с главным домом переходами, после расширенными (до 1803 года). В торце восточного флигеля разместилась парадная лестница. В 1783-м парадный двор усадьбы был замкнут в глубине двухэтажным корпусом с проездом посередине, уже в советское время этот корпус надстроили третьим этажом.

Пушкин к тому времени, как начал заниматься танцами, совершенно переменился, став весьма резвым и непоседливым мальчиком. «Саша, был большой увалень, – утверждала Е.П. Янькова, – и дикарь, кудрявый, со смуглым личиком, не слишком приглядным, но с очень живыми глазами, из которых так искры и сыпались. Иногда мы приедем, а он сидит в зале, в углу, огорожен кругом стульями: что-нибудь накуролесил и за это оштрафован, а иногда и он с другими пустится в плясы, да так как очень он был неловок, что над ним кто-нибудь посмеется, вот он весь покраснеет, губу надует, уйдет в свой угол, и во весь вечер его со стула никто тогда не стащит: значит, его за живое задели, и он обиделся; сидит оденешенек».

Помимо дома Трубецких, брата и сестру Пушкиных возили заниматься танцами к Бутурлиным на Яузу, к Сушковым на Большую Молчановку (здесь Саша влюбился в Соню Сушкову) и на четверги к танцмейстеру Петру Андреевичу Йогелю, снимавшему зал в том числе и в Благородном собрании. И почти всегда Александр оказывался в центре внимания сверстниц: «Пушкин с сестрою учился танцевать в семействе князя И.Д. Трубецкого, на Покровке, близком к их дому и семейству. Княжны, ровесницы Пушкина, рассказывали мне, что Пушкин всегда смешил их своими эпиграммами, сбирая их около себя в каком-нибудь уголку. В этом доме я имел честь видеть часто мать и сестру Пушкина около 1820 года. Сестра славилась своим умом, живостью и характером между своими подругами», – вспоминал Михаил Погодин.

«Дом-комод» на Покровке является не только хорошо сохранившимся памятником пушкинской Москвы, но это еще и редкий, совершенно необычный памятник русской архитектуры позднего барокко второй половины XVIII века, единственный в своем роде. Вспомним, что расцвет барокко, который характеризуется такими свойствами, как грандиозность и пышность, патетическая приподнятость и пристрастие к эффектным элементам, совмещение иллюзорного и реального, пришелся на гораздо более ранний период – первую половину XVIII века, а с 1760-х этот стиль вытесняется классицизмом. Вот почему дом на Покровке еще до превращения его в «комод» прозвали «московским Зимним дворцом». Зимний, главный императорский дворец в Петербурге был построен Растрелли в 1754–1762 году также в стиле барокко. Динамичная ордерная композиция, рисунок деталей, уникальное для Москвы богатство оформления «дома-комода» напоминают самые знаменитые дворцовые здания того времени.

Однако русское барокко не знает таких объемно-пространственных решений в архитектуре жилых зданий. Даже петербургские дворцы 1750–1760-х годов строились на прямоугольных планах. Что же касается «дома-комода», то его криволинейные помещения разной формы и размера составляют основу планировки, а изгибы их стен непосредственно выражены в объеме здания. Эти выступы, в частности, подчеркнуты колоннами с характерным для эпохи сложным ритмом их повторения. На угловых выступах колонны и фронтоны ориентированы диагонально, что усиливает пластическое богатство здания. Крупные наличники и пышная лепнина почти целиком заполняют стены, особенно со стороны двора. Архитектурная ценность «дома-комода» как памятника русского зодчества подчеркивается и необычной для жилого здания деталью – лепными раковинами в нишах первого этажа.

План дома князя И.Д. Трубецкого, 1825. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

Торжественную парадность развернутому вдоль улицы усадебному ансамблю придают флигеля. Их продольные фасады, более сдержанные, отделаны уже в формах раннего классицизма. И в этом – яркая иллюстрация перехода от одного архитектурного стиля к другому. К настоящему времени замыкающий корпус усадьбы сохранил лишь сводчатый центральный проезд; боковые здания на узком заднем дворе полностью перестроены.

Богатый интерьер «дома-комода» характеризуется не только многообразием помещений, но и их сложными, прихотливыми сочетаниями, что позволяет провести аналогию с увеселительными павильонами, навевающую некоторые приемы рококо. В начале XIX века дом сильно пострадал во время пожара, но основная планировка дома сохранилась. К этому времени относится и оформление уникального овального зала. Внутри «дома-комода» есть на что посмотреть. Это и нарядные декоративные колонны, и высокие двери ампирного рисунка, и прямые и вогнутые угловые печи, облицованные изразцами второй половины XIX века (интересно, что до середины прошлого века в доме было печное отопление), и чугунные лестницы (заменившие деревянные во второй половине XIX века). В советское время была утрачена интереснейшая винтовая лестница в юго-западном крыле здания[4].

С этим домом связана занятная старомосковская легенда о тайном браке Алексея Разумовского с императрицей Елизаветой, произошедшем на следующий год после того, как в ночь на 25 ноября 1741 года гвардия возвела дочь Петра Первого на царский престол. Влюбленные приехали в Москву, где тайно обвенчались в церкви Воскресения в Барашах (Покровка, 26; построена в 1652 году, в советские годы значительно пострадала). В подтверждение тайного брака московские старожилы указывали на выточенную из дерева позолоченную царскую корону, водруженную якобы в честь этого венчания на куполе Воскресенской церкви. Теперь, к сожалению, и самой короны нет, как нет и возможности удостовериться в ее существовании.

Но главным результатом все сметающей на своем пути страсти Елизаветы должен был явиться ее подарок Разумовскому – роскошный дворец на Покровке, заказанный ею придворному архитектору Бартоломео Растрелли. Легенда красивая. Однако за правдоподобность ее поручиться трудно, так как свадьба если и была, то значительно раньше даты возведения дома.

С большей долей вероятности (чем в случае с тайным браком) можно утверждать, что Пушкин бывал в «доме-комоде» не только в детстве, но и гораздо позже, после возвращения в Москву. С 1825 года управляющим делами и имениями у Трубецких служил Василий Дмитриевич Корнильев, в прошлом коллежский асессор и регистратор канцелярии Министерства юстиции.

Сегодня можно лишь догадываться о том, насколько эффективным управляющим он был, – как свидетельствовали современники, бывший коллежский асессор Корнильев жил на Покровке на широкую ногу и даже давал здесь обеды, обычно по вторникам. Пообедать заходили литераторы пушкинского круга: Баратынский, Погодин и другие. Михаил Погодин, между прочим, бывал здесь и в качестве домашнего учителя семьи Трубецких, об интересе к стихам Пушкина своего ученика Николеньки Трубецкого он писал в дневнике.

Управляющий пригласил к себе на обед Пушкина, скорее всего, после возвращения поэта в Москву из ссылки. Недаром же в сентябре 1826 года Корнильев присутствовал у князя Вяземского на чтении Пушкиным «Бориса Годунова». Встречались они и раньше – у Карамзиных в 1818 году в Петербурге.

Здесь же на Покровке встречала гостей и жена Корнильева, дочь командора Биллингса, исследователя Сибири и Севера, участвовавшего в третьей кругосветной экспедиции Джеймса Кука. Было у Василия Дмитриевича и другое существенное родство. Он приходился дядей Дмитрию Ивановичу Менделееву. Старшая сестра химика Екатерина Ивановна часто бывала у дяди-управляющего. Видели здесь и самого Дмитрия Ивановича. Считается также, что он несколько лет прожил здесь, пользуясь гостеприимством дяди, в 1849–1850 году (по другой версии, ученый жил в другом доме Корнильева – в Уланском переулке на Сретенке, куда тот переехал после отставки у Трубецких).

С середины XIX века в усадьбе помещалась Четвертая мужская гимназия, основанная в 1849 году для подготовки к поступлению в Московский университет. Ранее гимназия занимала дом Пашкова. Когда же в 1861 году дом Пашкова передали Румянцевскому музею, университет приобрел для гимназии «дом-комод», где она и располагалась вплоть до 1917 года. Гимназия была классической, высшего разряда, с двумя древними языками: латынью и греческим. Она выделялась своим преподавательским составом. Многие учителя, являясь авторами учебников, по ним же и преподавали свои дисциплины: физику – К.Д. Краевич, словесность – Л.И. Поливанов, математику – А.Ф. Малинин и К.П. Буренин. Среди выпускников – будущие режиссер К.С. Станиславский, философ Вл. С. Соловьев, ученый-механик Н.Е. Жуковский, меценат С.Т. Морозов, филолог А.А. Шахматов, писатели Н.Н. Евреинов и А.М. Ремизов, певец, солист Большого театра П.А. Хохлов, антрополог Н.Ю. Зограф, зоолог С.А. Зернов.

После Октябрьского переворота усадьбу заполонили те, кого в пушкинское время и на порог бы не пустили, – представители победившего пролетариата. Пролетарии обосновались прямо в овальном зале, где некогда обучали танцам Александра и Ольгу Пушкиных. А «дом-комод», «памятник зрелой гражданской архитектуры», приспособили под коммунальные квартиры. С дровами в первые революционные зимы в Москве было плохо, поэтому новые жильцы сильно мерзли в просторных барских покоях.

С 1924 года в здании находилось общежитие студентов Московского института инженеров транспорта. После Великой Отечественной войны здесь вновь стали учить танцам – часть помещений была отдана под Дворец пионеров (первое слово лучше подходит «дому-комоду», чем, например, общежитие). Среди пионеров были будущие поэтесса Белла Ахмадулина и театральный художник Валерий Левенталь. В 1958 году в здании открылся «Дом комсомольцев и школьников» Бауманского района Москвы.

В середине 1960-х к пионерам и комсомольцам подселили научных работников – во дворец въехал научно-исследовательский институт геофизики. Тогда наконец-то была проведена первая научная реставрация памятника: его фасадам вернули первоначальный облик середины XVIII столетия. Дворец на Покровке сегодня с успехом мог бы использоваться в культурно-просветительских целях, здесь можно было бы открыть галерею, музей, концертный зал. Но все это реально только после приведения в порядок этого уникального памятника московской архитектуры.

«Дом-комод» в наше время

«В московском саду графа Бутурлина»

Госпитальный переулок, 4а/2

В 1809–1810 годах Пушкин часто бывал в усадьбе у Бутурлиных – дальних родственников его матери. В усадьбе жили граф Дмитрий Петрович Бутурлин – библиофил, сенатор – и его жена Анна Артемьевна, урожденная Воронцова. Она приходилась троюродной сестрой матери Пушкина Надежде Осиповне. Отец Бутурлиной Артемий Иванович Воронцов стал крестным отцом Александра Пушкина. Дети Бутурлиных – сыновья Михаил и Петр, дочери Елена, Елизавета, Мария и Софья – приходились четвероюродными братьями и сестрами Пушкину.

Сохранилось свидетельство поэта и литературоведа М.Н. Макарова, видевшего маленького Александра Пушкина у Бутурлиных: «Когда это было, в 1810-м, 1811-м и в какую именно пору, право, этого хорошенько и точно я теперь сказать не могу. Тридцать лет назад – порядочная работа для памяти человеческой. Однако ж я очень помню, что в этот год, да, именно в этот, когда я узнал Александра Сергеевича Пушкина, я, начиная с октября или с ноября месяца, непременно, как по должности, каждосубботно являлся к графу Дмитрию Петровичу Бутурлину.

Молодой Пушкин, как в эти дни мне казалось, был скромный ребенок; он очень понимал себя; но никогда не вмешивался в дела больших и почти вечно сиживал как-то в уголочке, а иногда стаивал, прижавшись к тому стулу, на котором угораздивался какой-нибудь добрый оратор, басенный эпиграммист, а еще чаще подле какого же нибудь графчика чувств; этот тоже читывал и проповедовал свое; и если там или сям, то есть у того или другого, вырывалось что-нибудь превыспренне-пиитическое, забавное для отрока, будущего поэта, он не воздерживался от улыбки. Видно, что и тут уж он очень хорошо знал цену поэзии.

Однажды точно, при подобном же случае, когда один поэт-моряк провозглашал торжественно свои стихи и где как-то пришлось:

И этот кортик,

и этот чертик! —

Александр Сергеевич так громко захохотал, что Надежда Осиповна, мать поэта Пушкина, подала ему знак – и Александр Сергеевич нас оставил. Я спросил одного из моих приятелей, душою преданного настоящему чтецу: “Что случилось?” – “Да вот шалун, повеса!” – отвечал мне очень серьезно добряк-товарищ. Я улыбнулся этому замечанию, а живший у Бутурлиных ученый француз Жиле дружески пожал Пушкину руку и, оборотясь ко мне, сказал: “Чудное дитя! как он рано все начал понимать! Дай Бог, чтобы этот ребенок жил и жил; вы увидите, что из него будет”. Жиле хорошо разгадал будущее Пушкина; но его “дай Бог” не дало большой жизни Александру Сергеевичу.

В теплый майский вечер мы сидели в московском саду графа Бутурлина; молодой Пушкин тут же резвился, как дитя, с детьми. Известный граф П. (…) упомянул о даре стихотворства в Александре Сергеевиче. Графиня Анна Артемьевна (Бутурлина), необыкновенная женщина в светском обращении и приветливости, чтобы как-нибудь не огорчить молодого поэта, может быть, нескромным словом о его пиитическом даре, обращалась с похвалою только к его полезным занятиям, но никак не хотела, чтоб он показывал нам свои стихи; зато множество живших у графини молодых девушек, иностранок и русских, почти тут же окружили Пушкина со своими альбомами и просили, чтоб он написал для них хоть что-нибудь. Певец-дитя смешался. Некто NN, желая поправить это замешательство, прочел детский катрен поэта, и прочел по-своему, как заметили тогда, по образцу высокой речи. Александр Сергеевич успел только сказать: “Ah! mon Dieu”, – и выбежал.

Я нашел его в огромной библиотеке графа Дмитрия Петровича; он разглядывал затылки сафьяновых фолиантов и был очень недоволен собою. Я подошел к нему и что-то сказал о книгах. Он отвечал мне: “Поверите ли, этот г. NN так меня озадачил, что я не понимаю даже и книжных затылков”. Вошел граф Дмитрий Петрович с детьми, чтоб показать им картинки какого-то фолианта. Пушкин присоединился к ним, но очень скоро ушел домой.

Иван Иванович Дмитриев о Пушкине: «Посмотрите, ведь это настоящий арабчик!» Худ. В.А. Тропинин, 1835

Саша Пушкин о Дмитриеве: «Лучше быть арабчиком, чем рябчиком». Акварель С.Г. Чирикова, 1810-е годы

В детских летах, сколько я помню Пушкина, он был не из рослых детей и все с теми же африканскими чертами физиономии, с какими был и взрослым, но волосы в малолетстве его были так кудрявы и так изящно завиты африканскою природою, что однажды мне И.И. Дмитриев сказал: “Посмотрите, ведь это настоящий арабчик”. Дитя рассмеялось и, оборотясь к нам, проговорило очень скоро и смело: “По крайней мере, отличусь тем и не буду рябчик”. Рябчик и арабчик оставались у нас в целый вечер на зубах».

Последний эпизод из записок Макарова о его знакомстве с Пушкиным относится скорее всего к 1809 году, так как в этом году Дмитриев уже переехал в Петербург. Пушкин в своем каламбуре «арабчик-рябчик» уколол маститого поэта в отместку за его реплику – у Дмитриева было рябое лицо.

Витиеватая внешность и смуглость Пушкина уже тогда отличала его от кучи сверстников, порождая разного рода толки. Вдохновляла она и поклонников поэта: «В каждом негре я люблю Пушкина и узнаю Пушкина», – писала Марина Цветаева в 1937 году в очерке «Мой Пушкин».

С детства Пушкин был жаден до книг. Сестра его вспоминала: «Учился Александр Сергеевич лениво, но рано обнаружил охоту к чтению и уже девяти лет любил читать Плутарха или “Илиаду” и “Одиссею”… Не довольствуясь тем, что ему давали, он часто забирался в кабинет отца и читал другие книги; библиотека же отцовская состояла из классиков французских и философов XVIII века». Любовь к чтению развивали в детях и родители, читая им вслух занимательные книги. Отец в особенности мастерски читал Мольера.

Среди друзей дома Пушкиных было немало литераторов – историк Николай Михайлович Карамзин (однажды Саша весь вечер просидел у отца на коленях, слушая его), баснописец Иван Иванович Дмитриев, поэты Василий Андреевич Жуковский и Константин Николаевич Батюшков. В семье был и свой поэт – брат отца Василий Львович Пушкин, баловался стишками и Александр Юрьевич Пушкин, двоюродный дядя Саши по матери. Все это, несомненно, способствовало проявлению поэтического таланта Пушкина в раннем возрасте. Бывало, он никак не засыпал, его спрашивали: «Что ты, Саша, не спишь?», на что он отвечал: «Сочиняю стихи».

«Первые его попытки были, – писала сестра Ольга, – разумеется, на французском языке… В то же время пробовал сочинять басни, а потом, уже лет десяти от роду, начитавшись порядочно, особенно “Генриады” Вольтера, написал целую герои-комическую поэму, песнях в шести». Тетрадку с поэмой он никому не показывал, но однажды «гувернантка подстерегла тетрадку и, отдавая ее гувернеру Шеделю, жаловалась, что m-r Alexandre занимается таким вздором, отчего и не знает никогда своего урока. Шедель, прочитав первые стихи, расхохотался. Тогда маленький автор расплакался и в пылу оскорбленного самолюбия бросил свою поэму в печку». А еще Саша любил разыгрывать перед сестрой свежесочиненные комедии, но ежели публике (то бишь Ольге) не нравилось, он не обижался…

Любовь к литературе прививала внуку и бабушка – Мария Алексеевна Ганнибал, оказавшая огромное влияние на подрастающего Сашу. По свидетельству Ольги Пушкиной, она «была ума светлого и по своему времени образованного; говорила и писала прекрасным русским языком…». Даже Дельвиг позднее отмечал удивительный эпистолярный дар Марии Алексеевны. Последнее обстоятельство оказалось важнейшим для воспитания Пушкина именно как русского поэта – ведь в то время основным языком общения российского дворянства был французский. Вероятно, бабушка и научила Сашу читать и писать по-русски, привив ему любовь и к родному языку. Из ее уст будущий поэт узнал немало интересного о своих известных предках, оставивших яркий след в русской истории, будь то род Ганнибалов или Пушкиных.

Восполняя недостаток внимания родителей, Мария Алексеевна все свое время старалась проводить с внуком, настолько непоседливым, что иногда у нее опускались руки, на что она сетовала своей знакомой: «Не знаю, матушка, что выйдет из моего старшего внука: мальчик умен и охотник до книжек, а учится плохо, редко когда урок свой сдаст порядком: то его не расшевелишь, не прогонишь играть с детьми, то вдруг так развернется и расходится, что его ничем не уймешь; из одной крайности в другую бросается, нет у него середины. Бог знает, чем это все кончится, ежели он не переменится». А самого Сашу она часто журила: «Ведь экой шалун ты какой, помяни ты мое слово, не сносить тебе своей головы».

В то же время бабушка могла гордиться другими качествами любимого внука. Маленький Пушкин, к примеру, поражал всех своей памятью, с ходу запоминая впервые услышанные стихотворения, которые читали дядюшка Василий Львович и баснописец Дмитриев. Пушкин повторял затем стихи наизусть. К бабушке Пушкины выезжали с 1805 года почти каждое лето – семья проводила теплые деньки в Захарово, близ Звенигорода (ныне Одинцовский район Московской области).[5]

Помимо бабушки поэт испытал в детстве влияние еще одной замечательной старушки – няни Арины Родионовны, ставшей для него богатейшим источником народных легенд, преданий и сказок. Няня (крепостная его бабушки) воспитала несколько поколений семьи. Получив вольную, она тем не менее продолжала жить с хозяевами. Ольга Пушкина указывает, что Арина Родионовна мастерски говорила сказки, знала народные поверья, сыпала пословицами и поговорками. Неудивительно, что творческое наследие поэта настолько богато сказками – всего их известно семь. До сих пор ломаются копии относительно фамилии няни – в одних источниках ее называют Яковлевой, в других Матвеевой…

Некогда территория усадьбы Бутурлиных была куда более обширной, нежели сейчас. На плане 1759 года главный дом – одноэтажный, с мезонином, который в 1805-м был надстроен вторым деревянным этажом. Перед домом находился парадный двор с каменными флигелями по бокам. Вход в усадьбу был обозначен воротами посреди чугунной ограды. На воротах, естественно, львы.

Няня Арина Родионовна. Рисунок А.С. Пушкина

Со второй трети XVIII века усадьбой владела семья Корфов: Иоганн Корф, камергер двора императрицы Анны Иоанновны, затем с 1759 года – его сын генерал-поручик Н. Корф. Последующие хозяева усадьбы менялись как перчатки – статский советник Ф.Г. Швет, адмирал И.Л. Талызин (с 1767 года), с 1780-го – камер-юнкер князь И.П. Тюфякин (мы с ним еще встретимся по другому пушкинскому адресу). И, наконец, в 1789 году усадьба перешла к графу Д.П. Бутурлину, прикупившему в 1794 году соседний участок у камер-советника прусского короля Генриха Никласа.

Родословная у графа Бутурлина была наизнатнейшая. Графское достоинство в 1760 году получил еще его дед – бывший денщик Петра I, генерал-фельдмаршал Александр Борисович Бутурлин. Детство и молодость Бутурлина пришлись на екатерининскую эпоху. В 1765 году отец Дмитрия Петровича был назначен посланником в Испанию; вскоре после смерти матери его отдали на воспитание к дяде, графу А.Р. Воронцову, впоследствии государственному канцлеру. Была у Бутурлина и крестная мать – императрица Екатерина Великая, одарившая крестника при рождении чином сержанта гвардии. При выходе из кадетского корпуса Бутурлина определили адъютантом к князю Г.А. Потемкину-Таврическому. Затем он служил по Министерству иностранных дел.

Крестная, следившая за карьерой Бутурлина, могла бы немало поспособствовать его дальнейшему продвижению, если бы не вредный ветер перемен из Франции, навеявший молодому графу всякого рода либеральные идеи. «Увлекшись в молодости либеральными теориями, вызвавшими Французскую революцию, отец умолял императрицу отпустить его в Париж, в чем она ему отказала и за что он, рассердившись, оставил службу и переехал на жительство в Москву», – писал сын Д.П. Бутурлина Михаил.

Дмитрий Петрович Бутурлин

В 1810 году, как раз в то время, когда Пушкин удивлял Бутурлиных своими первыми стихами, внуком Екатерины II Александром I именным высочайшим указом по придворной конторе было «повелено поручить в смотрение имеющееся в Эрмитаже собрание картин» графу Бутурлину. Выбор Бутурлина на пост директора Эрмитажа оказался неслучаен. Современникам граф был известен «глубокой и разносторонней ученостью, иностранцев удивлял своим энциклопедическим всеведением». Бутурлин вслед за Горьким мог бы повторить, что всеведению этому он обязан книгам. Книгам, которые он собирал долгие годы.

Библиотека, в которой мемуарист Макаров застал маленького Пушкина, была главным делом жизни Дмитрия Бутурлина. Граф, обладавший хорошим вкусом и огромным состоянием, составил в своем московском доме уникальное книжное собрание, равного которому не было еще в нашем отечестве. Сорок тысяч томов – все, что издавалось в России и Европе. С большим изыском покупал он для себя и самые редкие издания.

В его доме находились, например, книги, отпечатанные первыми европейскими типографиями с 1470 года до конца XVI века. Были в собрании и рукописные памятники – например, личная переписка короля Генриха IV. Часть библиотеки Бутурлин отправил в свое калужское имение, и потому эти издания сохранились. Но гораздо больше книг осталось в его московской усадьбе, сгоревшей в 1812 году вместе со всем содержимым. Обратились в пепел и книги в сафьяновых переплетах, когда-то заворожившие «Сашку» Пушкина.

Неудивительно, что именно такого человека император и назначил директором Эрмитажа. Только вот бо́льшую часть времени Бутурлин проводил в Москве, а не в Петербурге. И потому следов от его руководства осталось в истории музея мало. Его больше занимало создание своего собственного, домашнего Эрмитажа, по ценности отдельных экспонатов во много раз превосходившего императорский.

В 1817 году, сославшись на нездоровье, Бутурлин оставил должность директора Императорского Эрмитажа и выехал во Флоренцию, где занялся любимым делом – снова приступил к собиранию личной библиотеки. На этот раз он собрал тридцать три тысячи книг. Впоследствии, в конце 1830-х годов, это собрание было продано на парижском аукционе за очень большие деньги.

Сад Бутурлина, в котором резвился маленький Александр Сергеевич, также был известен свой красотой и соперничал с юсуповским, что в Огородной слободе. Английский путешественник Кларк писал: «Библиотека, ботанический сад и музей Бутурлина замечательны не только в России, но и в Европе». По воспоминаниям Михаила Бутурлина, «сад доходил до реки Яузы и примыкал одним боком к улице и мосту, ведущим к военному госпиталю. При доме тянулся ряд оранжерей и теплиц с экзотическими растениями».

Усадьба сильно пострадала от пожара 1812 года и долго стояла в развалинах. «Помню, как матушка, – писал М. Бутурлин, – роясь в груде развалин и перегоревшего мусора, подбирала обломки любимых Севрских чашек, темно-синих, но превратившихся в черный колер… В числе вещей, остававшихся в нашем доме весною 1812 года, было несколько пудов столового серебра, и если бы оно сгорело, то слитки попадались бы в пепле; но ни соринки серебра не нашлось. Это и есть одно из доказательств, что пожар сопровождался грабежом». Наконец, наследники графа в 1831 году через два года после его смерти продали весь участок купцу первой гильдии В.А. Розанову, а в 1875-м бывшая усадьба перешла к купцам Кондрашовым, выстроившим перед главным домом двухэтажные флигеля для ткацких мастерских. В 1887 году главный дом был перестроен по проекту архитектора И.П. Херодинова…

К настоящему времени частично сохранилась внутренняя планировка здания, в т. ч. две анфилады комнат на первом этаже, лепной декор потолков (с розетками и фризом) и остального интерьера, в т. ч. в музыкальной гостиной (в виде музыкальных инструментов и театральных масок). В гостиной сохранился паркет 1887 г. – он выложен т. н. «плетением в косу», сложным орнаментом, опоясывающим центр композиции – восьмиконечную звезду…

Так здание выглядит в наши дни

Прожив в Москве до 1811 года, Пушкин хорошо узнал город, бывая в Кремле, забираясь на колокольню Ивана Великого, осматривая с высоты Первопрестольную. В прогулках по московским улочкам и переулкам его сопровождает дядька Никита Тимофеевич Козлов, крепостной Пушкиных, преданный слуга поэта на всю оставшуюся жизнь. Его, «доморощенного стихотворца», также порою посещала муза поэзии. Козлов будет сопровождать Пушкина в южную ссылку, это к нему поэт обратится в ироничном стихотворении: «Дай, Никита, мне одеться. В митрополии звонят…». Он же понесет своего раненного на дуэли хозяина из кареты в квартиру, а затем поедет в Святогорский монастырь с гробом поэта. Женой Козлова была дочь Арины Родионовны Надежда.

Среди прочих взрослых, окружавших поэта в детстве, были учитель русского языка Шиллер, гувернеры и учителя французского Монфор, Русло, Шедель; преподававший Закон Божий и русский язык священник Алексей Иванович Богданов, еще один поп – Александр Иванович Беликов, учивший еще и арифметике, а также учительница немецкого языка Лорж и противная гувернантка сестры Пушкина Белли. Словно про них написаны знаменитые строки:

Мы все учились понемногу

Чему-нибудь и как-нибудь,

Так воспитаньем, слава богу,

У нас немудрено блеснуть.

Но пришла пора учиться как следует, и в двадцатых числах июля 1811 года Сашу Пушкина отправляют в Петербург, в лицей. Так закончился первый и самый лучший, романтический период его отношений с Москвой. Вновь поэт увидит родной город лишь через пятнадцать лет – в 1826 году. Встречи Пушкина с императором Николаем I, с москвичами, новые знакомства и, наконец, неоднократное чтение «Бориса Годунова» в домах Веневитинова, Вяземского, Соболевского и других (эта поэма в ту осень публично читалась автором в Первопрестольной минимум пять раз) стали возможны, прежде всего, благодаря его возвращению из ссылки в Михайловском 8 сентября 1826 года. Ссылка эта продолжалась более двух лет и прервалась неожиданно.

Глава 2.

Спустя 15 лет: возвращение в Москву «идолом народным» (1826–1827)

«Высочайше Пушкина призвать сюда»

Кремль, Малый Николаевский дворец

Еще 3 сентября 1826 года Пушкин находился на Псковщине, не предполагая, что ждет его через несколько часов. День выдался теплый и погожий, он провел его в Тригорском, у Осиповых-Вульф, был «особенно весел». В одиннадцатом часу вечера он выехал в свое Михайловское, домой приехал затемно. А тут и жандарм подоспел, с пакетом от псковского гражданского губернатора Б.А. фон Адеркаса. В письме говорилось: «Милостивый государь мой Александр Сергеевич! Сей час получил я прямо из Москвы с нарочным фельдъегерем высочайшее разрешение по всеподданнейшему прошению вашему, с коего копию при сем прилагаю. Я не отправляю к вам фельдъегеря, который остается здесь до прибытия вашего, прошу вас поспешить приехать сюда и прибыть ко мне».

Срочность, с какой Пушкина вызывали, а также доставка письма в ночное время не могли не навести и самого поэта, и обитателей Михайловского на печальные размышления. Так поступали разве что с декабристами, приезжая за ними среди ночи, чтобы препроводить к императору, а затем в тюрьму. Дворня перепугалась, Арина Родионовна плакала навзрыд. Пушкин утешал ее: «Не плачь, мама, сыты будем; царь хоть куды ни пошлет, а все хлеба даст».

Не прибавлял уверенности и документ, на который ссылался губернатор, в нем говорилось: «Находящемуся во вверенной вам губернии чиновнику 10-го класса Александру Пушкину позволить отправиться сюда при посылаемом вместе с сим нарочным фельдъегерем. Г. Пушкин может ехать в своем экипаже свободно, не в виде арестанта, но в сопровождении только фельдъегеря; по прибытии же в Москву имеет явиться прямо к дежурному генералу Главного штаба его величества». Подписана бумага была начальником Главного штаба Дибичем.

Наскоро собравшись, Пушкин около пяти часов утра выехал в Псков к губернатору, захватив с собою рукописи «Бориса Годунова», «Цыган» и второй главы «Евгения Онегина». А в Михайловском и Тригорском тем временем рождались версии одна зловещее другой. Поговаривали, что раз жандарм среди ночи приехал, значит, дело нечисто. Скорее всего, вызвали Пушкина по доносу – так думали многие. Соседка поэта Прасковья Осипова сразу взялась за письмо к Антону Дельвигу в Петербург, где изложила свои соображения; тот, в свою очередь, поделился с Анной Вульф, влюбленной в Пушкина. Девушка решается написать Александру Сергеевичу: «Я словно переродилась, получив известие о доносе на вас. Творец небесный, что же с вами будет? <…> Сейчас я не в силах думать ни о чем, кроме опасности, которой вы подвергаетесь, и пренебрегаю всякими другими соображениями. <…> Боже, как я была бы счастлива узнать, что вас простили, – пусть даже ценою того, что никогда больше не увижу вас, хотя это условие страшит меня, как смерть <…> Как это поистине страшно оказаться каторжником!»

Таковы были настроения знакомых Пушкина, считающих, что его повезут чуть ли не в Сибирь. Вызов поэта в старую столицу был воспринят с большой тревогой. Да и сам он вряд ли пребывал в благостном настроении. Мысли его, несомненно, относились к декабристам. Какова будет его участь? Так или иначе, начиная с 14 декабря 1825 года, с самого неудавшегося восстания, и дня не проходило, чтобы где-нибудь не упоминалось имя Пушкина в связи с этим событием.

В частности, во время следствия на допросе Николай I допытывается от Ивана Пущина – посылал ли тот Пушкину письмо о будущем восстании? В ответ Пущин защищает поэта от подозрений в участии в антиправительственном заговоре. Но многие арестованные называют его произведения главным источником «свободного образа мыслей». Если верить им, Пушкин – чуть ли не идеолог и вдохновитель заговора. Неудивительно, что в июне 1826 года ближайший помощник Бенкендорфа М.Я фон Фок получает от одного из своих агентов донесение: «Все чрезвычайно удивлены, что знаменитый Пушкин, который всегда был известен своим образом мыслей, не привлечен к делу заговорщиков».

«В бумагах каждого из действовавших находятся стихи твои. Это худой способ подружиться с правительством», – писал Жуковский Пушкину 12 апреля 1826 года из Петербурга. А еще дал мудрый совет вести себя тихо, не высовываться и писать «Годунова», который «отворит дверь свободы». Пушкин согласился и 11 мая вместе со всеми псковскими чиновниками дает подписку: «Я, нижеподписавшийся, обязуюсь впредь никаким тайным обществам, под каким бы они именем ни существовали, не принадлежать; свидетельствую при сем, что я ни к какому тайному обществу таковому не принадлежал и не принадлежу и никогда не знал о них».

12 июня Петр Вяземский дает другой совет – покаяться перед царем в «шалостях пера и языка», просить разрешения поехать в столицы или за границу под предлогом лечения. Словно под влиянием этого совета рождается из-под пера поэта обращение к «Всемилостивейшему государю»:

«В 1824 году, имев несчастие заслужить гнев покойного императора <…>, я был выключен из службы и сослан в деревню, где и нахожусь под надзором губернского начальства.

Ныне с надеждой на великодушие Вашего императорского величества, с истинным раскаянием и с твердым намерением не противуречить моими мнениями общепринятому порядку (в чем и готов обязаться подпискою и честным словом) решился я прибегнуть к Вашему императорскому величеству со всеподданнейшею моею просьбою.

Здоровье мое, расстроенное в первой молодости, и род аневризма давно уже требуют постоянного лечения, в чем и представляю свидетельство медиков: осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие краи.

Всемилостивейший государь, Вашего императорского величества верноподданный Александр Пушкин».

Аневризмом поэт называет расширение вен на правой ноге, о котором он периодически вспоминал, надеясь под предлогом лечения этой якобы смертельной болезни уехать в Европу. Свидетельство ему выдали во врачебной управе Пскова. 19 июля письмо вместе с этим свидетельством, а также с данной ранее подпиской он подает губернатору Адеркасу, а тот отправляет документы вышестоящему начальству – прибалтийскому генерал-губернатору Ф.О. Паулуччи. Последний, 30 июля, передает это письмо министру иностранных дел К.В. Нессельроде, сопроводив его следующей характеристикой: Пушкин «ведет себя хорошо», но из России его лучше не выпускать.

Пока письмо писалось, наступила кульминация декабристской истории. Казнь пяти заговорщиков состоялась 13 июля 1826 года в Петропавловской крепости. Поначалу их приговорили к четвертованию, а еще тридцать одного участника восстания – к отсечению головы. Но государь смилостивился, заменив четвертование повешением. Николаю I, ставшему императором неожиданно для себя самого (письмо об отречении брата Константина от него долго скрывали; видимо, Александр I все еще надеялся на рождение сына), совершенно не хотелось начинать свое царствование с казни, да к тому же публичной. Старики еще помнили ужасную смерть Пугачева на Болотной площади в Москве – его приговорили к четвертованию (подробности казни Пушкин приводит в «Истории пугачевского бунта»). Николай сделал все, дабы не привлекать общественного внимания к самому факту казни, засекретив ее время и место. Декабристов должны были повесить в три часа ночи, но непредвиденные обстоятельства отсрочили казнь на ранний утренний час.

Белые ночи! В белые одежды обрядили и приговоренных. У троих повешенных в момент казни оборвались гнилые веревки – примета жуткая! Пока не купили новые веревки в соседних к Петропавловской крепости купеческих лавках, трое приговоренных ждали своей участи.

Как ни старались, весть о казни быстро вырвалась за стены крепости и пределы Петербурга. 20 июля Вяземский в письме к жене передает подробности: «О чем ни думаю, как ни развлекаюсь, а все прибивает меня невольно к пяти ужасным виселицам, которые для меня из всей России сделали страшное лобное место… Знаешь ли лютые подробности сей казни? Трое из них: Рылеев, Муравьев и Каховский – еще заживо упали с виселицы в ров, переломали себе кости, и их после этого вызвали на вторую смерть. Народ говорил, что, видно, бог не хочет их казни, что до́лжно оставить их, но барабан заглушил вопль человечества, и новая казнь совершилась».

Пушкин, узнав о казни, зашифровал запись под беловым автографом элегии «Под небом голубым страны своей родной». Сразу и не разберешь, что он написал: «Уос. Р. П. М. К. Б: 24». А вот как это расшифровывается: «Услышал о смерти Рылеева, Пестеля, Муравьева-Апостола, Каховского, Бестужева 24 <июля 1826 года>». А еще Пушкин рисует виселицу с пятью повешенными декабристами и незаконченной строкой: «И я бы мог как [шут ви…]», что можно трактовать как толкование поэтом процедуры казни в виде шутовского представления. Шуты – декабристы, развлекающие таким образом своего скучающего монарха.

Всех повешенных он знал, особенно хорошо Кондратия Рылеева, у которого подозревал «истинный талант» сочинителя. Александру Сергеевичу понравилась его дума «Войнаровский», на полях рукописи в сцене, изображающей казнь Кочубея, он написал: «Продай мне этот стих!». В дальнейшем это нашло отражение в «Полтаве». А в последнем письме, отправленном Пушкину незадолго до восстания, Рылеев обратился к нему чуть ли не с благословением: «На тебя устремлены глаза России… Будь поэт и гражданин».

После казни на Пушкина действительно устремились глаза всей России, кто смотрел с надеждой, кто со злобой. И не случайно, что везли его в Москву вроде и не под конвоем, но и глаз не спускали, вплоть до запрета на встречи по пути с кем бы то ни было. Днем 8 сентября 1826 года он въехал в пределы Москвы, которую не видел полтора десятка лет, с того времени, как уехал поступать в Царскосельский лицей. Можно догадаться, какие восторженные чувства охватили поэта при свидании с родным городом после долгой разлуки. Как изменилась Москва, потерявшая в пожаре 1812 года восемьдесят процентов своих зданий! Некоторые улицы было и не узнать. Радость в душе Пушкина перемешивалась с чувством неопределенности и опасности…

Приехав в Москву, поэт не узнает привычные с детских лет места. Куда все подевалось? Пропал город его детства! Уютный, неказистый, деревянный… Кругом главенствуют ампирные особняки с колоннами, роскошные усадьбы вынесены на красные линии главных улиц – Тверской, Мясницкой, Моховой и прочих. А вот Манеж – огромное невиданное ранее здание для круглогодичных экзерциций солдат, а рядом Александровский сад. А каков новый Большой театр на Петровской (ныне Театральной) площади, а по правую руку еще и Малый вырос! А Неглинки-то, Неглинки-то нет – спрятали ее под землю в подземную трубу, а ведь когда-то текла она через всю площадь, да и не площадь это была, а болото какое-то… Да, совсем по-другому стала выглядеть Москва. Пожар 1812 года почти начисто уничтожил ту, старую патриархальную столицу и, по мнению некоторых, поспособствовал «ей много к украшенью».

Москва в те дни предстанет перед Пушкиным похорошевшей, повод к чему даст коронация государя Николая I.

Город по этому случаю почистили и помыли, приукрасили к торжественным событиям, приведя в праздничный вид. Традиция возведения на престол самодержцев в московском Кремле складывалась столетиями, даже Петр I не решился перенести ее ритуал в новую столицу (передав Санкт-Петербургу все прочие столичные функции). Так и называли Москву – Первопрестольная.

Николай I прибыл на коронацию 25 июля 1826 года, торжества растянулись более чем на месяц. Главная церемония «коронования» (как тогда выражались), состоялась в Успенском соборе Кремля 22 августа 1826 года. Праздничная программа оказалась, как всегда, насыщенной и включала в себя представление императору и императрице Синода, Сената и иностранных послов, а также военных, придворных, предводителей дворянства, купечества. Ну и, конечно, балы – сначала в Грановитой палате 27 августа, затем в Благородном собрании 6 сентября, потом в домах богатейших московских вельмож. А еще торжественные обеды и маскарад в Большом театре, народное гулянье на Ходынском поле. Чтобы их величества не устали, дни напряженной работы на балах и ужинах чередовались днями отдыха.

Николай I

Николай I. Рисунок А.С. Пушкина

Но это все официальная хроника. А что же было между строк? По словам очевидца, коронационные торжества проходили в тени декабристских казней: «Описать или словами передать ужас и уныние, которые овладели всеми, нет возможности: словно каждый лишался своего отца или брата. Вслед за этим известием (о казни. – А.В.) пришло другое – о назначении дня коронования Императора Николая Павловича. Его приезд в Москву, самая коронация, балы придворные, а равно балы у иностранных послов и у некоторых московских вельможей, – все происходило под тяжелым впечатлением совершившихся казней. Весьма многие оставались у себя в деревнях; и принимали участие в упомянутых торжествах только люди, к тому обязанные по службе. Император был чрезвычайно мрачен; вид его производил на всех отталкивающее действие; будущее являлось более чем грустным и тревожным».

Мрачное настроение государя то ли передалось москвичам, то ли, напротив, было вызвано настороженным отношением Москвы к царю. Все всё понимали, но вслух старались не произносить. Месяц, проведенный Николаем Павловичем в Москве, не изменил ситуацию в лучшую сторону. Москвичи не оценили его доброты, когда он заменил декабристам четвертование повешением. «Все это не помешало московскому населению, – свидетельствовал Н.И. Сазонов, – остаться холодным и равнодушным к молодому императору, и Николаю много раз приходилось с огорчением замечать, что среди всех его придворных единственным человеком, вызывающим сочувствие и симпатию в народе, была старая княгиня Волконская, мать генерала Волконского, приговоренного к пожизненной каторге».

Для Николая все более актуальным становился вопрос о необходимости принятия такого решения, которое в корне позволило бы ему изменить общественное мнение. Но как это продемонстрировать? Посыл должен быть знаковым, после чего москвичи задумаются – а уж такой ли лютый тиран Николай Павлович? И хочет ли он действительно превратить Россию в одну большую Петропавловку? Быть может, он не такой и деспот, а, скорее, вынужден был им стать вследствие возникших обстоятельств. На самом деле он другой (вот и либерала Жуковского назначил воспитателем наследника престола). И даже сочувствует некоторым пострадавшим, «сообразуясь с Высокомонаршим милосердием, в сем самом деле явленным смягчением казней и наказаний, прочим преступникам определённым», – так говорилось в приговоре суда над декабристами.

Тут и пригодилось покаянное письмо Пушкина, посланное им из Михайловского. Пройдя, наконец, через бюрократическое сито, и, к счастью, не застряв надолго в руках разного уровня чиновников, оно дошло до адресата и показалось Николаю I на редкость своевременным. 28 августа государь соизволил «высочайше Пушкина призвать сюда».

Почувствовал царь, что и место, и время для публичного прощения Пушкина и окончания его ссылки подходит как нельзя кстати. И это он должен сделать лично, не доверяя своим вельможам и отдавая тем самым должное таланту и авторитету поэта в глазах общества. И не в Петербурге его надобно принять, где в толпе жаждущих попасть на царскую аудиенцию поэт может и затеряться, а именно в Первопрестольной, превратив долгожданную встречу в историческую, сделав ее частью коронационных торжеств. В Петербурге он казнил, а в Москве простит. Но самое главное, что Николай решил показать: не с казни началось его истинное царствование, а с прощения Пушкина. Тем самым царь как бы переворачивал прежнюю, связанную с декабристами, страницу.

Малый Николаевский дворец в Московском Кремле, конец XIX – начало XX века

Интересно, что и Пушкин с коронацией связывал определенные надежды. И в этом его опять же поддерживали друзья. Еще 7 апреля Дельвиг пишет ему: «Дождись коронации, тогда можно будет просить царя, тогда можно от него ждать для тебя новой жизни. Дай бог только, чтоб она полезна была для твоей поэзии». Пушкин ждал коронации и 14 августа признался Вяземскому, что надеется на нее: «Повешенные повешены; но каторга 120 друзей, братьев, товарищей ужасна». Поэт уповал на милость царя не только по отношению к себе, но и к декабристам, на возможную амнистию.

И вот, к изумлению многих москвичей, в привычную уже череду празднеств вмешалось совершенно неожиданное событие – царь принял в Малом Николаевском дворце Кремля не иностранного дипломата или высокого вельможу, а… ссыльного Александра Пушкина!

Кремль сегодня

Сам факт встречи произвел огромное впечатление и на всю Россию, ведь Пушкин к тому моменту не находился на какой-либо государственной или военной службе: «Это было неслыханное событие! Ибо никогда еще не видано было, чтобы царь разговаривал с человеком, которого во Франции назвали бы пролетарием, и который в России имел гораздо меньшее значение, чем пролетарий у нас, ибо Пушкин, хотя и был дворянского происхождения, не имел никакого чина в административной иерархии, а человек без ранга не имеет в России никакого общественного значения, его называют homme honoraire – существом сверхштатным», – удивлялся Адам Мицкевич.

Повеление царя исполнили точно, доставив поэта в Кремль незамедлительно: в четыре часа пополудни 8 сентября 1826 года, прямо с дороги, он даже не завез багаж в гостиницу. Ему не дали времени ни переодеться, ни побриться, как будет рассказывать брат поэта Лев, «небритый, в пуху, измятый, был он представлен к дежурному генералу Потапову и с ним вместе поехал тотчас же во дворец и введен в кабинет государя».

А царь в это время готовился к балу, что давал прибывший на коронацию французский маршал Огюст Фредерик Луи Виесс де Мармон, герцог Рагузский. Бал должен был пройти в доме князя Куракина на Покровке. И вдруг – Пушкин! Значит, для Николая I встреча с ним имела первостепенное значение.

Тот сентябрьский день выдался холодным – всего восемь градусов, и потому в царском кабинете горел камин. Царю и поэту было о чем поговорить. Познакомиться они могли бы еще в 1811 году, ибо Царскосельский лицей и создавался с целью воспитания в нем братьев Александра I, дабы избавить их от влияния матери, вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Но не сложилось: Николая и Михаила воспитывал граф Матвей Ламздорф, сторонник строгих педагогических методов.

Стенограммы той встречи не велось, более того, не было сделано и записи в камер-фурьерском журнале. Но осталось порядка тридцати рассказов о ней, число которых лишь множилось с течением времени. Конечно, нам было бы интересно сравнить, как рассказывал об этой встрече царь и что говорил Пушкин.

Со слов царя, директор Императорской публичной библиотеки Модест Корф (кстати, соученик Пушкина по лицею) в 1848 году записал в своем дневнике: «Я, – говорил государь, – впервые увидел Пушкина после моей коронации, когда его привезли из заключения в Москву совсем больного и покрытого ранами – от известной болезни. Что сделали бы вы, если бы 14 декабря были в Петербурге? – спросил его между прочим. – Стал бы в ряды мятежников, – отвечал он. На вопрос мой, переменился ли его образ мыслей и дает ли он мне слово думать и действовать иначе, если я пущу его на волю, он наговорил мне пропасть комплиментов насчет 14 декабря, но очень долго колебался прямым ответом и только после длинного молчания протянул мне руку, с обещанием – сделаться другим».

Гораздо больше свидетельств было сделано друзьями и знакомыми Пушкина, и даже агентами тайной полиции. Так, москвичка А.Г. Хомутова писала: «Рассказано Пушкиным. Фельдъегерь внезапно извлек меня из моего непроизвольного уединения, привезя по почте в Москву, прямо в Кремль, и всего в пыли ввел меня в кабинет императора, который сказал мне: “А, здравствуй, Пушкин, доволен ли ты, что возвращен?” Я отвечал, как следовало в подобном случае. Император долго беседовал со мною и спросил меня: “Пушкин, если бы ты был в Петербурге, принял ли бы ты участие в 14 декабря?” – ”Неизбежно, государь, все мои друзья были в заговоре, и я был бы в невозможности отстать от них. Одно отсутствие спасло меня, и я благодарю за то Небо”. – “Ты довольно шалил, – возразил император, – надеюсь, что теперь ты образумишься, и что размолвки у нас вперед не будет. Присылай все, что напишешь, ко мне; отныне я буду твоим цензором”».

И в том, и в другом рассказе есть немало общего, сведений набралось на два абзаца, но беседа-то продолжалась больше часа. О чем же еще говорили в Малом Николаевском дворце поэт и царь? Ответить на этот вопрос помогает одна из самых поздних по времени публикаций – мемуары польского литератора Юлиуша Струтыньского, опубликованные в 1873 году в Кракове. Они куда более подробны и рисуют образ совсем другого Пушкина, не того, который был, по выражению современников, «обольщен царем» (этой точки зрения придерживался Александр Герцен). Вот, например (если верить мемуаристу), что говорил Пушкин о Николае: «Не купил он меня золотом, ни лестными обещаниями, потому что знал, что я непродажен и придворных милостей не ищу; не ослепил он меня блеском царского ореола, потому что в высоких сферах вдохновения, куда достигает мой дух, я привык созерцать сияния гораздо более яркие; не мог он и угрозами заставить меня отречься от моих убеждений, ибо кроме совести и Бога я не боюсь никого, не дрожу ни перед кем. Я таков, каким был, каким в глубине естества моего останусь до конца дней: я люблю свою землю, люблю свободу и славу отечества, чту правду и стремлюсь к ней в меру душевных и сердечных сил; однако я должен признать, (ибо отчего же не признать), что Императору Николаю я обязан обращением моих мыслей на путь более правильный и разумный, которого я искал бы еще долго и может быть тщетно… Вместо надменного деспота, кнутодержавного тирана, я увидел человека рыцарски-прекрасного, величественно-спокойного, благородного лицом».

Важно не только то, что говорилось во дворце, но и то, что было сказано после. По словам Мицкевича, Пушкин был тронут и ушел глубоко взволнованный. «Он рассказывал своим друзьям иностранцам, что, слушая императора, не мог не подчиниться ему. “Как я хотел бы его ненавидеть! говорил он. – Но что мне делать? За что мне ненавидеть его?”» А иные мемуаристы утверждают, что Пушкин вышел из царского кабинета со слезами на глазах от переполняющих его эмоций, видимо, подвигнувших его на написание знаменитых «Стансов» в декабре 1826 года, где он сравнил Николая I с Петром Великим:

В надежде славы и добра

Гляжу вперед я без боязни:

Начало славных дней Петра

Мрачили мятежи и казни.

Но правдой он привлек сердца,

Но нравы укротил наукой,

И был от буйного стрельца

Пред ним отличен Долгорукой.

Самодержавною рукой

Он смело сеял просвещенье,

Не презирал страны родной:

Он знал ее предназначенье.

То академик, то герой,

То мореплаватель, то плотник,

Он всеобъемлющей душой

На троне вечный был работник.

Семейным сходством будь же горд;

Во всем будь пращуру подобен:

Как он, неутомим и тверд,

И памятью, как он, незлобен.

Что же до царя, то вечером на том самом балу он назвал Александра Сергеевича «умнейшим человеком в России» (в разговоре с Д.Н. Блудовым). Слова эти тотчас разошлись по Москве. Что имел в виду государь? Вероятно, что речь шла о самых разных внутриполитических вопросах, обсуждавшихся при разговоре, в частности, о народном воспитании. Спустя два месяца поэт представил царю записку на эту тему. Можно предположить, что разговор в Кремле шел и о будущем учреждении «секретного комитета 6 декабря 1826 года», который должен был заниматься вопросом о положении крестьян, о планах преобразований.

Войдя в кабинет царя ссыльным, поэт вышел оттуда свободным (хотя присматривать за ним не перестали). Но и царь приобрел союзника. Недаром (по воспоминаниям В.Ф. Вяземской) он произнес известные слова: «Ну, теперь ты не прежний Пушкин, а мой Пушкин». Вполне верится и в то, что они пожали друг другу руки. А Пушкин еще и дал царю слово, что следует из письма к нему Бенкендорфа, написанного спустя восемь месяцев: «Его величество… не сомневается в том, что данное русским дворянином государю своему честное слово: вести себя благородно и пристойно, будет в полном смысле сдержано». Сдержать данное слово призывал Пушкина ранее и Вяземский.

«…Все прыгают и поздравляют тебя», – писал поэту Дельвиг из столицы, узнав о том, как счастливо окончилась поездка друга в Москву. Пушкин дал большую пищу не только современникам, но и исследователям своего творчества этим разговором с царем. В частности, Ю. М. Лотман утверждал, что Пушкин «желал направить молодого государя на путь реформ». Но вряд ли поэт (он был на три года моложе Николая) мог иметь такое огромное влияние на царя, чтобы куда-то его направлять. Николай I, судя по всему, не читал его стихов до этого разговора, будучи лишь много наслышан о них от тех же декабристов на допросах, приказав изъять их из следственных дел и сжечь.

После этой встречи Пушкин «подружился с правительством», получил разрешение проживать в Москве и Петербурге и освобождение от общей цензуры. Отныне его цензором стал сам Николай I, что ставило поэта в особое привилегированное положение – жаловаться оставалось только господу Богу. Прямая связь с царем осуществлялась через Бенкендорфа (см. его письмо Пушкину от 30 сентября 1826 года). Естественно, что такой ход событий заведомо определял Пушкина в число сторонников царя, а как же иначе – получить такое доверие монарха не могло означать ничего иного.

Та встреча, высвободившая Пушкина из ссылки, выражаясь словами Дельвига, оказалась полезной для его поэзии, дав ему возможность подняться на литературный пьедестал. В сентябре 1826 года Пушкин приехал на свою собственную коронацию в качестве первого поэта России. Покинувший Москву двенадцатилетним мальчиком, он вернулся в родной город «идолом народным». «Москва приняла его с восторгом. Везде его носили на руках. Слава Пушкина гремела повсюду; стихи его продавались на вес золота, едва ли не по червонцу за стих; "Кавказский пленник", "Бахчисарайский фонтан", "Цыганы" читались во всех гостиных», – вспоминал А.Н. Муравьев.

Однако нашлись и недовольные. Фрондирующей части общества был нужен Пушкин ссыльный, а не свободный, о чем свидетельствовал Мицкевич: «Либералы, однако же, смотрели с неудовольствием на сближение двух потентатов (имеются в виду Пушкин и Николай I – А.В.). Начали обвинять Пушкина в измене делу патриотическому». И в Москве, и в Петербурге стала известной оскорбительная эпиграмма А.Ф. Воейкова:

Я прежде вольность проповедал,

Царей с народом звал на суд,

Но только царских щей отведал,

И стал придворный лизоблюд.

Пушкин был вынужден объясняться в стихотворении «Друзьям»:

Нет, я не льстец, когда царю

Хвалу свободную слагаю:

Я смело чувства выражаю,

Языком сердца говорю.

Его я просто полюбил:

Он бодро, честно правит нами;

Россию вдруг он оживил

Войной, надеждами, трудами.

О нет, хоть юность в нем кипит,

Но не жесток в нем дух державный:

Тому, кого карает явно,

Он втайне милости творит.

Текла в изгнаньe жизнь моя,

Влачил я с милыми разлуку,

Но он мне царственную руку

Простер – и с вами снова я.

Во мне почтил он вдохновенье,

Освободил он мысль мою,

И я ль, в сердечном умиленье,

Ему хвалы не воспою?

Я льстец! Нет, братья, льстец лукав:

Он горе на царя накличет,

Он из его державных прав

Одну лишь милость ограничит.

Он скажет: презирай народ,

Глуши природы голос нежный,

Он скажет: просвещенья плод —

Разврат и некий дух мятежный!

Беда стране, где раб и льстец

Одни приближены к престолу,

А небом избранный певец

Молчит, потупя очи долу.

В последней строфе выражены последствия того разговора в Кремле – Пушкин обязан посылать все свои готовящиеся к печати произведения Николаю I, отчитываться перед шефом жандармов о своих поездках, объясняться перед московским полицмейстером за «Андрея Шенье»[6]. Александр Сергеевич и это стихотворение дисциплинированно послал царю, который остался совершенно им доволен, но не пожелал, «чтобы оно было напечатано». В 1834 году Пушкин, разочаровавшись в Николае I, запишет в дневнике: «Кто-то сказал о государе: Il y a beaucoup du praporchique en lui, et un peu du Pierre le Grand (с фр. – В нем много от прапорщика и не много от Петра Великого)».

А.С. Пушкин. Худ. Е.И. Гейтман, 1822

Каким увидели московские обыватели Пушкина осенью 1826 года, и насколько их ожидания оправдались? Вероятно, бо́льшая их часть представляла себе Пушкина как на портрете, помещенном в первом издании «Кавказского пленника» 1822 года, – кудрявым пухлым юношей с приятною улыбкой…

В 1826 году это был уже совершенно другой человек: «Худощавый, с резкими морщинами на лице, с широкими бакенбардами, покрывавшими всю нижнюю часть его щек и подбородка, с тучею кудрявых волосов. Ничего юношеского не было в этом лице, выражавшем угрюмость, когда оно не улыбалось. Я был так поражен неожиданным явлением, нисколько не осуществлявшим моего идеала, что не скоро мог опомниться от изумления и уверить себя, что передо мною находился Пушкин», – писал один из впервые увидевших поэта современников.

А те, кто был знаком с Пушкиным ранее, отмечали произошедшие с ним изменения: «Пушкин очень переменился и наружностью: страшные черные бакенбарды придали лицу его какое-то чертовское выраженье; впрочем, он все тот же, – так же жив, скор и по-прежнему в одну минуту переходит от веселости и смеха к задумчивости и размышлению».

Да, переменился Пушкин. Но ведь и Москва изменилась, она стала другой. Если 1812 год преобразил ее внешне, то отголоски декабристского восстания, грянувшего в 1825-м, привнесли немало нового в атмосферу московской жизни, о чем Александр Сергеевич не преминул написать в статье «Путешествие из Москвы в Петербург»: «Некогда в Москве пребывало богатое неслужащее боярство, вельможи, оставившие двор, люди независимые, беспечные, страстные к безвредному злоречию и к дешевому хлебосольству; некогда Москва была сборным местом для всего русского дворянства, которое изо всех провинций съезжалось в нее на зиму…

Автопортрет

Невинные странности москвичей были признаком их независимости. Они жили по-своему, забавлялись как хотели, мало заботясь о мнении ближнего. Бывало, богатый чудак выстроит себе на одной из главных улиц китайский дом с зелеными драконами, с деревянными мандаринами под золочеными зонтиками. Другой выедет в Марьину Рощу в карете из кованого серебра 84-й пробы. Третий на запятки четвероместных саней поставит человек пять арапов, егерей и скороходов и цугом тащится по летней мостовой. Щеголихи, перенимая петербургские моды, налагали и на наряды неизгладимую печать. Надменный Петербург издали смеялся и не вмешивался в затеи старушки Москвы. Но куда девалась эта шумная, праздная, беззаботная жизнь? Куда девались балы, пиры, чудаки и проказники – все исчезло: остались одни невесты, к которым нельзя по крайней мере применить грубую пословицу “vielles comme les rues” (фр. “стары, как улицы”): московские улицы, благодаря 1812 году, моложе московских красавиц, все еще цветущих розами!

Ныне в присмиревшей Москве огромные боярские дома стоят печально между широким двором, заросшим травою, и садом, запущенным и одичалым. Под вызолоченным гербом торчит вывеска портного, который платит хозяину 30 рублей в месяц за квартиру; великолепный бельэтаж нанят мадамой для пансиона – и то слава богу! На всех воротах прибито объявление, что дом продается и отдается внаймы, и никто его не покупает и не нанимает.

Улицы мертвы; редко по мостовой раздается стук кареты; барышни бегут к окошкам, когда едет один из полицмейстеров со своими казаками. Подмосковные деревни также пусты и печальны. Роговая музыка не гремит в рощах Свирлова[7] и Останкина; плошки и цветные фонари не освещают английских дорожек, ныне заросших травою, а бывало, уставленных миртовыми и померанцевыми деревьями.

Упадок Москвы есть неминуемое следствие возвышения Петербурга. Две столицы не могут в равной степени процветать в одном и том же государстве, как два сердца не существуют в теле человеческом. Но обеднение Москвы доказывает и другое: обеднение русского дворянства, происшедшее частию от раздробления имений, исчезающих с ужасной быстротою, частию от других причин, о которых успеем еще потолковать».

Эти слова будут написаны в 1833–1834 году, а пока 8 сентября из Кремля поэт отправился в номера отеля «Европа», располагавшегося в доме Часовникова (дом не сохранился). Затем – к дяде на Старую Басманную, затем к… Ссылка кончилась, после пятнадцатилетней разлуки с Москвой Пушкин был нарасхват.

Ну, а где же нынче Малый Николаевский дворец? Изначально, в 1775 году это здание строилось для архиепископа Московского и Калужского Платона. Архитектор Матвей Казаков исполнил проект в популярном тогда стиле классицизм, проявившимся в том числе и в бельведере дворца, венчающем полуротонду с четырьмя тосканскими колоннами. Расположение величественного здания рядом с Чудовым монастырем, на углу Ивановской площади и Спасской улицы, дало название и самому дворцу – Чудов. В 1812 году дворец пострадал во время оккупации Москвы наполеоновскими войсками. К тому времени митрополит Платон в нем уже не жил – в 1811 году он тяжело заболел и оставил дела. С 1817 года дворец находился в распоряжении Московской дворцовой конторы, превратившись в резиденцию великого князя Николая Павловича. С той поры за ним закрепилось еще одно название – Николаевский. А Малым он стал после постройки Большого Кремлевского дворца. В Малом Николаевском дворце останавливалась царская семья при посещении Первопрестольной. Неудивительно, что здесь в апреле 1818 года родился наследник престола – Александр II.

Дворец неоднократно перестраивался. В частности, в 1824 году здание надстроили деревянным третьим этажом. В 1850-х годах проектом перепланировки царских покоев занимался Константин Тон, любимый зодчий императора, воплотивший в камне идеологическую триаду самодержавие – православие – народность. В начале 1870-х годов в ветшающем здании вновь закипели строительные работы: началась очередная перестройка с целью приспособить столетнюю конструкцию под современные требования, что и было сделано под руководством архитектора и реставратора Николая Шохина. Во время боев 1917 года Малый Николаевский дворец серьезно пострадал от артиллерийского обстрела Кремля. Его вновь восстановили, теперь уже для размещения пулеметных курсов Красной Армии. Наконец (почти через столетие после исторической встречи царя и поэта), в 1929 году дворец разобрали, чтобы затем на его месте выстроить 14-й корпус Кремля. Несколько лет назад, в 2016 году корпус также был снесен, ныне на этом месте – прогулочная зона. Вопрос о восстановлении дворца обсуждается…

«Василья Львовича узнал ли ты манер?»

Старая Басманная улица, 36

Дом П.В. Кетчер по адресу Старая Басманная улица, 36, построен в 1820 году на месте сгоревшего здания по «образцовому фасаду» послепожарной застройки Москвы. Здесь в 1826 году жил Василий Львович Пушкин, дядя Александра Сергеевича. В ту пору фасад дома выделялся дорическим четырехколонным портиком. К дому примыкал сад. Согласно хранящемуся в Центральном историческом архиве Москвы документу, В.Л. Пушкин снимал дом в 1824–1830 годах: «Я нижеподписавшийся коллежский асессор – Василий Львов Пушкин дал сие условие госпоже титулярной советнице Пелагее Васильевне Кетчеровой в том, что нанял я у нея госпоже Кетчеровой для жительства Пушкина деревянный на каменном фундаменте дом со всеми принадлежностями как то – большой с антресолями корпус, людской флигель с конюшнею, каретным сараем и погребом, состоящей в Москве Басманной части 3-м квартале по № 238-м».

Фасад дома П.В. Кетчер, 1837. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

Василий Львович Пушкин совершенно не походил на одного всем известного пушкинского дядю «самых честных правил» из романа «Евгений Онегин». Настоящий дядя Пушкина в деревне почти никогда не жил, а обитал, в основном, в Москве, по которой мог пройти с закрытыми глазами. 8 сентября 1826 года на Старую Басманную к «любезнейшему из всех дядей-поэтов здешнего мира», как окрестил его Пушкин еще в 1816 году, племянник совершил свой первый московский визит (не считая, конечно, аудиенции у царя). В тот день у дяди Пушкин встретился со своим давним приятелем Сергеем Александровичем Соболевским, бывшим однокашником брата Льва по Благородному пансиону, с которым Пушкин близко сошелся в Петербурге еще до ссылки. Именно Соболевскому суждено будет стать «путеводителем» и главным доверенным лицом поэта в Москве (в свой следующий приезд в Москву 19 декабря 1826 года Пушкин поселится именно у Соболевского на Собачьей площадке, дом не сохранился).

Встреча друзей случилась так. Недалеко от дома дяди стоял особняк князя Куракина. «Самое то время, когда царская фамилия и весь двор, пребывавшие тогда в Москве по случаю коронации, съезжались на бал к французскому чрезвычайному послу, маршалу Мармону, в великолепный дом кн. Куракина на Старой Басманной. (…) Один из самых близких приятелей Пушкина (С.А. Соболевский), узнавши на бале у французского посла, от тетки его Е.Л. Солнцевой, о неожиданном его приезде, отправился к нему для скорейшего свидания в полной бальной форме, в мундире и башмаках… Соболевский застал Пушкина за ужином. Тут же, еще в дорожном платье, Пушкин поручил ему на завтрашнее утро съездить к известному “американцу” графу Толстому с вызовом на поединок. К счастью, дело уладилось: графа Толстого не случилось в Москве, а впоследствии противники помирились», – писал пушкинист Петр Иванович Бартенев. О причинах несостоявшейся дуэли мы еще расскажем.

Дмитриев, Карамзин, Батюшков, Пушкин – в таком порядке назвали имена лучших поэтов России в 1810-х годах. Причем Пушкин – Василий Львович. Поэтическая слава фамилии Пушкиных разнеслась по России еще до того, как впервые проклюнулся талант Александра Сергеевича. Его младший брат Левушка с гордостью говорил друзьям по Благородному пансиону: «Я – родной племянник Василья Львовича!».

Владислав Ходасевич нарисовал весьма нелицеприятный портрет пушкинского дяди: «Был у Сергея Львовича старший брат, Василий Львович. Наружностью они были схожи. Оба имели рыхлые пузатые туловища на жидких ногах, волосы редкие, носы тонкие и кривые; у обоих острые подбородки торчали вперед, а губы сложены были трубочкой. У Василия Львовича были вдобавок редкие и гнилые зубы».

Василий Львович Пушкин. С портрета работы И.-Е. Вивьен де Шатобрена, 1823

Не пощадил фигуру Василия Львовича и Юрий Тынянов, выведя его тщеславным фанфароном, «с косым брюхом и короткими ногами», да еще и косоглазым «от природы». Характеристики даны с такими подробностями, будто бы писались с натуры. Почему-то особенно не понравились процитированным литераторам ноги Василия Львовича.

Насколько внешний облик этого человека соответствовал его «морально-нравственным» качествам? Таким ли был Василий Львович Пушкин, поэт-карамзинец, критик, библиофил и театрал, ветеран литературных войн, член литературного общества «Арзамас» по кличке «Вотрушка»?

Московский уроженец (родился в 1766 году), служил он в Измайловском полку, из которого в 1797-м гвардии поручиком вышел в отставку. Более нигде не числился и не работал, полностью отдавшись сочинению элегий, басен, экспромтов и прочих поэтических миниатюр. Переломным моментом в его биографии стал вояж за границу в 1803–1804 году, вызвавший немало толков в кругах «московской общественности». Баснописец Иван Дмитриев отозвался на сие событие ироническим стихотворением «Путешествие N.N. в Париж и Лондон, писанное за три дни до путешествия» (уже в самом названии – издевка). Под инициалами N.N. автор вывел шаржированный образ Василия Львовича, хвастающего читателю:

Друзья! сестрицы! я в Париже!

Я начал жить, а не дышать!

Садитесь вы друг к другу ближе

Мой маленький журнал читать.

(…)

Я вне себя от восхищенья!

В каких явлюсь к вам сапогах!

Какие фраки! Панталоны!

Всему новейшие фасоны!

После возвращения «оттуда» авторитет Василия Львовича начал расти как на дрожжах. Он «был в блеске и славе, признанный поэт и московский ветреник», – писал Тынянов. Он не только приоделся в Париже, произведя настоящий фурор среди московских модниц, но и привез с собою ценнейшую библиотеку, сразу ставшую пределом мечтаний записных библиофилов, и даже графа Бутурлина. Потянулся к книжным полкам дяди и подрастающий кучерявый племянник.

«Про него говорили: “c'est un Poete!!!”, с каким благоговением я стал смотреть на него!!! Это было первое впечатление; впоследствии меня привлекли к нему рассказы о Париже, Наполеоне, других знаменитостях, с которыми меня знакомили книги; сверх того, он стал обращать внимание на меня, учил меня громко читать, как читывал Тальма, и сцены из французских трагиков, и “Певца” Жуковского, и оду Карамзина “Конец победам, богу слава”, и даже слушал и поправлял мои вопросы! Как же мне было не любить этого доброго Василья Львовича?» – вспоминал Соболевский.

Наполеона Василий Львович и вправду видел своими глазами: «Мы были в Сен-Клу представлены первому консулу. Физиогномия его приятна, глаза полны огня и ума; он говорит складно и вежлив. Аудиенция продолжалась около получаса».

Не только сверстники Пушкина, но и дамы более сознательного возраста с придыханием внимали доброму Василию Львовичу (во многих мемуарах той поры имя и отчество его неразрывно упоминаются с прилагательным «добрый») – ведь он захватил с собою из Франции еще и рецепты парижских ресторанов.

Как и его брат Сергей, твердой преданностью семейным устоям Василий Львович не отличался. Разведясь в июле 1806 году с Капитолиной Михайловной Вышеславцевой, согласия церкви на второй брак он не получил (причина развода – измена первой жене, в которой он сам же письменно и признался). Поэтому со следующей женой – Анной Николаевной Ворожейкиной – он жил гражданским браком. С ней же он и выехал в Петербург летом 1811 года, когда повез племянника для определения его в Царскосельский лицей.

Самое известное сочинение пушкинского дяди

В том же году Василий Львович прославился на поэтической ниве, написав фривольно-сатирическую поэму «Опасный сосед», чрезвычайно быстро в списках разошедшуюся по московским салонам. В ней он изобразил так знакомую ему жизнь «кофейного» дома, его доступных обитательниц и гостей, фамилия одного из которых (Буянов) вскоре стала нарицательной. Местом действия поэмы (всего-то в несколько страниц) автор избрал Москву, сложив в одну стезю «Кузнецкий мост и вал, Арбат, и Поварскую».

С восторгом встретили коллеги-литераторы постучавшегося в дверь «Опасного соседа». «Вот стихи! Какая быстрота, какое движение! И это написала вялая муза Василия Львовича!» – сострил Константин Батюшков. Ему в стихотворной форме вторил Евгений Баратынский:

Плодятся без усилья,

Горят, кипят задорные стихи,

И складные страницы у Василья

Являются в тетрадях чепухи.

Остроумная и долгое время «неудобная для печати» поэма, в которой автор по ходу дела еще и осмеял противников Карамзина, на родине была напечатана лишь в начале ХХ века (а за границей – еще в 1815 году!). Наложенное цензурой вето на официальную публикацию «Опасного соседа» не только не мешало, а, напротив, способствовало росту популярности поэмы. Так обычно и бывает в подобных случаях.

Кажется, что одним из первых читателей неприличной поэмы дяди стал двенадцатилетний племянник Александр. Когда вскоре после приезда Пушкиных в Петербург в 1811 году Иван Дмитриев пригласил к себе в гости Василия Львовича, то добрый дядюшка захватил с собою и племянника. Мальчика попросили выйти на время чтения взрослых стихов, на что дерзкий Саша ответил: «Зачем вы меня прогоняете, я все знаю, я все уже слышал».

Всего через четыре года в стихотворении «Городок» в 1815 году лицеист Пушкин напишет: «И ты, замысловатый Буянова певец, в картинах толь богатый и вкуса образец». В дальнейшем Александр Сергеевич не раз хвалил «Опасного соседа», говоря о том, что эта поэма так хороша, оригинальна и есть самое лучшее из всего дядей сочиненного. А однажды его спросили – не тот ли он Пушкин, что написал эту поэму? Было это в 1821 году. И. Липранди вспоминал, что вопрос этот вызвал у Александра Сергеевича досаду и огорчение. Быть может поэтому Александр Сергеевич пригласил главного действующего персонажа «Опасного соседа» по фамилии Буянов на страницы своего романа «Евгений Онегин». Перекочевавший Буянов стал, в самом деле, гостем романа, попав сразу на бал к Лариным:

Мой брат двоюродный Буянов,

В пуху, в картузе с козырьком

(Как вам, конечно, он знаком).

Двоюродный брат – так Пушкин обозначает свое «непрямое родство» с этим персонажем, подчеркивая сей факт для сомневающихся. Ведь породил Буянова родной дядя поэта, Василий Львович.

Василий Львович не мог не повлиять на формирование Пушкина-поэта. Маленький Саша, как вспоминал отец, в детстве часто слушая его стихи, «затвердил некоторые наизусть и радовал тем почтенного родственника. Племянник отдал должное дяде уже в 1815 году, написав, что «с музами сосватал» его «дядюшка-поэт» («К Дельвигу»).

В марте 1816 года Василий Львович вместе с Карамзиным и Вяземским навестили лицеиста Пушкина. Вскоре после этого посещения Пушкин пишет дяде стихотворное послание: «Христос воскрес, питомец Феба» (Феб – один из эпитетов древнегреческого бога Аполлона как божества света).

Эпистолярный диалог продолжил Василий Львович, в письме от 17 апреля назвав племянника «братом по Аполлону». Пушкин собрался ему ответить на это письмо лишь в январе 1817 года стихотворно-прозаическим посланием «Тебе, о Нестор Арзамаса» (пять стихов этого послания распространялись в лицейских списках как самостоятельное произведение под названием «Дяде, назвавшему сочинителя братом»):

Тебе, о Нестор Арзамаса,

В боях воспитанный поэт, —

Опасный для певцов сосед

На страшной высоте Парнаса,

Защитник вкуса, грозный Вот!

Тебе, мой дядя, в новый год

Веселья прежнего желанье

И слабый сердца перевод —

В стихах и прозою посланье.

«Нестором Арзамаса» величает Пушкин дядю как самого старшего арзамасца (старшего годами, но не талантом, что проявлялось в добродушно-ироничном к нему отношении); «Вот», «Вотрушка» – прозвище Василия Львовича среди арзамасцев. Красноречиво и название еще одного стихотворения, обращенного к В.Л. Пушкину, – «Скажи, парнасский мой отец» (1817). На этом разговор поэтов закончился. А вскоре стало ясно, что племянник заткнул дядю за пояс. И в том памятном для Москвы сентябре 1826 года на Старой Басманной жил уже не «Пушкин», а «дядя Пушкина».

Дядя Александра Сергеевича был также активным участником литературных сражений между шишковистами и карамзинцами. И если бы за это участие раздавали награды, то он получил бы орден. «В те годы словесность уже разделилась на два враждующих стана. В Петербурге старик Шишков собрал вокруг себя приверженцев русского направления и готов был их вести войной на Москву: там засели карамзинисты, которых он обвинял в порче русского языка и чуть не в измене отечеству. Сам Карамзин относился к Шишкову снисходительно и спокойно; кое в чем он был даже готов признать за Шишковым правоту и, уклоняясь от боя, сдерживал слишком рьяных своих приверженцев, из которых Василий Львович кипятился всех более: боялся, что его не заметят. Ему предоставили постреливать во врага эпиграммами. Кажется, шишковистам было всего обиднее то, что против них выпускают именно Пушкина. Сам же он был чрезвычайно горд», – отмечал В.Ф. Ходасевич.

А в августе 1830 года Александр Сергеевич прощался с умиравшим Василием Львовичем, присутствуя при его последних минутах. Поэт принял на себя расходы и хлопоты, связанные с похоронами дяди на кладбище Донского монастыря. Отпевали Василия Львовича в церкви св. Никиты Мученика на Басманной (1750-е годы, арх. Д.В. Ухтомский, ныне Старая Басманная улица, 16).

Церковь Св. Никиты Мученика на Басманной, где на отпевании дяди 23 августа 1830 года присутствовал А.С. Пушкин

Вид Москвы от церкви Никиты Великомученика на Старой Басманной. Худ. М.Д. Белтон, 1835

Присутствовавший на похоронах М.Н. Макаров вспоминал: «Дмитриев, подозревая причиною кончины Василия Львовича холеру, не входил в ту комнату, где отпевали покойника. Александр Сергеевич уверял, что холера не имеет прилипчивости, и, отнесясь ко мне, спросил: “Да не боитесь ли и вы холеры?” Я отвечал, что боялся бы, но этой болезни еще не понимаю. “Не мудрено, вы служите подле медиков. Знаете ли, что даже и медики не скоро поймут холеру. Тут все лекарство один courage, courage (фр. мужество), и больше ничего». Я указал ему на словесное мнение Ф.А. Гильтебранта, который почти то же говорил. «О да! Гильтебрантов не много», – заметил Пушкин. Именно так было, когда я служил по делам о холере. Пушкинское магическое слово courage спасло многих от холеры.

С приметною грустью молодой Пушкин шел за гробом своего дяди; он скорбел о нем, как о родственнике и как о поэте». Пушкину сопутствовали Вяземский, Погодин, Языков, братья Полевые и многие другие, так высоко оценившие когда-то «Опасного соседа»…

Кончина дяди подкосила Пушкина скорее материально, чем морально: на следующий день после сего печального события, 21 августа, поэт отписал Е.M. Хитрово: «В довершение всех бед и неприятностей только что скончался мой бедный дядюшка Василий Львович. Надо признаться, никогда еще ни один дядя не умирал так некстати. Итак, женитьба моя откладывается еще на полтора месяца, и бог знает, когда я смогу вернуться в Петербург». «Некстати» – означало то, что Пушкин опять попал в кредиторскую зависимость (похоронить в Донском монастыре и тогда стоило дорого). Своему будущему родственнику – деду невесты Афанасию Гончарову, живущему в Полотняном заводе – Пушкин жалуется 24 августа 1830 года: «Смерть дяди моего, Василья Львовича Пушкина, и хлопоты по сему печальному случаю расстроили опять мои обстоятельства. Не успел я выйти из долга, как опять принужден был задолжать».

Вспоминал ли Пушкин в тот печальный день о том, как в июньский полдень 1811 года вся семья провожала его в Петербург? Тетушка Анна Львовна, утирая слезы, сунула племяннику сторублевую купюру – «на орехи». Не успела коляска миновать пределы Москвы, как дядюшка Василий Львович забрал у мальчика деньги, выдав ему взамен всего три рубля и посулив вручать Александру деньги по частям. Память у Василия Львовича оказалась короткой…

После смерти дяди племянник однажды вспомнил его в стихах, поздравляя в 1831 году Вяземского с почетным знаком камергера («Любезный Вяземский, поэт и камергер…»).

А этот маленький, обшитый деревянными досками домик, приютившийся на старой московской улице, стал еще одним московским музеем – Василия Львовича Пушкина, тем более что часть интерьера дошла до нашего времени в неплохой степени сохранности. Сохранилась угловая печь в гостиной, остатки дубовых полов и искусственного мрамора, украшавшего стены гостиной, и даже филенчатые двери. Все это привели в порядок московские реставраторы.

Дом на Старой Басманной, где располагается музей В.Л. Пушкина

«Октября 12 поутру, спозаранку мы ожидали Пушкина»

Кривоколенный переулок, 4

По этому адресу находилась усадьба Веневитиновых. Дом, очевидно, возведен в 1760-х годах на основе еще более ранних старинных палат и перестраивался в конце XVIII века, в 1830-х и в 1920-х–1930-х годах. Особняк стал собственностью богатой дворянской семьи Веневитиновых в 1803 году, когда его приобрел глава семейства, прапорщик Владимир Петрович Веневитинов (умер в 1814-м). Его жена Анна Николаевна, урожденная Оболенская, родила ему четверых детей: Алексея, Дмитрия, Петра и Софью. Поскольку княжна Оболенская находилась в родственных отношениях с семьей Пушкиных, то сам Александр Сергеевич Пушкин приходился ее детям четвероюродным братом.

Вполне вероятно, что Пушкин познакомился с семьей Веневитиновых еще в отрочестве. Как и он, дети Веневитиновых бывали на популярных в 1800-х годах в Москве детских праздниках, устраивавшихся в доме Трубецких на Покровке.

Дети рано остались без отца, воспитывала их в основном мать. Именно благодаря ей они получили классическое домашнее образование, изучили французский, латынь, греческий языки. А Дмитрий Веневитинов рано увлекся немецкой философией и романтической поэзией.

Братья Веневитиновы – воспитанники Московского университета, по окончании которого они поступили на службу в Московский архив Министерства иностранных дел в Хохловском переулке, где в 1823 году сформировался литературно-философский кружок «Общество любомудрия». Членами кружка состояли многие друзья Веневитиновых и близкие им по духу люди – В.Ф. Одоевский, И.В. Киреевский, А.И. Кошелев, С.П. Шевырёв. Вскоре младший брат Дмитрий стал бессменным секретарем общества.

«Любомудры» собирались и в доме Веневитиновых в Кривоколенном переулке. Увлечение Дмитрия Веневитинова немецкой философией в значительной степени способствовало философской ориентации кружка. Члены общества изучали сочинения Спинозы, Канта, Фихте и особенно Шеллинга, повлияв на формирование диалектики и философии искусства в России. Печатались «любомудры» в журнале «Вестник Европы» и альманахе «Мнемозина», который совместно с Одоевским в 1824–1825 году издавал В.К. Кюхельбекер. Кружок прекратил свое существование после восстания декабристов в 1825-м.

В сентябре 1826 года по возвращении Пушкина в Москву возобновилось его личное общение с братьями Веневитиновыми. Александр Сергеевич неоднократно бывал у своих четвероюродных братьев в Кривоколенном. Дмитрий Веневитинов был интересен Пушкину и как автор критической статьи о первой главе «Евгения Онегина», принесшей молодому критику известность в литературных кругах. По словам Алексея Веневитинова, Пушкин говорил, что статья его младшего брата – «единственная, которую он прочел с любовью и вниманием. Все остальное – или брань, или переслащенная дичь».

И потому, наверное, 10 сентября 1826 года Дмитрия Веневитинова позвал Пушкин на первое чтение «Бориса Годунова» у Соболевского. А вот Михаила Погодина не пригласил. И не только его, многие хотели попасть в число избранных. «Веневитинова чрез Соболевского зовет Пушкин слушать “Годунова” ввечеру. Веневитинов, верно, спрашивал у Соболевского, нельзя ли как-ни будь faire (сделать. – А.В.) пригласить меня и, верно, получил ответ отрицательный. Мне больно или завидно», – сетовал Погодин в тот день в дневнике.

Лишь 11 сентября Погодин встретился с Пушкиным в этом доме: ”Мы с вами давно знакомы, – сказал он мне, – и мне очень приятно утвердить и укрепить наше знакомство нынче”. Пробыл минут пять – превертлявый и ничего не обещающий снаружи человек».

Дмитрий Владимирович Веневитинов. С портрета работы П.Ф. Соколова, 1827

Всего «Борис Годунов» читался автором в ту осень в Москве пять раз, в том числе дважды у Веневитиновых, 25 сентября и 12 октября, причем второй раз Пушкину внимало большое число народу – все Веневитиновы, Шевырёв, братья Киреевские, братья Хомяковы и другие. И если бы среди слушателей не было Погодина, мы не узнали бы сегодня о том, что произошло в тот осенний день: «Октября 12 поутру, спозаранку мы ожидали Пушкина. В 12 часов он является. Какое действие произвело на всех нас это чтение, передать невозможно… Кровь приходит в движение при одном воспоминании. Надо припомнить, – мы собрались слушать Пушкина, воспитанные на стихах Ломоносова, Державина, Хераскова, Озерова, которых все мы знали наизусть. Учителем нашим был Мерзляков. Надо припомнить и образ чтения стихов, господствовавший в то время. Это был распев, завещанный французской декламацией… Наконец, надо представить себе самую фигуру Пушкина. Ожиданный нами величавый жрец высокого искусства, – это был среднего роста, почти низенький человечек, с длинными, несколько курчавыми по концам волосами, без всяких притязаний, с живыми быстрыми глазами, с тихим приятным голосом, в черном сюртуке, в темном жилете, застегнутом наглухо, в небрежно повязанном галстуке. Вместо высокопарного языка богов мы услышали простую, ясную, обыкновенную и между тем пиитическую, увлекательную речь! Первые явления выслушаны тихо и спокойно, или, лучше сказать, в каком-то недоумении. Но чем дальше, тем ощущения усиливались. Сцена летописателя с Григорием всех ошеломила. Мне показалось, что мой родной и любезный Нестор поднялся из могилы и говорит устами Пимена, мне послышался живой голос русского древнего летописца. А когда Пушкин дошел до рассказа Пимена о посещении Кириллова монастыря Иоанном Грозным, о молитве иноков “да ниспошлет господь покой его душе страдающей и бурной”, мы просто все как будто обеспамятели. Кого бросало в жар, кого в озноб. Волосы поднимались дыбом. Не стало сил воздерживаться. Кто вдруг вскочит с места, кто вскрикнет. То молчание, то взрыв восклицаний, например, при стихах Самозванца:

Тень Грозного меня усыновила,

Димитрием из гроба нарекла,

Вокруг меня народы возмутила

И в жертву мне Бориса обрекла.

Кончилось чтение. Мы смотрели друг на друга долго и потом бросились к Пушкину. Начались объятия, поднялся шум, раздался смех, полились слезы, поздравления… Явилось шампанское, и Пушкин одушевился, видя такое свое действие на избранную молодежь. Ему было приятно наше волнение. Он начал нам, поддавая жару, читать песни о Стеньке Разине, как он выплывал ночью по Волге на востроносой своей лодке, предисловие к “Руслану и Людмиле”: “У лукоморья дуб зеленый…” – начал рассказывать о плане для Дмитрия Самозванца, о палаче, который шутит с чернию, стоя у плахи на Красной площади в ожидании Шуйского, о Марине Мнишек с Самозванцем, сцену, которую написал он, гуляя верхом, и потом позабыл вполовину, о чем глубоко сожалел. О, какое удивительное то было утро, оставившее следы на всю жизнь. Не помню, как мы разошлись, как докончили день, как улеглись спать. Да едва ли кто и спал из нас в эту ночь».

А 13 октября 1826 года Пушкин присутствовал здесь на чтении трагедии А.С. Хомякова «Ермак». Причем чтение это состоялось по инициативе Пушкина. Дмитрий Веневитинов активно содействовал сближению Пушкина с молодыми московскими литераторами и привлечению его к сотрудничеству в журнале Погодина «Московский вестник», одним из наиболее деятельных участников которого был он сам. В 1824–1826 году Веневитинова часто можно было встретить на Тверской, в салоне Зинаиды Волконской, которой он страстно поклонялся.

Современный вид усадьбы

Волконская не ответила взаимностью (разница в возрасте у них была шестнадцать лет), но оценила по достоинству чувства молодого поэта. Как-то в один из вечеров Волконская подарила Веневитинову на память старинный перстень, найденный при раскопках Геркуланума. Он решил надеть этот перстень или на свадьбу, или перед смертью. Этому перстню Веневитинов посвятил стихотворения “Завещание” и “К моему перстню”, в последнем он писал:

Когда же я в час смерти буду

Прощаться с тем,

Что здесь люблю,

Тебя в прощанье не забуду:

Тогда я друга умолю,

Чтоб он с моей руки холодной

Тебя, мой перстень, не снимал,

Чтоб нас и гроб не разлучал.

Глубокое и неразделенное чувство к Волконской явилось одной из причин отъезда Веневитинова в Петербург в октябре 1826 года. После чего Дмитрию Веневитинову и Александру Пушкину уже не суждено было свидеться. При въезде в Петербург Веневитинов был арестован по подозрению в причастности к заговору. Проведя три дня под арестом, он заболел. После этого в марте, возвращаясь легко одетым с бала, Веневитинов сильно простудился и вскоре умер. «Как вы допустили его умереть?» – передавали современники восклицание Пушкина, узнавшего о смерти поэта в двадцать один год.

Исполняя волю Веневитинова, друзья «в час смерти» на его руку надели перстень Волконской. Когда в 1930 году прах Веневитинова переносили из Симонова монастыря на Новодевичье кладбище, будущей женой реставратора Петра Барановского Марией Юрьевной был найден и знаменитый перстень из Геркуланума. Он хранится ныне в Литературном музее.

Через сто лет в этом доме состоялось уникальное собрание, посвященное тому давнему чтению «Бориса Годунова». Поэт Александр Галич вспоминал: «В зале, где происходило чтение, мы и жили. При помощи весьма непрочных, вечно грозящих обрушиться перегородок зал был разделен на целых четыре квартиры – две по правую сторону, если смотреть от входа, окнами во двор, две по левую – окнами в переулок, и между ними длинный и темный коридор, в котором постоянно, и днем и ночью, горела под потолком висевшая на голом шнуре тусклая электрическая лампочка. Окна нашей квартиры выходили во двор. Вернее, даже не во двор, а на какой-то удивительно нелепый и необыкновенно широкий балкон, описанный в воспоминаниях Погодина о чтении Пушкиным “Бориса Годунова”…

Передо мной на столе лежат пожелтевшая от времени программа и пригласительный билет на закрытое заседание Пушкинской комиссии Общества любителей российской словесности, посвященное столетней годовщине чтения Пушкиным “Бориса Годунова” у Веневитиновых. Программки были отпечатаны тиражом всего в шестьдесят экземпляров. И то это было много, потому что торжественное заседание происходило не где-нибудь, а в нашей квартире – в одной из тех четырех квартир, что были выгорожены из зала веневитиновского дома. И хотя квартира наша состояла из целых трех комнат, комнаты были очень маленькими, и как разместились в них шестьдесят человек я до сих пор ума не приложу. Все, однако же, каким-то непостижимым образом разместились. В воскресенье двадцать четвертого октября (двенадцатого по старому стилю) тысяча девятьсот двадцать шестого года состоялся этот незабываемый для меня вечер.

Первым, часам к шести, приехал старший брат моего отца – профессор Московского университета, пушкинист, один из организаторов этого вечера (Л.С. Гинзбург. – А.В). Он рассеянно бродил по комнатам, теребил мягкую седую бородку, бесцельно переставляя стулья с места на место, и вообще по всему было видно, что он очень волнуется.

И вот, наконец, пробило восемь и начали появляться приглашенные. Они здоровались с дядюшкой и отцом, целовали руку маме, улыбались мне, но все это еще не было чудом, я знал – чудо было впереди. Открыл вечер председатель Общества любителей российской словесности профессор Сакулин. Потом с короткими сообщениями выступили профессор Цявловский и дядюшка, а потом, после недолгого перерыва, началось чудо. В программке это чудо называлось так: “Чтение отрывков из Бориса Годунова” артистами Московского Художественного театра. Сцену “Келья в Чудовом монастыре” исполняют Качалов и Синицын, сцену “Царские палаты” – Вишневский, сцену “Корчма на литовской границе” – Лужский, сцену “Ночь, сад, фонтан” – Гоголева и Синицын, и отрывок из воспоминаний Погодина о чтении Пушкиным “Бориса Годунова” у Веневитиновых исполнит Леонидов».

Учитывая все вышеизложенное, было бы неплохо превратить дом Веневитиновых в музей…

«22 декабря 1826 году. Москва. У Зубкова»

Малая Никитская улица, 12

«Что ты на меня не глядишь? Жить без тебя не могу», – воскликнул Пушкин и, бросившись к одному из проходящих по Тверскому бульвару людей, расцеловался с ним. Происходило это в один из мартовских дней 1827 года. Человек, удостоившийся столь откровенного проявления внимания поэта, также не скрывал своих чувств. Это был Василий Зубков, недавний московский знакомец Пушкина. Направлялся Зубков, по видимости, к себе домой, потому как жил недалеко – на Малой Никитской улице. Пушкин не раз и не два бывал там после возвращения в Москву в 1826 году. Приводила его на Малую Никитскую весьма «уважительная» причина, а точнее сказать, сердечная. Но обо всем по порядку.

Василий Петрович Зубков – одногодок Пушкина, карьеры на военной службе не сделал. Он был воспитанником Муравьевского училища для колонновожатых, прапорщиком Квартирмейстерской части, с декабря 1819 года вышел в отставку подпоручиком. На гражданской службе он добился куда больших успехов: из тех сведений, что удалось о нем собрать, известно, что в 1824–1826 году Зубков служил советником московской палаты гражданского суда, в 1828–1838 году – советником и товарищем председателя (то есть заместителем) московской палаты уголовного суда, а впоследствии дотянулся и до сенатора (что соответствовало чину генерал-лейтенанта).

В перерыве, правда, он успел побывать декабристом, поучаствовав в тайном «Обществе Семисторонней, или Семиугольной, звезды» (вместе с бывшими лицеистами А.П. Бакуниным, Б.К. Данзасом, И.И. Пущиным и другими). Зубков был привлечен к следствию по делу декабристов, арестован и заключен в Петропавловскую крепость, но через 12 дней освобожден.

Василий Петрович Зубков

В то время, когда ему довелось принимать Пушкина у себя, Зубков нанимал квартиру в доме Соковнина на Малой Никитской улице, во «флигеле, выходя на двор с правой стороны» – как уверяют архивные бумаги. Сегодня это часть хорошо сохранившейся большой усадьбы Бобринских, относящейся к концу XVIII века (Малая Никитская улица, 12). Усадьба пострадала после пожара 1812 года, тем не менее фасад главного дома сохранил не только общую схему композиции, но и характерную для XVIII века утонченную деталировку. Интерьеры были заново отделаны в стиле ампир начала XIX века. Анфилада парадных залов второго этажа украшена разнообразными плафонами с богатой росписью и лепными карнизами. Привлекают внимание посетителей усадьбы две мраморные скульптуры XVIII века, установленные перед входом в главный дом, – «Парис» и «Елена». Они не всегда стояли здесь. Их перенесли из старого сада, находившегося на месте нынешнего зоопарка.

В правом флигеле усадьбы, соединенном закругленной на плане характерной галереей с главным домом, и квартировал Зубков вместе с женой Анной Федоровной, урожденной Пушкиной, дальней родственницей поэта.

Фасад усадьбы

План дома 12 по Малой Никитской улице, 1829. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

По словам Бартенева, Пушкин «проводил беспрестанно время» в гостях у Зубкова. Альбом Зубкова – свидетель визитов Пушкина – сохранил на своих страницах автографы вернувшегося из ссылки поэта – «Ответ Ф. Т.***» («Нет, не черкешенка она») и «Зачем безвременную скуку» с проставленной авторской датой «1 ноября 1826. Москва». А на автографе стихотворения «Друзьям» («В надежде славы и добра») рукою Пушкина помечено: «22 декабря 1826 году. Москва. У Зубкова». Сохранился лист с портретами декабристов, нарисованными Пушкиным у Зубкова.

Но притягивал Пушкина не сам Зубков (принять Пушкина у себя желали многие), а его двадцатилетняя свояченица (сестра жены) Софья Федоровна Пушкина. Недолго размышляя, Пушкин пылко изложил ей свои чувства, надумав жениться: «Я вижу раз ее в ложе, в другой на бале, а в третий сватаюсь!», – писал он Зубкову 1 декабря 1826 года. Софья Пушкина была обескуражена и даже испугана такой прыткостью поэта. Александр Сергеевич, изголодавшийся в ссылке по общению с московскими дамами, и в самом деле действовал по цезаревскому принципу «Пришел, увидел, победил». Ведь, как поучал он молодого князя Павла Петровича Вяземского, вся задача жизни, все на земле творится, чтобы обратить на себя внимание женщин: «В этом деле не следует останавливаться на первом шагу, а идти вперед, нагло, без оглядки, чтобы заставить женщину уважать вас».

Да и сами женщины Пушкина привечали. Жандармский полковник И.П. Бибиков доносил в те дни своему непосредственному шефу графу Бенкендорфу: «Я слежу за сочинителем Пушкиным, насколько это возможно… Дамы кадят ему и балуют молодого человека; напр., по поводу выраженного им в одном обществе желания вступить в службу несколько дам вскричали сразу: “Зачем служить! Обогащайте нашу литературу вашими высокими произведениями, и разве, к тому же, вы уже не служите девяти сестрам (имеются в виду музы. – А.В.)? Существовала ли когда-ни будь более прекрасная служба?”».

Софья Федоровна Пушкина

Софья Федоровна Пушкина была стройна и высока ростом, с прекрасным греческим профилем и черными, как смоль, глазами. Она «была очень умная и милая девушка», утверждала современница Пушкина Е.П. Янькова, чьи мемуары под названием «Рассказы бабушки» вышли в 1885 году. Некоторые пушкинисты до сих пор спорят, не перепутала ли бабушка-долгожительница (прожила 93 года!) двух сестер. Есть мнение, что составленный ею словесный образ относится к Анне Федоровне Пушкиной, а к Софье Федоровне относится следующее: «Меньшая, маленькая и субтильная блондинка, точно саксонская куколка, была прехорошенькая, преживая и превеселая, и хотя не имела ни той поступи, ни осанки, как ее сестра, но личиком была, кажется, еще милее». Такого мнения придерживался Б.Л. Модзалевский. Вересаев ему возражал, ссылаясь на мнения Нащокина и Соболевского, утверждавших, что, судя по внешности, в стихотворении «Ответ Ф. Т.***» поэт говорит о Софье Федоровне, а не о ее сестре.

Сохранившиеся изображения Софьи Федоровны подтверждают правильность версии Вересаева:

Нет, не черкешенка она;

Но в долы Грузии от века

Такая дева не сошла

С высот угрюмого Казбека.

Нет, не агат в глазах у ней.

Но все сокровища Востока

Не стоят сладостных лучей

Ее полуденного ока.

Несмотря на напор, бурю и натиск, проявленные Пушкиным, сватовство оказалось неудачным. Об этом предупреждал его и Зубков, которого поэт в осенние дни 1826 года вовлек в борьбу за свою душевную (и далеко не последнюю) привязанность. Несмотря на отговоры, Пушкин умолял Василия Петровича (на правах родственника) помочь в сердечном деле: «Ангел мой, уговори ее, упроси ее… и жени меня».

Но у Софи, как называл ее Пушкин, уже был жених – Валериан Александрович Панин (впоследствии смотритель Московского вдовьего дома), которого поэт чуть ли не проклинал: «Мерзкий этот Панин, два года влюблен, а свататься собирается на Фоминой неделе… настращай ее Паниным скверным».

В письме, написанном Зубкову перед отъездом из Москвы 1 ноября 1826 года, Пушкин словно расписывается в собственной неудаче: «Я надеялся увидеть тебя и еще поговорить с тобой до моего отъезда; но злой рок мой преследует меня во всем том, чего мне хочется. Прощай же, дорогой друг, – еду похоронить себя в деревне до первого января, – уезжаю со смертью в сердце».

Однако не прошло и месяца, как Пушкин вновь засобирался в Москву: «Дорогой Зубков, ты не получил письма от меня, – и вот этому объяснение: я хотел сам явиться к вам, как бомба, 1 декабря, то есть сегодня, и потому выехал 5–6 дней тому назад из моей проклятой деревушки на перекладной из-за отвратительных дорог. Псковские ямщики не нашли ничего лучшего, как опрокинуть меня; у меня помят бок, болит грудь, и я не могу дышать; от бешенства я играю и проигрываю. Довольно об этом; жду, чтобы мне стало хоть немного лучше, дабы пуститься дальше на почтовых.

Оба твои письма прелестны: мой приезд был бы лучшим ответом на размышления, возражения и т. д. Но раз уж я застрял в псковском трактире вместо того, чтобы быть у ног Софи, – поболтаем, то есть поразмыслим.

Мне 27 лет, дорогой друг. Пора жить, то есть познать счастье. Ты говоришь мне, что оно не может быть вечным: хороша новость! Не личное мое счастье заботит меня, могу ли я возле нее не быть счастливейшим из людей, – но я содрогаюсь при мысли о судьбе, которая, быть может, ее ожидает – содрогаюсь при мысли, что не смогу сделать ее столь счастливой, как мне хотелось бы. Жизнь моя, доселе такая кочующая, такая бурная, характер мой – неровный, ревнивый, подозрительный, резкий и слабый одновременно – вот что иногда наводит на меня тягостные раздумья. Следует ли мне связать с судьбой столь печальной, с таким несчастным характером – судьбу существа, такого нежного, такого прекрасного?.. Бог мой, как она хороша! и как смешно было мое поведение с ней! Дорогой друг, постарайся изгладить дурное впечатление, которое оно могло на нее произвести… скажи ей, что я благоразумнее, чем выгляжу.

Если она находит, что Панин прав, она должна считать, что я сумасшедший, не правда ли? – объясни же ей, что прав я, что, увидав ее хоть раз, уже нельзя колебаться, что у меня не может быть притязаний увлечь ее, что я, следовательно, прекрасно сделал, пойдя прямо к развязке, что, раз полюбив ее, невозможно любить ее еще больше, как невозможно с течением времени найти ее еще более прекрасной, потому что прекраснее быть невозможно. …В Москве я расскажу тебе кое-что».

Приехав в Москву в декабре 1826 г., Пушкин уже передумал сваливаться к Зубковым как снег на голову. Он поселился у Соболевского, на Собачьей площадке. Поэта ждало новое любовное увлечение…

«Пушкин в театре!»

Театральная площадь, 2

Пушкин – один из самых музыкальных наших поэтов, отражением чего служит многолетняя жизнь опер и балетов, поставленных по мотивам его произведений на сцене Большого театра (Театральная площадь, 2). Выдающиеся композиторы будто соревновались между собой за право лучшей музыкальной интерпретации пушкинских творений. Более тридцати музыкальных произведений получили свое воплощение в Большом театре, среди них «Борис Годунов», «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Руслан и Людмила», «Сказка о царе Салтане», «Золотой петушок», «Каменный гость», «Мазепа», «Моцарт и Сальери», «Русалка», «Алеко», «Медный всадник» и другие.

Пушкин не раз бывал в Большом, именуемом в ту эпоху Петровским театром. Но обо всем по порядку…

«Всемилостивейшая государыня! Театр московский зачат еще с большими непорядками, нежели прежде, и которых отвратить нельзя, ибо никакие доказательства, служащие к порядку, не приемлются», – жаловался Александр Сумароков императрице Екатерине II. В своем письме от 31 января 1773 года первый русский драматург расписывал в подробностях состояние московского театрального дела: гонорары авторам не платят, тексты пьес режут по живому («пиесы всемирно безобразятся»), актеров никто не учит и так далее.

Письмо Сумарокова отражало общую ситуацию с московскими театрами той поры. Организация театрального дела в основном была на любительском уровне. Попытки создать профессиональный стационарный театр, как правило, заканчивались финансовым кризисом тех, кто это дело начинал. В Москве даже не было здания, про которое можно было сказать, что это театр, а посему антрепренеры устраивали спектакли в домах московской знати. Постоянной театральной труппы не было, а те, что имелись, состояли преимущественно из крепостных актеров. Вот в таких непростых условиях и возник первый русский национальный оперный театр.

История Большого театра началась не на Театральной площади, над которой вот уже много лет царит квадрига Аполлона. Случилось это на Знаменке, там, где сегодня находится музыкальная школа им. Гнесиных (какое совпадение!). Днем рождения Большого принято считать 28 марта 1776 года, когда Московская полицмейстерская канцелярия дала губернскому прокурору князю Петру Васильевичу Урусову правительственную привилегию «содержать театральные всякого рода представления, а также концерты, воксалы и маскарады» (кстати, питерская Мариинка основана на семь лет позже).

С просьбой о привилегии Урусов обратился к матушке-государыне еще в сентябре 1775-го: «Августейшая монархиня, всемилостивейшая государыня! Как я уже содержу для здешния публики театр с протчими к тому увеселениями, и еще хотя осталось мне продолжать содержание онаго только будущаго 1776 года июня по 15 число, но в прошедшее время по причине дороговизны всех принадлежащих припасов имел я самомалейшую от того выгоду, а в толь оставшееся уже малое время почти и убытков моих возвратить не надеюся, того ради припадая ко освященным стопам вашего императорского величества, всенижайше прошу отдать мне содержание театра… Всемилостивейшая государыня, ежели из высочайшего вашего милосердия сим я пожалован буду, то и прошу всенижайше повелеть оставить мне нижеследущия выгоды:

1. Чтоб никто другой вышеозначенных увеселений, маскарадов, воксала и концертов, и всякаго рода театральных представлений, без моего особливаго на то согласия, давать ни под каким видом не мог.

2. И всеми силами доставлять публике все возможныя дозволенныя увеселения и особливо подщуся завести хороших русских актеров, так же, как и выше донесено, французскую оперу комик, а со временем, если на то обстоятельства дозволят, и хорошей балет завести же постараются.

Всемилостивейшая государыня… всенижайше прошу вашего имп. величества всеподданейший раб князь Петр Урусов. Сентябрь 28 дня 1775 г.».

И хотя расстояние от Санкт-Петербурга до Москвы преодолевалось в те времена за три дня, положительного ответа на свою просьбу Урусову пришлось ждать полгода. На десять лет он получил своего рода монополию на ведение театрального дела в Москве: «Кроме его, никому никаких подобный увеселений не дозволять, дабы ему подрыву не было». В обмен на полученную привилегию Урусов обязался за пять лет выстроить в Москве здание для театра, причем не простое, а каменное, «чтобы городу оно могло служить украшением, и сверх того, для публичных маскарадов, комедий и опер комических».

Ко времени получения привилегии Урусов находился в весьма сложном финансовом положении. Он, говоря современным языком, вложился в организацию московской театральной антрепризы. Вместе со своим партнером по бизнесу итальянцем Мельхиором Гроти в особняке графа Воронцова на Знаменке (ныне дом 12) они организовали антрепризный театр. Но вскоре компаньон-иностранец исчез, а вместе с ним пропала и весомая часть театрального реквизита, зато остались долги перед кредиторами.

Спасением для Урусова явился другой иностранец – Майкл Медокс, уже имевший успешный опыт организации театрального дела у себя на родине, в Лондоне. В Москве Медокса прозвали кардиналом за красный плащ, в котором он появлялся на улице. А вообще-то у нас он был известен как Михаил Егорович, промышлял фокусами и показом всяких механических диковинок. Он был искусный мастер-часовщик и кумекал не только головой – у него были золотые руки, коими он тринадцать лет собирал чудо-часы «Храм славы», чтобы преподнести их императрице Екатерине Великой. Описывать часы – занятие неблагодарное, лучше своими глазами увидеть их в Оружейной палате Московского Кремля.

С пожелтевших страниц одного из старых путеводителей по Москве читаем о Медоксе: «Человек предприимчивый почти до авантюризма». Видимо, без авантюризма было в театральном деле никуда. Как это часто у нас бывает, когда наибольших успехов добиваются именно варяги, за дело англичанин взялся споро, начав с поисков места для нового здания театра. Нашли требуемый участок как раз на будущей Театральной площади, представлявшей в то время унылое зрелище: болото, кучи мусора, да еще и разливающаяся по весне река Неглинка с ее топкими берегами. Вдоль противоположной площади китайгородской стены была городская свалка, ближе к Воскресенским воротам стояли водяные мельницы. А улица Петровка заканчивалась питейным домом «Петровское кружало». Это был не самый престижный район Москвы.

В купчей от 1777 года сказано: «Декабря 16 дня лейб-гвардии Конного полку ротмистр князь Иван княж Иванов сын Лобанов-Ростовский продал губернскому прокурору князь Петру княж Васильеву сыну Урусову и англичанину Михаиле Егорову сыну Медоксу двор в Белом городе, в приходе церкви Спаса Преображения Господня, что в Копиях. По правую сторону – улица Петровка, по левую сторону – двор отставного майора князь Ильи Борисова Туркистанова да вышеписанная церковь и при ней земля церковная и дворы той же церкви причетников, да проезд к церкви, а позади – переулок проезжий, за 7 750 руб».

В ожидании нового здания спектакли шли на Знаменке, в «Знаменском оперном театре», где в 1777 г. была показана премьера оперы Д. Зимина «Перерождение». Опера была «первой оргинальной», как объявили тогда, будучи составленной из русских песен и, как писал современник, «имела большой эффект». Любопытно, что перед первым представлением публику спросили – хочет ли она послушать именно русскую оперу.

Поначалу небольшой по численности (в труппе было два десятка актеров, а также несколько танцоров и дюжина музыкантов), постепенно театральный коллектив разрастался – за счет актеров театра Московского университета и крепостных артистов домашних театров Урусова и Воронцова, среди которых были Матрена, Анка, Федор-живописец, Игнатий Богданов и другие не менее выдающиеся личности. Уже по самой афише спектакля можно было понять, кто из актеров крепостной, а кто свободный, – напротив имен последних ставили букву «г», то есть господин или госпожа.

С большим успехом на сцене театра в 1779 году прошла премьера одной из первых русских опер «Мельник – колдун, обманщик и сват» композитора М. Соколовского: «Сия пьеса настолько возбудила внимание от публики, что много раз сряду была играна и завсегда театр наполнялся», – отзывались видевшие «сие» зрелище зрители.

Пожар – частое событие в жизни многих московских театров, коснулся он и «Знаменского оперного театра». Вечером 26 февраля 1780 года давали трагедию Сумарокова «Дмитрий Самозванец». И трагедия действительно произошла – по причине «неосторожности нижних служителей, живших в оном, пред окончанием театрального представления сделался пожар». И надо же случиться такому совпадению: в этот же день «Московские ведомости» напечатали, что «контора Знаменского театра, стараясь всегда об удовольствии почтенной публики, через сие объявляет, что ныне строится вновь для театра каменный дом на большой Петровской улице, близ Кузнецкого мосту, который к открытию окончится нынешнего 1780 года в декабре месяце…». Почти на полгода театр прекратил показывать спектакли.

А уже 30 декабря того же года состоялось первое представление театра Медокса в новом здании (так его стали называть, и причем заслуженно – именно англичанин нес на своих плечах основные хлопоты по управлению труппой, так как Урусов отказался к тому времени от своей доли в предприятии, продав ее Медоксу за 28 тысяч рублей). Новый театр выстроили фасадом на Петровку по проекту арх. Христиана Розберга в модном тогда стиле классицизма. Театр стал называться Петровским. Каменный, в три этажа дом выделялся своими размерами и обошелся Медоксу в 130 тысяч рублей.

Вид старого деревянного театра в Москве до пожара 1812 года

«Московские ведомости» извещали: «Огромное сие здание, сооруженное для народного удовольствия и увеселения к совершенному окончанию приведено с толикою прочностью и выгодностью, что оными превосходит оно почти все знатные европейские театры».

В день открытия театра давали музыкальный спектакль в двух отделениях: пролог Е. Фомина «Странники» и балет-пантомиму Л. Парадиза «Волшебная школа». В прологе на сцену выезжал в колеснице бог Аполлон. Декорация изображала гору Парнас с лежащей у ее подножия Москвой, которая представлена была ярко выписанным новым зданием Петровского театра.

Репертуар театра складывался не только из опер и балетов, разбавлялся он и драматическими постановками. А в 1803 году труппа разделилась на драматическую и оперную, – правда, весьма условно, ведь одни и те же артисты играли в постановках разного жанра. Часто артисты, выступавшие в опере, в другой раз играли в драматическом спектакле. Как, например, Михаил Щепкин. Впервые в труппе театра он сыграл в операх «Несчастье от кареты» и «Редкая вещь». А Павел Мочалов выступал в опере А. Верстовского и одновременно играл Гамлета. Остались сведения и о других спектаклях – «Розанна и Любим» композитора Керцелли, «Санкт-Петербургский гостиный двор» А. Пашкевича, «Любовная почта», «Мнимый невидимка», «Казак-стихотворец» Кавоса.

Представления шли в Петровском театре по два-три раза в неделю, чаще зимою. Таким образом, за год показывали порядка 80 спектаклей. Медокс платил актерам жалованье более 12 тысяч рублей в год. И лишь один актер Померанцев получал так называемый старший оклад в 2 тысячи рублей. Его называли предтечей самого Мочалова. Играли здесь актеры Волков, Лапин, Залышкин, Ожогин, Плавильщиков. Одним из самых модных актеров был Сила Сандунов, первый русский комик. Он с успехом исполнял роли во французских комедиях, где главным героем становится шельмоватый слуга при незадачливом хозяине. Про него говорили, что он видел собеседника насквозь, чтобы затем изобразить его на сцене.

Московский старожил С.Н. Глинка рассказывал: «Медокс существовал одними только сборами, а содержал труппу многочисленную и давал представления блистательныя. Но еще страннее покажется, когда я скажу, что весь репертуар Медокса ограничивался тридцатью пиесами и только семидесятью пятью спектаклями в год… Он смотрел на театр, не как на простую забаву, a как на училище, в котором народ мог почерпать свое образование. Порядок приема пиес был следующий. Когда сочинители или переводчики доставляли в дирекцию пиесу, то Медокс составлял совещательный комитет из главных актеров. Если на этом комитете большинство голосов решало принять пиесy, содержатель театра удалялся, предоставляя каждому актеру, с общаго согласия, выбрать себе роль по силам и таланту. Потом он опять возвращался с вопросом: во сколько времени пиеса может быть поставлена на сцену? Срока, определеннаго артистами, он никогда ни убавлял, а иногда даже, смотря по пиесе, увеличивал его… Устройство тогдашняго театра походило совершенно на нынешнее устройство парижских театров. Подле самаго оркестра, стояли табуреты, занимаемые обыкновенно присяжными посетителями театра. Многие из этих любителей сцены имели свои домовые театры, которые тогда были в большой моде в Москве… Медокс часто руководствовался их советами. Он всегда приглашал их на две генеральныя репетиции новой пиесы… Каждый имел голос, и дельное замечание охотно принималось артистами и директором».

Как следует из антикварного альбома «Планы и фасады театра и маскарадной залы в Москве, построенных содержателем публичных увеселений англичанином Михаилом Маддоксом», выпущенного московской университетской типографией в 1797 году, театральный зал вмещал в свои стены более полутора тысяч человек – восемьсот в зале и столько же в галерее. С расположенного под углом партера открывался прекрасный вид на возвышавшуюся перед зрителями на полтора метра сцену. Театр имел «старую маскерадную залу в два света и карточную в один свет», «дамский уборный кабинет» и так далее.

В 1797 году к театру пристроили обширный увешанный зеркалами зал (40 метров) для маскарадов и балов «Ротунда», освещавшийся 42 хрустальными люстрами. В лучшие дни здесь одновременно собиралось до двух тысяч человек! Вход был разрешен только зрителям, пришедшим в маскарадных костюмах. Платили за вход рубль медью.

Михаил Пыляев в книге «Старая Москва» будто на правах очевидца делится впечатлениями от посещения театра зажиточными москвичами, выкупавшими для своих семей целые ложи, обычно на год. Они получали не только ключ от ложи, но и имели право обклеивать ее стены обоями по своему вкусу, ставить там понравившуюся мебель и освещение. Хотя освещение тогда было одно – свечное. Те зрители, что не участвовали в абонементе, могли купить билет в партер за рубль, а за два рубля – для дам, кресла для которых были установлены перед сценой.

Нельзя сказать, что Медокс разбогател на своем театральном деле, не помогло ему и продление привилегии еще на десятилетие, до 1796 года. Дело в том, что за привилегию он должен был вносить в Опекунский совет до 10 % в год от всех сборов. Но даже этих денег он не платил. Когда Медокс обратился к московскому главнокомандующему князю Прозоровскому с просьбой о финансовой помощи, тот дал антрепренеру суровую отповедь: «Фасад вашего театра дурен, нигде нет в нем архитектурной пропорции; он представляет скорее груду кирпича, чем здание. Он глух потому, что без потолка, и весь слух уходит под кровлю. В сырую погоду и зимой в нем бывает течь сквозь худую кровлю, везде ветер ходит и даже окна не замазаны, везде пыль и нечистота». Кажется, что главнокомандующий слишком сгустил краски, наверное, имел на Медокса зуб.

Кончилось тем, что имущество Медокса было продано. Императрица Мария Федоровна отблагодарила антрепренера, повелев выплатить ему единовременно 10 тысяч рублей и назначить пенсионное содержание в три тысячи рублей ежегодно.

Прогорел не только Медокс, сгорело и его детище. 22 октября 1805 года в историю театра вновь вмешивается огненная стихия – очередной пожар уничтожил Петровский театр со всеми декорациями, машинами и гардеробом. В афише объявлено было, что в этот вечер будут давать оперу «Днепровская русалка», но «в четыре часа пополудни по причине гардеробмейстера Карла Фелкера, бывшего с двумя свечами в гардеробе, вышедшего оттуда и оставившего оные там с огнем, сделался пожар, от которого весь театр сгорел». «Петровского театра как не бывало, кроме обгорелых стен, ничего не осталось», – писал наутро современник. Утверждают, что огонь чудесным образом не коснулся дома, где с семьей жил Медокс. Интересно пишет об этом Глинка: «С судьбой театра, построенного Медоксом, решилась и его судьба. Одни голые стены остались от великолепного здания; но Медокс не мог с ними расстаться. Он прилепился к ним душой и телом, как улитка к своей раковине, и до конца жизни жил в небольшой, деревянной пристройке к театру».

Однако в эти годы происходит еще одно важное событие. В 1806 году Петровский театр получает статус Императорского. И Александр I в ответ на обращение к нему крепостных актеров Афанасия Столыпина с просьбой выкупить их отвечает согласием. Столыпин был прадедом М.Ю. Лермонтова и держал в Москве театральную труппу, жил он в Большом Знаменском переулке, 8.

«Труппа актеров А.Е. Столыпина, – пишет Пыляев, – в свое время пользовалась большой известностью. Особенно славилась в ней опереточная актриса ”Варинька” (Столыпинская), впоследствии вышедшая замуж за известного писателя Н. Страхова. До 1806 года почти вся труппа Петровского театра состояла, за небольшим исключением, из крепостных актеров Столыпина». Обходились с ними неласково, могли наказать за любую провинность. Так, С.П. Жихарев рассказывает: «Если они зашибались, то им делали тут же на сцене выговор особого рода».

«В 1806 году, – продолжает Пыляев, – этих бедняков помещик намеревался продать. Проведав про это, артисты выбрали из среды своей старшину Венедикта Баранова; последний от лица всей труппы актеров и музыкантов подал прошение императору Александру I: “Слезы несчастных, – говорил он в нем, – никогда не отвергались милосерднейшим отцом, неужель божественная его душа не внемлет стону нашему. Узнав, что господин наш, Алексей Емельянович Столыпин, нас продает, осмелились пасть к стопам милосерднейшего государя и молить, да щедротами его искупит нас и даст новую жизнь тем, кои имеют уже счастие находиться в императорской службе при Московском театре. Благодарность будет услышана Создателем Вселенной, и он воздаст спасителю их”».

Просьба эта через статс-секретаря князя Голицына была препровождена к обер-камергеру А.А. Нарышкину, который представил государю следующее объяснение: «Г. Столыпин находящуюся при Московском Вашего Императорского Величества театре труппу актеров и оркестр музыкантов, состоящий с детьми их из 74 человек, продает за сорок две тысячи рублей. Умеренность цены за людей, образованных в своем искусстве, польза и самая необходимость театра, в случае отобрания оных, могущего затрудниться в отыскании и долженствующего за великое жалованье собирать таковое количество нужных для него людей, кольми паче актрис, никогда со стороны не поступающих, требуют непременной покупки оных.

Всемилостивейший государь! По долгу звания моего, с одной стороны, наблюдая выгоды казны и предотвращая немалые убытки театра, от приема за несравненно большее жалованье произойти имеющие, а с другой стороны, убеждаясь человеколюбием и просьбою всей труппы, обещающей всеми силами жертвовать в пользу службы, осмеливаюсь всеподданнейше представить милосердию Вашего Императорского Величества жребий столь немалого числа нужных для театра людей, которым со свободою от руки монаршей даруется новая жизнь и способы усовершенствовать свои таланты, и испрашивать как соизволения на покупку оных, так и отпуска означенного количества денег, которого ежели не благоволено будет принять на счет казны, то хотя на счет Московского театра, с вычетом из суммы, ежегодно на оный отпускаемой».

Бумага эта была подана государю 25 сентября 1806 года; император нашел, что цена весьма велика, и повелел г. директору театров склонить продавца на более умеренную цену. Столыпин уступил десять тысяч, и актеры, по высочайшему повелению, были куплены за 32 000 рублей.

Несмотря на то что в 1806 году Петровский театр стал Императорским, на этот раз постройки нового здания пришлось ждать гораздо дольше. Труппа долго скиталась по Москве, показывая спектакли то в Пашковом доме на Моховой, то в особняке графа Апраксина на той же Знаменке, а с 1808 года – в деревянном Арбатском театре, опять же сгоревшем в 1812-м.

Лишь в 1821 году император Александр I соизволил утвердить проект нового здания театра. Участие царя в судьбе театра было вызвано тем, что еще в 1806 году Петровский театр стал подведомственным Дирекции московских императорских театров. Это значительно повысило статус театра. Ведь что такое были императорские театры? Об этом хорошо сказал Федор Шаляпин: «Россия могла не без основания ими гордиться, потому что антрепренером этих театров был не кто иной, как Российский Император. И это, конечно, не то что американский миллионер-меценат или французский кондитер. Величие Российского Императора – хоть он, может быть, и не думал никогда о театрах, – даже через бюрократию отражалось на всем видении дела». Императорских театров было совсем немного – пять на две столицы. Актеры, перешедшие под крыло дирекции императорских театров, освобождались от крепостной зависимости.

Автором проекта в стиле ампир являлся архитектор А. Михайлов, а строил новый Петровский театр Осип Бове, автор проекта реконструкции всей Театральной площади. По задумке Бове новое здание Большого театра должно было стать доминантой площади, которая к тому времени освободилась от болота. Спрятали под землю и так досаждавшую площади Неглинку, название которой сохранилось лишь в имени известной московской улицы. Для драматической труппы Бове перестроил в 1824 году соседний дом купца Варгина, который вскоре нарекли Малым театром.

Выступая фасадом на Театральную (тогда еще Петровскую) площадь, новый театр преобразил не только ее, он стал украшением Москвы, на что не мог не обратить внимание Пушкин. Да и сама замощенная булыжником прямоугольная площадь предстала теперь в ином обличье – Большой театр слева и справа обрамлялся невысокими ампирными домами-крыльями. «Большой Петровский театр как феникс из развалин возвысил стены свои в новом блеске и великолепии», – извещали «Московские ведомости» в январе 1825 года. Построили новый театр на фундаменте прежнего, сгоревшего, оставшиеся после пожара стены разрушать не стали, а включили их в конструкцию зрительного зала. В общих чертах театр походил на тот образ Большого, который мы привыкли видеть на обертке шоколада «Вдохновение»: торжественный портик с восемью массивными колоннами, держащий треугольный фасад с неизменной четверкой лошадей.

Открылся новый театр 6 января 1825 года спектаклем «Торжество муз» на музыку А. Алябьева и А. Верстовского. Начался вечер нетрадиционно: собравшиеся стоя аплодировали, причем не артистам, а зодчему Бове. Главным героем спектакля явился персонаж по имени Гений России (в исполнении Павла Мочалова), провозглашавший:

Воздвигайтесь, paзpyшенные стены!

Восстань, упадший ряд столпов!

Да снова здесь звучат и лиры вдохновенны

И гимны фебовых сынов!

Интересно, что зрителей, желающих попасть на первое представление, оказалось больше, чем мог вместить театральный зал, и потому спектакль пришлось повторить на следующий день. Сергей Аксаков вспоминал: «Большой театр, возникший из старых, обгорелых развалин, изумил и восхитил меня. Великолепное громадное здание, великолепная театральная зала, полная зрителей, блеск дамских нарядов, яркое освещение, превосходные декорации…».

Большой театр. Худ. Л. Арну с оригинала И. Вивьена, 1840-е годы. Литография

Цены на театральные билеты зависели от расположения мест. Самыми дорогими были ложи бельэтажа, по 20 рублей, годовой абонемент обходился в 250 рублей. В партер можно было попасть за пятерку, а то и за три рубля с полтиной. На галерку пускали за пятьдесят копеек.

1 сентября 1826 года театр почтило своим присутствием царское семейство, посетившее Москву по случаю коронации. Император Николай обновил царскую ложу, задрапированную малиновым бархатом. В честь исторического события устроили маскарад в русских национальных костюмах. Освещала все это действо огромная люстра в 1300 свечей.

А 12 сентября 1826 года, вскоре после своего возвращения в Москву, в Большой театр пришел и Александр Пушкин. В тот вечер шла комедия А. Шаховского «Аристофан». Князь Александр Шаховской, пожалуй, был самым популярным русским драматургом в то время, автором многих водевилей и комедий, в том числе «Казак-стихотворец», «Ломоносов», «Полубарские затеи», «Крестьяне, или Встреча незваных» и других. И это только малая толика «шумного роя» творений князя. Пушкин, если бы даже очень захотел, не смог бы пройти мимо афиши, извещающей о новой постановке скорого на создание очередного шедевра драматурга. Поэт познакомился с Шаховским в декабре 1818 года в Петербурге, в его квартире на Малой Подьяческой, которую вся театральная столица называла «чердаком Шаховского».

Большой театр сегодня

Вообще-то Шаховского Пушкин знал и раньше (как не знать, князь – активный участник «Беседы»[8], противник карамзинистов), но знакомство это не выходило за рамки обидных эпиграмм. Еще осенью 1815 года лицеист Пушкин написал в дневнике:

Угрюмых тройка есть певцов —

Шихматов, Шаховской, Шишков,

Уму есть тройка супостатов —

Шишков наш, Шаховской, Шихматов,

Но кто глупей из тройки злой?

Шишков, Шихматов, Шаховской!

Желая не отставать от старших «арзамасцев», поэт задевает Шаховского также в послании «К Жуковскому», статье «Мои мысли о Шаховском» и в письме к дядюшке. В это время Шаховской уже не только популярен как драматург, но и фактически управляет всей петербургской сценой, являясь с 1802 года начальником репертуарной части императорских театров. Первая комедия Шаховского «Женская шутка» была поставлена в Петербурге в 1795 году, за четыре года до рождения Пушкина, и сегодня от нее осталось лишь название. Не удалась ему и комедия «Коварный», первая постановка которой в 1804 году была освистана публикой и удостоилась эпиграммы Вяземского:

Когда при свисте кресл, партера и райка

Торжественно сошел со сцены твой «Коварный»,

Вини себя, и впредь готовься не слегка.

Ты выбрал для себя предмет неблагодарный (…)

Если в этой пьесе критики увидели лишь некий выпад против Карамзина и его сторонников, то следующая пьеса – «Новый Стерн» 1805 года трактовалась уже как откровенный вызов карамзинистам, обвиненным в слепом подражании иностранцам и в том числе Лоренсу Стерну, английскому писателю XVII века. Но именно эта комедия и стала первым, пусть и скандальным, успехом Шаховского на сцене, что вызвало еще большее раздражение в стане представителей сентиментального направления в русской литературе (Жуковский, Дмитриев и др.). После 1805 года начался творческий взлет Шаховского, из-под пера которого неиссякаемым потоком выходят не только комедии, но и трагедии, дивертисменты, водевили, оперы, сатиры. Помимо драматургии увлекала его и педагогика, он воспитал отличную плеяду русских актеров, среди которых Екатерина Семенова, супруги Каратыгины, И.И. Сосницкий, Я.Г. Брянский, А.Е. Асенкова и многие другие. Все это позволило единому в трех лицах Шаховскому занять могущественное положение в русском театре: он сам писал пьесы и сам их ставил силами преданных актеров.

С приближением Отечественной войны и нарастанием общего патриотического подъема спрос на Шаховского усиливается – «Расхищенные шубы», «Любовное зелье», «Беглец от своей невесты», «Русалка», «Все дело в окошках», «Ссора или Два соседа» и прочие произведения выдвигают его в ряды первых русских драматургов, официальное признание выражается в избрании его в члены Российской академии в 1810 году. К чести князя, он не отсиживался в эвакуации, а в рядах ополченцев принял участие в Отечественной войне. Во главе дружины он вошел в только что оставленную французами Москву.

В сентябре 1815 года состоялась премьера его комедии «Урок кокеткам, или Липецкие воды», где под именем Фиалкина, «молодого человека с растрепанными чувствами и измятой наружностью», Шаховской вывел не кого-нибудь, а Жуковского. Филипп Вигель был на этом спектакле: «Новая комедия была произведение примечательное по искусству, с каким автор победил трудность заставить светскую женщину хорошо говорить по-русски, по верности характеров, в ней изображенных, по веселости, заманчивости, затейливости своей и, наконец, по многим хорошим стихам, которые в ней встречаются. Но лукавый дернул его, ни к селу ни к городу, вклеить в нее одно действующее лицо, которое все дело испортило. В поэте Фиалкине, в жалком вздыхателе, всеми пренебрегаемом, перед всеми согнутом, хотел он представить благородную скромность Жуковского; и дабы никто не обманулся насчет его намерения, Фиалкин твердит о своих балладах и произносит несколько известных стихов прозванного нами в шутку балладника. Это все равно что намалевать рожу и подписать под ней имя красавца; обман немедленно должен открыться, и я не понимаю, как Шаховской не расчел этого. Можно вообразить себе положение бедного Жуковского, на которого обратилось несколько нескромных взоров! Можно себе представить удивление и гнев вокруг него сидящих друзей его! Перчатка была брошена; еще кипящие молодостию Блудов и Дашков спешили поднять ее».

Шаховской даже не помышлял, к каким последствиям для русской литературы приведет эта комедия – именно она, а точнее, возмущение ею и дало импульс к созданию литературного общества «Арзамас»[9]. 28 ноября 1815 года Пушкин переписал в дневник «очень остроумную пиесу под названием “Венчанье Шутовского”», автором которой был Дашков. А первой критической статьей поэта стали «Мои мысли о Шаховском», где он делает попытку серьезного разбора его творчества. Он критикует драматурга за непродуманность «плана» его пьес, отмечает отсутствие у него «большого вкуса», что в его пьесах нет «даже и тени ни завязки, ни развязки», и он растягивает «на три действия две или три занимательные сцены», в то же время Пушкин отмечает наблюдательность Шаховского. И потому совершенно неудивительно, что Пушкин сам решает взяться за драматургию. Через три месяца после премьеры «Урока кокеткам» он пишет в дневнике: «Начал я комедию – не знаю, кончу ли ее».

Осенью 1819 года в Петербурге у Шаховского гостил граф Толстой-Американец. Именно здесь и произошла та карточная игра, во время которой Пушкин заметит Толстому, что тот «передернул» карту. Толстому это очень не понравится. В отместку он с помощью Шаховского начнет распространять сплетню, которой Пушкин ему не простит. В октябре 1822 года Пушкин пишет: «…вся моя ссора с Толстым происходит от нескромности князя Шаховского». А еще он нарисует портрет драматурга с ослиными ушами.

Благодаря Пушкину плодовитый талант Шаховского заиграл новыми красками. В 1824 году, высоко оценив «Руслана и Людмилу», князь поставил по ее мотивам «волшебную комедию в стихах» «Финн». А в 1836 году в Александринке под названием «Хризомания, или Страсть к деньгам» шла «переложенная» им для публики «Пиковая дама».

Но вернемся в Большой театр, где в тот вечер шла очередная пьеса Шаховского. «Когда Пушкин, только что возвратившийся из изгнания, вошел в партер Большого театра, мгновенно пронесся по всему театру говор, повторявший его имя: все взоры, все внимание обратилось на него. У разъезда толпились около него и издали указывали его по бывшей на нем светлой пуховой шляпе. Он стоял тогда на высшей степени своей популярности», – писал Н.В. Путята.

Даже императора не встречали в театре так, как Пушкина. Кажется, сам факт его появления спровоцировал нечто вроде спектакля. И если весть о нагрянувшем настоящем ревизоре вызвала немую сцену в гоголевской пьесе, то приход Пушкина возбудил живую сцену. «Впечатление, произведенное на публику появлением Пушкина в московском театре после возвращения из ссылки, может сравниться только с волнением толпы в зале Дворянского собрания, когда вошел в нее А.П. Ермолов, только что оставивший кавказскую армию. Мгновенно разнеслась по зале весть, что Пушкин в театре; имя его повторялось в каком-то общем гуле; все лица, все бинокли обращены были на одного человека, стоявшего между рядами и окруженного густою толпою», – свидетельствовали очевидцы.

Пушкин въехал в Москву победителем, потому и сравнивает его современник с Ермоловым. Происходящее на театральной сцене вмиг перестало волновать зрителей, взоры их направились в сторону Пушкина, потрафив его самолюбию: «Надобно было видеть участие и внимание всех при появлении Пушкина в обществе!.. Когда в первый раз Пушкин был в театре, публика глядела не на сцену, а на своего любимца-поэта», – отзывался об увиденном Ксенофонт Полевой.

Если зрители расценивали подобные случаи как редкую удачу – сидеть в одном зале с Пушкиным, – то актеры вправе были негодовать. А как же иначе – вся игра шла насмарку. Словно внезапно вылезла на сцену кошка, враз ставшая объектом всеобщего внимания. Попробуй-ка в такой ситуации перехвати у нее инициативу, недаром говорят, что животные – самые лучшие актеры, ибо не притворяются. Хорошо еще, если Пушкин сидел в первом ряду партера, а не в ложе, куда в течение всего спектакля поворачивал головы народ:

«Однажды отец взял меня с собою в русский театр; мы поместились во втором ряду кресел; перед нами в первом ряду сидел человек с некрасивым, но необыкновенно выразительным лицом и курчавыми темными волосами; он обернулся, когда мы вошли (представление уже началось), дружелюбно кивнул отцу, потом стал слушать пьесу, с тем особенным вниманием, с каким слушают только люди, сами пишущие. – ”Это Пушкин”, – шепнул мне отец. Я весь обомлел… Трудно себе вообразить, что это был за энтузиазм, за обожание толпы к величайшему нашему писателю, это имя волшебное являлось чем-то лучезарным в воображении всех русских, в особенности же в воображении очень молодых людей. Пушкин, хотя и не чужд был той олимпийской недоступности, в какую окутывали, так сказать, себя литераторы того времени, обошелся со мною очень ласково, когда отец после того, как занавес опустили, представил меня ему. Я был в восторге и, чтобы не ударить лицом в грязь, все придумывал, что бы сказать что-нибудь поумнее <…> В продолжение всего второго действия, которое Пушкин слушал с тем же вниманием, я, благоговейно глядя на его сгорбленную в кресле спину, сообразил, что спрошу его во время антракта…» – вспоминал граф В.А. Соллогуб.

Пушкин неоднократно бывал в Большом Петровском театре. Но что он мог смотреть? Репертуар в те годы являл собою довольно специфичную смесь музыкальных произведений разного жанра – от водевилей до так называемых романтических опер. Причем авторами выступали преимущественно итальянцы или немцы.

Спектакли тогда ставили быстро, и шли они в таком же темпе, скоро сходя со сцены. 17 октября 1826 года показывали премьеру – «Ломоносов, или Рекрут-стихотворец» на музыку тирольских и венецианских народных песен, 7 ноября – оперу «Старинные святки» Ф. Блимы, 20 ноября – «Иван Сусанин» К. Кавоса, 16 декабря – «Лодоиска» Р. Крейцера.

Катерино Кавос остался в музыкальной истории как весьма плодовитый композитор, сочинивший не только более полусотни опер, но и породивший сына Альберта, снискавшего славу театрального архитектора, автора проектов Мариинского театра в Санкт-Петербурге и Гранд Опера в Париже (утвержден Наполеоном III, но не реализован), отстроившего Большой театр после пожара 1853 года.

Своего «Ивана Сусанина» Катерино Кавос сочинил в 1815-м по горячим следам. Опера вышла веселой, даже забавной. Сусанин не погибал, а оставался в живых. А свидетельством вечной русско-французской дружбы, которой не удалось помешать даже Наполеону, стала постановка «Ивана Сусанина» в стиле французской комической оперы, в которой музыке отводилось столько же времени, что и диалогам. Любопытно, что успех оперы Кавоса не померк, даже когда в 1836 году Михаил Глинка написал своего «Ивана Сусанина». К чести Кавоса, он признал превосходство и творческую удачу коллеги (редкий случай!), выступив постановщиком премьерного спектакля. Так они и шли на сцене, чередуясь друг с другом. То «Сусанин» Глинки, то Кавоса. И актеры те же, и костюмы.

Помимо композиторской, Кавос сделал неплохую карьеру при дворе, в 1832 году став «директором музыки» императорских театров. Благодаря Кавосу зарубежные оперы стали исполняться на русском языке, настоял он и на необходимости обучения певцов нотам, а иных – и грамоте. При нем оперная труппа императорских театров была отделена от драматической. Кавос немало поспособствовал развитию и становлению русской музыки, столь редко звучавшей в театрах, что порою казалось, будто в России композиторы вовсе не рождаются – из-за неподходящих климатических условий.

Пушкин не мог не знать Кавоса, а как же иначе – Катерино Альбертович один из первых, кто переложил на музыку произведение Александра Сергеевича. Как только в августе 1822-го вышла в свет политически важная поэма «Кавказский пленник» об успехах русского оружия на Кавказе и о любви пленного русского офицера к невинной девушке-черкешенке, Кавос немедля сел за партитуру. Не прошло и месяца, как знаменитый балетмейстер Шарль Дидло[10] занялся постановкой одноименного балета: «Все литераторы хвалят сие отличное произведение русской поэзии. Я просил перевести для себя краткое извлечение оного, – и нашел содержание весьма интересным», – писал он в предисловии к либретто.

После первой петербургской постановки балета в январе 1823 года в московском Большом театре премьера состоялась 4 октября 1827 года. Уж и не знаем, поняла ли публика, что смотрит. Не зря Кавос слегка поменял название на «Кавказский пленник, или Тень невесты». Вот эта-то тень и нависала над балетной пантомимой в течение всего спектакля (это второй такой случай после «Гамлета»). Мало того что действие произведения было перенесено на десять веков назад, так откуда ни возьмись на сцене возникла и вторая героиня – невеста пленника. В конце балета она погибала, благословив возлюбленного на счастливый брак с черкешенкой. Далее молодожены отправлялись на «празднество по поводу победы над черкесами и принятия ханом русского подданства».

Пушкин, посмотрев балет, отреагировал поэтически:

Мой пленник вовсе не любезен —

Он хладен, скучен, бесполезен —

Всё так – но пленник мой не я.

Напрасно……………………… славил,

…………………………………….

Дидло плясать его заставил,

Мой пленник, следственно, не я.

Для чего (или для кого) в этом незаконченном стихотворении Пушкин оставил место, мы уже не узнаем. Но Дидло он не раз впоследствии «прикладывал» – в частности, в «Евгении Онегине»: «Балеты долго я терпел, но и Дидло мне надоел», или: «Там и Дидло венчался славой».

Возможно, что в следующей работе по мотивам Пушкина Дидло смог себя реабилитировать в глазах поэта. В 1825 году он поставил танцы к постановке Шаховского на сюжет «Руслана и Людмилы». Жаль, что Пушкин в это время безвылазно сидел в Михайловском, без права въезда в столицы, и потому его имя на афише отсутствовало, говорилось лишь, что сюжет взят из «известной национальной русской сказки “Руслан и Людмила” с некоторыми прибавлениями».

На сцене Большого шли и другие постановки по мотивам пушкинских сочинений на музыку Кавоса. 13 января 1827 года в бенефис А.М. Борисовой состоялась премьера – «Керим Гирей, Крымский хан». Это романтическая трилогия в пяти действиях на сюжет «Бахчисарайского фонтана» с пением, хорами, танцами и мелодрамами.

Порою Пушкин смотрел на сцену и плакал от разочарования. Точнее плакало его перо: «Публика образует драматические таланты. Что такое наша публика? Пред началом оперы, трагедии, балета молодой человек гуляет по всем десяти рядам кресел, ходит по всем ногам, разговаривает со всеми знакомыми и незнакомыми. “Откуда ты?” – “От Семеновой, от Сосницкой, от Колесовой, от Истоминой”. – “Как ты счастлив!” – “Сегодня она поет – она играет, она танцует – похлопаем ей – вызовем ее! она так мила! у ней такие глаза! такая ножка! такой талант!..” – Занавес подымается. Молодой человек, его приятели, переходя с места на место, восхищаются и хлопают. Не хочу здесь обвинять пылкую, ветреную молодость, знаю, что она требует снисходительности. Но можно ли полагаться на мнения таковых судей?

Часто певец или певица, заслужившие любовь нашей публики, фальшиво дотягивают арию Боэльдье или della Maria. Знатоки примечают, любители чувствуют, они молчат из уважения к таланту. Прочие хлопают из доверенности и кричат форо из приличия.

Трагический актер заревет громче, сильнее обыкновенного; оглушенный раёк приходит в исступление, театр трещит от рукоплесканий.

Актриса… Но довольно будет, если скажу, что невозможно ценить таланты наших актеров по шумным одобрениям нашей публики.

Еще замечание. Значительная часть нашего партера (то есть кресел) слишком занята судьбою Европы и отечества, слишком утомлена трудами, слишком глубокомысленна, слишком важна, слишком осторожна в изъявлении душевных движений, дабы принимать какое-нибудь участие в достоинстве драматического искусства (к тому же русского). И если в половине седьмого часу одни и те же лица являются из казарм и совета занять первые ряды абонированных кресел, то это более для них условный этикет, нежели приятное отдохновение. Ни в каком случае невозможно требовать от холодной их рассеянности здравых понятий и суждений, и того менее – движения какого-нибудь чувства. Следовательно, они служат только почтенным украшением Большого каменного театра, но вовсе не принадлежат ни к толпе любителей, ни к числу просвещенных или пристрастных судей».

Подобные мысли посещали поэта и в Москве, и в Петербурге.

Репертуар Большого театра в основном носил развлекательный характер. В 1827 году состоялись премьеры спектаклей «Жар-птица, или Приключения Иван-царевича» Кавоса, «Ям, или Почтовая станция» А. Титова, «Пастушка, старушка, волшебница, или Что нравится женщинам» Алябьева и Верстовского, «Рауль Синяя Борода, или Таинственный кабинет» Гретри и тому подобные «волшебные» и «комические» оперы, годящиеся сегодня разве что для детских утренников. Во всех названиях, что примечательно, присутствует союз «или». Это можно трактовать как некую вторичность, двойственность сути происходящего на сцене – как хотите, так и смотрите, как угодно, так и понимайте.

Исключением из правил являлась музыкальная постановка Верстовского «Певцы во стане русских воинов» по балладе Жуковского, сочиненной им после сдачи Москвы в начале сентября 1812 года. Это серьезное и патетическое произведение явно выбивалось из общего контекста. Пушкин впервые прочитал стихотворение Жуковского в лицее.

С композитором-ровесником Алексеем Николаевичем Верстовским Пушкин был на «ты», не раз приходил к нему домой, в Староконюшенный переулок (дом не сохранился). Верстовский, если можно так выразиться, был штатным композитором Большого театра, прослужив в нем тридцать пять лет – сначала инспектором музыки, затем инспектором репертуара императорских московских театров с 1830 года и, наконец, управляющим конторой Дирекции императорских московских театров до 1860-го. Неудивительно, что эти годы называли эпохой Верстовского, а некоторые ставили его даже выше Глинки по масштабу популярности. Женой композитора была актриса Надежда Васильевна Репина, бывшая крепостная актриса прадеда Лермонтова.

11 декабря 1831 года в Большом театре прошла премьера балета «Черная шаль, или Наказанная неверность» на стихотворение поэта. Как раз в эти дни он жил в Первопрестольной. Музыку набрали у разных композиторов, в том числе и у Верстовского, который еще в 1824 году сочинил одноименную кантату, прочитав в «Вестнике Европы» стихотворение Пушкина «Черная шаль».

Александр Сергеевич и сам просил Верстовского писать музыку, о чем композитор рассказывал в письме к Шевырёву от 29 мая 1829 года: «Пушкин ко мне пристал, чтобы я написал музыку Казака из Полтавы – посылаю его к Вам. Мысль пришла недурная выразить галопом всю музыку». Верстовский сочинил кантату на стихотворение «Пир Петра Первого» с народной песней в первой части «На матушке, на Неве реке молодой матрос корабли снастил». Когда они встречались, Пушкин непременно просил Верстовского сыграть эту песню. «Она приводила его в восторг», – вспоминал композитор в 1860-м.

Играл Верстовский своему соавтору и другие их совместные произведения – «Ночной зефир» (1827), «Два ворона» (1829), «Казак» (из «Полтавы», 1829), «Певец» (1831), «Песнь девы» (из «Руслана и Людмилы», 1827), «Старый муж, грозный муж» (1832).

Если бы афиша Большого театра была заполнена творениями одного Верстовского – это еще ничего; быть может, Пушкин тогда бы еще чаще появлялся в театральном зале. Но, к сожалению, композитор нечасто пользовался служебным положением. И потому оставалось смотреть всякого рода экзотику – «Несколько часов царствования Нурмагалы» Е. Дадьяна, «Любовная почта» Кавоса, «Алина, королева Голкондская» А. Буальдье, «Гюльнара, или Персидская невольница» Н. Далейрака, «Вампир, или Мертвец-кровопийца» Г. Маршнера, «Оборотни» А. Париса и прочее. К счастью, Пушкину не удалось ознакомиться со всем репертуаром Большого театра 1826–1837 года – времени не хватало.

«Наших театров Пушкин не любил», – таково было мнение его друга Нащокина. Тогда зачем же он ходил туда? Развеять скуку – так, по крайней мере, можно трактовать его времяпрепровождение в длинные московские вечера. В мае 1830-го он пишет в письме о московской жизни: «Еду в театр – отыскиваю в какой-нибудь ложе замечательный убор, черные глаза; между нами начинается сношение – я занят до самого разъезда <…> Вот моя холостая жизнь».

Легкий флирт, кокетство, возможность «поволочиться» доставляли Александру Сергеевичу несколько приятных минут. Но это до брака. А после он посещал Большой исключительно дуэтом с супругой. Известно, что через несколько дней после свадьбы, 22 февраля 1831 года, Пушкин пришел сюда с женой на маскарад, устраиваемый в пользу бедных, пострадавших от холеры.

Маскарад обычно проходил в театральном зале, для чего стулья убирались, а пол поднимался до уровня сцены: таким образом пространство значительно увеличивалось. Центром праздника становилась эстрада с оркестром, устанавливаемая в самой середине зала. Обязательным был буфет с шампанским и фруктами. На маскарадах меньше танцевали и все больше прогуливались, беседовали. Дамы в масках (в основном в разноцветном домино) сидели в ложах, мужчины стояли.

Наталья Николаевна любила повеселиться и, даже будучи в положении, не отказывала себе в этом удовольствии ни в Москве, ни в Петербурге. 9 февраля 1833 года Вяземский сообщал А. Булгакову: «Вчерашний маскарад был великолепный, блестящий, разнообразный, жаркий, душный, восхитительный. Много совершенных красавиц: Завадовская, Радзивилова, Урусова… Хороша очень была Пушкина поэтша, но сама по себе, не в кадрилях, по причине, что Пушкин задал ей стишок свой, который с помощью божией не пропадет также для потомства».

Московский Большой театр затейливо связал имена Пушкина и Лермонтова, который часто бывал здесь в 1827–1832 годах (правда, свидетельств об их встречах не сохранилось). На сцене театра Лермонтов видел оперу «Пан Твардовский» Верстовского по либретто Загоскина, премьера которой состоялась в мае 1828-го. Поскольку «Пан Твардовский» был только-только поставлен на сцене Большого театра, первые представления оперы отличались свежестью и новизной. Лермонтовым легко овладели и необычный сюжет, и любопытное оформление спектакля. По содержанию опера чем-то напоминает «Фауста» Гуно. Только место действия перенесено в Польшу. Согласно народной легенде, передающейся из поколения в поколение, пан Твардовский, живший в XVI веке, так же как и студент Фауст, продает свою душу дьяволу. Пережив немало приключений, Твардовский все же избегает ада. Взамен ему остается витать в воздухе между небом и землей в ожидании Страшного Суда. Лермонтова особенно захватывали сцены с участием цыган, инсценированные песни и пляски этого вольного народа. И, в частности, цыганская песня «Мы живем среди полей» на слова Загоскина. Цыгане вообще пользовались популярностью в Москве и за ее пределами. Так, попав под действие их чар, создал своих знаменитых «Цыган» и Александр Сергеевич Пушкин.

И вот однажды, в 1829 году, не в первый раз пережив ни с чем не сравнимое чувство встречи с прекрасным, находясь под огромным впечатлением от очередного представления «Пана Твардовского» в Большом театре, Лермонтов замыслил план создания первого в его жизни либретто оперы из жизни цыган. А сюжет ему подсказали те же пушкинские «Цыганы».

Жаль, что ныне Большой театр не слишком часто обращается к постановкам «пушкинских» опер.

«Я увидел… портрет Пушкина»

Волхонка улица, 11

Старинная Волхонка с незапамятных времен была местом жительства приближенных к власти персон. Так, в начале XVIII века этот участок принадлежал родственникам гетмана Петра Дорошенко, «одного из героев древней Малороссии, непримиримого врага русского владычества», как писал Пушкин в примечаниях к поэме «Полтава» (кроме того, Дорошенко приходился прапрапрадедом Н.Н. Гончаровой). Затем участок на Волхонке перешел к Нарышкиным, выстроившим здесь в конце XVIII века усадьбу, а уже в 1800-х годах особняком владел Алексей Федорович Грибоедов, дядя Александра Сергеевича Грибоедова.

Дядя послужил племяннику одним из прототипов Фамусова в «Горе от ума». Кстати, Пушкин весьма оригинально выразился по поводу смерти Грибоедова: «Так что же? Ведь Грибоедов сделал свое. Он уже написал “Горе от ума”».

С 1825 по 1832 год в этом доме (улица Волхонка, 11) нанимал квартиру художник Василий Андреевич Тропинин.

В своей мастерской он создал известнейший портрет Пушкина. О своих встречах с поэтом на Волхонке в январе – феврале 1827 года Тропинин вспоминал уже через много лет, когда после долгой безвестности обнаружился написанный им пушкинский портрет:

Мемориальная доска

«И тут-то я в первый раз увидел собственной моей кисти портрет Пушкина после пропажи и увидел его не без сильного волнения в разных отношениях: он напомнил мне часы, которые я провел глаз на глаз с великим нашим поэтом, напомнил мне мое молодое время, а между тем я чуть не плакал, видя, как портрет испорчен, как он растрескался и как пострадал, вероятно, валяясь где-нибудь в сыром чулане или сарае» (из воспоминаний Тропинина в записи скульптора Н.А. Рамазанова).

История знакомства Тропинина и Пушкина, в результате которого в мастерской на Волхонке был написан один из лучших портретов поэта, связана с Соболевским. Зимою и весной 1827 года Пушкин жил у него на Собачьей площадке. Узнав, что Сергей Александрович собирается за границу, Пушкин решил подарить ему свой портрет. Однако до 1827 года Александра Сергеевича рисовали всего несколько раз, и тогда, как писал Соболевский Погодину, «портрет Александр Сергеевич заказал Тропинину для меня и подарил мне его на память в золоченой великолепной рамке».

Александр Сергеевич Пушкин. Фрагмент портрета В.А. Тропинина, 1827. Всероссийский музей А.С. Пушкина

Правда, сам Тропинин много лет спустя рассказывал Н.В. Бергу, что Соболевский лично заказал ему портрет друга. Соболевский был недоволен «приглаженными и припомаженными портретами Пушкина, какие тогда появлялись. Ему хотелось сохранить изображение поэта, как он есть, как он бывал чаще, и он попросил Тропинина нарисовать ему Пушкина в домашнем его халате, растрепанного, с заветным мистическим перстнем на большом пальце. Тропинин согласился. Пушкин стал ходить к нему!». Эта версия происхождения портрета также имеет немало сторонников.

Уезжая в Европу, Соболевский брать с собой подарок в дальнюю дорогу не решился, ограничившись уменьшенной его копией, которую весьма профессионально выполнила Авдотья Петровна Елагина, а оригинал оставил на попечение копиистки и ее сыновей – братьев Киреевских, своих знакомых (Елагина – хозяйка литературного салона в доме у Красных ворот, по словам Жуковского, «женщина умная и очаровательно приветливая»).

Вернувшись через пять лет в Москву, Соболевский, к неописуемому своему огорчению, обнаружил, что вместо пушкинского портрета в раму вставлена довольно искусная подделка. Видимо, кто-то из московских копиистов или студентов брал полотно для повторения, а оригинал не возвратил. Лишь через много лет директор Московского архива Министерства иностранных дел М.А. Оболенский увидел случайно в какой-то лавочке пушкинский портрет и приобрел его всего за 50 рублей. Уже позже выяснилось, что лавочка эта находилась на Волхонке, в доме 10, то есть напротив дома, где жил Тропинин. Оболенский обратился к Тропинину с просьбой обновить портрет, но художник не согласился, сославшись на то, что портрет был написан им в молодые годы и с натуры. Тропинин не хотел никоим образом затронуть ауру, в которой создавался портрет Пушкина, находившегося тогда в расцвете своих творческих сил. Ныне портрет хранится в музее-квартире Пушкина на Мойке.

Сергей Александрович Соболевский. Фрагмент картины А.П. Брюллова, 1832

А вот знаменитый перстень поэта пропал. Газета «Русское слово» от 23 марта 1917 года писала: «Сегодня в кабинете директора Пушкинского музея, помещавшегося в здании Александровского лицея, обнаружена пропажа ценных вещей, сохранившихся со времен Пушкина. Среди похищенных вещей находился золотой перстень, на камне которого была надпись на древнееврейском языке». Этот перстень представлял собою большое витое золотое кольцо с крупным восьмиугольным сердоликом красноватого оттенка, подарила его поэту Елизавета Ксаверьевна Воронцова перед его отъездом из Одессы 31 июля 1824 года. С тех пор суеверный Пушкин им очень дорожил, приписывая перстню свойства талисмана («Храни меня, мой талисман»).

Стала известной интересная подробность, сообщенная Пыляевым: когда Тропинин принялся писать портрет Пушкина, то увидел на его руке длинный ноготь на мизинце – признак принадлежности к масонам. Тогда Василий Андреевич сделал Пушкину масонский знак, на который поэт не ответил, а лишь погрозил пальцем.

Почему Пушкин заказал свой портрет именно Тропинину? К тому времени Василий Андреевич слыл в старой столице самым модным портретистом. Его работы отличались большим сходством с портретируемым. Успеха он добился и перенося на холст облик поэта. Николай Полевой в журнале «Московский телеграф» писал: «Сходство портрета с подлинником поразительно, хотя нам кажется, что художник не мог совершенно схватить быстроты взгляда и живого выражения лица поэта. Впрочем, физиогномия Пушкина, – столь определенная, выразительная, что всякий хороший живописец может схватить ее, – вместе с тем и так изменчива, зыбка, что трудно предположить, чтобы один портрет Пушкина мог дать о нем истинное понятие».

Дом на Волхонке, где был написан знаменитый портрет

Карл Брюллов высоко оценивал мастерство своего старшего коллеги, скопировав позднее портрет Пушкина. Во время своего приезда в Москву в тридцать шестом году он отказывался принимать заказы, говоря, что в Москве есть свой, не менее талантливый художник.

Трудно поверить, что Тропинин, один из лучших портретистов Москвы, еще за четыре года до своей встречи с Пушкиным находился в крепостной зависимости. Василий Андреевич Тропинин происходил из семьи крепостных графа Миниха. Отцу будущего художника, служившему управляющим имением, граф пожаловал личную свободу, а вот семью его оставил в крепостной зависимости. Стоит сказать, что среди русских живописцев немало и тех, кто повторил судьбу Тропинина: тут и Аргуновы, и Григорий Сорока, так и не получивший вольную. В составе приданого Тропинин перешел к графу И.И. Моркову, женившемуся на дочери Миниха. Когда определилось дарование юноши в области живописи, он был послан своим хозяином в Петербург учиться, но не живописному искусству, а… кондитерскому. И все же преданность Тропинина любимому делу была столь велика, а успехи настолько значительны, что Морков в конце концов решил отдать его в Академию художеств. Однако академический устав не разрешал принимать крепостных в состав учащихся. Поэтому Тропинин был определен «посторонним учеником». Это случилось в 1798-м, когда ему шел уже двадцать второй год. Занимавшийся до сих пор урывками, как самоучка, он попал, наконец, в настоящую художественную школу и с жаром принялся за работу, стремясь наверстать потерянное время. Одним из наставников молодого художника был виднейший портретист С.С. Щукин. Василий Андреевич учился вместе с О.А. Кипренским, А.Г. Варнеком.

В 1804 году широкую известность получила новая работа художника – «Мальчик, тоскующий об умершей своей птичке». Работа эта (несмотря на свое название) произвела чрезвычайно благоприятное впечатление на окружающих. Казалось, судьба улыбнулась художнику. В числе лиц, с одобрением отнесшихся к упомянутой работе, были люди очень влиятельные, что могло бы вынудить графа Моркова дать Тропинину вольную. И вот, чтобы избежать опасности лишиться Тропинина, Морков немедленно забирает его из академии, не дав возможности закончить курс. Неблаговидную роль сыграл при этом учитель Тропинина Щукин – он-то, собственно, испугавшись появления сильного конкурента, и посоветовал Моркову отлучить крепостного художника от учебы. Шли годы. Тропинину, уже овладевшему подлинным мастерством, приходилось, однако, по предписанию барина выполнять и обязанности лакея. Что и говорить, можно только представить, что чувствовал художник, унижение которого могло нанести непоправимый удар по его творческому самолюбию.

Один из современников Тропинина рассказывал: «В 1815 году Тропинин написал большую семейную картину для своего господина. В то время, когда эта картина писалась, графа посетил какой-то ученый француз, которому было предложено от хозяина взглянуть на труд художника. Войдя в мастерскую Тропинина, француз, пораженный работой живописца, много хвалил его и одобрительно пожимал ему руку. Когда в тот же день граф с семейством садился за обеденный стол, к которому был приглашен и француз, в многочисленной прислуге явился из передней наряженный парадно Тропинин. Живой француз, увидев вошедшего художника, схватил порожний стул и принялся усаживать на него Тропинина за графский стол. Граф и его семейство этим поступком иностранца были совершенно сконфужены, как и сам художник-слуга».

Но Тропинин терпел, отдавая все свободное от выполнения лакейских обязанностей время своему истинному призванию. Писал Тропинин преимущественно портреты, и его известность как портретиста быстро росла. Особенно в Москве, где в связи с различными хозяйственными поручениями графа Моркова художнику подолгу приходилось жить, используя это время и для выполнения портретных заказов.

Тропинин писал немало портретов простого люда – «Горбоносый украинец с палкой», «Подольский крестьянин с топором», «Мальчик со свирелью», «Старик, пьющий воду из ковша», «Пряха», «Ямщик», «Каменщик», «Старик-нищий», «Золотошвейка», «Сбитенщик», «Солдат со штофом», «Старуха, стригущая ногти» и многие другие. В немалой степени созданная Тропининым галерея народных образов была обусловлена его нелегкой судьбой.

Василий Андреевич Тропинин. «Автопортрет с кистями и палитрой на фоне окна с видом на Кремль», 1844

К двадцатым годам XIX века Тропинин становится, наряду с Кипренским, лучшим мастером портрета. Граф не препятствовал своему крепостному в выборе моделей. Василий Андреевич пишет Майкова, Карамзина, Дмитриева. Последний даже предложил графу Моркову дать вольную Тропинину в обмен на прощение громадного карточного долга. Но самолюбие недалекого графа тешилось уже тем фактом, что в крепостных у него – одаренный художник.

Освобождение пришло лишь в 1823 году, когда Тропинину было сорок семь лет. Но его сын еще до 1829 года оставался крепостным. А самого Василия Андреевича в 1824-м избрали академиком. Он мог бы поселиться и в Петербурге, но столичная карьера не прельщала его. «Все я был под началом, да опять придется подчиняться… то тому, то другому… Нет, в Москву», – говорил художник. К середине 1820-х годов Василий Андреевич Тропинин окончательно перебирается в Москву, на Волхонку. Здесь расцвел его талант портретиста (всего он написал более трех тысяч портретов). Оба художника – Пушкин и Тропинин – встретились в наилучшую пору расцвета их творчества[11].

«На бале у князя Голицына»

Тверская улица, 13

На Тверской улице когда-то было немало пушкинских адресов. Например, на месте громадного дома 6 раньше стояли гостиницы «Север» и «Европа», где останавливался поэт. Бывал Пушкин и в доме Олсуфьевых у Антония Погорельского (теперь здесь дом 15). Ну и, конечно, салон Зинаиды Волконской (нынче дом 14), Английский клуб… В здании, о котором мы хотим рассказать (Тверская улица, 13), еще кое-что сохранилось от того времени, когда в «Тверской казенный дом» на балы и маскарады, устраивавшиеся гене рал-губернатором Москвы князем Голицыным, приходил Пушкин.

Во второй половине XVII века северная часть участка, где нынче стоит бывший дом московского генерал-губернатора, принадлежала главе Сибирского приказа (читай, министру) окольничьему Б.Ф. Палибину. В гостеприимных хоромах Палибина зачастую селились приезжавшие в Россию послы, сетовавшие, что «до Тверской мостовой улицы грязь великая и ездить вельми трудно».

В 1728 году владение Палибина перешло к камер-юнкеру Н.И. Волкову. У Волкова был сосед – сенатор Я.Ф. Долгоруков, занимавший южную часть участка. В 1745 году Долгоруковы прикупили владения Волковых, увеличив границы своей усадьбы. А в 1775 году земля со всеми имеющимися на ней строениями была куплена выдающимся военачальником, покорителем Берлина, генерал-фельдмаршалом Захаром Григорьевичем Чернышевым. Обладатель многих военных орденов, заслуженных им не в царских будуарах, а на поле брани, Чернышев служил московским главнокомандующим в 1782–1784 годах. С него-то и началась история резиденции московской власти на Тверской улице.

Как только не называлась эта важнейшая должность в Московской губернии – главноначальствующий, губернатор, генерал-губернатор, главнокомандующий, военный губернатор, военный генерал-губернатор, – но суть оставалась одна: начальство над городом, причем во всем и везде. Главный московский чиновник отвечал за все, что происходило в подведомственной ему губернии.

В 1782 году Чернышев решил возвести на Тверской вместо старых видавших виды палат новое здание. Трехэтажный особняк должен был стоять на высоком цоколе, выделяясь среди близлежащих невысоких построек своими внушительными размерами, монументальностью и строгой простотой главного фасада. Фасад был полностью лишен выступающего колонного портика и декоративных элементов, если не считать портала, подчеркивающего центральный въезд во двор.

На плане здание напоминало букву П – главный дом дополнялся двумя полукруглыми жилыми флигелями, выходившими во двор. Известный «Альбом партикулярных строений» Москвы приоткрывает нам тайну авторства всей усадьбы Чернышева: «Оное все строение построено и проектировано архитектором Матвеем Казаковым, кроме главного дома, который строен им же, а кем проектирован, неизвестно».

Фасад дома по центру был отмечен въездной аркой. Поднимавшиеся по трехмаршевой лестнице посетители попадали в Парадные сени, затем в Первую и Большую Столовые, Танцевальную залу, «Китайскую» гостиную. Анфилада комнат заканчивалась личными покоями самого главнокомандующего.

Захар Григорьевич Чернышев. Худ. А. Рослин, 1770-е годы

В те годы происходила разборка стен Белого города, которые велено было снести еще при Елизавете Петровне. Оставшиеся от стен камни использовали для строительства дома Чернышева, а точнее усадьбы. За главным домом, выкрашенным в желтые и белые тона, скрывались многочисленные служебные постройки: «особливый домик с клюшничьей, молошней, скотной, птичником и коровником; конюшенный двор с амбаром, погребом, сараем для парадных карет, конюшней на двадцать восемь стойлов; третий двор – с кучерской, двумя прачечными, хлебной и квасной; на заднем дворе – двухэтажный флигель с девятью комнатами».

«Фасад главного корпуса казенного дома, в котором имеет пребывание главнокомандующий в Москве». Из альбома партикулярных строений М.Ф. Казакова, конец XVIII века

Но пожить в своих покоях Чернышев не успел, скончавшись в 1784 г. Вскоре после его смерти казна выкупает особняк у вдовы графа Анны Родионовны Чернышевой за двести тысяч рублей, и отныне дом навсегда принадлежит государству в качестве резиденции московской исполнительной власти. Он так и упоминается в официальных бумагах: «Тверской казенный дом, занимаемый московским генерал-губернатором».

Изменение статуса дома – превращение его из частного владения в государственную собственность – потребовало его перестройки в целях дальнейшего увеличения. Московский главнокомандующий в 1790–1795 годах князь А.А. Прозоровский сообщал императрице в 1790-м: «В Тверском главнокомандующего доме. Оной разобран, как в полах, так и в потолках, и две стенки каменные подводят. Одну начали бутить, а для другой роют ров, но до материка не дошли и работы еще много весьма». Дом превратился во дворец, о размерах которого говорит хотя бы такой факт: для его отопления требовалось более шестисот пятидесяти саженей дров[12] в год, сгоравших в пятидесяти двух русских печах и ста восьмидесяти двух голландских печах, а также четырех каминах.

Мы привыкли видеть красивую площадь перед генерал-губернаторским особняком на Тверской, в центре которой стоит памятник Юрию Долгорукому. Однако площадь здесь была не всегда. В 1790 году на ее месте стоял дом предшественника Чернышева на посту московского генерал-губернатора – князя В.М. Долгорукова-Крымского. Императрица велела выкупить у наследников князя это владение и присовокупить его к территории Тверского казенного дома.

По замыслу Матвея Казакова, участок перед парадным въездом в дом московского генерал-губернатора должен был измениться до неузнаваемости, превратившись в одну из первых рукотворных площадей Москвы. Почему первых? Да ведь в нашем городе, в отличие от Петербурга, дороги и переулки проложены как Бог на душу положит. Ну как же здесь образоваться красивым прямоугольным площадям?

Казаков задумал заполнить пространство площади симметрично расположенной галереей с колоннами. По углам должны были находиться помещения для караула – кордегардии, а в центре – большой камин для обогрева во время зимних холодов. Ну и как же без забора, естественного атрибута, олицетворяющего связь народа с властью? Забором планировалось оградить площадь по периметру.

Русско-турецкая война 1787–1791 годов с ее непомерными тратами не позволила полностью осуществиться планам Казакова. Место-то для будущей площади освободили, снеся старые постройки, а вот застроить не успели. И потому почти два десятилетия, до 1812 года, перед домом главнокомандующего был банальный огород.

1812 год послужил самой важной вехой в истории Тверского казенного дома. Московским главнокомандующим в мае 1812-го на место престарелого генерал-фельдмаршала Ивана Васильевича Гудовича был назначен граф Федор Васильевич Ростопчин. По мысли императора Александра I, Ростопчин должен был мобилизовать Москву на помощь армии в случае начала войны с Наполеоном. Но вышло по-иному – Первопрестольная сыграла роль священной жертвы, отданной ради великой цели победы над захватчиком.

Оккупировав Москву в начале сентября 1812 года, незваные гости вели себя в доме московского генерал-губернатора, мягко говоря, некультурно. Поначалу там обосновался маршал Мортье, новый московский генерал-губернатор, «посредственный генерал, но сделавшийся любимцем Наполеона за оказанную им преданность во время адской машины (покушение на Наполеона в 1800-м. – А.В.), когда он был начальником парижского гарнизона», как оценивал его один из соотечественников. Здесь же находился военный комендант города генерал Мийо.

Территорию Москвы французы поделили на двадцать районов с комендантами во главе. Создали они и местный муниципалитет из предателей, а также тех, кто не смог избежать этого под страхом казни. Не остались москвичи и без афишек, к которым так привыкли при Ростопчине, – первое обращение к горожанам появилось уже 2 сентября. В нем горожан призывали, «ничего не страшась, объявлять, где хранится провиант и фураж». А еще один новоявленный чиновник – обер-полицмейстер Лессепс – в своих «Провозглашениях» неоднократно пытался склонить местное население к сотрудничеству с оккупационной властью.

О том, что Тверской казенный дом был вполне пригоден для житья в первые недели оккупации, говорит тот факт, что именно в одном из его помещений жил в это время маленький Саша Герцен со своим отцом – помещиком Иваном Алексеевичем Яковлевым. Дело в том, что Наполеон, озадачившись необходимостью скорейшего заключения перемирия с русским царем, приказал искать в госпиталях и среди пленных какого-нибудь русского офицера из высоких чинов, чтобы использовать его как посредника для переговоров. И вскоре такого человека нашли. Им стал нашедший прибежище не где-нибудь, а на Тверской площади помещик Яковлев с грудным младенцем на руках. Яковлева привели к Наполеону в Кремль, где император обязал его передать Александру I письмо о перемирии (к этому эпизоду мы еще вернемся).

К концу своего пребывания в доме генерал-губернатора оккупанты вовсе распоясались. Словно сорвавшиеся с цепи, французы выломали рамы и двери, употребив их на розжиг печей в доме, коих, как мы помним, было в избытке. Богатые некогда интерьеры «Тверского казенного дома» утонули в сугробах, под высокими сводами Белого зала поселились птицы.

Дом генерал-губернатора Москвы на Тверской улице. С литографии А. Кадоля, первая четверть XIX века

Восстанавливалось здание по проекту архитектора В. Мирошевского. Его проект предусматривал изменение первоначальной безордерной композиции фасада и обработку центрального входа шестипилястровым портиком коринфского ордера. Увенчанный фронтоном портик объединял два верхних этажа. Оконные проемы были заключены в плоские ниши с полукруглыми завершениями (в таком виде фасад сохранился до реконструкции здания в 1945 году.).

Резиденция меняла свое внутреннее убранство почти при каждом новом генерал-губернаторе, перестраивались комнаты и залы, сооружались кабинеты и портретные галереи с изображениями самих хозяев дома. Но основой любого последующего изменения интерьера служил всегда проект из альбома Казакова. Именно в его эпоху была создана галерея залов, восстановить которую много лет спустя пытались его последователи.

Как мог выглядеть дом генерал-губернатора, когда в него приходил Александр Пушкин? Начинался дом с лестницы – гости поднимались по монументальной трехмаршевой лестнице, по бокам которой тянулись вверх изящные медные балясины. Затем дорога вела в парадный Белый зал, отделанный мрамором и украшенный фигурными барельефами.

Портик зала со спаренными колоннами поддерживал балкон, где во время приемов и балов размещались музыканты. На противоположной стене колонному портику отвечал портик с пилястрами. Отличался зал и большим зеркалом, увеличивающим в глазах гостей размеры помещения. Радовал глаз и наборный паркет с инкрустациями из темного дуба. Особую торжественность приобретал зал в вечерние часы, когда зажигались все пять бронзовых люстр.

К Белому залу примыкал Голубой зал, также отделанный мрамором. Продолжением галереи залов служил Красный зал. Насыщенный цветом, лепкой и живописной декорацией, он сильно контрастировал со строгим сдержанным оформлением Белого и Голубого залов. Цветовая гамма зала выстраивалась на сочетании красного, белого тонов и позолоты. Простенки между окнами на всю высоту зала были заполнены зеркалами в белых рамах, декорированных позолоченной лепниной. Зеркалами архитектор оформил также две угловые печи и беломраморный камин.

Эти основные элементы внутреннего оформления особняка во многом удалось восстановить архитекторам прошлого и нынешнего веков. Если же говорить о внешнем виде здания, то сегодня он не соответствует первоначальному проекту. Слишком много перестроек пережил особняк и лишь отдаленно напоминает тот образ, который известен нам по картинам.

Пожар, случившийся в январе 1823 года, нанес интерьерам здания непоправимый урон. Генерал-губернатором тогда был князь Дмитрий Владимирович Голицын, «барич, вельможа, преблагороднейший и предобрейший человек, умноживший радость и веселие чваных москвичей», как писали о нем современники, а еще боевой генерал, участник Отечественной войны и заграничных походов русской армии. Он немедля распорядился начать восстановление своей резиденции на Тверской улице.

Защитник Москвы Дмитрий Владимирович Голицын, сражавшийся за Первопрестольную на Бородинском поле, получил город как бы в награду. С 1820 года он без малого четверть века исправлял должность московского генерал-губернатора. Время это по праву называют эпохой Голицына. При нем Москва расцвела, окончательно исчезли следы грандиозного пожарища 1812 года, на Волхонке был заложен храм Христа Спасителя, открылись на Театральной площади Большой и Малый императорские театры, а также многие больницы, богадельни, приюты, училища и прочее. «Не было ни одного благотворительного и полезного предприятия, в течение двадцати с лишком лет, где не был бы он вкладчиком, начальником, сподвижником», – с похвалой отзывались о нем москвичи.

Александр Пушкин, сочиняя «Путешествие из Москвы в Петербург» в 1833–1834 году, отмечал прогресс, достигнутый за годы генерал-губернаторства Голицына: «Москва, утратившая свой блеск аристократический, процветает в других отношениях: промышленность, сильно покровительствуемая, в ней оживилась и развилась с необыкновенною силою. Купечество богатеет и начинает селиться в палатах, покидаемых дворянством. С другой стороны, просвещение любит город, где Шувалов основал университет по предначертанию Ломоносова». Пушкин не слишком жаловал российских чиновников, но Голицына выделял среди других. Значит, было за что.

Талантливый полководец, отмеченный Суворовым и Кутузовым, да и просто храбрый человек, заботливый сын, просвещенный чиновник, любимый народом и отстроивший новую Москву, – все это можно сказать о Дмитрии Голицыне. Но кроме этого Голицын приходился двоюродным внуком тому самому Захару Чернышеву, так что можно сказать, что генерал-губернаторский дом он получил по наследству.

Вскоре после приезда в Москву новый генерал-губернатор устроил смотр московским пожарным, приказав дать сигнал пожара флагом с башни каланчи, что стояла напротив его дома на Тверской. Скоростью, с которой пожарные прибыли на место, князь остался очень доволен и даже похвалил их. Ближайшая к Тверской площади Мясницкая пожарная команда явилась через три минуты, еще две – через пять, а остальные, из других районов, – через двенадцать минут.

В 1823 году Голицын приказал выстроить на Тверской площади новое пожарное депо с каланчой. Это изящное ампирное здание с дорической колоннадой украсило площадь перед особняком генерал-губернатора. Долгие годы – до 1917-го – оно было известно и как Тверская полицейская часть, куда доставляли провинившихся горожан. На втором этаже были камеры для государственных преступников, где некоторое время содержался драматург Сухово-Кобылин, обвиненный в убийстве любовницы. За время отсидки он сочинил свою «Свадьбу Кречинского».

Дмитрий Владимирович Голицын. Худ. Дж. Доу, 1825

Появление Голицына заметно оживило и культурную жизнь Москвы. Ему довелось управлять городом в ту золотую для русской литературы пору, когда в Москве жили и творили Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Жуковский, Вяземский, Тютчев, Погодин, Аксаков. Градоначальник, как человек прекрасно образованный, понимал важность посильной поддержки и развития российской словесности. Князь был не просто доступен для литераторов – он стремился к общению с ними. В его доме на Тверской регулярно собирался литературный кружок, он сам выступил инициатором издания в Москве литературных журналов.

Когда мы говорим о пушкинской Москве, то имеем в виду Москву именно голицынского периода. После возвращения в родной город после пятнадцатилетней разлуки Пушкин жил и бывал в домах, отстроенных при Голицыне. Александр Сергеевич был популярен не только среди московского общества, но и в доме генерал-губернатора, прекрасно информированного о том, что Пушкин делает и говорит в Москве. Дело в том, что в Белокаменную Пушкина пускали, но под надзором полиции. По должности генерал-губернатор Москвы просто обязан был держать Пушкина под контролем. Обычно, узнав о приезде Пушкина в Москву, князь давал немедленное предписание московскому обер-полицмейстеру Д.И. Шульгину иметь «означенного отставного чиновника Пушкина под секретным надзором полиции». В ответ Шульгин, как правило, успокаивал градоначальника, что «в поведении Пушкина ничего предосудительного не замечено».

Интересно, что в 1833 году Голицын получил от своего петербургского коллеги письмо с вопросом – а по какой причине за Пушкиным вообще нужно следить. В ответ Голицын написал, что сведений о том, по какому случаю «признано нужным иметь Пушкина под надзором», у него не имеется. Но от надзора Пушкин все равно не избавился.

Сам поэт хорошо относился к Дмитрию Голицыну, ценил градоначальника за порядочность и истинную аристократичность. Судите сами. Успокаивая Вяземского, которого Фаддей Булгарин в своем доносе к царю обвинил в вольнодумстве и разврате, Пушкин пишет: «Для искоренения неприязненных предубеждений нужны объяснения и доказательства – и тем лучше, ибо князь Дмитрий может представить те и другие» (январь 1829 года). Следовательно, Пушкин надеялся, что Голицын поможет опровергнуть донос подлого Булгарина. Это яркий штрих к портрету князя, характеризующий не только его личные качества, но и уважение к нему при дворе. К Голицыну в Санкт-Петербурге действительно очень чутко прислушивались.

Что же касается ответного расположения Голицына к Пушкину, то оно особо проявилось в 1830 году, когда страна оказалась в смертельных обьятьях холеры. В тот год эпидемия пришла с Ближнего Востока и завоевывала Россию с юга: перед холерой пали Астрахань, Царицын, Саратов. Летом холера пришла в Москву. Скорость распространения смертельной болезни была такова, что всего за несколько месяцев число умерших от холеры россиян достигло 20 тысяч человек.

Генерал-губернатор Москвы Дмитрий Голицын объявил настоящую войну холере, проявив при этом качества прирожденного стратега и тактика. Каждый день в казенном доме на Тверской заседал своеобразный военный совет – специальная комиссия по борьбе с эпидемией. Градоначальник окружил Москву карантинами и заставами. У Голицына в Москву даже мышь не могла проскочить, не говоря о людях. Вот Пушкин и не мог прорваться в Москву, к своей Натали. Направляясь из Болдина в Москву и застряв по причине холерного карантина на почтовой станции, 1 декабря 1830 года поэт шлет в Москву Гончаровой просьбу: «Я задержан в карантине в Платаве: меня не пропускают, потому что я еду на перекладной; ибо карета моя сломалась. Умоляю вас сообщить о моем печальном положении князю Дмитрию Голицыну – и просить его употребить все свое влияние для разрешения мне въезда в Москву. От всего сердца приветствую вас, также маменьку и всё ваше семейство. На днях я написал вам немного резкое письмо, – но это потому, что я потерял голову. Простите мне его, ибо я раскаиваюсь. Я в 75 верстах от вас, и бог знает, увижу ли я вас через 75 дней. P. S. Или же пришлите мне карету, или коляску в Платавский карантин на мое имя». С колясками тоже были проблемы – Голицын приказал окуривать каждую коляску, въезжавшую в Москву[13].

В Москве образовалось своеобразное народное ополчение. Сотни москвичей, среди них студенты закрытого на время карантина Московского университета, явились добровольцами на борьбу с болезнью, работали в больницах и госпиталях. Голицын собрал у себя и тех уважаемых горожан, что не покинули Москву, призвав их стать подвижниками и взять под свое попечение и надзор разные районы города. Каждый надзиратель имел право открывать больничные и карантинные бараки, бани, пункты питания, караульные помещения, места захоронения, принимать пожертвования деньгами, вещами и лекарствами. Среди попечителей были и знакомцы Пушкина, например, генерал-майор и бывший партизан Денис Давыдов, принявший на себя должность надзирателя над двадцатью участками в Московском уезде, вследствие чего число заболеваний на подведомственной ему территории резко пошло на спад.

Как и в 1812 году, в 1830-м Москве пришла на помощь вся Россия. Достаточно сказать, что в Первопрестольную приехал сам император. Причем за несколько дней до этого, 26 сентября 1830 года, он написал Голицыну: «С сердечным соболезнованием получил я ваше печальное известие. Уведомляйте меня с эстафетами о ходе болезни. От ваших известий будет зависеть мой отъезд. Я приеду делить с вами опасности и труды. Преданность в волю божию! Я одобряю все ваши меры. Поблагодарите от меня тех, кои помогают вам своими трудами. Я надеюсь всего более теперь на их усердие».

Но 29 сентября 1830 года Николай уже был в Москве. О том, как встретились царь и градоначальник, сохранилось занятное свидетельство Александра Булгакова: «Государь изволил прибыть 29-го сентября в 10 часов утра и вышел из коляски прямо в наместнический дом на Тверской. Люди бросились было докладывать князю Дмитрию Владимировичу, но Государь запретил говорить, а только приказал проводить себя прямо к князю, который, встав только что с постели, перед зеркалом чистил себе рот, в халате своем золотом. Государь тихонько к нему подкрался. Можно себе представить удивление князя, увидя в зеркале лицо Государя, тогда как он еще накануне имел от его величества приказание письменное посылать всякий день куриеров! Князь, не доверяя близорукому своему зрению, обернулся и увидел стоящего перед собою императора. Замешательство его было еще более умножено страхом: что должен был Государь подумать, найдя наместника своего в столь смутное время в 10 часов еще не одетого! Но милосердный Николай, обняв его, начал разговор сими словами: “J'espre, mon Prince, que tout le monde Moscou se porte aussi bien que vous” (“Надеюсь, мой князь, что все в Москве так же хорошо себя чувствуют, как вы” – фр.). Потом, запретя князю одеваться наскоро, сел возле него и более получаса говорил о вещах самонужнейших, изъявляя благоволение свое за содействие, оказанное князю высшим и низшим классами: дворянства, купечества, медиков; одобрял взятые меры, кроме крестных ходов, находя, что прибегать должно к ним в самых крайностях и что они могут быть вредны по великому стечению народа в одно место».

Булгаков с некоторым сарказмом рисует образ Голицына-борца с холерой, считая, видимо, что князь переоценил опасность эпидемии, это и вызвало приезд царя, свалившегося как снег на голову: «Конечно, князь Голицын предался с самого начала напрасному страху, который передал и в Петербург; надобно было поддержать написанное. После смертность, действительно, умножилась, но когда заставила Государя решиться ехать сюда, не было еще доказано, что точно умирали холерою, и самые сведения, ежедневно печатаемые о состоянии города, говорили глухо о умерших с признаками холеры».

Однако принятые Голицыным меры показали, что он отнюдь не преувеличил смертельную опасность и размеры эпидемии, приводившей нередко к народному недовольству, к холерным бунтам. Например, уже в следующем 1831 году в Новгороде, в военных поселениях, произошли волнения. Солдаты взбунтовались под предлогом, что их хотят отравить. «Генералы, офицеры и лекаря были все перебиты с утонченной жестокостью. Император отправился туда и усмирил бунт с поразительным мужеством и хладнокровием. Но нельзя допускать, чтобы народ привыкал к бунтам, а бунтовщики – к появлению государя», – рассказывал Пушкин П.А. Осиповой в письме от 29 июля 1831 года, и добавлял: «Времена стоят печальные. В Петербурге свирепствует эпидемия. Народ несколько раз начинал бунтовать. Ходили нелепые слухи. Утверждали, что лекаря отравляют население. Двое из них были убиты рассвирепевшей чернью. Государь явился среди бунтовщиков».

Тверская улица. Худ. О. Кадоль, около 1830

В Москве же такого не случилось, опять же благодаря Голицыну. Николай потому и приехал в Москву, предполагая, если появится необходимость, вновь лично успокаивать народ, так сказать, применять ручное управление страной. Но этого не потребовалось. Пробыв в Москве десять дней, он уехал успокоенным и уверенным в скорой победе над холерой. Вспоминаются слова Александра Герцена: «Князь Голицын, тогдашний генерал-губернатор, человек слабый, но благородный, образованный и очень уважаемый, увлек московское общество, и все уладилось по-домашнему, то есть без особенного вмешательства правительства».

Екатерина Николаевна Ушакова

Покровитель наук и искусств, Голицын по воскресеньям давал в своем особняке на Тверской популярные роскошные балы: «Были на славном балу у князя Дмитрия Владимировича; всякий был как дома, оба хозяева очень ласковы, и все были прошены во фраках», – отмечал современник. Гвоздем бальной программы была постановка так называемых живых картин – немых сценок с участием гостей бала. Недаром многие зрители картин еще долго говорили о них, и среди них был опять же Александр Пушкин. Коротая время по пути из Москвы в Петербург, он писал: «Мое путешествие было скучно до смерти… Наконец, за несколько верст до Новгорода, я нагнал вашего Всеволожского, у которого сломалось колесо. Мы закончили путь вместе, подробно обсуждая картины князя Голицына» (20 июля 1830 года, Н. Гончаровой).

Дом Голицына был для Пушкина притягательным еще и потому, что один из первых выходов в свет Натальи Гончаровой произошел на балу в губернаторском особняке на Тверской. На одном из своих первых балов у Голицына юная Натали немедля оказалась в круге внимания. «А что за картина была в картинах Гончарова!» – делился с Пушкиным Вяземский в январе 1830 года, то есть почти за год до бракосочетания поэта. В переписке братьев Булгаковых, неиссякаемом источнике сведений о московском житье-бытье, читаем: «Маленькая Гончарова, в роли сестры Дидоны, была восхитительна».

Однажды Вяземский, зная, что Пушкин давно влюблен в Гончарову, и увидав ее на балу у Голицына, попросил своего приятеля Лужина, который должен был танцевать с Гончаровой, заговорить с нею и с ее матерью мимоходом о Пушкине, с тем чтобы по их отзыву узнать, что они о нем думают. Мать и дочь отозвались благосклонно и велели кланяться Пушкину. Так Вяземский рассказывал Бартеневу.

В доме Голицына Пушкин встречал и других женщин. В 1827 году на балу поэт, танцевавший с Екатериной Ушаковой мазурку, сочинил экспромт, ставший стихотворением «В отдалении от вас…». Ушакова написала об этом так: «Экспромт… сказанный в мазурке на бале у князя Голицына»:

В отдалении от вас

С вами буду неразлучен,

Томных уст и томных глаз

Буду памятью размучен;

Изнывая в тишине,

Не хочу я быть утешен, —

Вы ж вздохнете ль обо мне,

Если буду я повешен?

Столь унылое окончание стихотворения свидетельствует о том, что у Пушкина в тот день было совсем не бальное настроение. Цявловская считает, что, пусть и в шутку, но Пушкин этим стихотворением высказал тревогу за свою дальнейшую судьбу. Опасения вызвало обнародование непозволительно смелой и потому запрещенной элегии «Андрей Шенье». В течение 1827 года Пушкина вынуждали несколько раз давать объяснения «компетентным органам» по поводу происхождения и смысла этого стихотворения.

Евдокия Петровна Ростопчина. Худ. П.Ф. Соколов, 1842–1843 годы

Здесь же, в доме на Тверской, Пушкин повстречался с будущей поэтессой Евдокией Ростопчиной (в девичестве Сушковой).

«Пушкин так заинтересовался пылкими и восторженными излияниями юной собеседницы, что провел с нею бо́льшую часть вечера», – вспоминал брат Сушковой. Свои воспоминания о встрече на балу с обожаемым ею всю оставшуюся жизнь поэтом Ростопчина-Сушкова облекла в стихотворную форму:

Я помню, я помню другое свиданье:

На бале блестящем, в кипящем собранье,

Гордясь кавалером, и об руку с ним,

Вмешалась я в танцы… и счастьем моим

В тот вечер прекрасный весь мир озлащался.

Он с нежным приветом ко мне обращался,

Он дружбой без лести меня ободрял,

Он дум моих тайну разведать желал…

Ему рассказала молва городская,

Что, душу небесною пищей питая,

Поэзии чары постигла и я,

И он с любопытством смотрел на меня, —

Песнь женского сердца, песнь женских страданий,

Всю повесть простую младых упований

Из уст моих робких услышать хотел…

Он выманить скоро признанье успел

У девочки, мало знакомой с участьем,

Но свыкшейся рано с тоской и несчастьем…

И тайны не стало в душе для него!

Мне было не страшно, не стыдно его…

В душе гениальной есть братство святое:

Она обещает участье родное,

И с нею сойтись нам отрадно, легко;

Над нами парит она так высоко,

Что ей неизвестны, в ее возвышенье,

Взыскательных дольних умов осужденья…

Вниманьем поэта в душе дорожа,

Под говор музыки, украдкой, дрожа,

Стихи без искусства ему я шептала

И взор снисхожденья с восторгом встречала.

Но он, вдохновенный, с какой простотой

Он исповедь слушал души молодой!

Как с кротким участьем, с улыбкою друга

От ранних страданий, от злого недуга,

От мрачных предчувствий он сердце лечил

И жить его в мире с судьбою учил!

Он пылкостью прежней тогда оживлялся,

Он к юности знойной своей возвращался,

О ней говорил мне, ее вспоминал.

Со мной молодея, он снова мечтал.

Жалел он, что прежде, в разгульные годы

Его одинокой и буйной свободы,

Судьба не свела нас, что раньше меня

Он отжил, что поздно родилася я…

Жалел он! что песни девической страсти

Другому поются, что тайные власти

Велели любить мне, любить не его, —

Другого!.. И много сказал он всего!..

Слова его в душу свою принимая,

Ему благодарна всем сердцем была я…

И много минуло годов с того дня,

И много узнала, изведала я, —

Но живо и ныне о нем вспоминанье;

Но речи поэта, его предвещанье

Я в памяти сердца храню как завет

И ими горжусь… хоть его уже нет!..

Но эти две первые, чудные встречи

Безоблачной дружбы мне были предтечи, —

И каждое слово его, каждый взгляд

В мечтах моих светлою точкой горят!..

Стихотворение «Две встречи» (1839 год), отрывок из которого мы привели, – редкий в своем роде образец воспоминаний о Пушкине. Ведь подавляющее большинство мемуаров написано в прозе.

После женитьбы и последующего переезда семьи в Петербург Пушкин почти не появлялся на балах у Голицына. И все же в биографии поэта было еще одно обстоятельство, удивительным образом связывающее его с князем Голицыным. В набросках автобиографии Пушкин отметил печальный эпизод своей пока еще недлинной детской жизни – 30 июля 1807 года в Захарове скончался шестилетний брат Саши, Николай. Поэт запомнил, что заболевший брат, желая подразнить его, показал ему язык, лежа в своей кроватке. Брата похоронили в соседних Вяземах, где, в отличие от Захарова, стояла своя церковь – Преображения. Семья Пушкиных часто ездила в местный храм на богослужения.

Вяземы получили название от одноименной реки Вяземки и впервые упомянуты в 1526 году в жалованной грамоте как ямская станция «Останошный ям на Вяземе». В конце XVI века Вяземы принадлежали Борису Годунову, с тех пор кто там только не останавливался: Лжедмитрий I, Марина Мнишек, Павел I, Михаил Кутузов и даже Наполеон. И Пушкин в этом ряду исторических персонажей выглядит более чем достойно, возглавляя плеяду посещавших Вяземы других великих писателей – Гоголя и Льва Толстого. Не в пример Захарову Вяземы намного богаче архитектурными памятниками, среди которых выделяются уникальные пятиглавый храм и звонница времен Годунова, а также дворцово-парковый ансамбль XVIII века, на протяжении двух столетий принадлежавший Голицыным, и в том числе и князю Дмитрию Владимировичу Голицыну. Пока он управлял Москвой, его супруга Татьяна Васильевна, урожденная Васильчикова, активно занималась общественной деятельностью. Она была одной из первых меценаток в Москве: ее попечениями был основан дом трудолюбия, учреждены сиротские училища, она заботилась «о распространении образования среди девиц бедного класса» и о детях-сиротах в приютах. Татьяна Васильевна не отличалась крепким здоровьем. Часто прихварывала и для лечения выезжала за границу. Как-то после очередного возвращения на родину она загорелась идеей наладить в своей усадьбе промысел по плетению из лозы корзин и прочей утвари. В Германии и Швейцарии, где она побывала, в некоторых деревнях это было основным занятием крестьян.

Супруг поддержал интересное начинание. Дело пошло. И вскоре взоры княгини обратились уже за пределы усадьбы – она решила организовать в Больших Вяземах подобное же предприятие, но большее по размерам. Довольно быстро освоившие ремесло лозоплетения крестьяне изготавливали удобные и долговечные предметы домашнего обихода, а также мебель. Промысел стал разрастаться, прославив вяземских кустарей на всю Россию. Ко во второй половине XIX века Большие Вяземы стали крупнейшим в империи центром плетения из лозы. Имя княгини Голицыной в историю «Вяземского общества корзиноплетения» вписано прочно. Рачительные хозяева, Голицыны превратили усадьбу в образцовое хозяйство, дополнением к которому был прекрасный липовый парк с партером и прудом. Славились Вяземы и богатейшим собранием предметов искусства, оружия и библиотекой, все это много лет собирали представители древнего рода Голицыных, ведущих свою родословную от Рюриковичей. После 1917 года усадьба была национализирована и, к счастью, не сгорела, сегодня в ее пределах располагается замечательный музей.

А что же было дальше с «Тверским казенным домом»? Стоял он себе преспокойно, пережив еще дюжину генерал-губернаторов, пока в марте 1917 года здесь не засел Московский Совет рабочих депутатов, руководство которым с сентября перешло к большевикам. А в октябре 1917-го здесь активно стал «наворачивать» Военно-революционный комитет, одним из руководителей которого был А.Я. Аросев (отец народной артистки О.А. Аросевой). На семьдесят лет закрепилось за домом слово «Моссовет».

Именно в эту эпоху особняк и пережил наиболее радикальные работы со времени постройки. Началось все с разборки флигелей усадьбы, а на их месте в 1930 году по проекту архитектора И.А. Фомина был построен административный шестиэтажный корпус в стиле конструктивизма. Затем в 1937 году здание передвинули более чем на 13 метров назад, тем самым поставив его на красную линию улицы Горького (бывшей Тверской). То был период, когда старая Москва принялась переезжать, – дома ставили на домкраты и перевозили на новое место жительства, в результате узкие улочки расширялись, становясь проспектами.

Современный вид здания

Победное завершение Великой Отечественной войны породило соответствующие требования к архитектуре, призванной отражать достигнутые успехи. Московские здания, в которых размещались органы власти, должны были обрести новый облик, более торжественный и парадный. Первым в этой очереди стоял дом Моссовета на улице Горького. С него и начали. Проект его перестройки создал в 1945 году Иван Жолтовский. Однако, ознакомившись с проектом, тогдашний председатель Моссовета Г.М. Попов раскритиковал работу известного и старейшего советского зодчего. Слишком скромным и недостаточно помпезным показалось чиновнику декоративное убранство здания.

Следуя сложившейся к тому времени традиции, когда большие начальники лично вмешивались в работу деятелей культуры и искусства, товарищ Попов взял карандаш и пририсовал к фасаду здания колонны. Проявив таким образом неуважение к проекту Жолтовского, он вынудил архитектора и вовсе отказаться от дальнейшей работы. Зодчий сказал, что не хочет на старости лет позориться и уродовать дом московского генерал-губернатора. Ибо пройдет время, фамилию Попова никто и не вспомнит, а вот Жолтовского из-за этих колонн будут склонять налево и направо. Ведь никому не объяснишь, откуда они взялись.

Но так не думал главный архитектор Москвы Дмитрий Чечулин вместе со своими коллегами М. Посохиным, Н. Молоковым и М. Благолеповым решившийся перестроить здание так, как надо Моссовету его председателю.

В итоге в 1945–1950 году здание было надстроено двумя этажами, осуществлена его перепланировка, поменялся и внешний вид Плоский пилястровый портик был заменен восьмиколонным порти ком, поднятым на мощные пилоны. Выходящий на улицу фасад бы декорирован скульптурными барельефами по проекту скульптор Н. Томского. Интерьеры реставрировались по проекту архитекторов Г. Вульфсона и А. Шерстневой, живопись на плафонах – под руководством А. Корина. Добавилась и высокая фигурная решетка по границе улицы.

Окончательное внешнее и внутреннее оформление здание по лучило в 1990-е годы… И, конечно, отличительной особенностью о советского времени стало появление на фасаде здания герба Москв с изображением на нем святого Георгия Победоносца.

…А слово «Моссовет» нынче забыто, зато «губернатор» опят в моде.

«Приведите ко мне мотылька Пушкина»

Тверская улица, 14

Время постройки дома по адресу Тверская улица, 14, относится к концу XVIII века (архитектор М.Ф. Казаков). Здание перестраивалось начале XIX века, затем в 1874 году – по проекту архитектора А.Е. Вебера и в 1901-м – по проекту архитектора Г.В. Барановского.

История дома и его владельцев очень занимательна. Прежде всего, обратим внимание читателя на то обстоятельство, что переулок на углу с которым стоит этот дом, называется Козицким. С этой фамилии и началась жизнь дома на Тверской.

Был у Екатерины II статс-секретарь для «принятия челобитен» – Григорий Васильевич Козицкий. Человек европейски образованный, знавший немало языков, он еще после смерти Ломоносова разбирал его архив, а также с позволения императрицы издавал журнал «Всякая всячина». Но в один прекрасный день звезда его закатилась, и Козицкий, не справившись с душевным потрясением, лишил себя жизни, нанеся себе более тридцати (!) ножевых ран.

Его вдова, статс-дама, тоже Екатерина, но Ивановна, Козицкая была богатейшей женщиной Москвы. Про нее рассказывали такую историю. Как-то раз она припрятала 37 000 рублей ассигнациями и забыла о них, не особо в деньгах нуждаясь. А сумма эта была по тем временам немалая. Нашли деньги лишь через двадцать лет, когда они уже превратились в труху.

Козицкая в 1787 году, через двенадцать лет после трагической смерти мужа, и занялась строительством дома на Тверской. Землю она выкупила за 25 000 рублей у князя Ивана Вяземского, деда Петра Вяземского, который потом не раз посетит этот особняк. Купленная Козицкой земля не пустовала – на ней уже стоял незатейливый каменный дом 1776 года постройки. Новый дом строила Козицкая то ли на деньги, оставшиеся от впечатлительного супруга, то ли (что более вероятно) на унаследованное от отца состояние (отцом ее был богатый симбирский купец и горнозаводчик Иван Семенович Мясников, преставившийся в 1780-м; кстати, Мясников упоминается Пушкиным в «Истории Пугачева» и архивных заготовках к ней). Закончилось строительство после 1791 года. Вслед за тем переулок, выходящий на Тверскую улицу, именовавшийся ранее Сергиевским, стал называться Козицким. Возведенный в стиле классицизма особняк получился шикарным как внутри, так и внешне. Это был самый богатый дом в приходе храма св. великомученика Димитрия Солунского, стоявшего на противоположной стороне Тверской улицы, на месте нынешнего углового дома 17.

Благо что Отечественная война 1812 года обошла дом Козицкой стороной, при том что французами был разорен даже дом генерал-губернатора, стоявший напротив, а также Московский университет на Моховой. Профессора последнего и присмотрели дом Козицкой для временного размещения возвратившихся из нижегородской эвакуации студентов и преподавателей.

Особняк Козицких. С рисунка Ф. Алексеева, 1800-е годы

Но контраст между великолепием дома и сгоревшей Москвой оказался настолько сильным, что университетские не решились поселиться в нем: «Только нижний его этаж по простой своей отделке был бы способен для помещения в нем университетских студентов и кандидатов, а второй этаж отделан так богато и убран так великолепно, что никаким чиновникам, а того менее студентам, в оном жить никак не можно, чтоб не испортить штучных полов и штофных обоев, огромных дорогих трюмо и прочее…» – отчитывался ректор Московского университета И.А. Гейм.

У Екатерины Козицкой было две дочери: Анна и Александра, невесты с богатейшим приданым. Анна вышла замуж за князя и дипломата Александра Михайловича Белосельского-Белозерского, получившего за своей женой еще и дом на Тверской. Молодая супруга стала мачехой двум его дочерям от первого брака Зинаиде и Марии (первая жена князя умерла при родах).

Зинаида Александровна Волконская. Худ. О. Кипренский, 1829

Зинаида в 1810 году вышла замуж за Никиту Григорьевича Волконского и, поменяв фамилию, стала той самой Волконской, что устроила в своем доме на Тверской литературно-музыкальный салон.

В 1826–1829 году Пушкин нередко посещал его: «Часто у Зинаиды Волконской бывает», – узнаем мы от П.В. Анненкова.

Зинаида Волконская – блестяще образованная светская дама, поэтесса и певица. «Все дышало грацией и поэзией в необыкновенной женщине, которая вполне посвятила себя искусству. Тут же, в этих салонах, можно было встретить и все, что только было именитого на русском Парнасе, ибо все преклонялись пред гениальною женщиной», – вспоминал о Волконской один из непременных гостей салона на Тверской.

Родившись за границей, в Дрездене, она и умерла там – в Риме. Большую часть жизни провела княгиня вне России, но оставила здесь о себе хорошую память. А все благодаря отцу-дипломату, от которого она унаследовала любовь к искусству. Александр Михайлович Белосельский-Белозерский, живо интересовавшийся наукой, литературой, музыкой, живописью, к концу жизни собрал одну из лучших в России коллекций изобразительного искусства, украсившую парадные залы особняка на Тверской. Он состоял в переписке с Вольтером, Ж.-Ж. Руссо, П. Бомарше. В его дрезденском доме часто исполнял свои произведения Моцарт. Сам Россини высоко отзывался о певческих способностях юной Зинаиды, или, как ее звали, Зизи.

Волконская жила будто на две страны – Италию и Россию, стремясь, где бы она ни была, создать салонную атмосферу. На ее римской вилле частыми гостями были Гоголь, художники Иванов, Брюллов, Кипренский, Щедрин, Бруни (влюбленный в хозяйку живописец изобразил ее на своей картине «Милосердие»). Общение с яркими представителями русской культуры вызвало у Волконской жгучий интерес к русскому искусству и к самой России как объекту европейского культурного влияния.

В 1824 году Волконская поселяется в Москве, на Тверской улице. Выбор Москвы в качестве места жительства определяется ее отношением к старой столице как хранительнице устойчивых национальных традиций (в пику Петербургу). Волконская, пропитанная западной культурой, поглощена высокой идеей привить русскому обществу черты европейской образованности.

«Общим центром для литераторов и вообще для любителей всякого рода искусств, музыки, пения, живописи служил тогда блестящий дом княгини Зинаиды Волконской, урожденной княжны Белозерской. По ее аристократическим связям, собиралось в ее доме самое блестящее общество первопрестольной столицы; литераторы и художники обращались к ней как бы к некоему Меценату и приятно встречали друг друга на ее блистательных вечерах, которые умела воодушевить с особенным талантом.

Страстная любительница музыки, она устраивала у себя не только концерты, но и итальянскую оперу, и являлась сама на сцене в роли Танкреда, поражая всех ловкою игрою и чудным голосом: трудно было найти равный ей контральто. В великолепных залах Белосельского дома, как бы римского палацца, оперы, живые картины и маскарады часто повторялись во всю эту зиму, и каждое представление обстановлено было с особенным вкусом, ибо княгиню постоянно окружали италианцы, которые завлекли ее и в Рим», – писал современник.

План дома княгини А.Г. Белосельской-Белозерской, 1822. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

Салон Волконской, по мысли хозяйки, призван был объединить самых разных представителей московской интеллигенции. Зинаида Александровна принимала у себя и профессионалов, и начинающих, и русских, и иностранцев. Сюда приходили, как выразился Петр Вяземский, «люди умственного труда, профессора, писатели, журналисты, поэты, художники». Дом свой в ожидании исполнения своей мечты – встречи западной и российской культур – княгиня хотела превратить в некое подобие открытого музея европейского искусства.

Мыслимо ли себе представить, что Пушкин мог быть каким-то образом обойден вниманием хозяйки салона на Тверской, обуреваемой столь честолюбивыми планами? Не прошло и недели после возвращения поэта в Москву в сентябре 1826 года, как он получает приглашение почтить своим вниманием «римское палаццо» на Тверской.

Пушкин пришел. Опять оказавшись в центре внимания уймы салонного народа, с интересом внимал Волконской, исполнившей романс «Погасло дневное светило…» на его стихи. Как писал очевидец, поэт был «живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства». И только…

Чтобы заманить Пушкина в следующий раз в пределы своего салона, Волконская вынуждена была прибегнуть к помощи Петра Вяземского, упрашивая его: «Приходите ко мне обедать в воскресенье непременно, я буду читать кое-что, что, я надеюсь, Вам понравится – если возможно поймать мотылька Пушкина, приведите его ко мне. Быть может, он думает встретить у меня многочисленное общество, как было, когда он приходил в первый раз. Он ошибается, скажите ему это и приведите обедать. То, что я буду читать, ему тоже понравится».

Что могло спугнуть «мотылька Пушкина» в первый раз? Если верить современникам, это могла быть просьба что-нибудь почитать, ведь часто представляли его как «прославленного сочинителя». Вот, например, Шевырёв (в будущем он станет учить детей Волконской) пишет: «Будучи откровенен с друзьями своими, не скрывая своих литературных трудов и планов, радушно сообщая о своих занятиях людям, известно интересующимся поэзией, он (Пушкин. – А.В.) терпеть не мог, когда с ним говорили об стихах его и просили что-нибудь прочесть в большом свете. У княгини Зинаиды Волконской бывали литературные собрания понедельные. На одном из них пристали к Пушкину с просьбою, чтобы прочесть. В досаде он прочел “Поэт и Чернь” и, кончив, с сердцем сказал: “В другой раз не станут просить”».

Эти слова Шевырёва даже дали повод ряду пушкинистов «скорректировать» утверждения о безусловно положительном отношении поэта к салону Волконской. В подтверждение предъявляется письмо Пушкина к Вяземскому около 25 января 1829 года, в котором он пишет о «проклятых обедах Зинаиды».

О частых посещениях Пушкиным салона Волконской на Тверской писали многие, в том числе жандармский полковник Бибиков, доносивший об этом «по начальству» в начале ноября 1826 года, ну и, конечно, Вяземский, И. Киреевский, А. Веневитинов и другие. А помимо Пушкина и перечисленных литераторов, бывали здесь Чаадаев, Жуковский, Баратынский, Языков, Загоскин, Погодин, Д. Веневитинов, страстный поклонник Волконской… Гостей радовали своим пением не только сама княгиня, но и граф М. Риччи и его жена Екатерина Петровна, урожденная Лунина.

Одним из частых посетителей салона Зинаиды Волконской был пришедшийся по сердцу Пушкину поляк Адам Мицкевич, проводивший в Петербурге и Москве годы своей «почетной ссылки». Ввел его в дом Волконской тот же Вяземский, переводивший сонеты Мицкевича и в 1827 году опубликовавший статью о них же в «Московском телеграфе». «Знаменитый польский поэт Мицкевич, неволею посетивший Москву, был также одним из дорогих гостей Белосельских палат, его “Дзяды” и “Крымские сонеты” очень славились в то время, и он изумлял необычайною своей импровизацией трагических сцен. Общество его было весьма приятно, и мне часто случалось наслаждаться его беседой, в которой не был заметен ретивый поляк, хотя и в душе патриот, но, прежде всего, высказывался великий поэт», – отмечал мемуарист.

Зинаида Волконская пользовалась вполне обоснованной популярностью у мужской половины. Нельзя не процитировать в этой связи пушкинские строки, посвященные ей:

Среди рассеянной Москвы,

При толках виста и бостона,

При бальном лепете молвы

Ты любишь игры Аполлона.

Царица муз и красоты,

Рукою нежной держишь ты

Волшебный скипетр вдохновений,

И над задумчивым челом,

Двойным увенчанным венком,

И вьется и пылает гений.

Певца, плененного тобой…

Тот самый Андрей Муравьев

…И тот самый Аполлон Бельведерский

Однажды в салоне Волконской с этим самым Аполлоном, упомянутым Пушкиным в стихотворении, в перерыве между обедом и чтением произошло вот что. Молодой поэт Андрей Муравьев случайно сломал руку у гипсовой статуи одноименного бога, а затем начертил на пьедестале памятника свой свежесочиненный стишок:

О, Аполлон! Поклонник твой

Хотел померяться с тобой,

Но оступился и упал.

Ты горделивца наказал:

Хотел пожертвовать рукой,

Зато остался он с ногой.

Этими стихами Муравьев тотчас вызвал на себя безжалостный поэтический огонь Пушкина. Вот как сам пострадавший (мы имеем в виду Муравьева, а не Аполлона) рассказывает об этом: «Часто бывал я на вечерах и маскарадах, и тут однажды, по моей неловкости, случилось мне сломать руку колоссальной гипсовой статуи Аполлона, которая украшала театральную залу. Это навлекло мне злую эпиграмму Пушкина, который, не разобрав стихов, сейчас же написанных мною, в свое оправдание, на пьедестале статуи, думал прочесть в них, что я называю себя соперником Аполлона».

Один из свидетелей сцены дополняет картину случившегося: «В 1827 году он <Муравьев> пописывал стишки и раз, отломив нечаянно (упираю на это слово) руку у гипсового Аполлона Бельведерского на парадной лестнице Белосельского дома, тут же начертил какой-то акростих. Могу сказать почти утвердительно, что А.С. Пушкина при этом не было».

Нельзя с уверенностью утверждать, видел ли Александр Сергеевич сам момент порчи статуи, но то, что ему об этом рассказали и показали, это точно. А досаду Муравьева вызвал не тот факт, что он что-то сломал, а то, что стал объектом эпиграммы со стороны самого «прославленного сочинителя»:

Лук звенит, стрела трепещет,

И, клубясь, издох Пифон[14];

И твой лик победой блещет,

Бельведерский Аполлон!

Кто ж вступился за Пифона,

Кто разбил твой истукан?

Ты, соперник Аполлона,

Бельведерский Митрофан.

Эпиграмму напечатал «Московский вестник», после чего Пушкин остроумно заметил: «Однако ж, чтоб не вышло чего из этой эпиграммы. Мне предсказана смерть от белого человека или белой лошади, а NN – и белый человек и лошадь». А незадачливый поэт, который, быть может, и останется в истории литературы как человек, удостоившийся пушкинской эпиграммы, поспешил ответить стихотворением «Ответ Хлопушкину»:

Как не злиться Митрофану:

Аполлон обидел нас:

Посадил он обезьяну

В первом месте на Парнас.

Пушкин вряд ли мог обидеться, ведь как только его не обзывали в эпиграммах: Толстой-Американец назвал даже Чушкиным, а теперь вот нарекли Хлопушкиным. А про свое сходство с обезьяной поэт и сам знал.

Сергей Соболевский успокаивал бедного Муравьева. На его вопрос: «Какая могла быть причина, что Пушкин, оказывавший мне столь много приязни, написал на меня такую злую эпиграмму?» – Соболевский ответил: «Вам покажется странным мое объяснение, но это сущая правда; у Пушкина всегда была страсть выпытывать будущее, и он обращался ко всякого рода гадальщицам. Одна из них предсказала ему, что он должен остерегаться высокого белокурого молодого человека, от которого придет ему смерть. Пушкин довольно суеверен, и потому, как только случай сведет его с человеком, имеющим все сии наружные свойства, ему сейчас приходит на мысль испытать: не это ли роковой человек? Он даже старается раздражить его, чтобы скорее искусить свою судьбу. Так случилось и с вами, хотя Пушкин к вам очень расположен».

Далее Муравьев заключал: «Не странно ли, что предсказание, слышанное мною в 1827 году, от слова до слова сбылось над Пушкиным ровно через десять лет». Добавим, что в дальнейшем прозвище «Бельведерский Митрофан» с легкой руки Пушкина закрепилось за Муравьевым. Вот какие любопытные литературные последствия вызвало маленькое происшествие в салоне княгини Волконской на Тверской улице, случившееся в 1827 году.

В 1824–1829 годах, по словам П.А. Вяземского, «в Москве дом княгини Зинаиды Волконской был изящным сборным местом всех замечательных и отборных личностей современного общества». Одну из таких замечательных личностей провожали здесь зимним вечером 26 декабря 1826 года в Сибирь. Мария Николаевна Волконская покидала Москву и уезжала вслед за мужем-декабристом С.Г. Волконским, приговоренным к ссылке (кстати, братом мужа Зинаиды Волконской Никиты Волконского). Пушкин не мог не прийти попрощаться. Ведь Марию Волконскую он знал, еще когда она носила девичью фамилию Раевская. Поэт сблизился с семьей Раевских во время их путешествия на Кавказ и в Крым.

Марию Волконскую принято называть «утаенной любовью» Пушкина, а с именем ее связывают стихотворения «Редеет облаков летучая гряда» (1820), «Таврида» (1822), «Ненастный день потух» (1824), «Буря» («Ты видел деву на скале», 1825), «Не пой, красавица, при мне» (1828), «На холмах Грузии» (1829).

Мария Николаевна Волконская

Вот как сама Волконская писала о том дне в своих «Записках»: «В Москве я остановилась у Зинаиды Волконской, моей невестки, которая приняла меня с такой нежностью и добротой, которых я никогда не забуду: она окружила меня заботами, вниманием, любовью и состраданием. Зная мою страсть к музыке, она пригласила всех итальянских певцов, которые были тогда в Москве, и несколько талантливых певиц.

Прекрасное итальянское пение привело меня в восхищение, а мысль, что я слышу его в последний раз, делала его для меня еще прекраснее. Дорогой я простудилась и совершенно потеряла голос, а они пели как раз те вещи, которые я изучила лучше всего, и я мучилась от невозможности принять участие в пении. Я говорила им: “Еще, еще! Подумайте только, ведь я никогда больше не услышу музыки!”.

Пушкин, наш великий поэт, тоже был здесь… Во время добровольного изгнания нас, жен сосланных в Сибирь, он был полон самого искреннего восхищения: он хотел передать мне свое “Послание к узникам” (“Во глубине сибирских руд”) для вручения им, но я уехала в ту же ночь, и он передал его Александрине Муравьевой. Пушкин говорил мне: “Я хочу написать сочинение о Пугачеве. Я отправлюсь на места, перееду через Урал, проеду дальше и приду просить у вас убежища в Нерчинских рудниках”».

Салон прекратил свое существование в 1829 году с отъездом Волконской в Италию. Жила княгиня в 1830-х годах в одном из самых известных уголков Рима – палаццо Поли, фасадом к которому служит знаменитый фонтан Треви с богом Океаном, созданный по эскизам Бернини (каждый день желающие вернуться в Рим туристы оставляют в фонтане в среднем до тысячи евро мелочью!).

А в этом чудесном палаццо, ставшем всемирно известной визитной карточкой Рима, поселилась Зинаида Волконская после того, как покинула свой особняк на Тверской

Княгиня, мечтающая о встрече российской и европейской культур, выбрала для себя не самое плохое место жительства. И как бы ни был хорош особняк на Тверской, с палаццо Поли он все же не выдерживает конкуренции. В Россию она приезжала еще несколько раз, но уже католичкой. Навещая Россию в 1840 году, она вновь хотела вернуться в православие. Похоронена Волконская в церкви Св. Викентия и Анастасии, что напротив знаменитого фонтана.

Потомки Белосельских-Белозерских жили в особняке примерно до середины XIX века. В 1860-х годах в доме на Тверской размещался дорогой детский пансион Э.Х. Репмана, от него в начале 1870-х здание перешло к С.М. Малкиелю. Самуил Малкиель, поставщик обуви для российской армии, нанял архитектора Августа Вебера для переделки дома. В 1874 году фасад здания утратил все приметы «римского палаццо» на Тверской и, в частности, классический портик с колоннами. Но роскошный интерьер архитектору все же хватило ума сохранить. После прогоревшего Малкиеля (подошвы для солдатских сапог оказались сделанными из дешевого и недолговечного сырья) дом пошел по рукам. На первом этаже разместился магазин портного Корпуса, на втором – богатые жильцы. Особняком по очереди владели купцы Носовы, Ланины, Морозовы, Елисеевы…

Дед Григория Елисеева – Петр Елисеевич – некогда был садовником в рыбинском имении графа Николая Шереметева, того самого, что женился на крепостной актрисе Прасковье Ковалевой, ставшей Жемчуговой. Так что Елисеевы и Ковалева – одного поля ягоды (да и не Елисеевы они никакие, а Касаткины: Петр Касаткин – так звали садовника). С ягод-то и завязалась вся эта история. Садовник оказался на редкость прытким и деловым. Как-то в году 1812-м, морозною зимою, под Рождество преподнес он своему барину блюдо свежей земляники.

Шереметев был ошеломлен: «Откуда взял? Как?». Не дождавшись вразумительного ответа, граф объявил садовнику: «Проси чего хочешь за свою землянику!». А тот, не будь дураком, быстро сориентировался: «Хочу – говорит, – Ваше сиятельство, вольную». Шереметев на радостях дал и вольную, и сто рублей в придачу.

Петр Елисеевич, недолго думая, собрал свои неказистые пожитки, прихватил жену и выехал в Петербург. Свое торговое дело он начал на Невском проспекте. Нет, конечно, ста рублей на магазин не хватило. Человек деловой, предприимчивый, он решил покупать оптом заморские фрукты – апельсины – и продавать их поштучно проезжавшим и проходившим мимо него петербуржцам. Вместе с женой они продавали апельсины (по копейке за штуку) с деревянных лотков, умещавшихся на голове. За день можно было выручить целый рубль! А за неделю – семь рублей. А если продавать апельсины не только с женой, а пристроить к этому делу трех сыновей и младшего брата Гришу? И уже в 1813 году все они были в Петербурге, жили тут же, на Невском, в арендованной для торговли лавке. В том знаменательном году и возникло в столице товарищество «Братья Елисеевы» – так Петр и Григорий Касаткины решили сохранить память о своем отце. С тех пор и стали они зваться Елисеевыми.

Дела быстро шли в гору. Да и товар для продажи Елисеевы выбрали на редкость удачный – торговать надо тем, чего у нас нет, и где конкуренция отсутствует как таковая. Апельсинами и прочими заморскими фруктами торговали уже не сами Елисеевы, а нанятые ими торговцы. Лавки открылись и в других частях города. А Петр Елисеев задумывался над дальнейшим расширением бизнеса: а что, если покупать фрукты не у перекупщиков-оптовиков, а прямо на том месте, где они произрастают? Это какую же прибыль можно получить! Для налаживания международных связей в 1821 году он сам отправился на остров Мадейру, где перезнакомился с местными виноделами. Как это ему удалось сделать, до сих пор остается загадкой, ибо иностранными языками Елисеев не владел. Тем не менее он быстренько договорился с тамошними виноградарями о поставках вина в Россию.

Надо ли говорить о том, каков был спрос на колониальные товары, привозимые Елисеевыми из-за границы, особенно на вино? Начав с Мадейры, Елисеевы постепенно объехали всю Европу: Францию, Германию, Италию, Испанию, Португалию, Англию. Вина всех этих стран можно было приобрести в магазине Елисеевых на Васильевском острове. Что же до фруктов – не то что какой-нибудь фейхоа или финик, а даже папайю можно было достать у Елисеевых, превратившихся для петербургских гурманов в поставщика номер один.

Елисеевы завели собственный флот (на нем они добрались до Индии с ее пряностями и приправами), во Франции понакупили подвалов и погребов, где хранили виноград, предназначавшийся для вывоза в Россию. И кто бы ни стоял во главе фирмы, основным девизом Елисеевых на протяжении нескольких десятилетий был «цена и качество». Все всегда свежее, ни одного гнилого или испортившегося товара, и стоимость приемлемая.

После смерти Петра Елисеева в 1825 году дело возглавил его сын Григорий Петрович, ставший действительным статским советником и гласным Петербургской городской думы, при нем в 1873-м и 1874 году фирма удостоилась золотых медалей на международных выставках в Париже и Лондоне. Высоко оценили заслуги Елисеевых и на родине, удостоив в 1874-м права (специальным императорским указом) ставить государственный герб на упаковке своей продукции.

Сын Григория Петровича, тоже Григорий (этим именем по семейной традиции называли старших сыновей), значительно расширил фамильное предприятие. В Париже, куда он в 1900 году отправил на выставку свою коллекцию вин, ему присудили золотую медаль «За выдержку французских вин» и устроили обед в его честь в ресторане Эйфелевой башни, а еще наградили орденом Почетного легиона.

Григорий Елисеев не только продолжил дело отца и деда, но и увеличил оборот торгового дома «Братья Елисеевы» в 20 раз. К началу XIX века его предприятие завозило в Россию одну четвертую часть всего импортного вина, а кроме того – чай, кофе, прованское масло, сардины, анчоусы, ост-индский сахар, ром, трюфели и всякую всячину.

На долгие годы прилагательное «елисеевский» стало синонимом качества. Когда читаешь классиков русской литературы, создается впечатление, что, кроме елисеевских вин, в России ничего более и не было. У Ф.М. Достоевского в «Униженных и оскорбленных» читаем: «Ровно в семь часов вечера я уже был у Маслобоева <…>, на маленьком столике, в стороне, тоже накрытом белою скатертью, стояли две вазы с шампанским. На столе перед диваном красовались три бутылки: сотерн, лафит и коньяк, – бутылки елисеевские и предорогие».

Д.Н. Мамин-Сибиряк в повести «Верный раб» пишет: «Хозяин усадил гостей на диван и суетливо бегал из комнаты в комнату, вытаскивая разное барское угощение – початую бутылку елисеевской мадеры, кусок сыра, коробку сардин…»

«Потом идет крендель, уже классический, котелки, уключины… диск кривится, бутылка нюи с елисеевской маркой (непременно елисеевский нюи – что же вы еще придумаете более терпкого и таинственного?), пьяницы с глазами кроликов», – а это уже Иннокентий Анненский, записки. А вот Викентий Вересаев в повести «Два конца»: «Она поставила на стол бутылку елисеевского лафита. И горячая нежность шевельнулась в его душе».

Можно было и не ходить к Елисеевым за вином, но не знать о его разнообразии было нельзя. Именно миллионер Григорий Елисеев и открыл на Тверской летом 1901 года большой гастроном для продажи перечисленных вин и деликатесов – «Магазин Елисеева и погреба русских и иностранных вин». В нем имелось пять отделов: колониально-гастрономических товаров, хрусталя Баккара, бакалейный, кондитерский, фруктовый, а также своя пекарня, выпекавшая вкуснейшие пирожные.

Нынче в этом здании Елисеевский магазин

Такой же магазин открыли и в Санкт-Петербурге на Невском проспекте, а затем и в Киеве. У Елисеева можно было встретить и хорошо одетого господина, и простолюдина, ибо магазины предназначались не только для богатого сословия, ни дня не способного протянуть без оливок и анчоусов, но и для народа попроще, приходящего за хлебом и молоком.

Сметливый Григорий Елисеев с выдумкой подошел к перестройке бывшего дома Волконской. Уже сам процесс строительства он превратил в рекламный трюк. Елисеев приказал одеть особняк со всех сторон в деревянные леса, что вызвало жгучий интерес у москвичей, мучившихся вопросом: «А что же здесь все-таки будет, да еще и рядом со Страстным монастырем?».

«Идет год, второй, но плотные леса все еще окружают стройку. Москвичи-старожилы, помнившие, что здесь когда-то жили черти и водились привидения, осторожно переходили на другую сторону, тем более что о таинственной стройке шла легенда за легендой. Нашлись смельчаки, которые, несмотря на охрану и стаю огромных степных овчарок во дворе, все-таки ухитрялись проникнуть внутрь, чтобы потом рассказывать чудеса:

– Индийская пагода воздвигается.

– Мавританский замок.

– Языческий храм Бахуса.

Последнее оказалось ближе всего к истине. Наконец леса были сняты, тротуары очищены, и засверкали тысячи огней сквозь огромные зеркальные стекла. Храм Бахуса», – описывал происходящее Владимир Гиляровский.

Перестройкой дома занимался петербургский архитектор Гавриил Васильевич Барановский, семейный архитектор Елисеевых (есть же семейные врачи, почему бы не бывать и семейным зодчим). Для Елисеевых Барановский построил несколько домов в Санкт-Петербурге. Работая над проектом московского магазина Елисеевых, Барановский так увлекся, что признавался близким, что создает архитектурный памятник самому себе. Московские власти препятствий зодчему не чинили, закрывая глаза на увеличение проемов окон, слом перегородок, разрушение одноэтажного домика во дворе будущего магазина.

Отделкой интерьеров вместе с Барановским занимались архитекторы Владимир Воейков и Мариан Перетяткович. В процессе «отделки» окончательно утрачена была широкая беломраморная лестница, которая вела в салон Волконской. Пострадали и сами апартаменты Волконской, сегодня мы лишь мысленно можем представить себе, где именно находился салон: следует подойти к рыбному отделу и посмотреть вверх. Туда обычно и спешил Пушкин.

Центральный подъезд для карет превратился в главный вход в магазин. На месте апартаментов возник огромный торговый зал, сияющий тысячами огней огромных люстр, бросающих ослепительный свет на затейливую отделку стен и ломящиеся от яств витрины и прилавки.

Летним днем 1901 года деревянный ящик наконец-то показал свою начинку. В прозе и не передать впечатления немногих счастливых обладателей пригласительных с золотой виньеткой билетов:

А на Тверской в дворце роскошном Елисеев

Привлек толпы несметные народа

Блестящей выставкой колбас, печений, лакомств…

Ряды окороков, копченых и вареных,

Индейки, фаршированные гуси,

Колбасы с чесноком, с фисташками и перцем,

Сыры всех возрастов – и честер, и швейцарский,

И жидкий бри, и пармезон гранитный…

Приказчик Алексей Ильич старается у фруктов.

Уложенных душистой пирамидой,

Наполнивших корзины в пестрых лентах…

Здесь все – от кальвиля французского с гербами

До ананасов и невиданных японских вишен.

Стихи эти написал сам Владимир Гиляровский, участник открытия «Храма обжорства». «Елисеевский» (он мог называться и «Касаткинским») сразу стал главным магазином Москвы, задававшим тон всей остальной торговле.

Не обошлось, правда, и без ложки дегтя. Нет, дегтем Елисеев не торговал, просто к нему уже на следующий день после открытия пожаловал местный пристав, которого он почему-то забыл пригласить на открытие магазина. Пристав открыл Америку: вход в Елисеевский магазин, торговавший вином, располагался слишком близко от храма Дмитрия Солунского. В царской России существовало правило, согласно которому торговля спиртным не должна вестись ближе определенного расстояния от церквей и храмов (это как сейчас, когда палатки с пивом переносят подальше от школ). Принципиальный служитель закона дал Елисееву сутки на исправление, иначе магазин закроют. За ночь нанятые Елисеевым рабочие прорубили новую дверь для винного отдела, с переулка. Теперь придраться было не к чему.

А тем временем подрастала новая смена – у Григория Елисеева было пятеро сыновей и дочь, на образование которых он денег не жалел. Правда, старшего сына звали не Григорием, как испокон веку заведено было в семье, а Сергеем. И у него душа к торговому делу не лежала, а интересовали Сергея Елисеева науки. В 1912 году он стал первым европейцем, закончившим Токийский императорский университет, преподавал восточные языки в Петербургском университете.

Но кроме него было еще четыре сына. И все вроде бы шло по-старому, в лучших елисеевских традициях. Глава династии вправе был ожидать от своих наследников не только уважения и глубокого почтения, но и дальнейшего развития бизнеса, приносящего огромные барыши.

В один день все перевернулось верх дном. Не происки конкурентов сыграли злую шутку с любвеобильным Григорием Елисеевым, а тяжелая семейная драма. 1 октября 1914 года жена его Мария Андреевна повесилась на косе, не выдержав переживаний от плохо скрываемой измены мужа. А ведь она с 1896 года была еще и компаньонкой супруга в товариществе «Братья Елисеевы».

Не прошло и месяца, как Григорий Елисеев обвенчался с полюбовницей. Прознав об этом, сыновья прокляли отца и дали зарок отнять у него единственную дочь Марию, что в итоге и сделали. Девочку выкрали среди бела дня по пути из гимназии домой. Теперь потомственный дворянин Елисеев остался один как осенний лист.

А репортерам только этого и надо – наперебой описывали московские и петербургские газеты подробности произошедшего, смакуя детали и обсуждая подробности. Желтая пресса – она и есть желтая. И уже не магазины Елисеева были главным объектом журналистских статей, а исключительно его личная жизнь и война с сыновьями. Написали и о попытках Елисеева судиться с похитителями, но куда там – дочь сама заявила, что жить с родным папашей не желает.

А тут как раз 1917-й год подоспел. Еле успел Григорий Григорьевич унести ноги, бросив все – и магазины, и шоколадную фабрику, и пивной завод «Новая Бавария». Было что оставить на память победившему пролетариату. Понаехавшая в Москву солдатня с открытым ртом взирала на роскошества Елисеевского магазина на Тверской, потому как более смотреть было не на что – после октябрьского переворота куда-то подевались все товары. Кому-то могло показаться, что продукты забрал с собою в Париж Елисеев.

В дальнейшем предназначение дома не изменилось (хорошо покушать хотелось и после октябрьского переворота). В советские времена магазин был известен как гастроном № 1, а в народе его все равно называли Елисеевским. Старожилы любили говаривать: «Зайду к Елисееву». Правда, доступным для простых советских людей этот магазин стал только в последние десятилетия советской власти. Дело в том, что долгое время Елисеевский был открыт для иностранцев и представителей номенклатуры, затем рамки расширили. Сюда стали пускать и тех, у кого были советские деньги. Но число таких покупателей было невелико, так как и до войны, и несколько лет после нее в СССР была карточная система.

В этот магазин любили приходить многие представители российской интеллигенции, ученые, артисты, писатели. Как вспоминала Н.В. Крандиевская, вторая жена писателя Алексея Николаевича Толстого, весной 1918 г. в Москве весьма сильно ощущался продовольственный голод, и вот, «когда прислуга, вернувшись с рынка, объявила, что провизии нет и не будет», Толстой очень удивился: «То есть как это не будет? Что за чепуха? Пошлите к Елисееву за сосисками и не устраивайте паники». Но выяснилось, что двери магазина Елисеева (на Тверской улице) закрыты наглухо и висит на них лаконичная надпись: «Продуктов нет» («И не будет», – приписал кто-то сбоку мелом)…»

В 1901 году в доме собирался Литературно-художественный кружок, куда приходили писатели, художники, артисты Москвы. Собирались здесь и члены Русского охотничьего клуба, и московские купцы (некоторое время в здании был Московский коммерческий суд), а еще дом сдавался под Инженерное училище и Первую женскую гимназию…

В 1900-х в жилой части здания жил театральный режиссер Ю.С. Озаровский. У него часто в 1917 году бывал упоминавшийся уже писатель А.Н. Толстой. Вместе с режиссером Толстой обсуждал будущую постановку в театре Корша своей пьесы «Горький цвет».

С 1935 года в одной из квартир дома жил писатель Николай Алексевич Островский, автор знаменитого в советское время романа «Как закалялась сталь». Известно, что в последние годы жизни писатель был тяжко болен, парализован, но продолжал писать. К этому времени относится создание Островским романа «Рожденные бурей».

Писатель умер 32 лет от роду, в 1936-м, что не помешало ЦК ВЛКСМ более чем через три десятка лет наградить его премией Ленинского комсомола. В 1940 году в квартире создается мемориальный музей Н.А. Островского, частично сохранившийся до нашего времени.

«В креслах встретил я Пушкина»

Знаменка улица, 19

В этом помпезном здании, отдаленно напоминающем то ли обком партии, то ли драматический театр середины прошлого века, с трудом можно узнать бывший особняк графа Апраксина, построенный по проекту архитектора Франческо Компорези в 1792 году. Впоследствии здание неоднократно перестраивалось под нужды военного ведомства – здесь дислоцировался генеральный штаб Красной Армии. В 1944–1946 годах архитекторами М.В. Посохиным и А.А. Мндоянцем дом был надстроен, расширен и дополнен двенадцатиколонным портиком в стиле классицизма. Получился типичный сталинский ампир.

А когда-то этот особняк на Знаменке был известен на всю Москву своим «Апраксинским театром», названным так по имени владельца дома графа Степана Степановича Апраксина. Генерал от кавалерии, он храбро сражался с горцами на Кавказе и с турками при Очакове, служил военным губернатором в Смоленске, после отставки в 1809 году поселился в Москве.

«В доме Апраксина был один из немногих барских театров, уцелевших после ”французского погрома”. Вскоре после бегства французских оккупантов из Москвы и восстановления города здесь были даны спектакли “Всеобщее ополчение”, “Освобождение Смоленска” и другие патриотические представления. Дом Апраксина в Москве был самый гостеприимный. Судить о широком хлебосольстве этого барина можно по тому, что, как рассказывает князь Вяземский, он вскоре после нашествия французов дал в один и тот же день обед в зале Благородного собрания на сто пятьдесят человек, а вечером в доме своем ужин на пятьсот. Но не одними балтазаровскими пирами угощал Москву Апраксин, более возвышенные и утонченные развлечения и празднества находили там москвичи. У него бывали литературные вечера и чтения, концерты и так называемые благородные, или любительские, спектакли. В его барском доме была обширная театральная зала, там давали в особенности славившуюся тогда оперу “Диана и Эндимион”, в которой гремели охотничьи рога, за кулисами слышался лай гончих собак, а по сцене бегали живые олени. У него шли пьесы: “Ям”, “Филаткина свадьба”, “Русалка” и проч. После французов там долго давался дивертисмент под названием “Праздник в стане союзных войск”, с солдатскими песнями. В труппе Апраксина были известный комик Малахов и замечательный тенор Булахов (отец), с металлическим голосом и безукоризненной методой.

Про Булахова говорили итальянцы, что если бы он пел в Милане или Венеции, то затмил бы все европейские знаменитости. В любительских спектаклях у Апраксина играли два очень талантливых любителя – два соперника по искусству – приятели Апраксина Фед. Фед. Кокошкин и Ал. М. Пушкин: первый заведовал у него русскою сценою, другой – французскою. Оба были превосходные актеры, каждый в своем роде. Первый был трагический актер старинных сценических преданий и обычаев; второй был тоже большой знаток сценического искусства и на театре был как дома, играл свою роль как чувствовал и понимал и был неподражаем в комедии Бомарше в роли Фигаро», – писал Михаил Пыляев.

По меткому выражению советского театроведа В.В. Яковлева, театр Апраксина явился «подлинным рассадником музыкально-театрального искусства, благодаря наличию великолепных творческих сил, подобранных из крестьянской массы». В «рассаднике» 7 февраля 1827 года побывал Пушкин. Итальянская труппа в тот день давала «Сороку-воровку» Россини. Сам Апраксин оперы не видел – он был очень плох, дней за десять до этого ему было видение – некий старик явился к нему с известием о близкой смерти, которая и наступила уже 8 февраля: «Хозяин дома умер, – сообщал А. Булгаков, – а за стеною пели итальянцы оперу; это бы ничего, но театр был набит приятелями покойного, иные почитали себя обязанными делать печальную рожу».

Одним из тех, кто вместе с Пушкиным внимал раздававшимся со сцены ариям, случайно стал Филипп Филиппович Вигель, завзятый театрал. Он писал: «Несколько лет уже тогда завелась в Москве итальянская труппа; она играла на небольшом театре в доме Ст. Ст. Апраксина, у Арбатских ворот. Но в эту зиму он умер; вместе с его жизнию должно было прекратиться и ее существование; последние представления ее были на масленице. Истинных любителей музыки, как и всегда, у нас было весьма немного; подражание нескольким знатным домам, мода – поддерживали сие частное заведение, которое, впрочем, обходилось довольно дешево. Но и тут говорили, будто тот самый Гедеонов, который управлял императорскими театрами, а тогда заведовал кассой этой труппы, не всегда держал ее в исправности и часто черпал из нее. Мне хотелось испытать, выдержат ли мои нервы громкие звуки оперы, и я поехал слушать “Ворону-воровку” Россини; к большому удовольствию, которое я ощутил, примешалось еще нечто, похожее на боль. Примадонна мадам Анти имела преприятный голос; тенора звали, кажется, Перуцци, а у Този был славный бас. Все вместе было прекрасно, все было гораздо выше одесской посредственности, хотя далеко от совершенства, которым гораздо позже восхищались мы в Петербурге. Там было ужасно дорого и превосходно, а тут дешево и мило; последнее, мне кажется, лучше, ибо большему числу людей доставляет средства часто наслаждаться.

Тут в креслах встретил я двух одесских знакомых, Пушкина и Завалиевского. Увидя первого, я чуть не вскрикнул от радости; при виде второго едва не зевнул. После ссылки в псковской деревне Москва должна была раем показаться Пушкину, который с малолетства в ней не бывал и на неопределенное время в ней остался. Я узнал от него о месте его жительства и на другой же день поехал его отыскивать. Это было почти накануне моего отъезда, и оттого не более двух раз мог я видеть его; сомневаюсь, однако, если б и продлилось мое пребывание, захотел ли бы я видеть его иначе, как у себя. Он весь еще исполнен был молодой живости и вновь попался на разгульную жизнь: общество его не могло быть моим. Особенно не понравился мне хозяин его квартиры, некто Соболевский. Хотя у него не было ни роду, ни племени, однако нельзя было назвать его непомнящим родства, ибо недавно умерла мать его, некая богатая вдова Анна Ивановна Лобкова, оставив ему хороший достаток, и незаконный отец его, Александр Николаевич Соймонов, никак от него не отпирался, хотя и не имел больших причин его любить. Такого рода люди, как уже где-то сказал я, все берут с бою и наглостью стараются предупредить ожидаемое презрение. Этот был остроумен, даже умен и расчетлив и не имел никаких видимых пороков. Он легко мог бы иметь большие успехи и по службе, и в снисходительном нашем обществе, но надобно было подчинить себя требованиям обоих. Это было ему невозможно, самолюбие его было слишком велико. Оставив службу в самом малом чине, он жил всегда посреди так называемой холостой компании. Слегка уцепившись за добродушного Жуковского, попал он и на Вяземского; без увлечения, без упоения разделял он шумные его забавы и стал искать связей со всеми молодыми литературными знаменитостями.

Как Николай Перовский лез на знатность, так этот карабкался на равенство с людьми, известными по своим талантам. Находка был для него Пушкин, который так охотно давал тогда фамилиарничать с собою: он поместил его у себя, потчевал славными завтраками, смешил своими холодными шутками и забавлял его всячески. Не имея ни к кому привязанности, человек этот был желчен, завистлив и за всякое невнимание лиц, ему даже вовсе посторонних, спешил мстить довольно забавными эпиграммами в стихах, кои для успешности приписывал Пушкину. Сего не совсем любезного оригинала случится, может быть, встретить на поле, несколько более обширном».

Филипп Филиппович Вигель, 1839

С Вигелем Пушкин познакомился в послелицейскую пору в Петербурге, оба были членами «Арзамаса», затем встречались в Кишиневе, Одессе и Крыму. Вигель был как Фигаро – то тут, то там, что позволило ему остаться в истории в качестве свидетеля интереснейших событий первой половины XIX века и автора своих «Записок». Сергей Соболевский – безжалостный эпиграмматист – высмеял противоестественные наклонности Вигеля:

Ах, Филипп Филиппыч Вигель!

Тяжела судьба твоя:

По-немецки ты – Schweinwigel,

А по-русски ты – свинья!

Счастлив дом, а с ним и флигель,

В коих, свинства не любя,

Ах, Филипп Филиппыч Вигель,

В шею выгнали тебя!

В Петербурге, в Керчи, в Риге ль,

Нет нигде тебе житья.

Ах, Филипп Филиппыч Вигель,

Тяжела судьба твоя!

В эпиграмме использован неологизм: выражение «свинья Вигель» созвучно немецкому слову Schweinigel, переводящемуся как похабник. 7 января 1834 года после визита Вигеля Пушкин записал в своем дневнике: «Я люблю его разговор – он занимателен и делен, но всегда кончается толками о мужеложестве».

В 1827 году граф Апраксин скончался. По Москве поползли слухи о причине скоропостижной кончины: «Апраксин был с кем-то в приятельских отношениях. По каким-то служебным неприятностям этот приятель вынужден был выйти из военной службы. Он поселился в Москве – это было в царствование Екатерины II. Увольнение от службы делало его положение в обществе сомнительным. Приятель умирает. По распоряжению градоначальника отменяются военные почести, обыкновенно оказываемые при погребении бывшего военного лица. Апраксину показался такой отказ несправедливым; он командовал тогда полком в Москве и прямо от себя и, так сказать, частным образом воздал покойнику подобающие почести. В ночь, следующую за погребением, является ему умерший благодарить за дружеский и благородный поступок и исчезает, говоря ему: до свидания. Другой раз является он ему и говорит: “Теперь приду к тебе, когда мне суждено будет уведомить тебя, что ты должен готовиться к смерти”.

Прошли многие годы. Апраксин успел состариться и позабыть видение. Наконец, он легко занемогает; ни доктор, ни домашние не видят в нездоровье его опасности, но он грустен и задумчив. Проходит несколько дней, и он, к удивлению брата, быстро угасает. Эту неожиданную смерть в то время и объяснили третьим видением, или сновидением, которого он был жертвою», – сообщает Пыляев.

Часто пишут, что Пушкин впервые смотрел оперу Д. Россини «Итальянка в Алжире» в Большом театре. Это произведение до сих пор не потеряло популярности у меломанов. Носящая характер музыкальной комедии «Итальянка в Алжире» завоевала признательность и у московской публики за живой язык, непритязательный сюжет и легкий юмор. Но дело в том, что репертуар Большого театра пушкинской эпохи не содержит упоминания об этой опере вовсе, зато известно, что российская премьера оперы состоялась 15 апреля 1822 года в театре Апраксина на Знаменке. Тогда ее исполняли итальянские певцы. Следовательно, можно предположить, что «Итальянку» Пушкин смотрел именно здесь.

В 1831 году дом с привидениями был приобретен для нужд Сиротского института, преобразованного позднее в Александровский Брестский кадетский корпус. С 1863 года в здании размещалось Александровское военное училище, получившее наименование свое от корпуса, который был закрыт одновременно с учреждением военных училищ. От этого же корпуса училищу были переданы знамя, мундир, каска государя императора Александра II – августейшего шефа корпуса, а также золотая медаль в память священного коронования их императорских величеств.

«Господа юнкера, кем вы были вчера? А сегодня вы все офицеры», – будто о них, юнкерах Александровского училища писал Булат Окуджава. Выпускники Александровского военного училища, после двухлетнего курса обучения становились офицерами пехоты. Принимали в училище в основном дворянских детей. Занятия проходили в этом здании до 1917 года. В период октябрьского противостояния 1917-го здесь находился оперативный штаб Московского военного округа. Вытесненные из Кремля большевистскими отрядами юнкера 1 ноября засели в бывшем училище. Однако уже 3 ноября они были вынуждены сложить оружие. Известны написанные в эмиграции воспоминания писателя А.И. Куприна о годах учебы в училище: «И вся эта молчаливая, тупая скорбь в том, что уже не плачешь во сне и не видишь в мечте ни Знаменской площади, ни Арбата».

В настоящее время в здании расположен мемориальный музей-кабинет Маршала Советского Союза Г.К. Жукова. Музей занимает три зала, но наибольший интерес вызывает рабочий кабинет министра обороны СССР, где восстановлена подлинная обстановка того времени. Жуков работал в этом кабинете в 1955–1957 годах.

«Обедали вместе у Яра»

Кузнецкий Мост улица, 9/10

Дом Л. Шавана (улица Кузнецкий Мост, 9/10), пережил пожар 1812 года. После перестройки более старого здания там открылась гостиница с французским рестораном, о чем извещали «Московские ведомости»: «Имею честь сим известить почтеннейшую публику, что с 1 января 1826 года на Кузнецком мосту в доме купца Шавана (не купца, а чиновника Сената. – А.В.) откроется ресторация с обеденным и ужинным столом, всякими виноградными винами и ликерами при весьма умеренных ценах… При сей ресторации продаваться будут особые паштеты и разные пирожные. Московский купец Транкиль Ярд».

Кузнецкий Мост – еще одна любимая Пушкиным московская улица

Москвичей пытались было приучить к официальному названию – «Ресторация с обеденным и ужинным столом Транкиль Ярд», но довольно скоро в народе стали просто говорить «У Яра», отбросив последнюю букву «д» от фамилии владельца, которому еще и подарили отчество – Петрович. Ресторация стремительно завоевала популярность у гурманов, составив конкуренцию знаменитым трактирам Охотного ряда.

Пушкин пришел отведать французскую кухню уже на четвертый день после возвращения в Москву, 12 сентября 1826 года вместе с Дмитрием Веневитиновым. Судя по всему, обед поэту понравился, ибо Александр Сергеевич стал завсегдатаем заведения. Например, в феврале 1827-го он извещал А.А. Муханова: «Заезжай к Яру, я там буду обедать, и оставь записку».

27 января 1831 года здесь поминали Дельвига, Николай Языков писал брату на следующий день: «Вчера совершилась тризна по Дельвиге. Вяземский, Баратынский, Пушкин и я, многогрешный, обедали вместе у Яра, и дело обошлось без сильного пьянства». Судя по всему, пьянство здесь бывало, и не раз, иначе Пушкин не отчитывал бы за него своего брата Льва, также зачастившего к Яру, из-за чего он даже с опозданием явился в свой полк, оставшись в городе Чугуеве: «Кабы ты не был болтун и не напивался бы с французскими актерами у Яра, вероятно, ты мог бы уж быть на Висле». В сентябре 1832 года Пушкин также столовался на Кузнецком мосту: «Я вел себя прекрасно… уехал ужинать к Яру».

Долго ль мне в тоске голодной

Пост невольный соблюдать

И телятиной холодной

Трюфли Яра поминать?

А это уже из «Дорожных жалоб» – не раз, видимо, глотал слюну Александр Сергеевич, вспоминая за нехитрой трапезой (всухомятку!) в захолустном трактире французскую кухню у Яра. Какую уху здесь готовили – особую, на шампанском! А трюфели! Их умели подать как следует только в его любимом московском ресторане. В одной старинной книге дается рецепт приготовления трюфелей: «Лучшими считаются трюфели крупные. Подают оные вареными в вине с бульоном, пучком трав, корнями, луковицами, приправив солью и перцем. Прежде варения надобно их обмыть и вытереть щеткою, чтоб не осталось земли. По сварении таковым образом выбрать и подавать горячие в салфетке в числе антреме. Трюфели рубленые и ломтиками накрошенные составляют отменную приправу во всяких рагу. Свежие трюфели надобно очищать от наружной кожицы, употребляют их и сухими, но таковые не столько хороши. Впрок наливают их маслом Прованским». Считалось даже, что употребление трюфелей оказывало свое благотворное действие на некоторые аспекты личной жизни: «Труфель-гриб располагает к любовному жару: для чего молодыя девицы на больших обедах, у знатных персон бывающих, его кушать стыдятся», – писал один ботаник пушкиской эпохи.

Примечательно, что ресторанно-трактирная тема отражена в творчестве Пушкина очень ярко и всегда в кулинарных подробностях. Бывая в самых разных уголках России, поэт считал своим долгом отметить впечатления от местной кухни в стихах. В частности, в письме к Соболевскому из Михайловского от 9 ноября 1826 года, Пушкин советует другу:

У Гальяни иль Кольони

Закажи себе в Твери

С пармазаном макарони,

Да яишницу свари.

На досуге отобедай

У Пожарского в Торжке,

Жареных котлет отведай (именно котлет)

И отправься налегке.

Как до Яжельбиц дотащит

Колымагу мужичок,

То-то друг мой растаращит

Сладострастный свой глазок!

Поднесут тебе форели!

Тотчас их варить вели,

Как увидишь: посинели —

Влей в уху стакан шабли.

Чтоб уха была по сердцу,

Можно будет в кипяток

Положить немного перцу,

Луку маленький кусок.

Яжельбицы – первая станция после Валдая. – В Валдае спроси, есть ли свежие сельди? если же нет,

У податливых крестьянок

(Чем и славится Валдай)

К чаю накупи баранок

И скорее поезжай.

А в конце приписка: «На каждой станции советую из коляски выбрасывать пустую бутылку; таким образом, ты будешь иметь от скуки какое-нибудь занятие».

Многое выражено в этом стихотворении – и российское хлебосольство, и разбитые дороги, и «веселие Руси есть пити», без которого эти самые дороги не преодолеть. Но все-таки прежде форели, сельди и баранок Пушкин ставит макароны (первая макаронная фабрика в России открылась в Одессе в конце XVIII века). А как любил он полакомиться пожарскими котлетами из курятины! Но их хорошо готовили не в Москве у Яра, а в Торжке, в ресторации Пожарских (поэтому они так и называются). Кто придумал рецепт котлет и как он попал в Торжок – загадка до сих пор, по одной из версий, привез его некий заезжий повар-француз, расплатившийся им за вкусный и сытный обед за неимением денег. Котлеты обеспечили Торжку завидную популярность, один из путешественников писал в 1838 году: «В гостинице Пожарской приготовляются очень вкусные котлеты; они делаются из курицы и тают во рту: советую всем проезжающим чрез Торжок покушать их. Порция, или две котлетки стоят только рубль».

Рюмка с вином. Рисунок А.С. Пушкина, 1825

Писатель Теофиль Готье в «Путешествии в Россию» в 1867 году сообщал: «Куриные котлеты действительно вкуснейшее блюдо!». Если уж француз оценил котлеты, то чего же удивляться нашим соотечественникам, среди которых были Гоголь, Салтыков-Щедрин, Аксаков, Островский, Тургенев, Жуковский… Рассказывали, что хозяйку трактира приглашали даже к царскому двору – кормить куриными котлетками императорскую фамилию. Часто проезжая Торжок, Пушкин стал в трактире своим человеком и желанным гостем, общаясь с законодательницей котлетной моды накоротке: 21 августа 1833 года он рассказывал жене, что «толстая M-lle Pojarsky, та самая, которая варит славный квас и жарит славные котлеты, провожая меня до ворот своего трактира, отвечала мне на мои нежности: стыдно вам замечать чужие красоты, у вас у самого такая красавица, что я, встретя ее (?), ахнула»…

А московский ресторан «У Яра» впоследствии не раз менял свой адрес.

«Князь Шаликов, газетчик наш печальный»

Страстной бульвар, 10

По этому адресу с XIX века находился редакторский корпус бывшей типографии Московского университета, после переезда из здания Межевой канцелярии на Тверской улице. Когда-то, в XVII веке, на этом месте стояло несколько усадеб (в том числе усадьба Власовых), в 1811 году проданных университету. Дом перестраивался в 1816–1817 годах в стиле ампир архитекторами Н.П. Соболевским и Ф.О. Бужинским. В советское время здание занимало Всероссийское театральное общество, а теперь Союз театральных деятелей РФ.

Дом редактора на Страстном бульваре

15 мая 1827 года теплым погожим днем на квартире у одного из общих приятелей собралась позавтракать дружная творческая компания. За одним столом оказались Александр Пушкин, Петр Вяземский, Евгений Баратынский и другие литераторы. Управившись с поданными к столу горячими московскими калачами, сыром рокфор и вестфальской ветчиной со слезой, сдобрив все это свежайшим сливочным маслом, принялись за кофий. Не секрет, что процесс употребления этого колониального напитка, обладая всеми признаками китайской чайной церемонии, требует особо внимательного к себе отношения, лишь в этом случае принося удовлетворение. Участники собрания, надо отдать им должное, ни в коей мере не торопили события, предвкушая удовольствие.

Однако «кофейная кантата» обещала стать вдвойне приятной, и вот по какой причине: помимо прелестного завтрака литераторов захватило еще и сочинение стихотворного анекдота на одного из отсутствующих за хлебосольным столом коллег – князя Петра Шаликова. Присутствовавшие, как утверждал один из очевидцев, «все вместе составляли эпиграммы на князя Шаликова». Издевались над ним по-всякому, именуя то Вралевым, то Вздыхаловым, то Нуликовым или просто кондитером литературы (два последних выражения принадлежат одесситу Туманскому). Пушкин, по обыкновению, строчил на лежавшей рядом с ним салфетке. Коллективное сочинение ожидаемо принесло ощутимый результат – на свет появилась эпиграмма, приписываемая Пушкину с Баратынским:

Князь Шаликов, газетчик наш печальный,

Элегию семье своей читал,

А казачок огарок свечки сальной

Перед певцом со трепетом держал.

Вдруг мальчик наш заплакал, запищал.

«Вот, вот с кого пример берите, дуры!» —

Он дочерям в восторге закричал. —

«Откройся мне, о милый сын натуры,

Ах! Что слезой твой осребрило взор?»

А тот ему: «Мне хочется на двор».

А Пушкин, не удовлетворившись словесным шаржем, набросал еще и карикатуру на Шаликова, в которой подметил его характерные черты: малый рост, большой нос и пышные бакенбарды; в руках он держит лорнет, с которым не расставался, а на носу у князя – цветочек (Шаликов носил его в петлице фрака). Шарж оказался весьма точным, таким князь и остался в памяти многих москвичей, толпой, «с любопытством, в почтительном расстоянии» шедших за «небольшим человечком» Шаликовым во время его прогулок по Тверскому бульвару. Князь «то шибко шел, то останавливался, вынимал бумажку и на ней что-то писал, а потом опять пускался бежать: «Вот Шаликов, – говорили шепотом, указывая на него, – и вот минуты его вдохновения».

В то время Шаликов находился уже в преклонном возрасте, годясь Пушкину в отцы. И хорошим тоном в литературных кругах было ироничное, доходившее до издевательского, к нему отношение.

Но заслуживал ли его Петр Иванович? Откроем его биографию. Князь Шаликов (родился в 1768 году) происходил из древнего грузинского рода Шаликашвили, от которого унаследовал вспыльчивость, гордыню и весьма колоритную внешность. Помимо этого, он обладал широким диапазоном различных способностей – был и поэтом, и прозаиком, и переводчиком, и критиком, и журналистом, и даже издателем.

Получив домашнее образование, Шаликов поступил на военную службу. Служил в кавалерии, сражался при Очакове. А после смерти отца в 1801 году, выйдя в отставку, поселился в Москве и поступил в Московский университет. На вырученные от продажи родового поместья деньги Шаликов купил дом на Пресне. Затем в 1817-м он переселился на Страстной бульвар, в дом 10, в казенную квартиру на втором этаже, которую занимал на правах редактора «Московских ведомостей», издаваемых университетом (потому это здание иногда называют домом редактора).

Свое первое стихотворение «Истинное великодушие» Шаликов напечатал в журнале с весьма двусмысленным названием «Приятное и полезное препровождение времени» в 1796 году – еще за три года до рождения Пуш кина, который впоследствии назовет его «милым поэтом прекрасного пола, человеком, достойным уважения». Вскоре стихотворений Шаликова хватило на сборник с романтическим названием «Плод свободных чувствований» (1799), а затем и «Цветы граций» (1802).

Своими учителями в творчестве князь считал Карамзина и Дмитриева, которым подражал, являясь на литературном фронте ярким представителем карамзинистов. Шаликов – автор книг «Путешествия в Малороссию» (1803–1804), «Мысли, характеры и портреты» (1815), «Послания в стихах князя Шаликова» (1816), «Повести князя Шаликова», «Сочинения князя Шаликова» (обе напечатаны в 1819-м), «Последняя жертва музам» (1822).

Петр Иванович Шаликов

Близкие отношения связывали Шаликова и с Василием Львовичем Пушкиным. Он состоял с ним в поэтической переписке, изданной в 1834 году под названием «Записки в стихах Василья Львовича Пушкина». Присутствовал князь и на его похоронах 23 августа 1830 года, встретившись там с Пушкиным, которого он глубоко уважал и печатал отзывы на его произведения в своих журналах. Да, Шаликов успевал не только писать, но и издавать журналы – «Московский зритель», «Аглая», «Дамский журнал», редактировать газету «Московские ведомости» (1813–1838 годы). Основными читателями своих изданий он видел представительниц прекрасного пола: «Хороший вкус и чистота слога, тонкая разборчивость литераторов и нежное чувство женщин будут одним из главных предметов моего внимания», – говорил он. Шаликов также считал, что свобода женщины стоит превыше всего, заключаясь не в курении папирос и не в студенческой беззастенчивости, а в самосохранении ею своей чести. Анонимные эпиграммы, публиковавшиеся в его журналах, нередко принадлежали перу самого Шаликова, порою не уступавшего по остроте и колкости написанного своим противникам. Недаром А.И. Писарев адресовал ему эпиграмму следующего содержания:

Плохой поэт, плохой чужих трудов ценитель,

Он пишет пасквили бог знает для чего,

И если не сказал, что он их сочинитель,

То плоская их злость сказала за него.

И если издательская деятельность Шаликова приносила ему известность, которая и не снилась самому Гоголю (так утверждал М.А. Дмитриев), то вот с финансовой стороной дела было хуже. Шаликов-издатель жил в основном на жалованье за свое редакторство в «Московских ведомостях». Ему даже предлагал помощь Карамзин. Но он предпочитал не брать в долг (княжеская гордость не позволяла!), а получать помощь в виде покупки билетов на его журналы.

Нуждаясь, он сам заботился о тех, кто не имел достаточных средств на существование, печатая в журналах «известия о бедных семействах». И это последнее важное дело Шаликова прославило его даже более, чем литература: «Статьи его о бедных, печатавшиеся в «Московских ведомостях» и в его журнале, сближали его со множеством людей разного класса… У него была рука легка. Его бедные богатели. Отрадно было для нас приближение Пасхи, Рождества Христова или Нового года. Со всех концов России посылались от неизвестных лиц деньги для вспомоществования неимущим, о которых писал он; нередко из дальних губерний писали ему незнакомые дети, что откладывали несколько месяцев деньги от лакомства и тому подобного с тем, чтоб скопить некоторую сумму и отправить на помощь такому-то семейству. Ни концерты, ни спектакли не устраивались на эти деньги… никто не веселился, не вальсировал, костюмов себе не шил, а между тем находились люди и во множестве, которые, делая добрые дела, скрывали свои имена и от души благодарили мужа, что доставил им случай быть полезными. … Это была потребность его души. Он отыскивал несчастных по чердакам и трущобам и любил, чтоб дети его видели, что такое нужда, и приучались бы отыскивать средства облегчать страданья ближних. Беспечный во всем другом, тут он был неутомимо деятелен, терпелив и практичен гораздо более, чем в делах собственного своего семейства», – вспоминала супруга князя, Александра Шаликова.

Мы еще вернемся к свидетельствам княгини, опубликованным в 1862 году в журнале «Время». К сожалению, этот ценнейший источник не получил пока достойного применения биографами Шаликова, ведь образ, встающий перед нами из этих воспоминаний, совсем не похож на привычный.

О том, что Шаликов «лишен природой сметливости», знали даже в Третьем отделении Его Императорского Величества Канцелярии, о чем докладывал в Санкт-Петербург агент фон Фок в 1827 году. Шаликов попал «под колпак» в связи со слухом, распространяемым злопыхателями по Москве о якобы грядущем его назначении цензором: «Редактор “Московских Ведомостей” есть известный Шаликов, который с давнего времени служит предметом насмешек для всех занимающихся литературой. В 50 лет он молодится, пишет любовные стихи и принимает эпиграммы за похвалы. Этот Шаликов не имеет никаких сведений для издания политической газеты». Судя по убийственной характеристике, слух оказался ложным.

В 1812 году Шаликов не смог по финансовым причинам покинуть Москву, и вся французская оккупация прошла перед его глазами. Как он объяснял, выехать из Первопрестольной ему не позволили «патриотическое честолюбие, вместе с другими обстоятельствами». Шаликов не пошел на службу к оккупантам-французам, своими глазами увидев то, о чем впоследствии многие смотревшие на него через губу коллеги судили да рядили лишь с чужих слов.

На следующий год после окончания Отечественной войны князь женился на Александре Федоровне фон Лейснау, родившей ему восьмерых детей, из которых лишь четверо (Наталья, Софья, Григорий и Андрей) дожили до сознательного возраста. Старшая дочь Наталья, в будущем пойдя по стопам отца, стала известной журналисткой. Помогая нуждающимся, Шаликов не находил в себе способностей обеспечить собственную семью. Так, получив в наследство имение деда на Полтавщине, он был вынужден продать его за бесценок, не сумев должным образом разыскать разбежавшихся крепостных крестьян. Выйдя в отставку в 1838 году, Шаликов поселился в Серпуховском уезде, в пределах которого скончался и был похоронен в 1852-м на территории Высоцкого монастыря.

Супруга князя Александра Шаликова писала в 1862 году: «Муж мой, проживший более восьмидесяти трех лет, можно сказать, не знал старости. За год до своей кончины он читал очень много, писал твердым и красивым почерком, ездил верхом; за два месяца цитировал Вольтера и Монтескьё… О кончине его можно сказать, что она была проста и естественна, как и вся жизнь его. Он без болезни уснул вечным сном, как младенец, угас как лампада».

Что осталось от «сентиментального чудака» Шаликова кроме адресованных ему эпиграмм, навеянных современникам его эксцентричным поведением? И что это за поведение такое? И неужели поэтический портрет князя, сочиненный Петром Вяземским, – «С собачкой, с посохом, с лорнеткой, и миртовой от мошек веткой, на шее с розовым платком, в кармане с парой мадригалов», – несет на себе черты исчерпанности? И к нему уж нечего добавить?

Специфические качества шаликовских произведений вряд ли претендуют сегодня на пристальное внимание без особых на то причин. Однако вспомнить о князе повод есть. Более чем за два прошедших века опубликованы, пожалуй, уже все, какие только были, свидетельства и воспоминания участников исторических событий 1812 года. Но все же есть среди них одно, к которому редко обращаются, да, кажется, что и вовсе забыли. В 1813 году в Москве увидело свет сочинение «Историческое известие о пребывании в Москве французов». Это было одно из первых изданных свидетельств о недавно закончившейся Отечественной войне и о таком важнейшем ее этапе, как оккупация Москвы французскими захватчиками в сентябре-октябре 1812 года. Автором сочинения и был Шаликов.

Название произведения вполне соответствует его содержанию. Написанное к тому же литературным, чуть ли не былинным (по сегодняшнему времени) языком, «Историческое известие» читается не просто как воспоминание, а служит ярким и самобытным документом эпохи. Даже В.К. Кюхельбекер, называвший Шаликова «плохим писакой», несущим «великолепную ахинею», тем не менее отмечал, что не мог без слез читать «Историческое известие о пребывании в Москве французов». А П.Е. Щеголев писал: «Единственное произведение Шаликова, имеющее некоторую цену, – “Историческое известие о пребывании в Москве французов”». И с этим мнением трудно не согласиться… Итак, Петр Иванович Шаликов – это не только объект для изощренных издевательств его коллег по цеху, но и источник ценнейших воспоминаний очевидца давних великих исторических событий, несущих на себе отпечаток времени и незаурядной личности автора, что отмечал и Пушкин[15].

Александр Сергеевич заглянул на Страстной бульвар к Шаликову в мае 1836 года, но вот незадача – хозяина дома он не застал. Пришлось Петру Ивановичу взяться за перо и изливать свои чувства в эпистолярном жанре: «Ах! как я жалел, жалею и буду жалеть, что поспешил вчера сойти с чердака своего, где мог бы принять бесценного гостя и вместе с ним сойти в гостиную, где жена и дочь моя разделили бы живейшее удовольствие моего сердца, разделяя со мною все чувства относительно этого, повторяю, бесценного и, присовокуплю, редкого для всех гостя!.. Ужасная груда газетной корректуры не допускает меня сказать любезнейшему Александру Сергеевичу изустно все, что хотелось бы сказать; но может статься как-нибудь удастся (к поэту рифмы так и рвутся… ах ти! да вот и стих!..) удастся, говорю, видеть и слышать нового Петрова историка; а между тем посылаю дань Карамзину с просьбою поместить, аще достойна, в Современник (журнал. – А.В.), о котором также прошу и также аще можно: по крайней мере я возвещал о нем в своей газете: усердие значит же что-нибудь; но получить в подарок такой журнал от такого издателя… это не имеет термина – во всех отношениях. En voila bien assez! (Однако ж довольно, с фр. – А.В.). Преданнейший душею К.<нязь> Шаликов».

К письму Шаликов приложил свое стихотворение «К портрету Карамзина». Пушкин, в свою очередь, послал Шаликову номер «Современника» в качестве подарка.

Интересно, что в этом же доме на первом этаже располагалась книжная лавка, где Пушкин покупал книги. Владел лавкой тезка поэта, Александр Сергеевич Ширяев, крупнейший московский книгопродавец 1830-х годов, издавший массу полезной литературы – «Словарь достопамятных людей Бантыш-Каменского», «Словарь Татищева», «Словарь русских писателей митрополита Евгения», «Экономический лексикон Двигубского», а также романы Лажечникова, Загоскина и, конечно, Пушкина («Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан», «Евгений Онегин»).

Карьеру свою Ширяев начал еще до Отечественной войны 1812 года, приказчиком. Пожар московский вмиг разорил одних купцов, дав шанс развитию предпринимательской деятельности других деловых людей. Сперва Ширяев прикупил лавку «Российские книги, географические атласы, ландкарты и планы» в Китай-городе; поднакопив деньжат, он решил поучаствовать в конкурсе на аренду книжной лавки Московского университета в 1813 году. К тому времени изрядно потрепанную лавку кое-как привели в порядок, но сгоревшие книги восполнить было непросто. В конкурсе участвовало пять претендентов, всех победил Ширяев.

Ежегодная стоимость аренды лавки составляла более 1600 рублей, нужно было еще умудриться заработать – ведь книги-то были казенные, и торговать ими можно было по цене, «назначенной университетом с удержанием в свою пользу по десяти процентов». Здесь уже все зависело от предпринимательской жилки и, разумеется, рекламы книг, публикуемой в «Московских ведомостях».

За первый год аренды лавки Ширяев сумел продать 1523 книги на общую сумму 969 рублей. Получается, что средняя цена книги составляла менее 70 копеек. Затем дело пошло в гору, за год читатели покупали до трех тысяч казенных книг, что значительно превышало прежние довоенные объемы торговли. В 1828-м Ширяев удостоился благодарности от университета за издание и продажу книг на сумму более 15 тысяч рублей. Он также жертвовал деньги на сооружение домашнего храма при Благородном пансионе и библиотеку казенных студентов.

К Ширяеву Александр Сергеевич стремился попасть чаще, нежели к Шаликову, не зря же своих адресатов поэт просил писать на Страстной бульвар «к книгопродавцу Ширяеву в Москву», как следует из письма к В.И. Туманскому от февраля 1827 года. Значит, заходил за письмами. В лавке случайно встретил Пушкина Погодин 26 августа 1830 года, а 13 января 1831-го поэт просил П.А. Плетнева: «Пришли мне, мой милый, экземпляров 20 Бориса… не то разорюсь, покупая его у Ширяева».

В лавке можно было встретить многих литераторов того времени, ибо она представляла собой нечто вроде клуба. Кроме того, здесь, помимо московского почтамта, можно было подписаться на журналы и новые книги. Старый путеводитель гласит: «Из книжных лавок в Москве она есть лучшая и богатейшая. Порядок в лавке удивительный. В лавке Ширяева можете вы найти все лучшие и даже редкие творения… При сей же лавке находится библиотека для чтения книг и журналов».

Впоследствии Ширяев подарил свое собрание редких старопечатных книг Академии наук. Была у него еще одна пламенная страсть – садоводство, в своем подмосковном имении он выращивал редкие экзотические фрукты. Являясь с 1835 года членом Императорского Московского сельскохозяйственного общества и его казначеем, он за свой счет издал «Журнал садоводства», бесплатно снабжал книгами Школу садоводства.

У Ширяева трудился Александр Филиппович Смирдин, который, набравшись опыта, уедет в Петербург и откроет там собственную лавку и издательское дело. Смирдин будет также издавать Пушкина, выплачивая поэту куда большие гонорары, нежели Ширяев. За каждую поэтическую строчку Александр Сергеевич получит по «червонцу», а за «Гусара» и вовсе 1200 рублей. Несравнимая щедрость доведет Смирдина до нищеты. А вот Ширяев был поэкономнее с авторами; быть может, потому и не разорился. После его смерти в 1841 году лавка перешла к опекунам его малолетнего сына Свешникову и Базунову. В более поздние годы бывал здесь и Лев Толстой, приходя по издательским делам к зятю Шаликова – Михаилу Каткову.

Глава 3.

Друзья и город (1828–1830) «В первый раз Пушкин читал нам “Полтаву”»

«В первый раз Пушкин читал нам “Полтаву”»

Поварская улица, 27

Здание по адресу Поварская, 27, построено после 1812 года по одному из «образцовых» проектов. Здесь в декабре 1828-го (по другим данным, в январе 1829 года) Пушкин впервые читал поэму «Полтава». В то время домом владели Шереметевы, сдавая его внаем.

Как сочинялась поэма, мы узнаем со слов М. Юзефовича, записавшего рассказ Пушкина: «Это было в Петербурге. Погода стояла отвратительная. Он уселся дома, писал целый день. Стихи ему грезились даже во сне, так что он ночью вскакивал с постели и записывал их впотьмах. Когда голод его прохватывал, он бежал в ближайший трактир, стихи преследовали его и туда, он ел на скорую руку что попало и убегал домой, чтобы записать то, что набралось у него на бегу и за обедом. Таким образом слагались у него сотни стихов в сутки. Иногда мысли, не укладывавшиеся в стихи, записывались им прозой. Но затем следовала отделка, при которой из набросков не оставалось и четвертой части».

«Полтаве» предпослано необычайно поэтическое, полное глубокого чувства посвящение:

Тебе – но голос музы темной

Коснется ль уха твоего?

Поймешь ли ты душою скромной

Стремленье сердца моего?

Иль посвящение поэта,

Как некогда его любовь,

Перед тобою без ответа

Пройдет, непризнанное вновь?

Узнай по крайней мере звуки,

Бывало, милые тебе —

И думай, что во дни разлуки,

В моей изменчивой судьбе,

Твоя печальная пустыня,

Последний звук твоих речей

Одно сокровище, святыня,

Одна любовь души моей.

До сих пор не утихают споры об имени той особы, которой Пушкин посвятил поэму. В среде бесчисленной армии пушкинистов, а также тех, кто себя таковыми считает, ведется дискуссия на эту тему. Распространено мнение, что «Полтава» посвящена Марии Волконской, жене декабриста. Но есть и другие точки зрения. Петр Губер в книге «Дон-Жуанский список Пушкина» выдвигает версию, что «Полтаву» поэт посвятил Наталье Кочубей, супруге графа А.Г. Строганова.

В заметке «Опровержение на критики» Пушкин сожалел о холодном приеме, оказанном «Полтаве»: «Самая зрелая изо всех моих стихотворных повестей, та, в которой все почти оригинально (а мы из этого только и бьемся, хоть это еще и не главное), “Полтава”, которую Жуковский, Гнедич, Дельвиг, Вяземский предпочитают всему, что я до сих пор ни написал… “Полтава” не имела успеха».

Чтение поэмы проходило на втором этаже дома, на квартире у полковника в отставке Сергея Дмитриевича Киселева. Киселев снимал половину дома – на первом этаже три комнаты, сени и кухню, а на втором – семь комнат. С Киселевым Пушкин был в приятельских отношениях: они ухаживали за сестрами Ушаковыми – Екатериной и Елизаветой. В 1826–1830 годах Пушкин часто бывал в доме Ушаковых, на Средней Пресне, – тогда это была окраина Москвы (дом не сохранился). Туда же наведывался и Киселев, в апреле 1830-го женившийся на младшей сестре – Елизавете. Сохранились пушкинские рисунки, сделанные в ушаковском альбоме, – Елизавета и влюбленный в нее Киселев. Поэт изображал ее замужней, в чепце, окруженной множеством маленьких котят, «кисок» (это намек на начальные буквы фамилии ее будущего мужа – Киселева).

Фасад дома Шереметьевых, где в декабре 1828 года Александр Пушкин впервые читал поэму «Полтава». (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

А Пушкин был страстно увечен Екатериной и году в 1827-м даже подумывал о женитьбе. Мемуарист вспоминал, как Пушкин, вернувшись в Москву в марте 1829 года, «при первом посещении пресненского дома узнал плоды своего непостоянства: Екатерина Николаевна помолвлена за князя Д-го. “С чем же я-то остался?” – вскрикивает Пушкин. “С оленьими рогами”, – отвечает ему невеста».

Так дом выглядит в наши дни

Федор Иванович Толстой-Американец. Худ. Ф. Рейхель, 1846

Похоже, что Пушкин тогда слукавил. Весной 1829 года он был уже сильно увлечен Натальей Гончаровой: «Все думали, что Пушкин влюблен в Ушакову; но он ездил, как после сам говорил, всякий день к сей последней, чтоб два раза в день проезжать мимо окон Гончаровой», – утверждал Н.М. Смирнов.

Пушкину не суждено было породниться с хозяином квартиры, в которой он той зимой читал «Полтаву». Екатерине Ушаковой он преподнес не свои руку и сердце, а один из первых экземпляров «Полтавы». Когда поэма была напечатана, поэт подарил ей книгу, о чем свидетельствует дарственная надпись на титульном листе от 1 апреля 1829 года.

Но все же в ноябре 1829-го Пушкин в письме к Киселеву пишет: «Кланяйся неотъемлемым нашим Ушаковым», а 14 марта 1830 года поэт сообщает Вяземскому: «Киселев женится на Лизавете Ушаковой, и Катерина говорит, что они счастливы до гадости». И, наконец, в марте 1831-го Пушкин пишет Киселеву: «Не поздравить тебя с наследником или наследницей?» (наследник родился 28 марта). Позднее Пушкин не раз встречался с Киселевым, в 1837 году назначенным вице-губернатором Москвы.

Расскажем об остальных слушателях «Полтавы», внимавших поэту тем зимним вечером. Узнаем мы об этом от одного из них, Петра Вяземского, вскоре написавшего жене: «В первый раз Пушкин читал нам “Полтаву” у Сергея Киселева при Американце Толстом и сыне Башилова, который за обедом нарезался и которого во время чтения вырвало чуть ли не на Толстого». Вот в какой обстановке читал Пушкин свою поэму.

«Американец Толстой» – Федор Иванович Толстой, личность весьма оригинальная, «необыкновенный, преступный и привлекательный человек», как писал о нем его двоюродный племянник Лев Толстой.

Американец Толстой невольно «поучаствовал» в создании ряда литературных персонажей. Самый известный, созданный, конечно, Пушкиным – дуэлянт Зарецкий, секундант Ленского в его дуэли с Онегиным. Пушкин характеризует Федора Толстого следующими словами:

…Некогда буян,

Картежной шайки атаман,

Глава повес, трибун трактирный,

Теперь же добрый и простой

Отец семейства холостой.

Надежный друг, помещик мирный

И даже честный человек:

Так исправляется наш век!

Грибоедов, не называя имени Толстого, рассказывает о нем устами Репетилова в комедии «Горе от ума»:

Но голова у нас, какой в России нету, —

Не надо называть, узнаешь по портрету:

Ночной разбойник, дуэлист,

В Камчатку сослан был, вернулся алеутом,

И крепко на руку нечист;

Да умный человек не может быть не плутом.

Когда же он о честности великой говорит,

Каким-то демоном внушаем:

Глаза в крови, лицо горит,

Сам плачет, и мы все рыдаем.

У Льва Толстого в рассказе «Два гусара» старый гусар Турбин описан как «картежник, дуэлист, соблазнитель», и в нем тоже есть черты графа-Американца. Если бы в первой половине XIX века уже было изобретено телевидение, а светская хроника приковывала к себе такое же пристальное внимание, как сегодня, то, несомненно, Американец был бы ее главным героем и не сходил с голубых экранов и обложек глянцевых журналов. Он был бы самым что ни на есть гламурным персонажем.

Прозвище «Американец» Федор Толстой получил после того, как в 1804 году после очередного дебоша его высадили с корабля на Алеутских островах во время кругосветного путешествия Крузенштерна. Высадили вместе с обезьяной, которую он обучил всяким пакостям. Проведя некоторое время среди аборигенов-алеутов, он в итоге добрался до Москвы (уже после 1812 года жил на Сивцевом Вражке, дом не сохранился).

У Пушкина с Американцем были сложные отношения. «Пушкин встретился с Толстым за карточным столом. Была игра. Толстой передернул. Пушкин заметил ему это. “Да, я сам это знаю, – отвечал ему Толстой, – но не люблю, чтобы мне это замечали”», – вспоминал Алексей Вульф. В одной из прошлых глав мы касались этого эпизода.

Первое знакомство Пушкина и Федора Толстого относится к 1819 году. Вскоре между ними произошла крупная ссора. Точно не известны ее причины. Толстой якобы отомстил Пушкину за тот случай за карточным столом и везде, где мог, повторял, будто Пушкина перед отъездом в Кишинев в мае 1820-го выпороли в охранном отделении. Пушкин в ответ поклялся «резкой обидой отплатить за тайные обиды человеку, с которым расстался… приятелем» (из письма к Вяземскому от 1 сентября 1822 года), а также решил вызвать Федора Толстого на дуэль сразу же по возвращении из ссылки. В ссылке же поэт упражнялся в словесной дуэли с Американцем, написав на него эпиграмму:

В жизни мрачной и презренной

Был он долго погружен,

Долго все концы вселенной

Осквернял развратом он.

Но, исправясь понемногу,

Он загладил свой позор,

И теперь он – слава богу —

Только что картежный вор.

И еще – резкие стихи в послании «Чаадаеву» про «философа, который в прежни лета/ Развратом изумил четыре части света, / Но, просветив себя, загладил свой позор: /Отвыкнул от вина и стал картежный вор».

В ссылке Пушкин долго и тщательно готовился к дуэли, регулярно упражняясь в стрельбе. 8 сентября 1826 года, сразу после возвращения в Москву, он поручил Сергею Соболевскому передать Толстому вызов. Но Американца в Москве не оказалось, и дуэль не состоялась. С помощью общих знакомых ссору, тлевшую шесть лет, вскоре удалось замять. Владимир Набоков заметил в связи с этим: «Не иначе как Толстой в сентябре 1826 года заработал прощение ценою каких-то неимоверных усилий».

Пушкин, импульсивный и легко возбуждавшийся, к удивлению некоторых, простил Американца. Но чему же удивляться – он был так непостоянен, наш национальный поэт! И с женщинами, и в творчестве, и в жизни. И так же, как в случае с посвящением «Полтавы», почва для толков и домыслов оказалась в данном эпизоде хорошо удобренной. Одни считают, что Федор Толстой сам отказался стреляться, испугавшись последующей изоляции в московском обществе (это он-то, убивший на дуэлях одиннадцать человек и дважды разжалованный в солдаты!). Другие, как Цявловская, пишут: «С присущей ему душевной щедростью Пушкин простил Толстого до конца».

Третьи считают, что дуэль состоялась, но словесная, приводя в пример ответного выстрела Американца его эпиграмму, в которой он зарифмовал фамилии Пушкин-Чушкин:

Сатиры нравственной

язвительное жало

С пасквильной клеветой

не сходствует нимало, —

В восторге подлых чувств

ты, Чушкин, то забыл!

Презренным чту тебя,

ничтожным сколько чтил.

Примером ты рази,

а не стихом пороки

И вспомни, милый друг,

что у тебя есть щеки.

Но кто же тогда в этой дуэли проиграл? Вопрос риторический, и отвечать на него можно всю оставшуюся жизнь… Шесть лет Пушкин ждал момента расправы с клеветником, и, купив в Одессе железную трость, метал ее, укрепляя руку. Но самое удивительное – об этой слабости поэта редко вспоминают – он хотел наложить на себя руки. В сохранившемся черновике письма Александру I читаем: «Я услыхал эту сплетню последним, увидел себя опозоренным в общественном мнении, впал в отчаяние… я стал размышлять, не следует ли мне покончить с собой или же убить Ваше Величество». И ведь мог бы! Царям он говорил только правду, и ничего кроме, как тогда, в сентябре 1826-го на встрече с царем.

Сплетня его опозорила – но сплетня сплетне рознь. И что стоит сплетня из уст такого человека, как Федор Толстой? Про него самого что только не говорили – что жил он со своей пресловутой обезьяной, а потом съел ее. Шесть лет лелеять преступную страсть убить человека, приехав к дяде, послать вызов и… потухнуть. На это был способен лишь Пушкин с его талантом и его же характером: «Характер мой – неровный, ревнивый, подозрительный, резкий и слабый одновременно – вот что иногда наводит на меня тягостные раздумья». Поэтому Пушкин у нас один такой.

А может, поэт всего лишь повзрослел? «Пора жить, то есть познать счастье», – записал он поздней осенью 1826 года, хлебнув московской жизни. Действительно, пора. Ведь «жизнь моя, доселе такая кочующая, такая бурная». А хотелось теперь, после стольких перипетий, жить, но по-другому. Счастливо, спокойно (удалось ли это – уже другой вопрос). Жить, а не стреляться. А тут – дуэль, намеренность которой зависит только от него. Все уже давно забыли об этой сплетне, лишь Пушкин помнил, раздувая тем самым из мухи слона. И он это уразумел. А как не понять, если дамы московские зудят над ухом: «Обогащайте, обогащайте нашу литературу!». И ведь никто не сказал потом: «Пушкин струсил!».

Постепенно отношения Пушкина и Толстого вновь стали приятельскими. Встреча их на чтении «Полтавы», состоявшаяся в тот зимний вечер на Поварской, – лучшее тому подтверждение. Пройдет немного времени, и в 1829 году Пушкин попросит Федора Толстого выступить посредником в сватовстве к Наталье Гончаровой – передать письмо матери с просьбой руки ее семнадцатилетней дочери. А в 1831-м они с Толстым стали почти соседями, когда супруги Пушкины поселились на Арбате.

И, наконец, третий слушатель «Полтавы» – «сын Башилова», тот самый, что нарезался. Его отец – сенатор Александр Башилов, московский чиновник, одна из книг которого с дарственной надписью сохранилась в библиотеке Пушкина. Сын Башилова, тоже Александр, в то время молодой поэт и офицер, с которым Пушкин не раз встречался в Москве и благоволил ему. Одна из таких встреч и случилась на квартире у Сергея Киселева. В июле 1833-го Башилов в письме к Пушкину вспоминает, как тот поощрял его на «поприще словесности» и первым способствовал его поэтическому развитию.

На Поварской в иные годы стоял еще один дом, связанный с детскими годами Пушкина (1807–1808). На его месте нынче находится уже совсем другое здание под № 21, известное как усадьба А.Н. Носенкова – В.А. Балина (1887 г., 1908 г., 1915 г., архитекторы А.С. Каминский, Н.Р. Зеленин, В.А. Веснин).

«Милая представительница Москвы»

Пушкинская площадь

Когда-то на Страстной (ныне Пушкинской) площади стоял удивительный дом – многие его обитатели и после своей смерти продолжали жить в произведениях Пушкина, Грибоедова, Льва Толстого. А вот самому зданию не повезло – его снесли в 1968 году. Культурная и историческая ценность особняка была известна еще задолго до того, как дом приговорили к сносу, несмотря на протесты московской общественности.

Со старой фотографии глядит на нас этот памятник московской архитектуры и культуры, в стенах которого неоднократно бывал Пушкин. Уничтожение этого особняка служит красноречивым примером непоследовательности советской власти. Снесли дом, связанный с именем Пушкина, стоявший на площади имени самого Пушкина. Трудно найти более кощунственный пример отношения к своей истории. Истории, прямо скажем, не слишком богатой мемориальными пушкинскими местами, которые дошли до нас в первоначальном виде. В Москве, на родине поэта, не смогли даже сохранить дом, где родился Пушкин, зато до сих пор продолжаются споры о том, где он мог бы стоять. Музей Пушкина на Пречистенке – и тот находится в усадьбе, где поэт никогда не был. А здесь стоял такой дом, в самом что ни на есть историческом центре, и свидетельств пребывания в нем Пушкина было сколько угодно. Но… взяли и снесли. Кроме как преступной ошибкой сей факт не назовешь. Но научило ли это кого-нибудь? Говорится же в народе, что умный учится на чужих ошибках, а дурак – вообще ничему не учится…

Дом Фамусова – слева от «Известий», 1930-е годы

Что же представлял собою этот дом в пушкинскую эпоху и чем он был ценен? «Дом большой, просторный, в два этажа и два десятка комнат, с залой, умещающей в себе маскарады и балы на сотни персон и благотворительные концерты. Фасад выходит на Страстную площадь. При доме громадное дворовое место, целая усадьба; здесь флигель-особняк и службы: конюшня, каретные сараи, помещения для дворни семейной и холостой. В конюшне 6–7 лошадей, в сараях – кареты и сани, выездные и дорожные; в доме и на дворе – множество крепостной прислуги: кучера и мальчишки-форейторы, прачки, повар, кухарка, горничные. В доме, кроме своих, живут какие-то старушки – Марья Тимофеевна и другие, еще слепой старичок Петр Иванович, – “моя инвалидная команда”, как не без ласковости называет их Марья Ивановна; за стол садится человек 15, потому что почти всегда из утренних визитеров 2–3 остаются на обед. Всем до последнего сторожа живется сытно и привольно; Марья Ивановна сама любит жить и дает жить другим», – рассказывает Михаил Гершензон в книге «Грибоедовская Москва», вышедшей в Москве в 1914 году.

Мария Ивановна Римская-Корсакова была типичной представительницей старинного московского дворянства. Кое-кто за глаза называл ее Фамусовым в юбке.

Петр Вяземский писал: «Мария Ивановна Римская-Корсакова должна иметь почетное место в преданиях хлебосольной и гостеприимной Москвы. Она жила открытым домом, давала часто обеды, вечера, балы, маскарады, разные увеселения, зимою санные катания за городом, импровизированные завтраки. Красавицы-дочери ее, и особенно одна из них, намеками воспетая Пушкиным в Онегине, были душою и прелестью этих собраний. Сама Мария Ивановна была тип московской барыни в хорошем и лучшем значении этого слова. Старый век и новый век сливались в ней в разнообразной стройности и придавали личности ее особенное и привлекательное значение».

Мария Ивановна Римская-Корсакова

Мария Ивановна стала полновластной хозяйкой в доме на Страстной площади в 1815 году, когда скончался ее муж камергер Александр Яковлевич Римский-Корсаков. Женщиной она была приятной во всех отношениях. «Добра и обходительна, – продолжает Гершензон, – всех умеет обласкать и приветить. Всем домом твердо правит, обо всех думает Марья Ивановна. Ей под пятьдесят. Она совсем здорова, бодра и легка на подъем, но у нее частые “вертижи”, темнеет в глазах. Она чрез меру толстеет с годами и слишком многокровна; доктор прописывает ей кровопусканья. Марья Ивановна встает рано, в 7 час., иногда в 6; только если накануне поздно вернулись с бала, она проспит до 9. Помолившись Богу, она входит в гостиную и здесь пьет чай с наперсницей-горничной Дуняшкой. Только отопьет чай, идут министры с докладами. Главный министр – Яков Иванович Розенберг; он давно живет в доме и вполне свой человек. Яков Иванович докладывает счета, подлежащие оплате. Марья Ивановна недовольна: расходы огромные, деньги идут как сор, а из деревни не шлют; хорошо, что есть впереди доход, а то смерть скучно: деньги есть, а все без денег сидишь. Якова Ивановича сменяет главный кучер Астафий; к каждому слову – “позвольте доложить”; нужно терпение Марьи Ивановны, чтобы выслушивать его. Покончив с Астафием, Марья Ивановна идет к ключнице Анисье, пьет у нее кофе, обсуждает с нею дела по кухне и гардеробу и иной раз провозится с нею до обеда, занявшись кройкою на дочерей.

Слева от Страстного монастыря – «дом Фамусова», вторая половина XIX века

Надо заметить, что Марья Ивановна вечно в долгу у разных поставщиков. Состояние у нее хорошее, – 2500 душ мужского пола в Рязанской, Тамбовской и Пензенской губерниях, – доходы немалые, но живет она не по средствам, уж очень размашисто».

В московских салонах и гостиных про Марию Ивановну судачили: «должна целому городу, никому не платит, а балы дает да дает». Как ей это удавалось, рассказывала ее приятельница Янькова: «Вот, придет время расплаты, явится к ней каретник, она так его примет, усадит с собой чай пить, обласкает, заговорит – у того и язык не шевельнется, не то, что попросить уплаты, – напомнить посовестится. Так ни с чем от нее и отправится, хотя и без денег, но довольный приемом».

Богомольная Мария Ивановна почти каждое воскресенье отправлялась к обедне – благо Страстной монастырь под боком: «Когда возвратится с бала, не снимая платья, отправится в церковь вся разряженная; в перьях и бриллиантах отстоит утреню и тогда возвращается домой отдыхать».

Александр Пушкин не мог не попасть в сети «чрезвычайно милой представительницы Москвы», как он назвал Римскую-Корсакову, став частым посетителем особняка на Страстной площади. 26 октября 1826 года здесь состоялся вечер, устроенный в честь поэта.

Упоминание семьи Римских-Корсаковых встречается в переписке Пушкина еще до 1826 года, когда ему было позволено возвратиться из Михайловской ссылки. Еще живя в Кишиневе, 5 апреля 1823-го он интересовался у П.А. Вяземского: «Где Марья Ивановна Корсакова, что живет или жила против какого-то монастыря (Страстного, что ли), жива ли она, где она, если умерла, чего Боже упаси, то где ее дочери, замужем ли и за кем, девствуют ли или вдовствуют и проч.».

А то письмо, где поэт окрестил Марию Ивановну «милой представительницей Москвы», Пушкин писал своему младшему брату Льву, что служил в Грузии, в мае 1827-го. Письмо было написано в доме на Страстной площади. Мария Ивановна в это время также собиралась на Кавказские Минеральные Воды. Пушкин и попросил ее передать письмо брату: «Письмо мое доставит тебе М.И. Корсакова. Приезжай на Кавказ и познакомься с нею – да прошу не влюбиться в дочь». Мы не можем не обратить внимания на последнее предостережение – из уст Пушкина оно звучит особенно заманчиво. Но прежде чем рассказать о дочери Марии Ивановны, обратившей на себя внимание нашего любвеобильного поэта, добавим краску к портрету «Фамусова в юбке».

Мария Ивановна была любительницей «поездить, посмотреть». По причине своей любознательности, никак не сочетавшейся со столь широкими финансовыми возможностями, она лишилась одного из своих домов на Страстной площади. Упомянутая уже Янькова рассказывала, что Марья Ивановна так хотела поехать в очередное турне, что добыла деньги на поездку, продав меньший из своих двух домов на Страстной площади за 50 тысяч рублей ассигнациями. В поездки она брала с собою дочерей, тогда еще незамужних. А всего было их у Марии Ивановны четыре: Екатерина, с 1840 года жена композитора Алябьева, Наталья, Софья и Александра.

Самая интересная – Александра, от любви к которой предостерегал Пушкин своего брата. Может быть, случайно, а может быть, и нет, – оброненная поэтом фраза дала богатую пищу для размышлений пушкинистам. Некоторые считают, что именно эта Александра присутствует в так называемом донжуанском списке Пушкина. Александра Римская-Корсакова – и есть та самая, «намеками воспетая в „Онегине“» красавица, о ко торой писал Петр Вяземский, считавший, что именно ей посвящены стихи 52-й строфы VII главы «Евгения Онегина»:

У ночи много звезд прелестных,

Красавиц много на Москве,

Но ярче всех подруг небесных

Луна в воздушной синеве.

Но та, которую не смею

Тревожить лирою моею,

Как величавая луна

Средь жен и дев блестит одна.

С какою гордостью небесной

Земли касается она!

Как негой грудь ее полна!

Как томен взор ее чудесный!..

Но полно, полно, перестань,

Ты заплатил безумству дань.

Глава эта написана Пушкиным в 1827–1828 годах, когда он часто бывал в доме на Страстной площади. Но романтическое чувство если и было, то ни к чему серьезному не привело. 8 декабря 1831-го Александр Сергеевич писал жене из Москвы: «А. Корсакова выходит за князя Вяземского». Только не путать с другом Пушкина Петром Андреевичем Вяземским. Женился на Александре совсем другой Вяземский – Александр Николаевич, корнет Кавалергардского полка, участник турецкой кампании, получивший чин поручика и в 1832 году уволенный со службы.

Но не только красота Александры Римской-Корсаковой влекла Пушкина на Страстную площадь; живя в Москве после 1826 года, поэт подружился со старшим сыном Марии Ивановны – Григорием. Григорий Александрович Римский-Корсаков – участник Отечественной войны, отставной полковник лейб-гвардии Московского полка, член Союза благоденствия. В 1823–1826 годах жил в Вене. В московских дворянских кругах пользовался славой светского льва и фрондера. Сошелся он с Пушкиным через Петра Вяземского.

Александра Римская-Корсакова, рисунок А.С. Пушкина

«Особенно памятна мне одна зима или две, когда не было бала в Москве, на который не приглашали бы его (Григория Римского-Корсакова. – А.В.) и меня. После пристал к нам и Пушкин. Знакомые и незнакомые зазывали нас и в Немецкую Слободу, и в Замоскворечье. Наш триумвират в отношении к балам отслуживал службу свою наподобие бригадиров и кавалеров св. Анны, непременных почетных гостей», – писал Петр Вяземский. А завсегдатаи Английского клуба припоминали, что Пушкин в свои приезды в Москву часто  приходил в клуб на Тверской вместе с Григорием.

16 февраля 1831 года за два дня до женитьбы на Наталье Гончаровой Пушкин и Римский-Корсаков вместе были на балу у княгини Долгоруковой. А 1 марта 1831-го на Масленицу они катаются на санях. Часто их видели вместе и на Тверском бульваре.

На Масленицу, как известно, пекут блины. «У них на масленице жирной водились русские блины», – как не вспомнить сию историческую фразу поэта. Дом Римских-Корсаковых славился своими блинами. Александр Сергеевич объедался ими, особливо любил розовые блины с добавлением свеклы – так называемые крупинчатые. Мог съесть за один присест до трех десятков штук, со сметаной и сливочным маслом. Запивал блины вином, как в стихотворении «Осень», где о Масленице он пишет: И проводив ее (т. е. зиму. – А.В.) блинами и вином / Поминки ей творим мороженым и льдом.

О визитах Пушкина в особняк на Страстной площади читаем и у Вяземского, отписавшего 12 декабря 1828 года жене: «Здесь Александр Пушкин… Вчера должен он быть у Корсаковых»; месяц спустя, 9 января 1829-го, вновь о Пушкине: «Постояннейшие его посещения были у Корсаковых и цыган».

Осенью 1831 года Александр Сергеевич начал было сочинять «Роман на Кавказских водах». Написал он всего пять страниц, но и их хватило, чтобы живописать сцену сборов перед отъездом на Кавказ московской барыни Катерины Петровны Томской с больной дочерью Машей. Наброски эти были опубликованы лишь через пятьдесят лет – в 1881-м: «В одно из первых чисел апреля 181… года в доме Катерины Петровны Томской происходила большая суматоха. Все двери были растворены настичь; зала и передняя загромождены сундуками и чамоданами; ящики всех комодов выдвинуты; слуги поминутно бегали по лестницам, служанки суетились и спорили; сама хозяйка, дама 45 лет, сидела в спальне, пересматривая счетные книги, принесенные ей толстым управителем, который стоял перед нею с руками за спиной, и выдвинув правую ногу вперед. Катерина Петровна показывала вид, будто бы хозяйственные тайны были ей коротко знакомы, но ее вопросы и замечания обнаруживали ее барское неведение и возбуждали изредко едва заметную улыбку на величавом лице управителя, который однако ж с большою снисходительностию подробно входил во все требуемые объяснения».

Прототипом барыни послужила Мария Ивановна Римская-Корсакова. В третьем варианте плана будущего произведения Пушкин пишет о ней: «Приезд на станцию старухи Корсаковой». Кто знает, продолжи Пушкин свой «Роман…», быть может, мы увидели бы в нем и других членов этой большой дворянской московской семьи. Как узнали Александру Римскую-Корсакову, которой посвящены следующие пушкинские строки: «Девушка лет 18-ти, стройная, высокая, с бледным прекрасным лицом и черными огненными глазами».

В 1845 году в этом доме напротив Страстного монастыря поселился младший сын Марии Ивановны Сергей Александрович, участник Отечественной войны, отставной штабс-капитан, женатый (с 1828 года) на Софье Алексеевне Грибоедовой, кузине Александра Сергеевича Грибоедова. Ряд исследователей считают ее возможным прототипом Софьи в «Горе от ума», а самого Сергея Александровича – прообразом Скалозуба.

При Сергее Римском-Корсакове дом на Страстном бульваре – как вспоминал позднее мемуарист – «еще раз оживился и в последний раз заблестел новым блеском и снова огласился радостными звуками: опять осветились роскошные и обширные залы и гостиные, наполнились многолюдною толпой посетителей, спешивших на призыв гостеприимных хозяев, живших в удовольствие других и веселившихся весельем каждого. В сороковых годах дом С.А. Корсакова был для Москвы тем же, чем когда-то бывали дома князя Юрия Владимировича Долгорукова, Апраксина, Бутурлина и других хлебосолов Москвы… Каждую неделю по воскресеньям бывали вечера запросто, и съезжалось иногда более ста человек, и два, три большие бала в зиму. Но из всех балов особенно были замечательны два маскарада, в 1845-м и 1846 году, и ярмарка в 1847-м; это были многолюдные блестящие праздники, подобных которым я не помню и каких Москва, конечно, уже никогда более не увидит».

Один из участников маскарада 1846 года восторженно описал сие празднество в газете «Северная Пчела»: «Маскарад 7 февраля 1846 г. был не просто увеселением, но должен был иллюстрировать и доказать некую философско-эстетическую идею». Спор между славянофилами и западниками был как раз в разгаре. Маскарад должен был разрешить вопрос, который страстно дебатировался в светской части славянофильского лагеря, – может ли русская одежда быть введена в маскарадный костюм. По свидетельству корреспондента «Северной Пчелы», маскарад С.А. Корсакова блистательно разрешил задачу в положительном смысле: русское одеяние совершенно затмило все другие: «Это был урок наглядного обучения, инсценированный с достодолжной убедительностью в присутствии 700 гостей».

Маскарад открылся танцами в костюмах века Людовика XV и антично-мифологических: «Когда очарованные взоры достаточно насытились этим роскошным иноземным зрелищем, – ровно в полночь музыка умолкла, распахнулись двери, и под звуки русской хороводной песни в залу вступила национальная процессия. Впереди шел карлик, неся родную березку, на которой развевались разноцветные ленты с надписями из русских поговорок и пословиц, за ним князь и княгиня в праздничной одежде и 12 пар бояр с боярынями, в богатых бархатных кафтанах и мурмолках, в парчовых душегрейках и жемчужных поднизях, потом боярышни с русыми косами, в сарафанах и т. д; шествие заключал хор из рынд, певцов и домочадцев; он пел куплеты, написанные С.Н. Стромиловым и положенные на музыку в русском стиле А.А. Алябьевым:

Собрались мы к боярину,

Хлебосолу-хозяину,

и т. д.»

Но, кажется, еще великолепнее была ярмарка, устроенная в доме Сергея Александровича 24 января 1847 года и также описанная московским корреспондентом «Северной Пчелы»: «Тут были в залах шатры и павильоны, приют Флоры, булочные и вафельные лавочки, мордовская овощная и французская галантерейная лавка, множество подобных сюрпризов, и – чудо! – между всеми этими элегантными костюмированными красавицами-продавщицами большинство носило имена тех людей, которые четверть века назад толпились на балах Марьи Ивановны, это – дети тех самых людей, все Римские-Корсаковы, Акинфиевы, Ржевские, Волковы, Исленьевы, Башиловы. Тут внуки Марьи Ивановны – дочь Сергея Александровича, дочь Наташи и сын Софьи Волковой, тут дочь Башилова, дочь Ржевского, сын Вяземского».

И если младший сын Марии Ивановны Римской-Корсаковой Сергей и его жена Софья подозреваются в причастности к происхождению персонажей «Горе от ума» Грибоедова, то биографии ее внука Николая и его жены Варвары пригодились Льву Толстому для романа «Анна Каренина». В романе писатель вывел их как чету Корсунских, даже не пытаясь замести фамильные следы, приведшие их на страницы романа. Мы встречаемся с ними в сцене бала в первой части произведения (глава 22-я).

Толстой пишет о Корсунских, «муже и жене, милых сорокалетних детях», Егорушке и Лиди. Уже само имя – Егорушка – выражает насмешливое отношение автора и к персонажу, и к его прототипу. Именно Корсунский оказался первым кавалером, подскочившим к Кити, толком еще не успевшей войти в бальную залу. На танец пригласил ее «лучший кавалер, главный кавалер по бальной иерархии, знаменитый дирижер балов, церемониймейстер, женатый, красивый и статный мужчина Егорушка Корсунский».

Вероятно, других достоинств Толстой в нем не увидел. С юности Николай Сергеевич Римский-Корсаков был звездой балов и маскарадов в особняке на Страстной площади. Видимо, на одном из балов с ним и его женой и познакомился Лев Толстой, сам в молодости грешивший пристрастием к подобным праздным увеселениям.

Выпускник Московского университета, Николай Римский-Корсаков рано женился на обворожительной шестнадцатилетней девушке Вареньке Мергасовой, взяв ее с богатым приданым. Он «был выбран вяземским предводителем дворянства, но бросил и жену, и службу и отправился на войну под Севастополь, где показал чудеса доблести, получил два ордена за храбрость, из них один с мечами, а после войны перешел в гвардию в лейб-гусары. Богач и красавец, элегантный, остроумный и веселый, он был в числе первых львов Петербурга и Москвы, любимец “света”, душа балов и веселых затей», – сообщает Гершензон.

Жена Н.С. Римского-Корсакова Варвара Дмитриевна Римская-Корсакова в романе «Анна Каренина» представлена как «хозяйка цвета общества», собравшегося на балу. И в жизни по красоте и обаянию с ней мало кто мог сравниться. Однако молодым не суждено было прожить долгую супружескую жизнь. После развода с мужем Варвара Дмитриевна навсегда уехала во Францию. В Париже она, звезда высшего московского света, заблистала еще ярче при дворе Наполеона III, затмив саму императрицу Евгению.

Если будете в Париже, в музее Д'Орсе (один из бывших столичных вокзалов) есть портрет Варвары Римской-Корсаковой – m-me Barbe, как ее называли при дворе. Долго искать его не придется – он сам бросится вам в глаза. Придворный художник Винтерхальтер, влюбленный в свою модель, создал яркий, запоминающийся образ обольстительной молодой женщины, ставший классикой портретного жанра. Знакомец княжны Д.Д. Оболенский утверждал: «Блистая на заграничных водах, приморских купаньях, в Биаррице и Остенде, а также и в Тюльери, в самый разгар безумной роскоши императрицы Евгении и блеска Наполеона III, В.Д. Корсакова делила успехи свои между петербургским великим светом и французским двором, где ее звали Татарская Венера».

Варвара Дмитриевна Римская-Корсакова, или Татарская Венера, или просто красивая женщина. Худ. Ф.К. Винтерхальтер, 1864

Вряд ли родители будущей звезды парижского света – малоизвестные костромские дворяне Мергасовы – могли мечтать, что их дочь Варвара перещеголяет саму императрицу Евгению, заявившись однажды к ней на бал в весьма экстравагантном виде. Произошло это зимою 1863 года, когда Римская-Корсакова предстала перед светлыми монаршими очами в костюме жрицы Танит из популярного в то время романа Флобера «Саламбо». Костюм – это еще слишком хорошо сказано, потому как на него ушло минимальное количество ткани – состоял из одной прозрачной шали. Варвара Дмитриевна добилась чего хотела – большого скандала, в результате которого все внимание присутствующих обратилось к ней. Вскоре дерзкую жрицу «попросили» с бала. Сказалась, видимо, ревность императрицы к легкомысленной русской княжне, мгновенно и самочинно ставшей «гвоздем программы».

Бульварная пресса шла за русской нимфой по пятам. Так ее назвали в одной из газет, после того как на балу на курорте Биарриц «эта русская нимфа выглядела так, будто она только что вылезла из ванны». Наряды княжны почти никогда не повторялись, выказывая ее завидную изобретательность. Так, на балу, состоявшемся в Министерстве морского флота, она предстала дикаркой, слегка прикрытой яркими перьями. А своего кучера она нарядила в костюм крокодила. Видела бы все это хозяйка дома на Страстной площади – Мария Ивановна Римская-Корсакова – уж она бы нашла что сказать! Недаром, ох, недаром автор «Анны Карениной» охарактеризовал Варвару Дмитриевну так: «До невозможного обнаженная красавица». Судя по отзывам много чего видавших французов, пределы обнажения для Варвары Дмитриевны оказались очень широкими.

Про таких, как она, написал Андре Моруа: «Русская аристократия представляла тогда в Париже нечто вроде неофициального посольства красавиц. Молодые женщины – Мария Калергис, ее родственница графиня Лидия Нессельроде, их подруга княгиня Надежда Нарышкина – собирали в своих салонах государственных деятелей, писателей и артистов. В России царь, мужья, семьи обязывали их соблюдать определенную осторожность. В Париже они вели себя, словно сорвались с цепи». Как это похоже на наше светлое настоящее!

Умерла m-me Barbe вроде как от сердечной болезни в 1878 году, в сорок пять лет. За три года до этого в расцвете сил скончался и ее бывший муж Николай Сергеевич Римский-Корсаков. В доме на Страстной площади остались осиротевшие родители Николая Сергеевича – «последний московский хлебосол» Сергей Александрович и его жена. «Немощные и престарелые родители пережили молодых и здоровых своих детей, которым, казалось, столько еще впереди жизни и счастья… Грустно и жалко видеть одиноких и хилых стариков, переживших детей своих!» – писал один из прежних гостей особняка в 1877 году.

После Римских-Корсаковых в доме находилось Строгановское училище, а затем 7-я московская гимназия. А после 1917 года – различные организации, коммунальные квартиры. И вот такой удивительный дом снесли в 1968-м. До сих пор вспоминают его как «Дом Фамусова». Если полистать пожелтевшие газеты того времени, то в них мы найдем свидетельства борьбы за сохранение этого здания. Статьи и письма в центральную прессу писали известные писатели, ученые, артисты, но все оказалось тщетно. Ради еще одного корпуса редакции «Известий» (выстроенного как сбоку припека) дом уничтожили. А вместе с ним и материальную память о московском семействе Римских-Корсаковых, принимавшем у себя Пушкина.

«Приехал к Оберу и заснул в 10 часов вечера»

Глинищевский переулок, 6/1

«Секретно. Честь имею сим донести, что известный поэт, отставной чиновник 10 класса, Александр Пушкин прибыл в Москву и остановился в Тверской части, 1-го квартала, в доме Обера, гостинице “Англия”, за коим секретный надзор учрежден». Из рапорта полицмейстера Миллера обер-полицмейстеру Москвы, 20 сентября 1829 года.

Полицмейстер Миллер не раз доносил начальству о приезде в Москву Пушкина (еще с лицея за поэтом присматривали с особой тщательностью). Известным полиции поэт был еще и поэтому – слишком часто мелькало его имя в соответствующих документах. Но ведь и сам Миллер был писателем, только создавал он не стихи и повести, а рапорты и донесения. Строгость, с которой следили за Пушкиным в Москве, не может не удивлять даже сегодня. Во многом благодаря таким вот Миллерам мы узнаем многое о жизни Пушкина в Москве. Дом Обера в Глинищевском стал для поэта чуть ли не родным, ведь останавливался он здесь так часто, как нигде больше, – шесть раз!

Но не только этим славен неброский на вид особняк (Глинищевский переулок, 6/1), авторство проекта которого приписывают арх. М.Ф. Казакову).

Дом Обера в Глинищевском переулке, 1816

Достаточно уже того, что этот дом не сгорел в 1812 году, а значит, хранит гораздо больше занимательных историй из московской жизни. В 1773-м при князе Александре Черкасском здесь стояли каменные палаты. Откуда известен год – в том году летом на Тверской случился крупный пожар, не пощадивший и палаты князя Черкасского. Через пять лет участок вместе с оставшимися после пожарища стенами покупает граф Матвей Васильевич Дмитриев-Мамонов, обратившийся в московскую полицмейстерскую канцелярию за дозволением «вновь перестроить на прежнем месте палаты в два этажа».

В 1787 году владелицей палат становится Д.А. Олсуфьева, которая через семь лет своим чередом продает их французу, полковнику графу Людовику де Жилли. Но и ему не суждено было прожить здесь долго – в начале XIX века он уступил дом своему соотечественнику Оберу, поименованному на русский манер Николаем. Николай Обер, бежавший со своей революционной родины французский эмигрант, был по торговой части и позднее выбился в купцы второй гильдии.

Обер довольно быстро обосновался в Москве, разжился и мог уже позволить себе не только покупать дома у русской знати, но и тратить деньги на нечто большее. Он был одним из тех, кто помог воздухоплавателю Жаку Гарнерену, приехавшему в Россию, чтобы совершить полет на воздушном шаре.

Зрелище для того времени обещало быть потрясающим. В подтверждение безопасности будущего полета воздухоплаватель показывал всем желающим эксперимент с кошкой, привязанной к маленькому воздушному шарику. Кошка осталась жива и удачно спланировала на землю. Но никто из московских аборигенов лететь так и не согласился, успешное приземление кошки не убедило. Тогда вместе с воздухоплавателем в корзину полез его земляк Николай Обер. В сентябре 1803 года от Крутицких казарм поднялся воздушный шар со смельчаками. Летели они несколько часов и приземлились недалеко от усадьбы Вяземских Остафьево. Обошлось без жертв и разрушений.

А вскоре дом Обера в Глинищевском переулке стал широко известен среди московских модниц. Жена хозяина дома Мари-Роз Обер-Шальме имела в Москве магазины женской одежды и предметов роскоши, представленных по парижской моде. Один находился на Кузнецком мосту, другой – на первом этаже данного дома. Один из самых дорогих в Москве, магазин отличался непомерными ценами на продаваемые товары, а ее владелица угодила в роман «Вой на и мир» – именно к ней старуха Ахросимова повезла одевать дочерей графа Ростова: «На другой день утром Марья Дмитриевна свозила барышень к Иверской и к m-me Обер-Шальме, которая так боялась Марьи Дмитриевны, что всегда в убыток уступала ей наряды, только бы поскорее выжить ее от себя». Мать Пушкина Надежда Осиповна тоже приезжала к Обер-Шальме за покупками, когда маленьких Сашу и Олю надумала она учить танцам.

Фамилию предприимчивой француженки москвичи искорежили на Обер-Шельме, некоторые даже полагают, что само слово «шельма» пошло в народ с того времени. А между тем состояние Оберов перед войной достигло полумиллиона рублей!

Когда увлечение всем французским стало приравниваться к измене и вывески на вражеском языке стали сбивать с фасадов, модные магазины позакрывались. В 1812 году Николая Обера выслали из Москвы, а вот его жену с двумя сыновьями оставили. Сие странное обстоятельство породило немало обывательских толков. Как пишет Лев Толстой в третьем томе своей эпопеи, граф Федор Ростопчин, высылавший всех французов из Москвы, оставил в городе «г-жу Обер-Шальме, составлявшую центр всего французского московского населения». Неудивительно, что Обер-Шальме посчитали потом французской шпионкой. В «Евгении Онегине» читаем:

Напрасно ждал Наполеон,

Последним счастьем упоенный,

Москвы коленопреклоненной

С ключами древнего Кремля.

Нет, не пошла Москва моя

К нему с повинной головою.

Нет, оказывается, не напрасно ждал чужеземный император. Одной из первых, кого он вызвал к себе, была… госпожа Обер-Шальме.

«Легко представить, каким печальным размышлениям должен был он предаваться в своем Петровском дворце; по всей видимости, он не смыкал глаз, как и все несчастные жертвы этой несчастной ночи, потому что около шести часов утра один из его адъютантов отправился в ближайший лагерь и просил от его имени г-жу О*** явиться к нему. В первые попавшиеся дрожки запрягли скверную лошадь, и адъютант провожал г-жу О***, которая отправилась, как была, в своем лагерном костюме. У ворот дворца встретил их маршал Мортье, подал ей руку и провел ее до большой залы, куда она вошла одна. Бонапарте ждал ее там, в амбразуре окна. Когда она вошла, он сказал ей: “Вы очень несчастливы, как я слышал?”. Затем начался разговор наедине, состоявший из вопросов и ответов и продолжавшийся около часу, после чего г-жу О*** отпустили, и отправили ее с такими же церемониями, с какими она была встречена», – писал еще один «москвич» с трудно произносимыми именем и фамилией шевалье Франсуа Жозеф Д'Изарн де Вильфор.

«…Не знаешь, что и подумать о великом человеке, который спрашивает, и кого же, г-жу О***, о предметах политики, администрации и ищет совета для своих действий у женщины!» – удивлялся много лет спустя де Вильфор.

Отсюда и пошла слава Мари Обер-Шальме как французской лазутчицы. Беседа с императором продолжалась целый час. Де Вильфор отметил, что ответы Обер-Шальме «показывают здравый смысл и большое беспристрастие. Так, например, Бонапарте спросил, что она думает об идее освободить крестьян? – Я думаю, Ваше Величество, что одна треть из них, быть может, оценит это благодеяние, остальные две трети не поймут, пожалуй, что вы хотите сказать этим. Тут Бонапарте понюхал табаку, что он делал всегда, встречая какое-нибудь противоречие».

Современный вид дома

Граф Алексей Уваров дополняет рассказ шевалье: «Несчастная заплатила ужасной ценой за роковую честь поговорить с современным Чингис-Ханом… Когда французская армия покинула Москву, она последовала за отступающим войском со своими детьми. Это семейство выстрадало столько же, сколько и другие беглецы; рассказывать об этом было бы ужасно…Она умерла от тифа; есть основания предполагать, что яд сократил ея дни». Как писал Бартенев, «эта обирательница русских барынь заведовала столом Наполеона и не нашла ничего лучше, как устроить кухню в Архангельском соборе. Она последовала за остатками великой армии и погибла с нею».

В самом доме Оберов в Глинищевском переулке в то время, пока его хлебосольная хозяйка угощала Наполеона в Кремле, разместился высокопоставленный французский генерал со своей свитой, и, быть может, потому здание не пострадало от пожара…

Не успев освободить крестьян от крепостного права, Наполеон оставил Москву. Вместе с благодетелем бежал и французский генерал, и госпожа О***. Обер-Шальме, как особа, приближенная к императору, сломя голову неслась вместе с французской армией по бескрайним просторам как всегда долго запрягающей России. С кухаркой Бонапарте были и два ее сына – Федор и Лаврентий, родившиеся в Москве и добравшиеся уже после смерти матери во Францию. Особняк в Глинищевском опустел, но ненадолго.

А в Москве подсчитывали убытки. Французский писатель Стендаль, которого в Москву, да и в Россию никто не приглашал, сам приехал сюда в обозе наполеоновской армии. В письмах, опубликованных ныне во Франции, он бесконечно удивляется: зачем же надо было сжигать такой прекрасный город? И зачем граф Ростопчин приказывал запаливать богатейшие московские дворцы, при том что его собственный дом остался невредим? Говорят, кстати, что любимой поговоркой Ростопчина была такая: «Да гори оно все огнем!»

Одним из немногих уцелевших домов был бывший особняк Обера. Его и заняла канцелярия московского обер-полицмейстера Ивашкина. Граф Ростопчин приказал ему: «…магазин Обер-Шальме … конфисковать и продать с публичного торгу, вырученные же деньги употребить на вспоможение разоренным московским жителям».

Не прошло и пяти лет после окончания войны, как уцелевшие Оберы – Николай и два его подросших сына – вернулись в наш гостеприимный город. Москва оказалась незлопамятной. Да и понять возвращенцев можно – родились мальчики в России, тянуло их на родину. Дом в Глинищевском опять стал принадлежать французам-эмигрантам. После смерти Николая Обера в 1826 году особняк перешел по наследству одному из его сыновей – Лаврентию. С него-то и начинается «пушкинский» период в истории здания.

Лаврентий Николаевич Обер служил учителем французского языка в 1-й московской гимназии, впоследствии управлял конторой императорских московских театров в чине статского советника, познакомился с Пушкиным в салоне Зинаиды Волконской осенью 1826 года: «Встречался я с Пушкиным довольно часто в салонах княгини Зинаиды Волконской. На этих вечерах любимою забавою молодежи была игра в шарады. Однажды Пушкин придумал слово; для второй части его нужно было представить переход евреев через Аравийскую пустыню. Пушкин взял себе красную шаль княгини и сказал нам, что он будет изображать «скалу в пустыне». Мы все были в недоумении от такого выбора: живой, остроумный Пушкин захотел вдруг изображать неподвижный, неодушевленный предмет. Пушкин взобрался на стол и покрылся шалью. Все зрители уселись, действие началось. Я играл Моисея. Когда я, по уговору, прикоснулся жезлом (роль жезла играл веер княгини) к скале, Пушкин вдруг высунул из-под шали горлышко бутылки, и струя воды с шумом полилась на пол. Раздался дружный хохот и зрителей, и действующих лиц. Пушкин соскочил быстро со стола, очутился в минуту возле княгини, а она, улыбаясь, взяла Пушкина за ухо и сказала: “Mauvais sujet que vous etes, Alexandre, d'avoir represante de la sorte le rocher!” («Этакий вы плутишка, Александр, как вы изобразили скалу!» – фр.)».

Дом в Глинищевском переулке сдавался Лаврентием Обером под гостиницу купцу 3-й гильдии Ивану Ивановичу Коппу. В то время, когда Пушкин впервые остановился здесь, гостиница называлась «Север». В сохранившихся письмах Пушкина и его адресатов иногда встречается не само название гостиницы, а ее владельца: «Пиши мне к Копу», – просит Пушкин Вяземского в письме от 14 марта 1830 года.

Пушкин впервые поселился в доме Обера зимой 1828–1829 года (с 6 декабря по 7 января), затем он жил там весной и осенью 1829-го (14 марта – 1 мая, 20 сентября – 12 октября), весной, летом и зимой 1830-го (12 марта – 16 июля, 5 декабря – начало февраля 1831-го) и в 1832 году (21 сентября – 10 октября). В 1829 году Иван Копп перевел гостиницу «Север» в дом Д.В. Черткова на Тверской улице. Пушкин, поначалу остановившись там, вскоре возвратился в дом Обера, где уже размещались номера другой гостиницы, «Англии».

Адам Мицкевич

Среди тех, чьи визиты к Пушкину в этот дом подтверждены документально, – Погодин, Дмитриев, Денис Давыдов, а также Адам Мицкевич, пришедший к Пушкину 26 марта 1829 г. и написавший позднее: «Знали друг друга недолго, но много».

Вероятно, гостиница приглянулась Пушкину своей дешевизной, именно этим обстоятельством можно объяснить столь частое местожительство поэта в Глинищевском переулке. Номера гостиницы «Север» во многом походили на те, в которых останавливался Пушкин и в других городах. Бедная обстановка, нередко грязь по углам, скудные условия «комфорта» – таким открывались условия жизни Александра Сергеевича его посетителям: «Он временно жил в гостинице… Там занимал он довольно грязный нумер в две комнаты, и я застал его, как обыкновенно заставал потом утром в Москве и в Петербурге, в татарском серебристом халате, с голою грудью, не окруженного ни малейшим комфортом: так живал он потом в гостинице Демута в Петербурге», – писал К. Полевой.

Приехав в Москву и в очередной раз остановившись в Глинищевском переулке, Пушкин отписал жене: «Поскакал отыскивать Нащокина. Он ездил со мною в баню, обедал у меня. Приехал к Оберу и заснул в 10 часов вечера. Вот тебе весь мой день; писать не было мне ни времени, ни возможности физической» (22 сентября 1832 года).

Из писем узнаем мы и бытовые подробности. Дверь в нумерах, занимаемых Пушкиным, не закрывалась с утра и до самой ночи, если хозяин был дома. То слуга Ипполит «принес… кофей», то разносчик с пастилою.

Посетители отмечали, что, живя в гостиницах, Пушкин «вел жизнь странную. Оставаясь дома все утро, начинавшееся у него поздно, он, когда был один, читал, лежа в постели, а когда к нему приходил гость, он вставал со своей постели, усаживался за столик с туалетными принадлежностями и, разговаривая, обыкновенно чистил, обтачивал и приглаживал свои ногти, такие длинные, что их можно назвать когтями».

«Иногда, – рассказывал один из современников, – заставал я его за другим столиком – карточным, обыкновенно с каким-нибудь неведомым мне господином, и тогда разговаривать было нельзя… Известно, что он вел довольно сильную игру и чаще всего продувался в пух! Жалко бывало смотреть на этого необыкновенного человека, распаленного грубою и глупою страстью! Зато он был удивительно умен и приятен в разговоре, касавшемся всего, что может занимать образованный ум».

Странности, замечаемые его гостями, Пушкина не смущали. Он не только чистил ногти, играл в карты, но и находил-таки время писать стихи. Пушкин сочинил здесь стихотворения «Монастырь на Казбеке», «Кавказ», «К бюсту завоевателя», «Дорожные жалобы». «Необходимость имел он сообщать только что написанные им стихи. Однажды утром я заехал к нему в гостиницу… и он тотчас начал читать мне свои великолепные стихи», – писал Путята.

«Что значат мои обязанности? Есть у меня больной дядя, которого почти никогда не вижу. Заеду к нему – он очень рад; нет – так он извинит меня: “повеса мой молод, ему не до меня”. Утром встаю, когда хочу, принимаю, кого хочу; вздумаю гулять – мне седлают мою умную, славную Женни; еду переулками, смотрю в окна низеньких домов… Приеду домой, разбираю книги, бумаги, привожу в порядок мой туалетный столик; одеваюсь небрежно, если еду в гости; со всевозможною старательностью, если обедаю в ресторации, где читаю или новый роман, или журналы.

Если же Вальтер Скотт и Купер ничего не написали, а в газетах нет какого-нибудь уголовного процесса – то требую бутылку шампанского во льду, смотрю, как рюмка стынет от холода, пью медленно, радуясь, что обед стоит мне семнадцать рублей и что могу позволить себе эту шалость… Вечер провожу или в мужском обществе, где теснится весь город, где я вижу всех и все и где меня никто не замечает, или в любезном избранном кругу, где я говорю про себя и где меня слушают. Возвращаюсь поздно – засыпаю, читая хорошую книгу. Вот моя холостая жизнь», – описал свое времяпрепровождение Пушкин в мае 1830 года.

И вновь: «Секретно. Квартировавший в гостинице “Англия” чиновник 10 класса Александр Сергеев Пушкин, за коим был учрежден секретный полицейский надзор, сего июля 16 числа выехал в С. Петербург. Во время же проживания его здесь ничего предосудительного замечено не было» (из рапорта полицмейстера Миллера московскому обер полицмейстеру 18 июля 1830 года).

В феврале – марте 1823 года в гостинице также останавливался литератор А.А. Бестужев-Марлинский. В 1863-м году здесь жила актриса Гликерия Федотова, которую навещал Михаил Щепкин.

«Я ни до каких Давыдовых, кроме Дениса, не охотник»

Большой Знаменский переулок, 17

Дом по адресу Большой Знаменский переулок, 17, построен после 1812 года, ставшего тем самым рубежом, что разделил историю Москвы на «до» и «после». Так с тех пор и говорят про московские здания – допожарной или послепожарной постройки. Опустошительный пожар прославил не только этот год, но и человека, жившего здесь. В 1826 году особняк покупает знаменитый герой Отечественной войны генерал-лейтенант Денис Васильевич Давыдов.

Свой автопортрет он представил в «Гусарской исповеди»:

Я каюсь! я гусар давно, всегда гусар,

И с проседью усов – все раб младой привычки:

Люблю разгульный шум, умов, речей пожар

И громогласные шампанского оттычки.

От юности моей враг чопорных утех —

Мне душно на пирах без воли и распашки.

Давай мне хор цыган! Давай мне спор и смех,

И дым столбом от трубочной затяжки!

Бегу век сборища, где жизнь в одних ногах,

Где благосклонности передаются весом,

Где откровенность в кандалах,

Где тело и душа под прессом;

Где спесь да подлости, вельможа да холоп,

Где заслоняют нам вихрь танца эполеты,

Где под подушками потеет столько ж…

Где столько пуз затянуто в корсеты!

Но не скажу, чтобы в безумный день

Не погрешил и я, не посетил круг модный;

Чтоб не искал присесть под благодатну тень

Рассказчицы и сплетницы дородной;

Чтоб схватки с остряком бонтонным убегал,

Или сквозь локоны ланиты воспаленной

Я б шепотом любовь не напевал

Красавице, мазуркой утомленной.

Но то – набег, наскок; я миг ему даю,

И торжествуют вновь любимые привычки!

И я спешу в мою гусарскую семью,

Где хлопают еще шампанского оттычки.

Долой, долой крючки, от глотки до пупа!

Где трубки?.. Вейся, дым, на удалом раздолье!

Роскошествуй, веселая толпа,

В живом и братском своеволье!

Автор приведенных стихов известен не только как отважный партизан, но и как поэт, член литературного общества «Арзамас» (под прозвищем Армянин), оказавший определенное влияние на Пушкина еще в лицейские времена. Сам Давыдов писал об этом так: «Пушкин хвалил мои стихи, сказал, что в молодости своей от стихов моих стал писать свои круче и приноравливаться к оборотам моим» (из письма к П.А. Вяземскому (он же Асмодей) от 29 января 1830 года).

Одно слово из приведенной цитаты не просто обращает на себя внимание, а, можно сказать, завораживает – «круче». А еще говорят, что это неологизм (значение слова, недавно появившееся в языке). Спасибо Давыдову, благодаря которому Александр Сергеевич стал писать «крутые» стихи. Давыдов не преувеличивает, о чем свидетельствуют посвященные ему пушкинские стихотворения «Наездники» (1816), «Певец гусар, ты пел биваки» (1821) и «Недавно я в часы свободы» (1822):

Певец-гусар, ты пел биваки,

Раздолье ухарских пиров

И грозную потеху драки,

И завитки своих усов;

С веселых струн во дни покоя

Походную сдувая пыль,

Ты славил, лиру перестроя,

Любовь и мирную бутыль.

Я слушаю тебя и сердцем молодею.

Мне сладок жар твоих речей,

Печальный снова пламенею

Воспоминаньем прежних дней. (…)

За что же Пушкин мог еще благодарить Давыдова? За то, что «в самых первых своих опытах не сделался подражателем и не поддался тогдашнему обаянию Жуковского и Батюшкова» – «этим он обязан Денису Давыдову, который дал ему почувствовать еще в Лицее возможность быть оригинальным», – свидетельствовал Юзефович.

Познакомились поэты в Петербурге, в зиму 1818–1819 года, судьба сводила их и после в самых разных местах, причем и в прямом, и переносном смысле. Портрет Давыдова обнаружили даже на полях «Евгения Онегина».

Д.В. Давыдов. Рисунок А.С. Пушкина, 1825

Пушкина интересовала и необычная судьба Давыдова, множество связанных с ним то ли легенд, то ли былей. В 1815 году в лицейском дневнике поэт записал: «…большой грузинский нос, а партизан почти и вовсе был без носу. Давыдов является к Бенигсену: “Князь Багратион, говорит, прислал меня доложить вашему высокопревосходительству, что неприятель у нас на носу…” “На каком носу, Денис Васильевич? – отвечает генерал. – Ежели на вашем, так он уже близко, если же на носу князя Багратиона, то мы успеем еще отобедать…». Другая версия анекдота записана в Table-talk[16].

Давыдов любил повторять, что якобы сам Суворов в детстве напророчил ему военную карьеру; увидев маленького Дениса, он изрек: «Этот удалой, будет военным, я не умру, а он уже три сражения выиграет». Воодушевленный суворовским предсказанием, он раз и навсегда решил стать военным. Но вот незадача – рост он имел небольшой, метр с кепкой, ниже Пушкина.

Благодаря во многом авторитету своего отца-бригадира и врожденной напористости, в 1801 году Давыдов поступил на службу кавалергардом, несмотря на то, что средний рост сослуживцев был 1,8 метра. Свой внешний вид он впоследствии описал так: «Наконец привязали недоросля нашего к огромному палашу, опустили его в глубокие ботфорты и покрыли святилище поэтического его гения мукою и треугольною шляпою». В это время он начинает свои первые стихотворные опыты – пишет басни и не всегда безобидные сатирические стихи.

Предание гласит, что в 1806 году Давыдов тайком среди ночи прокрался в покои командующего русской армией престарелого и чудаковатого фельдмаршала Михаила Федотовича Каменского, потребовав отправить его на войну с Наполеоном, после чего командующий подвинулся рассудком, вышел к солдатам в заячьем тулупе, в платке и призвал: «Братцы, спасайтесь кто как может…». Так и закончилось его командование, а боевой путь Давыдова с этого начался. Где бы он ни был, где бы ни воевал, всегда вел себя отважно, смело, становясь для других примером геройства и доблести, будто компенсируя свой малый рост другими качествами.

«1807 год был началом боевого поприща Давыдова: назначенный адъютантом к князю Багратиону, он участвовал почти во всех сражениях этой кампании. Зимою 1808 г. состоял в нашей армии, действовавшей в Финляндии, прошел вместе с Кульневым до Улеаборга, занял с казаками остров Карлоэ и, возвратясь к авангарду, отступил по льду Ботнического залива. В 1809 г., состоя при кн. Багратионе, командовавшем войсками в Молдавии, Давыдов участвовал в разных делах с турками, а затем, когда Багратион был сменен графом Каменским, поступил в авангард молдавской армии под начальство Кульнева. При начале войны 1812 г. Давыдов состоял подполковником в Ахтырском гусарском полку и находился в авангардных войсках ген. Васильчикова. Перед Бородинским сражением Давыдов первый подал мысль о выгодах партизанских действий на сообщениях неприятеля и первый же начал их с партией всего в 130 коней. Быстрые его успехи убедили Кутузова в целесообразности партизанской войны, и он не замедлил дать ей более широкое развитие. Одним из выдающихся подвигов Давыдова за это время было дело под с. Ляховым, где он вместе с другими партизанами взял в плен 2-х тысяч. отряд генерала Ожеро; затем под г. Копысом он уничтожил франц. кавалерийское депо, рассеял неприятельский отряд под Белыничами и, продолжая поиски до Немана, занял Гродно. С переходом границы Давыдов поступил в корпус генерала Винцингероде, участвовал в поражении саксонцев под Калишем и, вступив в Саксонию с передовым отрядом, занял предместье Дрездена. В 1814 г. Давыдов, командуя Ахтырским гусарским полком, находился в армии Блюхера, участвовал с нею во всех крупных делах и особенно отличился в сражении при Ла-Ротьере. В 1815 г. Давыдов был произведен в генерал-майоры; потом занимал место начальника штаба сначала в 7-м, а потом в 3-м корпусе. В 1827 г. с успехом действовал против персов, а в 1831 г. – против польских мятежников», – такова краткая характеристика военных успехов поэта-партизана в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона.

Так случается – люди, не мыслящие себя вне армии, теряются в мирной жизни. Еще вчера он был впереди на лихом коне, а сегодня, пытаясь устроить свою жизнь в тылу, герой чувствует себя не в своей тарелке. Не везло Денису Васильевичу в личном плане. Первая избранница предпочла его же двоюродного брата; вторая, балерина, выскочила замуж за своего балетмейстера; третья и вовсе за картежника и пьяницу. Давыдов среди немногих причин, приведших к отказам, основной считал свой малый рост.

Повезло ему лишь на четвертый раз, в 1819 году семейное счастье принесла Давыдову генеральская дочь Софья Николаевна Чиркова. У них родилось девять детей, и потому вернувшийся в Москву после долгого отсутствия Пушкин застал Давыдова уже степенным человеком, посвятившим себя заботам большой семьи, обитавшей в Большом Знаменском переулке.

Сохранились свидетельства об их тесном дружеском общении в Москве. «Денис здесь», – писал Пушкин 2 января 1831 года Вяземскому в Остафьево и рассказывал о своем веселом времяпрепровождении: «Новый год встретил я с цыганами и с Танюшей, настоящей Татьяной-пьяной. Она пела песню, в таборе сложенную, на голос:

Приехали сани.

Давыдов с ноздрями,

Вяземский с очками,

Гагарин с усами,

Д – Митюша,

В – Петруша,

Г – Федюша

Девок испугали

Девок испугали

И всех разогнали и пр».

«Танюшей» Пушкин называл солистку московского цыганского хора Татьяну Дмитриевну Демьянову, оставившую о поэте интересные воспоминания. А 4 января они уже едут в Остафьево к Вяземским вместе. Там в двадцатых числах января они беседуют о польской кампании. 11 февраля Давыдов приезжает к Пушкину, а через несколько дней участвует в «мальчишнике» на Арбате.

Колоритным эпизодом московской дружбы двух поэтов служит история об их «стихотворной складчине». Пушкин не раз помогал коллегам не только деньгами, но и творчески. То Гоголю замысел «Ревизора» подарит, то эпиграмму сочинит вместе с Баратынским (Батюшковым, Жуковским и другими), напишет комическую элегию с Дельвигом или пародию с Языковым. Но тут случай особый, о нем редко писали и до 1917 года, и после.

Давыдов не только лихо владел саблей, но и также «круто» сочинял, не стесняясь в выражениях. В одном из его посмертных сборников напечатано стихотворение «Храброму повесе»:

Люблю тебя, как сабли лоск,

Когда, приосенясь фуражкой,

С виноточивою баклажкой

Идешь в бивачный мой киоск!

Когда, летая по рядам,

Горишь, как свечка, в дыме бранном;

Когда в борделе окаянном

Ты лупишь сводню по щекам.

Киплю, любуюсь на тебя,

Глядя на прыть твою младую:

Так старый хрыч, цыган Илья,

Глядит на пляску удалую,

Под лад плечами шевеля.

О рыцарь! идол усачей!

Гордись пороками своими!

Чаруй с гусарами лихими

И очаровывай бл…й!

В этом стихотворении третья строфа почти полностью принадлежит Пушкину, на сохранившемся автографе (а точнее на обратной его стороне) в четверть листа записавшему:

Так старый хрыч Цыганъ Илья

Под лад плечами шевеля

Глядит на удаль плясовую

[да чешет голову седую]

Перед этим четверостишием Пушкин поставил цифру «3», указав тем самым, куда именно его надо вставить. Но этого ему оказалось мало, он еще решил пошутить по-французски, написав: «Ecrit de la main de Davidof (general de cavalerie, Seigneur de Borodino etc)». В переводе это значит: «Написано рукой Давыдова Генерала от кавалерии Властителя Бородинского и т. д.». Александр Сергеевич, не желая выступать в роли соавтора, как бы подарил четыре строчки Давыдову, произведя его в чин генерала от кавалерии и пожаловав ему, в стиле раздававшихся Наполеоном своим маршалам титулов, звание «Властителя Бородинского». Давыдов шутку оценил. Так с тех пор это стихотворение и публикуется. Загадку расшифровал пушкиновед Н.О. Лернер в 1915 году. Интересно, что уже позже этот автограф был отягощен короткой надписью некоего его обладателя: «Pouskine», то есть «писал знаменитый Пушкин». Можно себе представить, сколько этот автограф стоил бы сегодня на аукционе, если бы его своевременно не передали в Институт русской литературы Академии наук. Еще бы: мало того, что писал сам Пушкин, так еще и скрывая свое авторство. Щедрость таланта Пушкина была такова, что он мог себе такое позволить гораздо чаще, если бы такая возможность представилась.

Очень нравились Давыдову «Повести Белкина», особенно «Выстрел», да еще и в неоднократном исполнении автора.

С началом 1830-х годов Давыдов покидает Москву и удаляется в Симбирскую губернию, где успешно занимается сельским хозяйством. С Пушкиным они переписываются, передают друг другу приветы через знакомых. Александр Сергеевич получает от автора его новую книгу «Стихотворения», изданную в 1832-м, читает «с удовольствием».

В далекий Симбирск доходят из Москвы литературные новинки. Давыдов просит передать Пушкину: «Жду с нетерпением Пугачева… Уведомь, что он еще пишет. Да ради бога, заставьте его продолжать Онегина; эта прелесть у меня вечно в руках» (из письма Вяземскому от 30 апреля 1834 года). За терпение Давыдову воздалось. В январе 1836 года Пушкин подарил ему «Историю Пугачева», сопроводив стихотворением «Тебе, певцу, тебе, герою»: «Великий Пушкин передал мне экземпляр своей великолепной “Истории Пугачева” вместе со стихотворным посланием». А для «Капитанской дочки» уже Давыдов подарил Пушкину – и не книгу, а эпиграф «Береги платье снову, а честь смолоду». Пушкин позвал Давыдова печататься в журнале «Современник», где увидели свет его мемуарные записки «Занятие Дрездена» и «О партизанской войне», оцененные Александром Сергеевичем.

Пушкин и Давыдов, несмотря на разницу в возрасте, были близки по духу. На многие вещи смотрели они с одной точки зрения. Однажды в 1836 году, незадолго до роковой дуэли Пушкина, Денис Давыдов написал эпиграмму на Фаддея Булгарина, который по числу адресованных ему эпиграмм в девятнадцатом веке, наверное, занимал одно из первых мест. Имя его стало почти нарицательным. В первой строке Давыдов обращается к Пушкину:

Нет, кажется, тебе не суждено

Сразить врага: твой враг – детина чудный,

В нем совесть спит спокойно, непробудно,

Заставить бестию с т ы д и т ь с я – мудрено…

Заставить п о к р а с н е т ь – не трудно!

Широко известен портрет Давыдова кисти Дж. Доу, занявший достойное место в Военной галерее Зимнего Дворца; на нем он представлен в мундире Ахтырского гусарского полка, в рядах которого встретил Отечественную войну 1812 г. и командовал им в 1813 г. На груди Давыдова мы видим орден Георгия IV степени, бросается в глаза и седая прядь волос, из-за которой Языков обратился к нему: «Ты, боец чернокудрявый, с белым локоном на лбу!».

Денис Васильевич Давыдов. Худ. Дж. Доу, 1825

Но есть еще один портрет Дениса Давыдова, который редко публикуется. Очень занимательно его происхождение. Владельцем портрета был не менее знаменитый в Англии, чем Давыдов в России, писатель Вальтер Скотт. «Мне удалось достать Ваше изображение, капитан Давыдов, которое висит над одним из предметов, самых драгоценных для меня, а именно, над добрым мечом, который достался мне от предков и который в свое время не раз бывал в деле», – писал Вальтер Скотт к Денису Давыдову от 17 апреля 1826 года из Абботсфорда, родового поместья английского писателя.

Денис Давыдов и Вальтер Скотт были знакомы по переписке. История знакомства такова. Работая над «Историей Наполеона» (вышла в свет в 1827-м), Вальтер Скотт интересовался событиями и героями русской кампании. О храбром партизане Давыдове Скотт узнал от его двоюродного племянника, Владимира Петровича Давыдова, студента Эдинбургского университета, частого гостя Абботсфорда. Денисом Давыдовым Скотт восхищался, равно как и русский поэт очень высоко ценил английского писателя, романы которого читал в русских и французских переводах.

Денис Давыдов тоже мечтал иметь портрет Вальтера Скотта, да еще с его собственноручной надписью, которую, дабы не затруднять дарителя, сам и сочинил. Портрет Скотта с этой самой надписью Давыдов получил в 1827 году, только что вернувшись с Кавказа. В знак благодарности поэт и партизан отправил Скотту, большому любителю и собирателю оружия, захваченные у неприятеля «курдскую пику, колчан, полный стрел, лук и горский кинжал». Кроме того, он собирался отправить в Англию и свои книги, а также несколько стихотворений с просьбой к племяннику о переводе их на английский язык. Посылка с оружием дошла до Скотта в декабре 1827-го: «Оружие доставило ему самое большое удовольствие, и если он ценит эти вещи больше других, то потому, что они пришли от дядюшки Дениса», – писал племянник Давыдова.

А вот что записал сам Вальтер Скотт в дневнике в 1826 года: «Получил письмо от знаменитого Дениса Давыдова, Черного Капитана, так отличившегося умелыми партизанскими действиями во время отступления французской армии от Москвы». Всего было по три письма с каждой стороны. Переписка прервалась со смертью писателя в 1832 году.

Интересно, что гравер Денис Дайтон никогда не видел своего русского тезку, поэтому он и изобразил его отнюдь не таким, каков тот был на самом деле. Сам того не ведая, английский мастер уловил особенность характера портретируемого: как поэт Давыдов тоже нередко представлял читателю свой образ, отличный от реального. Любил порою приукрасить! Воспроизводимый здесь портрет хранится в Государственном литературном музее.

На смерть Пушкина Давыдов отозвался письмом Вяземскому от 3 февраля 1837 года: «Какое ужасное происшествие! Какая потеря для всей России».

Портрет Д.В. Давыдова. Худ. Д. Дайтон, 1814

Современный вид дома

Из богатого поэтического наследия Давыдова хочется процитировать одно маленькое стихотворение 1826 года – «При виде Москвы, возвращаясь с Персидской войны»:

О юности моей гостеприимный кров!

О колыбель надежд и грез честолюбивых!

О кто, кто из твоих сынов

Зрел без восторгов горделивых

Красу реки твоей, волшебных берегов,

Твоих палат, твоих садов,

Твоих холмов красноречивых!

В этом доме Пушкин видел и детей Давыдова. Один из сыновей храброго партизана Василий Денисович Давыдов незадолго до своей кончины (он умер в 1882 году) сумел познакомиться с убийцей поэта, Жоржем Дантесом. Случилось это в Париже: «Приехав туда, он остановился в каком-то отеле, где всякий день ему встречался совершенно седой старик большого роста, замечательно красивый собой. Старик всюду следовал за приезжим, что и вынудило Василия Денисовича обратиться к нему с вопросом о причине такой назойливости. Незнакомец отвечал, что узнав его фамилию и что он сын поэта, знавшего Пушкина, долго искал случая заговорить с ним, при чем рекомендовавшись бароном Дантесом-Геккереном де Бревеардом, объяснил Давыдову, будто бы он, Дантес, и в помышлении не имел погубить Пушкина, а напротив того, всячески старался примириться с Александром Сергеевичем, но вышел на поединок единственно по требованию усыновившего его барона Геккерена, кровно оскорбленного Пушкиным. Далее, когда соперники, готовые сразиться, стали друг против друга, а Пушкин наводил на Геккерена пистолет, то рассказчик, прочтя в исполненном ненависти взгляде Александра Сергеевича свой смертный приговор, якобы оробел, растерялся и уже по чувству самосохранения предупредил противника и выстрелил первым, сделав четыре шага из пяти, назначенных до барьера. Затем, будто бы целясь в ногу Александра Сергеевича, он, Дантес, “страха ради” перед беспощадным противником, не сообразил, что при таком прицеле не достигнет желаемого, а попадет выше ноги. "Le diable s'en est mite" (черт вмешался в дело), - закончил старик свое повествование, заявляя, что он просит Давыдова передать это всякому, с кем бы его слушатель в России ни встретился», - сообщал племянник Пушкина Л.Н. Павлищев.

В Москве в разное время Денис Давыдов жил и по другим адресам - Гагаринский переулок, 33; Смоленский бульвар, 3.

«Любезный Вяземский, поэт и камергер!»

Вознесенский переулок, 9

По этому адресу находился дом князя Петра Андреевича Вяземского, поэта и критика, одного из ближайших друзей Пушкина. 14 августа 1830 года, приехав с Вяземским из Твери, Александр Сергеевич поселился у него почти на две недели, до первых дней осени. «У Пушкина и Вяземского. Нежности», – записал в дневнике Михаил Погодин 2 сентября 1830 года.

Особняк построен в 1821 году, в 1895-м надстроен третьим этажом. Когда Вяземские поселились здесь, переулок назывался Большим Чернышевским, в честь деятельного московского главнокомандующего Захара Чернышева.

Пушкин любил семейство Вяземских, наведывался к ним неоднократно начиная с сентября 1826 года. Но тогда Вяземские жили в Грузинах, цыганском предместье Москвы, на сельскохозяйственном подворье П.А. Кологривова. Через несколько месяцев, в зиму 1826–1827 года, они переехали в свой новый дом в Большом Чернышевском переулке, или в Черныши.

Но первая московская встреча Пушкина с Вяземским состоялась не в Чернышах и не в Грузинах, а в… бане. На следующий день после аудиенции у Николая I Пушкин, явившись к Вяземским, Петра Андреевича дома не застал – его встретила жена князя Вера Федоровна, она-то и сказала, что супруг уехал в баню, Пушкин тоже поехал туда, смыть дорожную пыль.

План дома коллежского советника и кавалера князя П.А. Вяземского, 1827. Справа – сам хозяин дома. Рисунок Пушкина, 1829. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

В сентябре 1826-го Пушкин читал Вяземскому поэму «Борис Годунов» в присутствии Дмитриева, А. Булгакова и Блудова. «Зрелое и возвышенное произведение. Трагедия ли это, или более историческая картина, об этом пока не скажу ни слова: надобно вслушаться в нее, вникнуть, чтобы дать удовлетворительное определение; но дело в том, что историческая верность нравов, языка, поэтических красок сохранена в совершенстве, что ум Пушкина развернулся не на шутку, что мысли его созрели, душа прояснилась…» – отзывался Петр Андреевич об услышанном. Вяземский судил о пушкинском творчестве не только как друг, но и как человек блестяще образованный и широко эрудированный.

Воспитанник Карамзина, Петр Вяземский происходил из старинного княжеского рода. Как и у Пушкина, в его крови намешано немало разных национальностей. Причем «замес» этот произошел в столь любезную сердцу Пушкина петровскую эпоху (Абрам Ганнибал, как мы помним, тоже появился в России при Петре Великом).

Петр Андреевич Вяземский. Худ. П. Соколов, 1824

Началось все с того, что прадед Вяземского, стольник Андрей Федорович, взял в жены пленную шведку. Через поколение «связь с иностранцами» повторилась. Внук стольника – Андрей Иванович Вяземский, генерал поручик, нижегородский наместник и сенатор при императоре Павле I, из своей поездки по Западной Европе в 1786 году привез, помимо заграничного платья и книг, еще и жену-иноземку, урожденную ирландку О'Рейли. И в 1792 году в счастливом браке (жену он увез от законного мужа) у них родился сын, маленький Петя.

Еще при жизни родителей Вяземский испытал влияние многих просвещенных людей своего времени, приезжавших в родовое имение Остафьево (оно и было куплено отцом князя по случаю его рождения). Андрей Иванович, человек весьма образованный, интересовался философией, литературой, точными науками, собрал большую библиотеку – более пяти тысяч томов. Жили Вяземские летом в Остафьеве, а зимой в Москве. Счастливое детство Петра Вяземского омрачено было внезапной смертью матери, скончавшейся в 1802 году в возрасте сорока лет. А через пять лет Бог прибрал и отца.

Вера Федоровна Вяземская. Худ. Ф. Рейхель, 1817

Опекуном молодого князя стал историк Николай Михайлович Карамзин, с 1804 года женатый на сестре Петра Вяземского (внебрачной дочери его отца Екатерине Колывановой). Карамзин фактически заменил Вяземскому отца родного, привлек к его домашнему воспитанию профессоров Московского университета. Тогда же Вяземский познакомился и с Василием Львовичем Пушкиным. Уже в то время круг общения молодого князя располагал к его грядущей встрече и дружбе с Александром Пушкиным. В доме бывали Дмитриев и Жуковский.

А первый поэтический успех Вяземскому принесли эпиграммы, направленные против литературных врагов Карамзина: «В Москве появилось маленькое чудо. Несовершеннолетний мальчик Вяземский вдруг выступил вперед и защитником Карамзина от неприятелей, и грозою пачкунов… Карамзин никогда не любил сатир, эпиграмм и вообще литературных ссор, а никак не мог обуздать бранного духа, любовию же к нему возбуждаемого», – отмечал Вигель.

В детстве Вяземский учился в иезуитском пансионе в Петербурге, куда позднее мог бы быть определен и Пушкин, если бы в это время не был учрежден Царскосельский лицей. В 1807 году, по настоянию того же Карамзина, Вяземский поступил на государственную службу и был зачислен юнкером в Московскую межевую канцелярию. В 1811-м девятнадцатилетний князь получил чин камер-юнкера (Пушкин стал камер-юнкером в 34 года). В том же году Петр Андреевич женился на княжне Вере Федоровне Гагариной, представительнице богатейшего семейства. Как писал Гершензон, на одном из первых московских послевоенных балов 1813 года княжна Вера предстала перед московским светом в брильянтах стоимостью шестьсот тысяч рублей.

У Пушкина с княгиней Верой Федоровной Вяземской были теплые отношения. Познакомились они летом 1824 года в Одессе. По ее письмам видно, как скоро поэт сумел внушить ей полное доверие, как проницательно рассмотрела она его подлинный облик под маской праздного повесы, не гнушавшегося порой даже напускным цинизмом. Вяземская вскоре становится поверенной в сердечных и иных тайнах поэта. Пушкин поведал ей о романе с графиней Воронцовой, признался в своем «заветном умысле» – покинуть «скучный, неподвижный брег»; Вяземская пробовала помочь его отъезду за границу, наткнувшись на резкое неудовольствие графа М.С. Воронцова.

У Вяземских родилось пятеро сыновей и три дочери. Но какой-то злой рок всю жизнь преследовал их семью: родители пережили почти всех своих детей. Четыре сына умерли в младенческом возрасте. Старшая дочь Мария умерла в 36 лет, средняя, Прасковья, – в 18 лет, младшая, Надежда, – в 16 лет. И только один сын Павел дожил до преклонного возраста, оставив увлекательные мемуары о Пушкине.

В июле 1812 года Петр Андреевич Вяземский вступил в ополчение и отправился на войну с Наполеоном. Участник Бородинской битвы, он удостоился ордена Св. Станислава 4-й степени. После Отечественной войны Вяземский жизнь вел светскую, расходов не считал, просаживая состояние (как и Пушкин в свое время) в карточных играх: «Мне нужно было в то время кипятить свою кровь на каком огне бы то ни было». Таким образом, Петр Андреевич умудрился «прокипятить» полмиллиона рублей!

В эту пору и произошло его знакомство с Пушкиным, но, конечно, не за карточным столом. Вяземский одним из первых оценил дарование молодого лицеиста, в 1815 году он писал Батюшкову: «Что скажешь о сыне Сергея Львовича? Чудо и все тут. Его “Воспоминания в Царском Селе” вскружили нам голову с Жуковским. Какая сила, точность в выражении, какая твердая и мастерская кисть в картинах. Дай бог ему здоровия и учения и в нем прок и горе нам. Задавит каналья!».

В 1815 году Вяземский явился одним из зачинателей «Арзамаса». Арзамасцы оценили его талант полемиста и язвительного острослова. Но если Пушкин мог зарабатывать на жизнь литературным творчеством («Я богат через мою торговлю стишистую»), то Вяземскому пришлось искать другие источники дохода. В 1815-м основательно «прокипяченный» князь решился вновь поступить на службу. Но дело оказалось весьма хлопотливым. Лишь в 1817 году при помощи друзей ему был присвоен чин коллежского асессора, что в армии соответствовало званию полковника.

Служил Вяземский в Варшаве, в полной мере испытав на себе «тлетворное» влияние Запада. Начитавшись французских газет, вдоволь наговорившись с польскими либералами, он пришел к твердому убеждению о необходимости для России просвещенной монархии с конституцией и «законно свободными» учреждениями европейского типа. К тому же Вяземский своими ушами слышал от Александра I обещание конституции для России. Правда, посулы эти были даны польскому народу, а не российскому (Вяземский переводил речь царя во время его выступления на открытии польского сейма 1 марта 1818 года). Мысли свои Петр Андреевич излагал в письмах на родину так вольно и свободно, что у почтмейстеров Шпекиных[17] волосы дыбом вставали.

Вяземский строчил эпиграммы гроздьями, рассыпая их налево и направо, но вот уникальный случай – мало кто из его коллег мог сочинить эпиграмму на себя. А Вяземский смог:

Бесславье примыкает к славе.

Друг Вяземский, ты на мель сел:

В Москве умно ты врать умел,

Умей умно молчать в Варшаве.

Как только в 1821 году Вяземский вернулся в Россию в отпуск, ему сразу же был объявлен запрет на возвращение в Польшу, – опала была естественным состоянием для тогдашних сторонников конституционного устройства России. Обидевшись на власть, Вяземский бросает службу и уезжает в Москву. Над ним учреждается тайный полицейский надзор.

В 1820-е годы, живя в Московской губернии, Вяземский посвящает время литераторству, пишет критические статьи, стихи, эпиграммы. Вяземский тесно общается с Грибоедовым. Вместе они сочиняют водевиль «Кто брат, кто сестра, или Обман за обманом». Этот водевиль был поставлен в январе 1824 года, но успеха не обрел. А вот злой эпиграммы удостоился:

Вот брату и сестре законный аттестат:

Их проза тяжела, их остроты не остры;

А вот и авторам: им Аполлон не брат

И музы им не сестры.

Стихи эти написал Михаил Дмитриев, племянник поэта Ивана Дмитриева. Вместе с Писаревым Дмитриев сражался на поэтической ниве с Грибоедовым и Вяземским. Есть еще одна эпиграмма, в которой друзья подвергаются язвительной критике. Дмитриев обращается на этот раз к Грибоедову:

Хотя из гордости брось перья,

Чтоб не сказали, наконец,

Что Мефистофелес-хитрец

У Вяземского в подмастерье.

Петр Андреевич берет под защиту своего соавтора и отвечает Дмитриеву:

Клеврет журнальный, аноним,

Помощник презренный ничтожного бессилья,

Хвалю тебя за то, что под враньем твоим

Утаена твоя фамилья.

Отвлекаясь от сочинения эпиграмм, Вяземский не забывает в своих меморандумах и исповедях активно осуждать цензурную политику власти. Советские литературоведы критиковали этот период жизни князя за то, что он «не встал на путь прямой борьбы с проклятым царизмом», обозвав Вяземского «декабристом без декабря». Имелось в виду его неучастие и самоотстранение от восстания декабристов зимой 1825-го.

Покритиковав власть, Петр Андреевич, тем не менее, вынужден был вновь попроситься под ее крыло. Причиной тому стали очередные финансовые затруднения. В 1830 году он назначается чиновником особых поручений при министре финансов. И как ни противна была сия должность Вяземскому (а он обращался с просьбой перевести его в Министерство народного просвещения или юстиции, на что получил отказ Николая I, который, видимо, таким образом отомстил князю за вольнодумство), прослужил он в ней почти 16 лет. В эти годы Петр Андреевич постоянно переезжает из Петербурга в Москву, в Черныши, и обратно.

В 1831-м Вяземский получил придворный чин камергера (следующий за камер-юнкером), на что его друг Пушкин немедля откликнулся стихотворением. В нем упоминаются дядя Пушкина и княжна Вера:

Любезный Вяземский, поэт и камергер…

(Василья Львовича узнал ли ты манер?

Так некогда письмо он начал к камергеру,

Украшенну ключом за верность и за веру.)

Так солнце и на нас взглянуло из-за туч!

На заднице твоей сияет тот же ключ.

Ура! Хвала и честь поэту-камергеру.

Пожалуй, от меня поздравь княгиню Веру.

Ключ – почетный знак, вручавшийся придворному камергеру, носился ниже пояса, у заднего кармана. После 1837 года потрясенный смертью Пушкина камергер Вяземский в течение десяти лет демонстративно не являлся на приемы во дворец.

Петр Андреевич Вяземский. Худ. П. Соколов, 1830-е годы

В 1838 году Вяземский в очередной раз отправился за границу. Плыл он на пароходе. На этом же корабле оказался и Иван Сергеевич Тургенев. Писатели познакомились. А через тридцать лет вышли воспоминания В.П. Долгорукова, в которых было предано гласности поведение Тургенева во время пожара на том самом пароходе. В этих мемуарах Тургеневу приписывалась фраза: «Спасите меня! Я единственный сын у матери!». В ответ на это Тургенев опубликовал открытое письмо, из которого следовало, что «автором» этой оскорбительной для Ивана Сергеевича фразы явился не кто иной, как Вяземский. Началось открытое противостояние между литераторами. Оно, правда, не перешло в кулачные бои, а ограничилось лишь страницами газет и журналов.

Поскольку Тургенев был мастером в основном устных экспромтов, а записывал лишь прозу, эпиграммами Вяземского он не удостоил.

Зато критически отозвался о нем в «Вешних водах», после прочтения которых у Петра Андреевича произошел просто взрыв поэтического вдохновения, и он разразился настолько откровенными рифмами, что они долго еще ходили в списках и передавались из рук в руки:

Талант он свой зарыл в «Дворянское гнездо»,

С тех пор бездарности на нем оттенок жалкий,

И падший сей талант томится приживалкой

У спадшей с голоса певицы Виардо.

Мало того что Вяземский не пощадил Тургенева, он «прошелся» и по его музе, Полине Виардо, в парижском доме которой Иван Сергеевич жил долгое время. Следующий залп Вяземский выпустил по роману Тургенева «Дым»:

И дым отечества нам сладок и приятен! —

Нам век минувший говорит.

Век нынешний и в солнце ищет пятен,

И смрадным «Дымом» он отечество коптит.

Иван Сергеевич не остался в долгу и враждебно отозвался о противнике в романе «Новь». Но Вяземский не успел парировать удар, скончавшись в 1878 году, тогда Тургенев поставил последнюю жирную точку, посмертно пригвоздив литературного противника к позорному столбу. Он просто отрицательно отозвался на смерть Петра Андреевича в письме к одному из своих адресатов.

Тем не менее литературные способности Вяземского были признаны официально. В 1841 году он стал ординарным академиком Российской Академии наук по Отделению русского языка и словесности. После 1846 года Вяземский служил управляющим Государственным заемным банком, товарищем министра народного просвещения (уже при Александре II), сенатором, обер-шенком двора[18], членом Госсовета. В Москве он появлялся редко. В последние годы жизни князь тяжело болел, жил и лечился за границей. Там же, в Баден-Бадене, в 1878 году он и умер. Незадолго до смерти Вяземский подвел итог своей жизни: «Я создан как-то поштучно, и вся жизнь моя шла отрывочно. Мне не отыскать себя в этих обрубках…».

Насыщенный и сочный отрывок его жизни – встреча и дружба с Пушкиным. Они дружили почти два десятилетия. Вяземский безоговорочно признавал превосходство пушкинского творчества, стихи его хранят печать влияния Пушкина, ценившего, со своей стороны, Вяземского-эпиграмматиста:

Язвительный поэт,

Остряк замысловатый,

И блеском колких строк,

И шутками богатый,

Счастливый Вяземский,

Завидую тебе.

Ты право получил,

Благодаря судьбе,

Смеяться весело

Над злобою ревнивой,

Невежество разить

Анафемой игривой.

«Не только читал Пушкина, – писал Вяземский А.И. Тургеневу, – но с ума сошел от его стихов. Что за шельма!». Таково было необычайно сильное впечатление Вяземского от элегии Пушкина «Погасло дневное светило…».

11 августа 1830 года Вяземский и Пушкин вместе выехали из Петербурга в Москву. Пушкин, устроив в столице дела, отправлялся в Первопрестольную жениться (так он полагал, но из-за очередных финансовых трудностей и смерти дяди свадьбу отложили). Уезжая в Москву, он находился в необычайно приподнятом настроении. «Никогда еще он не был таким любезным, таким полным оживления и веселости в разговоре – невозможно быть менее притязательным и более умным в манере выражаться», – отметила тогда в дневнике графиня Долли Фикельмон.

Приехав через три дня с Вяземским в Москву и поселившись по любезному приглашению друга в Чернышах, Пушкин вновь попал в материнские сети княгини Веры. Несмотря на сравнительно небольшую разницу в годах (в девять лет), в отношениях с Пушкиным княгиня называла себя матерью, а его самого – приемным сыном.

Позднее Вяземская рассказывала Петру Бартеневу, что Пушкин был у них в доме «как сын»: «Иногда, не заставая их дома, он уляжется на большой скамейке перед камином и дожидается их возвращения или возится с молодым князем Павлом». А однажды княгиня застала, «как они барахтались и плевали друг в друга».

В Москве между Вяземской и Пушкиным установились еще более чистосердечные, полные душевной близости отношения, которые порою вызывали легкую ревнивую досаду князя Петра Андреевича. Пушкин ее называл ласково и иронично: «княгиня-лебедушка», «княгиня Ветрона», «Княгиня Вертопрахина».

И в 1832 году, приехав осенью в Москву, Пушкин почти каждый день заезжает на обед к Вяземским, хотя живет в гостинице: «Вчера был я у Вяземской, у ней отправлялся обоз, и я было с ним отправил к тебе письмо, но письмо забыли, а я его тебе препровождаю, чтоб не пропала ни строка пера моего для тебя и для потомства» (25 сентября 1832 года, из письма жене). «Был вечор у Вяземской» (27 сентября 1832 года, из письма жене). «На днях был я на бале (у княгини Вяземской; следственно, я прав). Тут была графиня Сологуб… Я вел себя прекрасно; любезничал с графиней Сологуб… и уехал ужинать к Яру, как скоро бал разыгрался» (не позднее 30 сентября 1832 года).

В самый разгар преддуэльной истории 1836–1837 годов Вяземская повела себя как настоящий и преданный друг Пушкина. В 1836 году в их петербургском доме собиралось лучшее столичное общество. Блистала там и Наталья Николаевна Пушкина, непременная участница подобных мероприятий. Приезжала она к Вяземским очень часто, и всякий раз вслед за ней заявлялся Дантес, не скрывавший своего увлечения Пушкиной.

Вера Федоровна, храня честь своего дома, без обиняков объявила «нахалу французу», что она просит его свои ухаживанья за женою Пушкина производить где-нибудь в другом доме. «Через несколько времени он опять приезжает вечером и не отходит от Натальи Николаевны. Тогда княгиня сказала ему, что ей остается одно – приказать швейцару, коль скоро у подъезда их будет несколько карет, не принимать г-на Гекерна. После этого он прекратил свои посещения, и свидания его с Пушкиной происходили уже у Карамзиных. Кн. Вяземская предупреждала Пушкину относительно последствий ее обращения с Гекерном (так называли Дантеса, а его так называемого отца называли «старый Геккерн». – А.В.). «Я люблю вас, как своих дочерей; подумайте, чем это может кончиться!» – «Мне с ним весело. Он мне просто нравится. Будет то же, что было два года сряду». Пушкин сам виноват был: он открыто ухаживал сначала за Смирновою, потом за Свистуновою. Жена сначала страшно ревновала, потом стала равнодушна и привыкла к неверностям мужа. Сама она оставалась ему верна, и все обходилось легко и ветрено», – свидетельствовал мемуарист.

За день до роковой дуэли Вяземская сказала мужу, что они должны на время закрыть свой дом для посещений, потому что нельзя отказать ни Пушкину, ни Дантесу. А между тем в тот вечер они приезжали к Вяземским оба; Пушкин волновался, и присутствие Дантеса было для него невыносимо.

Неизменную любовь Пушкина вызывал сын Вяземских, маленький князь Павел Петрович (род. в 1820 году). Первый раз он увидел Пушкина в шесть лет. Поэт стал для мальчика непререкаемым авторитетом: «Приезд Пушкина в Москву в 1826 г. произвел сильное впечатление, не изгладившееся из моей памяти и до сих пор. Вызванный императором Николаем Павловичем, вскоре после коронации, из заточения в Михайловском, Пушкин как метеор промелькнул в моих глазах. “Пушкин, Пушкин приехал”, – раздалось по нашим детским, и все дети, учителя, гувернантки – все бросились в верхний этаж, в приемные комнаты взглянуть на героя дня».

В один из вечеров зимы 1826–1827 года Павел решился попросить Пушкина, посетившего Вяземских, оставить стихи в его детском альбоме: «То была небольшая книжка в 32-ю долю листа, в красном сафьяновом переплете; я просил Пушкина написать мне стихи. Три дня спустя Пушкин возвратил мне альбом, вписав в него:

Здравствуй, друг мой Павел!

Держись моих правил:

Делай то-то, то-то,

Не делай того-то.

Кажется, что ясно.

Прости, мой прекрасный.

Со времени написания стихов в мой альбом кличка моя в семействе стала “друг мой Павел”». Добавим, что в собрании сочинений это стихотворение печатается в несколько иной редакции[19].

Александр Сергеевич не докучал моралью строгой, и даже слегка не бранил Павлушу за шалости, но учил его боксу и карточным играм: «В 1827 году Пушкин учил меня боксировать по-английски, и я так пристрастился к этому упражнению, что на детских балах вызывал желающих и нежелающих боксировать, последних вызывал даже действием во время самых танцев. Всеобщее негодование не могло поколебать во мне сознания поэтического геройства, из рук в руки переданного мне поэтом-героем Пушкиным. Последствия геройства были, однако, для меня тягостны: изо всего семейства меня одного перестали возить даже на семейные праздники в подмосковные ближайших друзей моего отца. Пушкин научил меня еще и другой игре.

Мать моя запрещала мне даже касаться карт, опасаясь развития в будущем наследственной страсти к игре. Пушкин во время моей болезни научил меня играть в дурачки, употребив для того визитные карточки, накопившиеся в Новый 1827 год. Тузы, короли, дамы и валеты козырные определялись Пушкиным, значение остальных не было определено, и эта-то неопределенность и составляла всю потеху: завязывались споры, чья визитная карточка бьет ходы противника. Мои настойчивые споры и приводимые цитаты в пользу первенства попавшихся в мои руки козырей потешали Пушкина, как ребенка».

И в те времена родители могли бы сказать и говорили, что поведение Пушкина непедагогично. Причину антипедагогических забав Пушкина Павел Вяземский уже через много лет оправдывал своеобразным мнением поэта о том, что прилично, а что нет: «Пушкин неизменно в течение всей своей жизни утверждал, что все, что возбуждает смех, – позволительно и здорово, все, что разжигает страсти, – преступно и пагубно. Года два спустя именно на этом основании он настаивал, чтобы мне дали читать “Дон-Кихота”, хотя бы и в переводе Жуковского».

Молодой князь часто встречался с Пушкиным и в более поздние годы, советовался с ним о поступлении в университет. «Пушкина обвиняли даже друзья в заискивании у молодежи для упрочения и распространения популярности. Для меня нет сомнения, что Пушкин так же искренно сочувствовал юношескому пылу страстей и юношескому брожению впечатлений, как и чистосердечно, ребячески забавлялся с ребенком», – писал он в 1880 году.

В дальнейшем карьера Павла Петровича Вяземского сложилась удачно. Служил по Министерству иностранных дел, много бывал за границей, начальствовал в Главном управлении по делам печати. Был хорошо знаком и с Гоголем, и с Лермонтовым. Сам печатался. И вот что примечательно – творческую жизнь свою он посвятил изучению «Слова о полку Игореве», немало, как известно, занимавшего Пушкина (не раз Александр Сергеевич принимался за статью о «Слове…», так, впрочем, и не закончив ее). Но не только в этом сказалось вероятное пушкинское влияние. «Поэт и вельможа в душе, умный человек и артист, домосед и любитель цыганского образа», – эта характеристика, данная Павлу Вяземскому, свидетельствует, что встречи с Пушкиным не прошли для него бесследно. В 1960-е годы был обнаружен и опубликован портрет Пушкина, написанный Павлом Вяземским в молодые годы.

Семейство Вяземских переехало на житье в Петербург в октябре 1832-го. А дом стал использоваться для сдачи внаем. В его апартаментах жили актриса П. Летавкина, организатор домашних салонов на Тверском бульваре Д.Н. Свербеев. У Свербеева часто бывали Загоскин, Гоголь, Герцен.

Современный вид дома Вяземского

С 1899 года здесь жил Ф. Шаляпин. К Шаляпину на огонек заглядывали В. Серов, К. Коровин, В. Ключевский, С. Рахманинов. В 1920-х годах в одной из квартир поселился психолог Г. Челпанов. В советское время в особняке обосновались коммунальные квартиры, затем здание было приспособлено под просветительские цели.

Остафьево: «Оставь его!»

Поселение Рязановское, село Остафьево, ул. Троицкая, 10

Еще недавно Остафьево входило в пределы Московской области, а ныне оно отнесено к Москве. Уникальность усадьбы не только в культурной ценности, но и относительно неплохой сохранности, в которой дошли ее главные постройки до нашего времени. Прежде всего, это барский дом в стиле классицизма (1806), авторство проекта которого приписывают Матвею Казакову, и даже самому князю Вяземскому-старшему, а еще храм Св. Троицы (1781). С пребыванием Пушкина в Остафьево связана красивая легенда. Якобы Петр Андреевич Вяземский дал слово назвать свою усадьбу первым же словом, которое услышит от Пушкина, приехавшего к нему в гости. Этим словом оказалось «Оставь его!» – так ответил поэт на вопрос слуги, спросившего, что делать с его саквояжем. Однако источники свидетельствуют, что нынешнее название деревни упоминалось задолго до рождения Пушкина, чуть ли не в духовной грамоте Ивана Калиты.

Впервые Пушкин посетил здешние места летом 1830 года, его встретила Вера Федоровна (князь находился в то время в Петербурге). Вероятно, в эти несколько дней начала июня поэт переписал для княгини стихотворение «На холмах Грузии», пометив: «Остафьево, 1830». Вяземской Пушкин, видимо, рассказывал и о личных делах, неурядицах с тещей («Правда ли, что мать Гончарова не очень жалует Пушкина и что у жениха с невестой были уже ссоры?», из письма князя жене от 4 июня), обсуждался и вопрос о будущей свадьбе, ибо Вяземский интересовался у жены 18 июля: «Что Пушкин? Когда свадьба и где? У нас ли в Остафьеве?».

А в это время по Москве ходил анекдот о поэте: «Некто спрашивает Пушкина после долгого отсутствия: “Мой милый, говорят, что вы собираетесь жениться?”. Пушкин отвечает: “Конечно, и не подумайте, что это будет последняя глупость, которую я сделаю в своей жизни”».

Через полгода поэт вновь у Вяземских, 16–17 декабря: «Уже при последних издыханиях холеры навестил меня в Остафьеве Пушкин. Разумеется, не отпустил я его от себя без прочтения всего написанного мною. Он слушал меня с живым сочувствием приятеля и судил о труде моем с авторитетом писателя и опытного критика меткого, строгого и светлого, вообще более хвалил он, нежели критиковал. Между прочим, находил он, что я слишком строго нападаю на Фонвизина за неблагоприятные мнения его о французах и слишком горячо отстаиваю французских писателей. В одном месте, где противополагаю мнение Гиббона (английского историка. – А.В.) о Париже и мнение Фонвизина, написал он на рукописи моей: “Сам ты Гиббон”. Разумеется, в шутку и более в отношении к носу моему, нежели к моему перу. Известно, что Гиббон славился, между прочим, и курносием своим. При всей просвещенной независимости ума Пушкина, в нем иногда пробивалась патриотическая щекотливость и ревность в суждениях его о чужеземных писателях. Этого чувства я не знал и не знаю. Как бы то ни было, день, проведенный у меня Пушкиным, был для меня праздничным днем. Скромный работник, получил я от мастера-хозяина одобрение, то есть лучшую награду за свой труд».

Вяземский читал другу биографию Д.И. Фонвизина, на полях рукописи которой остались пометы Пушкина. Ну, а гость познакомил хозяина с 10-й неопубликованной главой «Евгения Онегина», стихотворением «Моя родословная», чтение которого хорошо запомнил десятилетний Павлик Вяземский: «Я живо помню, как он во время семейного вечернего чая расхаживал по комнате, не то плавая, не то как будто катаясь на коньках, и, потирая руки, декламировал, сильно напирая на: “Я мещанин, я мещанин”, “я просто русский мещанин”. С особенным наслаждением Пушкин прочел врезавшиеся в мою память четыре стиха:

Не торговал мой дед блинами,

В князья не прыгал из хохлов,

Не ваксил царских сапогов,

Не пел на крылосах с дьячками[20]».

После этого «праздничного» вечера не прошло и трех недель, как поэт опять приехал в Остафьево, на Святки 4 января 1831 года, о чем Вяземский писал А.Я. Булгакову: «У нас был уголок Москвы… Был Денис Давыдов, Трубецкой, Пушкин, Муханов, Четвертинские; к вечеру съехались соседки, запиликала… скрипка и пошел бал балом».

При Петре Андреевиче Вяземском Остафьево стало не просто укромным уголком Подмосковья, а сосредоточением московской литературной жизни: помимо Пушкина, здесь бывали Жуковский, Грибоедов, Гоголь, Баратынский, Мицкевич. Карамзин в 1804–1816 годах написал здесь восемь томов своей «Истории государства Российского». Литераторы нередко любили прогуляться по красивой липовой аллее, что вела от барского дома в парк. Предание гласит, что аллее этой Пушкин дал название «Русский Парнас».

Петр Андреевич Вяземский. Рис. Т. Райта, 1844. Портрет хранился у Н.Н. Пушкиной-Ланской, затем у старшей дочери поэта М.А. Гартунг. Ныне – в Государственном литературном музее

Павел Вяземский, стремясь сохранить в Остафьеве историческую атмосферу пушкинской эпохи, создал в усадьбе музейный уголок: в бывшем кабинете Карамзина, где рядом с личными вещами историка хранились и пушкинские реликвии – письменный стол поэта, камышовая трость, жилет из тонкого черного сукна, в котором он стрелялся, недогоревшая свеча с панихиды и кора с березы, около которой Пушкин стоял во время дуэли, а также тринадцать автографов поэта.

Последний владелец Остафьева Сергей Дмитриевич Шереметев, женатый на внучке П.А. Вяземского, также посвятил себя увековечению памяти выдающихся литераторов России, поставив в усадебном парке памятники Карамзину, Пушкину, Жуковскому… Широко отмечалось в Остафьеве столетие со дня рождения Пушкина. Сегодня здесь «Государственный музей-усадьба ”Остафьево” – «Русский Парнас»[21].

«Сегодня еду… к Малиновскому»

Мясницкая улица, 43

Не много московских улиц удостоил Пушкин своим поэтическим вниманием. Мясницкая – одна из них, в стихотворении «Дорожные жалобы» (1829) читаем:

Долго ль мне гулять на свете

То в коляске, то верхом,

То в кибитке, то в карете,

То в телеге, то пешком?

То ли дело быть на месте,

По Мясницкой разъезжать,

О деревне, о невесте

На досуге помышлять!

Одно из старейших зданий в здешних местах (Мясницкая улица, 43). На рубеже XVII–XVIII века здешним участком владел купец гостинодворской сотни Федор Кузьмин, при котором были возведены каменные палаты. В середине XVIII века это владение на Мясницкой принадлежало уже генерал-полицмейстеру А. Д. Татищеву, затем графу П.И. Панину, при котором к стоявшим здесь палатам первой половины XVIII века со стороны двора были пристроены два крыла; образовавшееся каре получило отделку в стиле барокко.

В 1791 году у наследников Панина усадьбу выкупил князь А.И. Лобанов-Ростовский. Проект новой перестройки, пришедшейся на начало 1790-х годов, приписывается архитектору Франческо Кампорези. Хотя официально автором проекта считается Матвей Казаков. Здание попало в его знаменитые «Альбомы партикулярных строений», и потому авторство приписывается ему. Известно, что нередко Казаков копировал понравившиеся ему проекты, причем не только свои. По мнению реставраторов, восстанавливавших дом двадцать лет, начиная с 1987 года, рука Кампорези чувствуется в архитектуре здания, несмотря на то, что ни одного документального подтверждения этому нет.

В конце XVIII века главный двухэтажный усадебный дом был продлен вдоль улицы, получив в результате сложные очертания. Хорошо сохранившийся до наших дней памятник архитектуры и внешне, и в интерьере демонстрирует переход от барокко к классицизму – тонкость лепного декора, капителей, портиков, богатый орнамент потолков и рельефов парадной лестницы и анфилады.

Дом, где в гостях у семьи Малиновских бывал Александр Пушкин, 1830-е годы. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

Пышный, пластически проработанный центральный коринфский портик фасада и расположенный над ним аттик с крупным полукруглым окном мезонина интерпретированы как триумфальная арка. Боковые пилястровые портики, как и скромная отделка стен, подчеркнуто графичны. Не дошли до нашего времени усадебный сад и обширный двор с хозяйственными постройками[22].

В 1820-х годах в доме на Мясницкой помещалась Московская школа рисования (впоследствии Строгановское училище). В 1836 году в усадьбе расположился завод сельскохозяйственных машин и башенных часов братьев Бутеноп. На крыше мезонина, в башне, были установлены куранты, а в его окне – часовой циферблат. В 1874 году завод перешел товариществу «Эмиль Липгарт и Ко», выстроившему в дворовой части усадьбы производственные корпуса. В 1906 году дом был перестроен.

Нас интересует тот период в жизни дома-долгожителя на Мясницкой, когда он принадлежал историку и археографу А.Ф. Малиновскому, владевшему им с 1826 года. Пушкин за свою недолгую жизнь был знаком с разными представителями просвещенной семьи Малиновских. В лицейские годы он близко сошелся с Иваном Васильевичем Малиновским, лицеистом «пушкинского призыва». Это про него Александр Сергеевич вспомнил в свои последние минуты: «Как жаль, что нет теперь здесь ни Пущина, ни Малиновского, мне бы легче было умирать». Не зря фамилии лицеистов упомянуты вместе. Жена Ивана Малиновского приходилась Ивану Пущину сестрой.

Отец Ивана Малиновского, Василий Федорович Малиновский, дипломат и литератор, был первым директором Царскосельского лицея. В семье директора лицеисты-первокурсники проводили «часы досуга». Пушкин счел необходимым назвать Василия Малиновского в «Программе автобиографии» среди лиц, оказавших влияние на его воспитание.

Младший брат Василия Федоровича, Павел Федорович Малиновский, участник суворовских походов, действительный статский советник, близкий друг отца поэта, Сергея Львовича, являлся поручителем при венчании последнего с Надеждой Осиповной Ганнибал 28 сентября 1796 года. Можно сказать, что Павел Федорович «качал» маленького Сашу Пушкина на руках.

Современный вид особняка

И, наконец, третий и самый старший брат – Алексей Федорович Малиновский, именно с ним Пушкин часто сносился в последние годы жизни. Но знал он его и раньше; как утверждала Ольга Пушкина, Алексей Малиновский был связан с ее отцом «тесной дружбою». Малиновский был личностью разносторонней: историк, археограф, писатель, переводчик.

Алексей Федорович Малиновский

В Московском архиве Министерства (сначала – коллегии) иностранных дел Алексей Федорович Малиновский прослужил более 60 лет, из них 26 лет – директором. Окончив Московский  университет в 1778 году, сын священнослужителя Алексей Малиновский тем не менее не сразу попадает в архив, где служили в то время или только числились представители знатных фамилий.

Хлопотал за способного юношу просветитель Николай Новиков, который в 1770-е годы с помощью архивистов издал десять томов «Древней российской вивлиофики». Да и сам Алексей Малиновский еще в студенческие годы сотрудничал в журналах Новикова, с которым был близок его отец Федор Авксентьевич. Алексей Малиновский стараниями Новикова был зачислен в архив переводчиком.

Однако в дальнейшем повышении чина переводчику Малиновскому отказали, «ради сих причин… о дворянстве, коих никакого доказательства не представлено переводчиками не из дворян». Поняв, что дальнейшая служба братьев Малиновских (в 1781 году в архив поступил его брат Василий) зависит от дворянского происхождения, семья отправила старшего брата в Могилевскую губернию, где проживало несколько дворянских семей Малиновских, подтвердивших, в конце концов, свои родственные узы с семьей Алексея Федоровича.

Вскоре Алексей Малиновский стал первым помощником археографа Н.Н. Бантыш-Каменского, под их началом были разобраны и описаны тысячи дипломатических документов, составлены каталоги и обзоры, сочинены «конференции» (истории) многих европейских дворов. При непосредственном участии Бантыш-Каменского и Малиновского известный собиратель старинных рукописей граф А.И. Мусин-Пушкин осуществил в 1800 году издание знаменитого «Слова о полку Игореве». Архивисты помогали ему делать «разбор и переложение оные песни на нынешний язык». В 1812 году именно при участии Малиновского накануне занятия французами Москвы была вывезена в Нижний Новгород наиболее ценная часть архива.

После окончания войны Малиновский активно участвовал в «Комиссии о пособии разоренным жителям Москвы после французов», что в результате побудило его высказать крамольную мысль о необходимости «объявить свободными обоего пола людей, рожденных после 1812 года, в ознаменование заслуг, оказанных крестьянами в Отечественную войну».

Малиновский был знаком со многими будущими декабристами. В его личных бумагах сохранился «Доклад Верховного суда по делу декабристов» и выписка из него о бароне Розене, муже его племянницы. Родство с декабристом скомпрометировало Малиновского. И в 1826 году ему пришлось оправдываться перед Николаем I по поводу доноса на него служащего архива, инвалида Медведева, что «главный над Конторою совещается по ночам истребить императорскую фамилию».

В том же году Алексей Федорович был отставлен с поста смотрителя Странноприимного дома Шереметева. Братья Булгаковы, один из которых собирался занять пост управляющего архивом, в своих письмах усиленно обсуждали ходившие в Петербурге и Москве слухи о смещении Малиновского.

Однако на этот раз помогло заступничество близких ко двору Карамзина и Жуковского. Об этом рассказывает неопубликованное письмо Малиновского последнему от 24 июля 1831 года: «Милостивый государь Василий Андреевич! Благоприятнейшее письмо Вашего превосходительства от 11 сего июля доказало мне возвышенность Ваших всегда благороднейших чувствований. Не видевшись со мною несколько лет, Вы столь же охотно одолжили меня, как будто вчера виделись. Позвольте мне подозревать Вас, что Вы же за пять лет пред сим предупредили в мою пользу Ея императорское величество княгиню Елену Павловну. Все это похоже на того праводушного Василия Андреевича, которого я прежде знавал и видал у незабвенного добротою и умом Карамзина».

Из сохранившейся переписки Карамзина с Малиновским можно судить, что историку безвозмездно доставлялись летописи, грамоты русских князей, дипломатические акты и другие исторические источники. По просьбе Карамзина Малиновский сделал замечания к первому тому «Истории государства Российского».

Алексей Малиновский был почетным членом многих научных русских и зарубежных обществ, председателем Общества истории древностей российских, в трудах которого были опубликованы его исторические работы. Но сегодня мало кому известно, что наряду с серьезными историческими исследованиями Малиновский с юношеских лет увлекался поэзией и переводческой деятельностью. Для актеров Московского публичного театра он перевел, а затем и напечатал отдельным изданием в «Сборнике некоторых театральных сочинений…» пьесы популярных в России авторов – С. Мерсье и А. Коцебу.

Чтобы запечатлеть театральные премьеры, на титульных листах его книг указывались даты представлений и действующие лица, в числе которых постоянно присутствуют имена актеров В.А. Померанцева и М.С. Синявской, преподававших также драматическое искусство в крепостном театре Шереметева. Здесь и зародилась их дружба с Малиновским, большим поклонником театрального искусства, который посвятил актерам несколько стихотворений, «поместив поэзию в свои театральные переводы». Малиновский собрал также уникальную коллекцию книг и рукописей, подарив их архиву.

Всю свою жизнь Малиновский прожил в Москве. В архиве, где он служил, находилось единственное тогда в России крупнейшее собрание книг по истории Первопрестольной, начиная с XVI века. В 1818 году, составляя записку о достопримечательностях Москвы, Карамзин на одно из первых мест поставил «хранилище древних хартий и рукописей» – архив, которому Малиновский отдал почти всю свою жизнь.

Пушкин часто обращался к помощи Малиновского, в частности, в связи с изучением документов о Емельяне Пугачеве, а также во время написания «Истории Петра». Александр Сергеевич считал Алексея Федоровича одним из «истинно ученых» людей и называл его среди «истинных знатоков», своим авторитетом подтвердивших подлинность памятника «Слово о полку Игореве».

Жена археографа Анна Петровна Малиновская бывала в гостях у Пушкиных, хорошо знала семью Гончаровых. Малиновская приняла деятельное участие в сватовстве Пушкина и была посаженой матерью со стороны невесты на свадьбе: «Пушкин, влюбившись в Гончарову… на первых порах был очень застенчив, тем более что вся семья обращала на него большое внимание. Пушкину позволили ездить. Он беспрестанно бывал. А.П. Малиновская (супруга известного археолога) по его просьбе уговаривала в его пользу, но с Натальей Ивановной (матерью) у них бывали частые размолвки…» – вспоминал Сергей Николаевич Гончаров, брат жены Пушкина.

Дочь Малиновских Екатерина Алексеевна, в замужестве Долгорукова, будучи подругой Натальи Николаевны Гончаровой, могла рассказать многие бытовые подробности жизни и обстоятельства женитьбы Пушкина, что она и сделала впоследствии. Малиновские часто приглашали Пушкина к себе, когда он появлялся в Москве. О посещениях Пушкиным дома Малиновских свидетельствует и Петр Вяземский. В апреле 1830 года он пишет жене о Гончаровой и Пушкине, что «должен быть он влюблен в нее не на шутку, если ездит на вечера к Малиновскому». 25 сентября 1832 года Пушкин сам пишет о Малиновских: «Они велели звать меня на вечер, но, вероятно, не поеду».

Глава 4. Свадьба и начало семейной жизни (1831)

«Ее привозят и в Собранье»

Охотный ряд, 3

Маленьким ферзем, чудом уцелевшим на шахматной доске, смотрится этот изящный особняк (улица Охотный ряд, 3) рядом с гигантским зданием Госдумы. Уцелел он в 1930-е по одной причине – как место последнего прощания с усопшим вождем мирового пролетариата Лениным. Ильич еще при жизни не раз бывал здесь на всяких съездах, обеспечив, таким образом, охранную грамоту бывшему Благородному собранию, ибо все ленинские места обретали в советской Москве ореол святости. На них обязательно вешали мемориальные доски, удостоверявшие факт пребывания вождя.

Но и без имени Ленина Благородное собрание являет собою ценный и достойный сохранения памятник московской архитектуры и истории. На протяжении последних двухсот сорока лет все значимые события из жизни нашего города так или иначе связаны с Благородным собранием, или Домом Союзов, как его называли последние девяносто лет.

Известно, что еще в XVII веке здесь стояла усадьба боярина и окольничего Федора Васильевича Волынского, который в 1613 году выехал вместе с другими московскими вельможами в Кострому, дабы уговорить Михаила Романова принять царскую корону. Наследники Волынского владели усадьбой до конца XVIII века. Следующим знаменитым хозяином участка стал московский главнокомандующий (в 1780–1782 годах) генерал-аншеф Василий Михайлович Долгоруков, получивший титул князя Крымского за участие в русско-турецкой войне 1768–1774 годов. Он командовал тогда 2-й армией, отвоевавшей Крымский полуостров у местных татар. В июне 1770-го Долгоруков наголову разбил семидесятитысячное войско хана Селима III Гирея, овладев Перекопом. А когда через месяц с небольшим хан вновь собрал армию, уже в полтора раза превосходившую прежнюю, Долгоруков разогнал и ее, в итоге заняв Керчь, Балаклаву, Тамань и весь остальной Крым (в центре Симферополя до сих пор возвышается памятный Долгоруковский обелиск, поставленный в 1842 году).

Вскоре после смерти князя дом был выкуплен у его наследников Российским благородным собранием. Открылась новая страница в истории здания, с тех пор его так и называют – Благородное собрание. Начиная повествование о Благородном собрании, доверимся, однако, непременному персонажу московской жизни Вигелю, знавшему всю Москву и многих ее обитателей. Наряду с братьями Булгаковыми, оставившими нам свою сорокалетнюю переписку, «Записки» Вигеля – богатый и щедрый источник сведений о московской повседневности той эпохи.

Дворянское собрание. Худ. С. Дитц, середина XIX века

«В эту зиму я увидел и московские балы; два раза был я в Благородном собрании. Здание его построено близ Кремля, в центре Москвы, которая сама почитается средоточием нашего отечества. Не одно московское дворянство, но и дворяне всех почти великороссийских губерний стекались сюда каждую зиму, чтобы повеселить в нем жен и дочерей. В огромной его зале, как в величественном храме, как в сердце России, поставлен был кумир Екатерины (имеется в виду памятник. – А.В.), и никакая зависть к ее памяти не могла его исторгнуть. Чертог в три яруса, весь белый, весь в колоннах, от яркого освещения весь как в огне горящий, тысячи толпящихся в нем посетителей и посетительниц, в лучших нарядах, гремящие в нем хоры музыки и к конце его, на некотором возвышении, улыбающийся всеобщему веселью мраморный лик Екатерины, как во дни ее жизни и нашего блаженства!

Сим чудесным зрелищем я был поражен, очарован. Когда первое удивление прошло, я начал пристальнее рассматривать бесчисленное общество, в коем находился; сколько прекрасных лиц, сколько важных фигур и сколько блестящих нарядов! Но еще более, сколько странных рож и одеяний! Помещики соседственных губерний почитали обязанностию каждый год, в декабре, со всем семейством отправляться из деревни, на собственных лошадях, и приезжать в Москву около Рождества, а на первой неделе поста возвращаться опять в деревню.

Сии поездки им недорого стоили. Им предшествовали обыкновенно на крестьянских лошадях длинные обозы с замороженными поросятами, гусями и курами, с крупою, мукою и маслом, со всеми жизненными припасами. Каждого ожидал собственный деревянный дом, неприхотливо убранный, с широким двором и садом без дорожек, заглохшим крапивой, но где можно было, однако же, найти дюжину диких яблонь и сотню кустов малины и смородины.

Все Замоскворечье было застроено сими помещичьими домами. В короткое время их пребывания в Москве они не успевали делать новых знакомств и жили между собою в обществе приезжих, деревенских соседей: каждая губерния имела свой особый круг. Но по четвергам все они соединялись в большом кругу Благородного собрания; тут увидят они статс-дам с портретами, фрейлин с вензелями, а сколько лент, сколько крестов, сколько богатых одежд и алмазов! Есть про что целые девять месяцев рассказывать в уезде, и все это с удивлением, без зависти: недосягаемою для них высотою знати они любовались, как путешественник блестящею вершиной Эльбруса.

Не одно маленькое тщеславие проводить вечера вместе с высшими представителями российского дворянства привлекало их в собрание. Нет почти русской семьи, в которой бы не было полдюжины дочерей: авось ли Дунюшка или Параша приглянутся какому-нибудь хорошему человеку! Но если хороший человек не знаком никому из их знакомых, как быть? И на это есть средство. В старину (не знаю, может быть, и теперь) существовало в Москве целое сословие свах; им сообщались лета невест, описи приданого и брачные условия; к ним можно было прямо адресоваться, и они договаривали родителям все то, что в собрании не могли высказать девице одни только взгляды жениха. Пусть другие смеются, а в простоте сих дедовских нравов я вижу что-то трогательное. Для любопытных наблюдателей было много пищи в сих собраниях; они могли легко заметить озабоченных матерей, идущих об руку с дочерьми, и прочитать в глазах их беспокойную мысль, что, может быть, в сию минуту решается их участь; по веселому добродушию на лицах провинциалов легко можно было отличить их от постоянных жителей Москвы».

Как точно и полно передана в этих воспоминаниях сама суть старомосковской жизни! Вигель создал на редкость красочную картину, способную затмить собою иную зарисовку. Кстати, последний абзац служит еще и прекрасной декорацией к первому балу пушкинской Татьяны Лариной, привезенной в Москву на ярмарку невест:

Ее привозят и в Собранье.

Там теснота, волненье, жар,

Музыки грохот, свеч блистанье,

Мельканье, вихорь быстрых пар,

Красавиц легкие уборы,

Людьми пестреющие хоры,

Невест обширный полукруг,

Всё чувства поражает вдруг.

Здесь кажут франты записные

Свое нахальство, свой жилет

И невнимательный лорнет.

Сюда гусары отпускные

Спешат явиться, прогреметь,

Блеснуть, пленить и улететь.

И красавицы, и гусары резвились здесь под строгим взором Екатерины II, статуя которой стояла в Благородном собрании как олицетворение признательности российской императрице, в просвещенную эпоху которой, в 1783 году, оно было учреждено (инициатива открытия собрания принадлежала попечителю Опекунского совета М.Ф. Соймонову и князю А.Б. Голицыну).

Ученый и писатель Андрей Болотов в своем дневнике за 1796 год отметил: «В новый год, в Москве, в клубе или в дворянском собрании, поставлен был императрицын мраморный бюст, под балдахином и на троне. Гремела музыка, и 20 певиц пели сочиненные оды в ее славу». В ознаменование установки бюста присутствовавшие собрали две тысячи рублей и «отдали в приказ общественного призрения, на употребление для бедных; и сей определил содержать на оные при университете бедных дворянских детей в пенсионе».

Москвичи ежегодно отдавали дань императрице, устраивая праздники в честь ее каменного изваяния. Великосветская дама Мария Волкова сообщала своему адресату: «Говорят, что на Пасхе в собрании будет большой праздник в честь статуи императрицы Екатерины. Если это правда, то я буду иметь случай обновить мой шифр (знак фрейлинского звания. – А.В.)».

А с 1810 года с вступлением в его ряды внука императрицы Александра I оно именовалось Российским благородным собранием, что отражало его уникальность и узкосословное предназначение. В отличие от чопорного Английского клуба, членами Благородного собрания могли быть не только мужчины, но и женщины. Лишь бы они были потомственными дворянами, внесенными в родословные книги Московской губернии. Однако и дворяне других губерний также могли претендовать на право стать членами собрания. А руководящая роль отводилась дюжине выборных старшин, состав которых ежегодно обновлялся на треть.

Бал. Худ. Я. де Бальмен, начало XIX века

Существовало собрание на членские взносы, что и позволило в 1784 году приобрести для его размещения дом В.М. Долгорукова-Крымского. Старшины должны были заниматься организацией балов, праздников, приемов. Но не всегда получали они заслуженную похвалу. Еще Андрей Болотов в 1796 году заметил, что в Москве стали плохо танцевать:

«Особливого примечания достойно было, что всю зиму, в Москве, в публичных собраниях, в клубе и в маскарадах, а особливо на сих последних, вовсе почти не танцовали. Презирали даже тех, кои затевали иногда танцы. Самая музыка вовсе стала и часа не играла. Плясывали иногда по-русски; но и тут с топаньем и кричаньем, и дурно; менуэты давно брошены; польские – так, схватясь рука с рукою, и пары четыре или пять друг за другом ходили, а контротанцы – разве при разъезде, и то небольшие и немногие. Словом, вышел контраст против прежнего; и танцование не в моде и употреблялось на одних только балах в домах; и танцмейстеры сделались не таковы важны, как были прежде. Танцующих называли деревенщиной. И собрания скучные».

Старшины во всем винили театрального антрепренера Майкла Медокса, что владел государственной привилегией на содержание в Москве казенного театра, показывавшего представления в Петровском театре на Театральной площади. Медокс перехватил у Благородного собрания инициативу по части организации увеселений и празднеств. Именно этот факт отметил в своем рассказе «Концерт бесов» Михаил Загоскин: «Периодические нашествия… провинциалов на матушку-Москву белокаменную начинаются по большей части перед Рождеством. Почти в одно время с появлением мерзлых туш и индюшек в Охотном ряду потянутся через все заставы бесконечные караваны кибиток, возков и всяких других зимних повозок с целыми семействами деревенских помещиков, которые спешат повеселиться в столице, женихов посмотреть, дочерей показать и прожить в несколько недель все то, что они накопили в течение целого года. Но в 1796 году этот прилив временных жителей Москвы начался с первым снегом, и, по уверению старожилов, давно уже наша древняя столица не была так полна или, лучше сказать, битком набита приезжими из провинции. Старшины Благородного собрания пожимали плечами, когда на их балax не насчитывали более двух тысяч посетителей, и громогласно упрекали в этом италиянца Медокса, который беспрестанно давал маскарады в залах и Ротонде Петровского театра. Действительно, публичные маскарады, в которых не танцевали, а душились и давили друг друга, были в эту зиму любимой забавою всей московской публики».

Та же Волкова ворчала о пасхальном празднике 1812 года: «Был праздник в собрании, и весьма неудачный. Граф Мишо очень дурно распорядился, так что празднество это своею нелепостью вполне соответствовало уродливым украшениям залы. Вообрази себе тысячу особ, разряженных как куклы, которые ходят из одного угла в другой наподобие теней, не имея другого развлечения, кроме заунывного пения хора, состоящего из тридцати человек. Не было ни ужина, ни танцев, словом – ничего. Двенадцать болванов, стоящие во главе нашего бедного собрания, вчера вполне выказали свою глупость. Надеюсь, что нынешний год будет последним годом их царствования. Четырех уже сменили, и поступившие на их место хотят начать с того, что велят нынешним летом уничтожить страшных чудовищ, поставленных в виде украшения их предшественниками. Как видишь, я весьма неудачно дебютировала с моим шифром» (из письма от 22 апреля 1812 года).

Дом Российского благородного собрания. Фасад со стороны Охотного ряда, 1834. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

Она же описывает выборы старшин-болванов: «Прения в собрании окончились сменою всех прежних старшин. Новых выбрали из числа самых почтенных, уважаемых и известных в городе лиц. Толстый граф Мишо пришел в такую ярость, что даже жаловался брату своему. Последний похорохорился, надеясь этим помешать высказаться всеобщему недовольствию, но, по своей неловкости, навлек лишь на себя неприятности и решился сидеть смирно, предоставляя дворянству действовать, как ему вздумается». Речь в письме идет о братьях Александре и Людвиге Мишо, французах, перешедших на русскую службу.

В отличие от Английского клуба, путешествовавшего по Москве, здание в Охотном ряду так и осталось домом Благородного собрания, к перестройке которого в 1784–1787 гг. приложил свою талантливую руку сам Матвей Казаков. Зодчий объединил все постройки усадьбы (двор, флигеля и т. д.) в единое целое, благодаря чему оно сразу увеличилось в размерах. Исполненное в стиле канонов классицизма здание фасадом выходило на Большую Дмитровку, а с Охотного ряда имелся парадный подъезд. Несколько позже площадь дома была увеличена за счет трехярусной пристройки со стороны Георгиевского переулка. Но как бы не менялся внешний вид Благородного собрания на протяжении последующих двух веков, жемчужиной его по сей день остается знаменитый Колонный зал, о красоте которого и упоминает Вигель. Зал, название которому дал стройный ряд 28 колонн коринфского ордера (почти 10 метров высотой и чуть менее метра в диаметре), считается одним из лучших произведений Казакова – настолько уникальны и гармоничны его пропорции.

Колонный зал

Москвичи гордились им, показывая его гостям как одну из диковинок: «Мы отправились по Моховой к Охотному ряду. Я показал моему товарищу крытую площадь, которую мы называем Манежем, наш великолепный университет, Благородное собрание, в котором зал едва ли не один из лучших по всей Европе, и Большой театр», – писал Михаил Загоскин.

А каков был наборный паркет Колонного зала площадью более шестисот квадратных метров! В его зеркальной глади отражались великолепные люстры, висящие между колоннами, подчеркивая их стройный ряд. Потолок тогда был покрыт огромным панно на мифологические сюжеты работы художника Д. Скотти, простенки закрывали росписи А. Каноппи.

16 июля 1812 года в Колонном зале состоялось важнейшее историческое событие – дворянское собрание Москвы выбрало начальника Московского ополчения, «главнокомандующего Московской военной силы», которая должна была в составе русской армии выступить против огромной наполеоновской армады. Главой ополчения избрали М.И. Кутузова, получившего наибольшее число голосов – 243, второе место занял генерал-губернатор граф Федор Ростопчин. Почти одновременно и дворяне Петербурга также выбирают Кутузова начальником своего ополчения. В итоге император утверждает Кутузова начальником петербургского ополчения. В Москве ополчением будет командовать граф М.И. Морков. В условиях отступления русской армии и непрекращающихся распрей между Багратионом и Барклаем Кутузов становится чуть ли не единственной надеждой России. Михаилу Илларионовичу предстоит и защищать Москву, после того, как 5 августа созданный Александром I Особый комитет выберет его из шести кандидатур на пост главнокомандующего.

А веселье в Благородном собрании не прекращалось даже в предшествующие сдаче Москвы тревожные дни конца августа 1812 года, когда основная масса дворян выехала из Первопрестольной. Те же, кто еще не уехал, пытались сохранять видимость спокойствия и светской жизни. Так, 30 августа в Благородном собрании по случаю тезоименитства государя был дан бал-маскарад; народу, правда, наскребли немного: «С полдюжины раненых молодых, да с дюжину не весьма пристойных девиц», – читаем в одном из писем.

Во время французской оккупации Благородное собрание сгорело, как и многие московские здания. Наша знакомая фрейлина Волкова в декабре 1812 года танцевала на балах в Тамбове, но, позабыв все претензии к старшинам московского собрания, она с горечью констатировала: «Вот уже три недели, как здесь пляшут по воскресеньям в жалком, уродливом доме, в котором жители Тамбова веселятся более, нежели веселились мы в прекрасном московском здании. Наше московское собрание только что собирались отделать и украсить на нынешнюю зиму, а негодяи-французы превратили его в пепел».

Восстанавливалось здание по проекту архитектора Алексея Никитича Бакарева в 1813–1815 годах (пока члены Благородного собрания собирались на Большой Никитской улице). Сын Бакарева Владимир на правах очевидца рассказывал, что вопросами возобновления собрания занимались его старшины и наиболее авторитетные московские дворяне, среди которых князья Н.Б. Юсупов, Ю.В. Долгорукий, А.М. Урусов, граф С.С. Апраксин, а также «эконом собрания – Николай Григорьевич Григорьев, бухгалтер – Потапов и письмоводитель – Акатов».

Вскоре после приведения дома в порядок он вновь принял под свои своды празднично одетую публику, продолжившую развлекаться в Колонном зале согласно издавна заведенному правилу: «Все запрещенные и нравственности противные рассуждения и разговоры касательно до разности вер, или относящиеся до правительства и начальствующих, также и все сатирические изречения возбраняются».

Пушкин не раз приходил в собрание после возвращения в Москву в 1826 году, а в 1827-м и 1831-м был записан членом собрания, за что платил по пятьдесят рублей в год. В годовой книге за 1831 год фамилия поэта присутствует под № 63. В «Путешествии из Москвы в Петербург» он отмечал: «Блестящая гвардейская молодежь налетала туда ж из Петербурга. Во всех концах древней столицы гремела музыка, и везде была толпа. В зале Благородного собрания два раза в неделю было до пяти тысяч народу. Тут молодые люди знакомились между собою; улаживались свадьбы. Москва славилась невестами, как Вязьма пряниками; московские обеды (так оригинально описанные князем Долгоруким) вошли в пословицу».

Для холостого Пушкина посещение собрания вызывало особый интерес, ибо блеск огромных люстр Колонного зала во всей красе освещал обнаженные, насколько это дозволяли приличия, прелести московских дам. На одном из новогодних маскарадов 28–31 декабря 1826 года в Благородном собрании поэт познакомился с Екатериной Ушаковой. «На балах, на гуляньях он говорил только с нею, а когда ее не было, сидел целый вечер в углу задумавшись, и ничто уже не в силах развлечь его», «наш знаменитый Пушкин намерен вручить ей судьбу жизни своей, ибо уж положил оружие свое у ног ее, т. е. сказать просто влюблен в нее», – перемывали поэту косточки московские сплетницы.

Повод задуматься был. «Екатерина Ушакова была в полном смысле красавица: блондинка с пепельными волосами, темно-голубыми глазами, роста среднего, густые косы нависли до колен, выражение лица очень умное. Она любила заниматься литературою. Много было у нее женихов; но по молодости лет она не спешила замуж», – рассказывал Бартенев, делавший вывод о «полной сердечной дружбе» Ушаковой и Пушкина.

Неизвестно, когда закончились шуры-муры с Екатериной, да только поэт успел положить глаз на ее семнадцатилетнюю младшую сестру Елизавету, еще более прелестную. Именно в ее альбоме он набросал свой «Дон-Жуанский список»[23].

А некоторые специально приходили в собрание, задавшись целью посмотреть на живого классика. Т.П. Пассек признается: «Мы страстно желали видеть Пушкина, поэмами которого так упивались, и увидали его спустя года полтора в Благородном собрании. Мы были на хорах, внизу многочисленное общество. Вдруг среди него сделалось особого рода движение. В залу вошли два молодых человека, один – высокий блондин, другой – среднего роста брюнет, с черными кудрявыми волосами и резко выразительным лицом. Смотрите, сказали нам, блондин – Баратынский, брюнет – Пушкин». Это было на концерте 2 апреля 1829 года, когда в Благородном собрании выступали первая певица Итальянского театра Мелас, знаменитый виолончелист Ромберг и исполнитель на флейте-траверсе Вальтер.

До сих пор не ясно, где же Пушкин впервые увидел Наталью Гончарову. Известно лишь, что было это зимой 1828–1829 года на одном из детских балов танцмейстера Петра Андреевича Йогеля, которого москвичи именовали не иначе как «Нестором наших танцмейстеров». К нему возили детей со всей Москвы, и Пушкин в детстве у него занимался. Для своих занятий он использовал и зал Благородного собрания, где, вероятно, Пушкин заметил свою будущую невесту. А весной 1830 года поэт приходил сюда уже вместе с Натальей Николаевной на правах жениха. 3 мая того же года влюбленные смотрели драму Коцебу «Ненависть к людям и раскаянье» с участием Семеновой.

Пушкин с женой на придворном балу. Фрагмент картины худ. Н.П. Ульянова, 1937

В тот год знаменитая трагическая актриса Екатерина Семеновна Семенова (в замужестве княгиня Гагарина) снискала успех и в другой пьесе – трагедии в четырех действиях Ф.В. Цыглера «Эйлалия Мейнау, или Следствия примирения». Дядя поэта Василий Пушкин записал 27 апреля 1830 года: «Сегодня у нас в Благородном собрании дают спектакль в пользу бедных. Ф.Ф. Кокошкин будет кобениться в роли Мейнау. Театр устроен в большой зале (т. е. Колонном зале. – А.В.). За каждое место платят по 10 рублей. Многие по произволению. Я жалею, что не увижу кн. Гагариной, бывшей Семеновой, в роли Эйлалии». Отметим для себя, что стоимость театрального билета – 10 целковых – была более чем высокой, все объясняет благотворительное назначение спектакля.

Пушкин с большой охотой пошел смотреть на Семенову, с которой познакомился и увлекся еще в молодости, в Петербурге. Тогда он даже рисовал ее и играл с ней в домашнем спектакле у общих приятелей Олениных в пьесе «Воздушные замки». Как писал Гнедич, Пушкин «приволакивался, но бесполезно, за Семеновой», в письмах называл ее «великолепной» и упомянул в первой главе «Евгения Онегина». Семенова переехала в Москву в 1827 году и поселилась на Зубовском бульваре, в доме 27. Сын актрисы Н.И. Стародубский утверждал, что Пушкин «не раз бывал в доме княгини Екатерины Семеновны» и подарил ей книгу «Борис Годунов», надписав ее: «Княгине Екатерине Семеновне Гагариной от Пушкина. Семеновой – от сочинителя».

«Жена его была красавица, украшение всех собраний и следовательно предмет зависти всех ее сверстниц», – писал Сологуб. В 1831 году в алфавитной книге дам и девиц Благородного собрания Наталья Николаевна Гончарова была записана под № 36 уже как Пушкина. Счастливых супругов встретил в собрании Александр Фомич Вельтман: «”Пора нам перестать говорить друг другу вы”, – сказал он [Пушкин] мне, когда я просил его в собрании показать жену свою. И я в первый раз сказал ему: “Пушкин, ты – поэт, а жена твоя – воплощенная поэзия”. Это не была фраза обдуманная: этими словами невольно только высказалось сознание умственной и земной красоты».

Жаль, что нынче Вельтмана если и вспоминают, то лишь в связи с этой знаменитой фразой, судя по которой ее автор – человек творческий. Трудно охарактеризовать его профессию: он и археолог (член-корреспондент Академии наук), и чиновник (директор Оружейной палаты), и писатель, увы, давно позабытый. Вельтман мало известен широкому кругу современных читателей. Творчество его было посвящено борьбе с литературными традициями XIX века, освоению новых путей повествования, что обусловило ему место на обочине литературной жизни. Творческий путь его направлялся, образно говоря, против общего течения. В то же время сегодня интересно перечитать его «Приключения, почерпнутые из моря житейского», сообщающие немало интересного из жизни Москвы середины XIX века.

В Москве Вельтман перешел с Пушкиным на «ты». В пору его занятий «Словом о полку Игореве» в 1833 году Вельтман прислал поэту свое переложение этого произведения. Книга осталась в библиотеке Пушкина, на ее страницах около 30 замечаний поэта. В пушкинском книжном собрании сохранились и пять других книг Вельтмана с дарственными надписями. На одной из них написано: «Первому поэту России от сочинителя». В переписке Пушкина с Нащокиным Вельтман часто упоминается. После смерти поэта Вельтман собирался «окончить» пушкинскую «Русалку».

Начало каждого сезона Благородного собрания зависело от того, какой император сидел на троне, поскольку именно в честь тезоименитства того или иного царя устраивался бал. Особым днем в Благородном собрании был день рождения государя, в честь чего обязательно устраивался бал. Пышные балы устраивались и по поводу визитов самих государей. Так было за два дня до приезда Пушкина, 6 сентября 1826 года.

Как правило, открывалось собрание в первый вторник октября, а заканчивалось в первый вторник мая. Смотрины невест тоже устраивались по вторникам. В Великий пост балы и маскарады прекращались, начиналась пора концертов. На Страстной неделе устраивались чтения, выставки, благотворительные базары, на которых продавались всякие безделушки, мелкие вещи, как-то: салфетки, вышитые полотенца, кошельки, подушки и прочие предметы рукоделия. Сборы шли в пользу нуждающихся.

А почему, собственно, московское собрание слыло ярмаркой невест, а не петербургское? Все очень просто объяснялось – в столице женщин было в два раза меньше, чем мужчин. Вот и приходилось ехать в Москву, где демографическая ситуация в этом плане была не в пример лучше. Рожали в то время помногу, у князя Петра Александровича Оболенского и его жены Екатерины Андреевны Вяземской было, к примеру, двадцать детей! Во многих дворянских семьях Первопрестольной дочерей на выданье имелось немало. Благородное собрание Москвы стало первым по значению местом, где можно было познакомиться молодым людям. Ибо без спроса тогда в чужие дома в гости не ходили, а тут – пожалуйста, приезжай, танцуй, только деньги за вход заплати да дворянское происхождение подтверди.

Было бы наивным полагать, что в дворянском собрании царило равенство. Как раз нет, здесь ярко проявлялись сословные отличия. Всякого рода Евгении Онегины, да Элен Безуховы, да прочие светские персонажи, считая себя не четой приезжим провинциалам, кучковались отдельно, как правило, в левой части Колонного зала. Они выделялись модными нарядами («Как денди лондонский одет»), высокомерной манерой поведения, исключительно французской речью.

В противоположной части собиралась публика попроще: «Здесь поражает вас пестрота дамских и мужских нарядов, здесь вы видите веселые, довольные собою лица и фраки темно-малинового цвета, украшенные металлическими пуговицами, цветные жилеты и панталоны, разнородные галстуки с отчаянными узлами, удивительные бакенбарды; желтые, голубые, пунцовые, полосатые, клетчатые платья, громадные чепцы и токи, свежие, здоровые, круглые румяные лица, плоские вздернутые кверху носики, маленькие ножки и толстые пухлые ноги, от которых лопаются атласные башмаки, большие, непропорциональные, даже непозволительные груди», – свидетельствовал современник.

Интересно, что в Благородное собрание специально привозили крепостных актрис домашних провинциальных театров, чтобы они, находясь на хорах во время блестящих балов еще лучше могли «воспринять» манеры светских людей. Нередко там же, на галерее, стояли и только что приехавшие в Москву дворяне, они словно зрители присматривались к действу, больше похожему на театр, стараясь перенять обычаи и привычки, чтобы не ударить в грязь лицом.

Особое внимание привлекали туалеты московских денди и светских лиц. Но иногда и сами москвичи поднимались наверх, поглазеть на публику, для этого не требовалось надевать фрак, вот потому Василий Пушкин и сообщает Вяземскому в июне 1818 года: «Сегодня я поеду в Благородное собрание – на хоры. Пудриться я не люблю, да и наместнический мундир мне не по сердцу. Я всех увижу издали».

Но встречались и такие, кто считал для себя недостойным появляться в собрании в одном обществе с сонмом уездных девиц и мелких помещиков Среднерусской возвышенности. Загоскин рассказывает про одну из высокомерных московских дам, презиравших дворец в Охотном ряду: «В Москве ей гораздо легче было попасть в высший круг общества. Она бывала на балах у графини А***, на вечерах у княгини С*** и сама назначила у себя дни по вторникам, вероятно для того, чтоб все знали, что она никогда не бывает в Благородном собрании». Для таких появление в Благородном собрании было дурным тоном, сам Загоскин в 1834 году в «Замечании для иногородних» указывает уже тогда распространенное прохладное отношение московской богемы к сему общественному заведению: «Московское Благородное собрание, без всякого сомнения, одно из великолепнейших клубных заведений в Европе; но хороший тон требует, чтоб его посещали как можно реже»…

В 1880 году Благородное собрание превратилось в центр торжеств по случаю открытия в Москве памятника Пушкину. Пушкинский праздник был организован Обществом любителей российской словесности, и поначалу его наметили на день рождения поэта 26 мая 1880 г. (по старому стилю), но смерть императрицы Марии Александровны (матери Александра III) нарушила эти планы. По окончании траура 6 июня 1880 года на Тверском бульваре торжественно явили миру первый в России памятник поэту работы Александра Опекушина. А вечером состоялось литературно-музыкальное собрание в Колонном зале. На следующий день праздник продолжился там же публичным заседанием с чтением речей, а 8 июня – заключительным заседанием. Завершился праздник концертом.

Писателя Глеба Успенского поразило пустословие заседаний в собрании: «Вчера, 8-го июня, музыкально-литературным вечером в залах Благородного собрания окончились четырехдневные торжества в честь открытия памятника Пушкину, и сегодня же мне бы хотелось передать вынесенные впечатления. В течение двух с половиною суток никто почти (за исключением Тургенева, Достоевского) не счел возможным выяснить идеалы и заботы, волновавшие умную голову Пушкина. Напротив, руководствуясь в характеристике его личности и дарования фактами, исключительно относившимися к его времени, господа ораторы, при всем своем рвении, и то только едва-едва, сумели выяснить Пушкина в прошлом, отдалили это значение в глубь прошлого. Привязанные, точно веревкой, к великому имени Пушкина, они сумели-таки поутомить внимание слушателей, под конец торжеств начавших даже чувствовать некоторую оскомину от ежемгновенного повторения “Пушкин”, “Пушкина”, “Пушкину”!.. И чего-чего только не говорилось о нем! Он сказочный богатырь, Илья Муромец, да, пожалуй, чуть ли даже и не Соловей-разбойник! Он летает на ковре-самолете, носится из конца в конец, из Петербурга в Кишинев, в Одессу, в Крым, на Кавказ, в Москву. Пушкин – это возбуждение русской музы, это незапечатленный ключ, Пушкин слышит дальний отзыв друга, бред цыганки, песню Грузии, крик орла, заунывный ропот океана. Пушкина честят и славят всяк народ и всяк язык, но мы, русские, юнейшие из народов, мы, узнавшие себя в первый раз в его творениях, мы приветствуем Пушкина как предтечу тех чудес, которые, может быть, нам “суждено явить”».

Утомленная речами ораторов публика с надеждой ожидала выступления Ивана Сергеевича Тургенева – скажет ли он действительно что-то важное и новое о Пушкине. Писатель попытался объяснить, почему забыли великого русского поэта, ибо памятник ему открылся более чем через сорок лет после его смерти, что, согласитесь, несколько странно. Главный вывод автора «Записок охотника» был таков – причина охлаждения общества к творчеству Пушкина лежала в историческом развитии общества: «Забвение поэта произошло оттого, что возникли нежданные, но законные и неотразимые потребности, явились запросы, на которые нельзя было не дать ответа. Не до поэзии, не до художества было тогда… Поэт-эхо (Пушкин. – А.В.) сменился поэтом-глашатаем; раздался голос “мести и печали”, а за ним явились и пошли другие, пошли сами и повели за собою нарастающее поколение».

Речь Тургенева в Благородном собрании была, несмотря на аплодисменты, встречена холодновато. А все потому, что, как отмечал М.М. Ковалевский, «слово, сказанное Тургеневым на публичном заседании в память Пушкина, по содержанию своему, было рассчитано не столько на большую, сколько на избранную публику. Не было в нем речи о русском человеке как всечеловеке, ни о необходимости человеку образованному смириться перед народом, перенять его вкусы и убеждения. Тургенев ограничился тем, что охарактеризовал Пушкина как художника. Сказанное им было слишком тонко и умно, чтобы быть оцененным всеми. Его слова направлялись более к разуму, нежели к чувству толпы».

А вот когда на сцену вышел Достоевский, тут и началось. До этого писатель «смирнехонько» сидел, притулившись у сцены, что-то кропая в тетрадке. Но как только Федор Михайлович заговорил, «не прошло пяти минут, как у него во власти были все сердца, все мысли, вся душа всякого, без различия, присутствовавшего в собрании. Говорил он просто, совершенно так, как бы разговаривал с знакомыми людьми, не надседаясь в выкрикивании громких фраз, не закидывая головы. Просто и внятно, без малейших отступлений и ненужных украшений, он сказал публике, что думает о Пушкине, как выразителе стремлений, надежд и желаний той самой публики, которая слушает его сию минуту, в этом же зале. Он нашел возможным, так сказать, привести Пушкина в этот зал и устами его объяснить обществу, собравшемуся здесь, кое-что в теперешнем его положении, в теперешней заботе, в теперешней тоске. До Достоевского этого никто не делал, и вот главная причина необыкновенного успеха его речи».

Что же такого сказал Достоевский в тот день о Пушкине, что его речь разошлась на цитаты? Вот ее важнейшие положения: «Пушкин, как личность и как поэт, есть самобытнейшее, великолепнейшее выражение всех свойств чисто русского духа. Эта чисто русская самобытность не покидала Пушкина даже в самом раннем периоде его деятельности, в период подражательности иностранным образцам. Изучая Пушкина, можешь в совершенстве знать – что такое, какие сокровища заключает в себе душа русского человека, какими муками она томится, и в то же время можешь с точностью определить, на какую потребу, на какую задачу в жизни всего человечества нужны и предназначены эти прирожденные русской натуре, русской душе качества».

Достоевский также изрек, что русский человек по сути своей скиталец и страдает за все человечество ради его счастья. И «Пушкин, чуткий душой, провидел эту предназначенную русскому народу миссию и в самую раннюю пору литературной деятельности изобразил такого скитальца сначала в Алеко, потом в Евгении Онегине». И пока это счастье не наступит, русскому человеку суждено блуждать и мучиться. Достоевскому устроили оглушительную овацию, один из молодых слушателей, пожавший ему руку, упал в обморок прямо на сцене. Врачи откачали его.

Стихи Пушкина, случается, звучат со сцены Дома Союзов (так нынче зовется этот дом) и по сей день.

«Я танцевала с поэтом Пушкиным»

Малый Знаменский переулок, 1

Главный дом усадьбы князей Голицыных по адресу Малый Знаменский переулок, 1, был построен в 1756–1761 годах архитекторами С.И. Чевакинским и И.П. Жеребцовым. Перестроен архитектором М.Ф. Казаковым в 1774–1775-м. В 1928 году дом надстроили двумя этажами. В соответствии с планом усадьбы, типичным для первой половины XVIII века, главный дом и два флигеля по сторонам создавали парадный двор – курдонер – с цветником посередине. Первоначальный общий план сохранился, несмотря на перестройку усадьбы по казаковскому проекту, придавшему дому и флигелям черты раннего классицизма, дошедшие до наших дней лишь в правом флигеле, украшенном портиком с четырьмя колоннами.

Фасад дома Голицыных. Из альбома М.Ф. Казакова, конец XVIII века

История владения этим домом княжеской фамилией Голицыных восходит к 1730-м годам, когда ими был приобретен участок земли за Колымажным двором. Усадьба была построена для генерал-адмирала и президента Адмиралтейств-коллегии Михаила Михайловича Голицына Младшего. Младшим он стал, потому как был полным тезкой своего старшего брата, Голицына Старшего. На сохранившейся воротной решетке до сих пор присутствует вензель – «принца» Михаила Голицына – PMG.

Сергей Михайлович Голицын. Худ. В.А. Тропинин, 1828

В 1775 году уже следующий потомок княжеского рода Голицыных по случаю прибытия Екатерины II в Москву на торжества в честь заключения Кючук-Кайнарджийского мира с Турцией предложил свою усадьбу для размещения императрицы. В Кремле она не любила останавливаться, считая его для себя плохо приспособленным. Начальник Кремлевской  экспедиции М.М. Измайлов поручил Казакову перестроить дворец, что и было оперативно проделано: усадьба и соседние владения спешно соединили переходами, приспособив под жилье государыни. Дворец на основе перестроенной усадьбы Голицыных получил название Пречистенского. Часть дворца позднее была перенесена на Воробьевы горы и затем сгорела. В сборнике «Описание Московской губернии» 1781 года, составленном в процессе работы Комиссии по учреждению губерний и представляющем инвентаризацию недвижимого имущества императрицы, об этом читаем: «Дворец при селе Воробьеве, на самом лучшем и высшем Воробьевской горы месте, от города в 4 верстах. Здесь было только каменное основание, но Ея Императорское Величество указала перенесть на оное бывший Пречистенский деревянный дворец, которой на том основании расположен. С сего места весь почти город как на картине изображается. Равным образом и дворец сей со всякаго не закрытаго и высокаго места в городе взору представляется».

Императрица осталась недовольна жильем на Пречистенке: тесновато ей было в княжеских покоях, да и печки дворец плохо отапливали. Видимо, сыграла свою роль поспешность, с какой перестраивался дом, – у нас такое иногда случается. Особливо раздражена была Екатерина лабиринтом коридоров: «Опознаться в этом лабиринте премудреная задача: прошло часа два, прежде чем я узнала дорогу к себе в кабинет, беспрестанно попадая не в ту дверь. Выходных дверей многое множество, я в жизнь мою столько не видала их. С полдюжины заделано по моему указанию. Прошло два часа, прежде чем я узнала дорогу к себе в кабинет». Не дом, а «торжество путаницы». Да и соседство с Колымажным двором и конюшнями создавало не самую свежую атмосферу.

В начале XIX века оставшееся после переноса дворца владение принадлежало уже следующему представителю княжеского рода – сиятельному вельможе Сергею Михайловичу Голицыну, члену Государственного совета, попечителю Московского учебного округа, председателю Московского цензурного комитета, действительному тайному советнику, обладателю почти всех гражданских орденов наивысшей степени и усадьбы «Кузьминки» в придачу. Его называют «последним русским барином», а иногда и просто «дурачком».

Если следовать русской поговорке, что дуракам везет, то к Голицыну она имеет самое непосредственное отношение. Его дворец в 1812 году спасли… французы, а конкретно Арман Огюстен Луи де Коленкур, бывший посол в России, кавалер ордена Св. Андрея Первозванного (1808). Он был одним из немногих, кто отговаривал Наполеона от русской кампании, а когда император захотел отправить его из спаленной Москвы на переговоры к Александру I, Коленкур отказался, посетовав на бесполезность этой затеи, ибо слишком хорошо знал русских[24]. После освобождения Первопрестольной от французов Голицын посетил свой дом одним из первых.

Прежде всего Коленкур попытался спасти Колымажный двор: «Я отправился в дворцовые конюшни, где стояла часть лошадей императора и где находились коронационные кареты царей. Потребовалась вся энергия и все мужество берейторов и конюхов, чтобы спасти их; одни из конюхов взобрались на крыши и сбрасывали горящие головни, другие работали с двумя насосами, которые по моему распоряжению были починены днем, так как они тоже были испорчены. Можно без преувеличения сказать, что мы стояли там под огненным сводом. С помощью тех же людей мне удалось спасти также прекрасный дворец Голицына и два смежных дома, один из которых уже загорелся.

Людям императора ревностно помогали слуги князя Голицына, проявившие большую привязанность к своему господину. Каждый делал, что мог, чтобы поддержать принятые меры и остановить этот разрушительный огненный поток. Но воздух был раскален. Люди дышали огнем, и даже на обладателях самых здоровых легких это сказывалось потом в течение некоторого времени. Мост к югу от Кремля был до такой степени нагрет раскаленной атмосферой и падавшими на него головнями, что загорался каждое мгновение, хотя гвардия и в частности саперы считали для себя вопросом чести спасение этого моста.

Я оставался там с генералами гвардейских частей и адъютантами императора; нам пришлось оставаться под огненным градом, чтобы поддержать энергию людей, боровшихся с огнем. Более минуты нельзя было оставаться на одном месте; меховые шапки гренадеров тлели на их головах. Пожар распространился до такой степени, что весь север и большая часть западной стороны города, через которую мы вступили в Москву, прекрасный театральный зал и все крупные здания этой части города были совершенно уничтожены. Мы находились среди моря огня, а западный ветер продолжал дуть по-прежнему. Пожар усиливался, и нельзя было угадать, где и когда он остановится, потому что не было никаких средств локализовать его. Огонь перекинулся за Кремль. Но река должна была спасти восточную часть города».

Когда все сгорело (превратившись в пепел), выяснилось, что жить-то французам и немногочисленным горожанам негде. Дворец Голицына оказался исключением, островом спасения в выжженном океане: «Я поместил 80 погорельцев в доме Голицына. В их числе был шталмейстер императора Александра Загряжский (бывший камергер Павла I. – А.В.), который остался в Москве, надеясь спасти свой дом, заботы о котором составляли смысл всей его жизни. Я поместил там также одного генерал-майора, немца по рождению, который вышел в отставку после долголетней службы при императрице Екатерине. Эти несчастные потеряли все, и у них остались только солдатские шинели, в которые они кутались. <…> Что касается Загряжского и других русских, которых я приютил в это ужасное время, то я просил обергофмаршала предупредить об этом императора, дабы мои действия не были ложно истолкованы. Все эти люди были, впрочем, стариками и малозначащими лицами, давно уже не имевшими никакого отношения к русскому правительству. Император хотел использовать их в городской администрации. Несколько позже он даже намекал, что хочет их видеть, но они отказались от всяких должностей и отклонили честь, которую его величество хотел им оказать, сославшись с полным основанием на то, что им нечего надеть. Нельзя себе даже представить, до какой степени они были оборваны!».

После освобождения Первопрестольной от французов Голицын посетил свой дом одним из первых. В сентябре 1826 года у Голицына был дан бал по случаю коронации императора. А когда в 1830-м Николай I озаботился искоренением вольнодумства в Московском университете, он послал на его усмирение князя Сергея Михайловича. Герцен пишет: «Государь его (т. е. университет. – А.В.) возненавидел с полежаевской истории. Посадил князя Сергея Михайловича Голицына попечителем и не занимался больше «этим рассадником разврата», благочестиво советуя молодым людям, окончившим курс в лицее и в школе правоведения, не вступать в него. Голицын был удивительный человек, он долго не мог привыкнуть к тому беспорядку, что когда профессор болен, то и лекции нет; он думал, что следующий по очереди должен был его заменять, так что отцу Терновскому пришлось бы иной раз читать в клинике о женских болезнях, а акушеру Рихтеру – толковать бессеменное зачатие».

А 15 июня 1858 года купившие в Лондоне за шесть пенсов «Колокол» прочитали следующее: «Известный старичок, князь Сергий Михайлович Голицын, скрывавший свою героическую натуру Сидаель-Кампеадора лет около восьмидесяти, услышав об освобождении крестьян, сказал: “Прошу бога об одном только, чтоб позволил умереть до 12 лет!”… Ведь это «qu'il mourыt!». Мы предлагаем поставить ему статую. Брут! Регул!». Герцен иронизирует над Голицыным, желающим поскорее умереть, лишь бы не видеть тысячи своих крестьян свободными. Упомянутый им Сид – кастильский дворянин, военный и политический деятель, национальный герой Испании, герой народных преданий и популярной в России трагедии Корнеля. Что же до знаменитой фразы «qu'il mourыt!», то ее произнес старый Гораций (из трагедии того же Корнеля) в адрес сына, якобы бежавшего с поля сражения, в котором решался вопрос о свободе и независимости Рима. Переводится эта фраза как «Пусть бы умер!». Герцен повторяет за Горацием эти жестокие слова не только по причине своего либерализма; он, естественно, всей душой за отмену крепостного права, в отличие от Голицына. Но, кроме этого, автор «Колокола» к старому князю, как говорится, «испытывает личную неприязнь». Сергей Михайлович когда-то судил Герцена и его единомышленников, отправив их в ссылку. Одному из них он отказал в просьбе отложить отъезд по причине беременности жены. «В этом я не виноват», – пошутил пожилой князь (видимо, из зависти). Герцена это вывело из себя: «Зверь, бешеная собака, когда кусается, делает серьезный вид, поджимает хвост, а этот юродивый вельможа, аристократ, да притом с славой доброго человека… не постыдился этой подлой шутки».

А вот как характеризует Голицына Михаил Погодин: «Ни слова общего. Невежа и думает исправить просвещение. Больно смотреть». А вот на супругу князя Евдокию было не больно смотреть; более того, на нее обратил внимание сам Пушкин. Наш любвеобильный поэт увлекся красавицей Евдокией Ивановной Голицыной – женой Сергея Михайловича, в девичестве Измайловой. Она стоит в знаменитом «донжуанском списке» поэта под именем «Авдотья», но еще Вяземский говорил, что «совестно называть ее таким прозаическим именем». Тем не менее в мемуарах она нередко встречается именно как Авдотья Голицына.

Супруга князя жила «в разъезде» с мужем и получила в высшем свете прозвище «княгини полуночной»: в ее петербургский салон гости по традиции съезжались после десяти часов вечера, поскольку она боялась умереть ночью (таково было предсказание гадалки!)[25].

П.К. Губер пишет, что княгиня Голицына «была почти на 20 лет старше Пушкина, но еще поражала своей красотой и любезностью. Судьба ее довольно необычна. Совсем юной девушкой она, по капризу императора Павла, была выдана замуж за богатого, но уродливого и очень неумного князя С.М. Голицына, прозванного дурачком. Только переворот 11 марта, устранивший Павла, дал ей способ избавиться от мужа. Она разошлась с ним и начала жить самостоятельно. В ее доме был один из самых известных и посещаемых петербургских салонов. Здесь господствовало воинствующее, патриотическое направление с легким оттенком конституционного либерализма».

Но будем объективны – неужели попечитель Московского учебного округа мог быть таким уж «дурачком», которого Николай I отправил в Москву «на усиление»? На кого же тогда вообще опиралась российская монархия? Губер, видимо, сгустил краски, хотя «дураки» все же встречались; например, великого князя Михаила Михайловича, внука Николая I, за его чудачества так и звали в великосветском обществе: «Миша-дурак». Да и Пушкин любил это словечко, в этой книге оно нам еще не раз встретится. Похоже на то, что в XIX веке слово «дурак» носило несколько иной, далекий от медицины, смысл. Это, скорее, образ жизни, стиль поведения, недаром ходила тогда поговорка: «Пошли Ивана, за Иваном болвана, за болваном еще дурака, так и сам иди туда!».

Когда в 1831 году Голицын потребовал развода, увлекшись фрейлиной Александрой Россет, годившейся ему во внучки, то Евдокия Ивановна отказалась, напомнив, «что долг платежом красен: когда в молодости она просила разводной, муж на это не согласился, а теперь она не согласилась». Россет просто повезло, ибо, по ее словам, «она уже смирилась с мыслью идти замуж за старика и поселиться в Москве с пятью старухами, его сестрами». А как радовался Пушкин! Ведь Россет была его подругой – если такое вообще бывает между мужчиной и женщиной. В 1832 году она поскорее выскочила замуж – за более приятного мужчину, став Смирновой-Россет.

А.О. Смирнова-Россет. Фрагмент картины худ. П. Соколова, 1835

Князь Петр Вяземский, хорошо знавший Евдокию Голицыну, рассказывал, что «устроила она жизнь свою, не очень справляясь с уставом светского благочиния. Но эта независимость, это светское отщепенство держались в строгих границах чистейшей нравственности и существенного благоприличия. Никогда ни малейшая тень подозрения, даже злословия, не отемняла чистой и светлой свободы ее. Дом княгини был артистически украшен кистью и резцом лучших из современных русских художников… Хозяйка сама хорошо гармонировала с такой обстановкою дома… По вечерам немногочисленное избранное общество собиралось в этом салоне, хотелось бы сказать – в этой храмине, – тем более, что хозяйку можно было признать не обыкновенной светской барыней, а жрицей какого-то чистого и высокого служения. Вся постановка ее вообще, туалет ее живописный, чем подчиненный современному образцу, все это придавало ей и кружку, у нее собиравшемуся, что-то не скажу – таинственное, но необыденное, не завсегдашнее. Можно было бы думать, что не просто у нее сходились гости, а и посвященные… В медовые месяцы вступления своего в свет Пушкин был маленько приворожен ею… В сочинениях его встречаются стихи, на имя ее писанные, – если не страстные, то довольно воодушевленные».

Авдотья Ивановна Голицына

Пушкин увлекся Голицыной еще в юности. В декабре 1817 года Карамзин рассказывал Вяземскому: «Поэт Пушкин у нас в доме смертельно влюбился в пифию Голицыну и теперь уже проводит у нее вечера: лжет от любви, сердится от любви, только еще не пишет от любви. Признаюсь, что я не влюбился бы в пифию: от ее трезубца пышет не огнем, а холодом». Свидетельством возникшего влечения стало стихотворение, датируемое 30 ноября 1817 года.

Краев чужих неопытный любитель

И своего всегдашний обвинитель,

Я говорил: в отечестве моем

Где верный ум, где гений мы найдем?

Где гражданин с душою благородной,

Возвышенной и пламенно свободной?

Где женщина – не с хладной красотой,

Но с пламенной, пленительной, живой?

Где разговор найду непринужденный,

Блистательный, веселый, просвещенный?

С кем можно быть не хладным, не пустым?

Отечество почти я ненавидел —

Но я вчера Галлицыну увидел

И примирен с отечеством моим.

До сих пор нет единого мнения о причинах столь странного написания фамилии княгини «Галлицыной». Для простой авторской описки это слишком сложно. Первый слог «галл», возможно, намекает на весьма распространенную любовь к Франции среди российского дворянства, даже несмотря на опустошительные последствия только что окончившейся Отечественной войны.

В салоне Голицыной собиралось немало французов, да и свои, русские, о любви к родине говорили там исключительно на французском языке. Характерный пример – бывший генерал-губернатор Москвы граф Ростопчин, который так ненавидел галлов, что сразу после отставки в 1814 году выехал в Париж, где на французском же языке писал свои патриотические письма. Так что «ошибка» в написании фамилии Голицыной не что иное, как ирония молодого поэта над политическими увлечениями княгини, которую он в одном из своих писем издевательски назвал «конституциональной».

А зимой 1818 года вместе с одой «Вольность» Пушкин посылает Голицыной еще несколько строк:

Простой воспитанник Природы,

Так я, бывало, воспевал

Мечту прекрасную Свободы

И ею сладостно дышал.

Но вас я вижу, вам внимаю,

И что же?… слабый человек!..

Свободу потеряв навек,

Неволю сердцем обожаю.

В начале сентября 1818 года А.И. Тургенев извещал того же Вяземского: «Пушкин по утрам рассказывает Жуковскому, где он всю ночь не спал, делает визиты б…., мне и княгине Голицыной, а ввечеру иногда играет в банк». Но неволя длилась недолго, страсть поугасла, в письме от 3 декабря 1818 года Тургенев сообщает: «Я люблю ее за милую душу и за то, что она умнее, …жаль, что Пушкин уже не влюблен в нее, а то бы он передал ее потомству в поэтическом свете, который и для нас был бы очарователен, особливо в некотором отдалении во времени». Пушкин встречался с княгиней почти до своей гибели.

Благодаря Ираклию Андроникову стало известно, что поэт побывал в доме на Волхонке в 1830 году, скорее всего, в начале лета. В мемуарах Веры Ивановны Анненковой, найденных неутомимым литературоведом, есть короткий рассказ о бале, который давал тогда князь Голицын. В нем, частности, говорится: «У меня был очаровательный туалет – белое платье, украшенное голубыми цветами с названием “не забывай меня” (незабудками). Я танцевала с поэтом Пушкиным».

Балы Голицын давал в основном в честь членов царской фамилии, приезжавших в Москву, и приглашал на них только знатных людей. В дневнике Вяземского за 1830 год мы находим следующую критическую запись от 3 сентября, отражающую нравы времени: «Последние дни августа провел в Москве. Был бал 26-го у князя Сергея Михайловича (Голицына). Странно, что был бал у него, но и то странно, что у куратора не было ни одного члена университетского. Наши вельможи думают, что ученость нельзя впускать в гостиную. Голицын как шталмейстер, который конюшнею заведывает, но лошадей к себе не пускает».

Но история дома связана с именем Пушкина не только его похождениями. Поэт собирался венчаться с Натальей Гончаровой в домашней церкви Рождества Богородицы князя Голицына. Причина понятна – оплата за церемонию венчания здесь была меньше. Чиновник по особым поручениям при московском генерал-губернаторе Александр Булгаков писал брату Константину, петербургскому почтовому директору, 18 февраля 1831 года: «Сегодня свадьба Пушкина, наконец, с его стороны посажены Вяземский и гр. Потемкина, а со стороны невесты Ив. Ал. Нарышкин и А.Л. Малиновская. Хотели венчать их в домовой церкви Кн. Серг. Мих. Голицына, но Филарет не позволяет. Собирались его упрашивать; видно, в домовых нельзя…».

Упросить митрополита Филарета не удалось. Почему это произошло, до сих пор остается загадкой. Скорее всего по причине того, что ни Пушкин, ни его невеста никакого отношения к Голицыным не имели, а храм-то был домашним, то есть семейным. Ни у Пушкина, ни у Гончаровых в Москве своего домового храма не было, потому пришлось согласиться на венчание в приходской церкви невесты «Большое Вознесение», что у Никитских ворот.

Что же до церкви в усадьбе Голицына, то она располагалась на втором этаже в правом крыле существующего ныне здания. Храма уже давно нет, но осталась легенда, повествующая об удивительном подарке Екатерины II – двух венчальных храмовых иконах, хранящих память о ее браке с князем Потемкиным. Где эти иконы теперь – неизвестно. В 1902 году зодчий К.М. Быковский перестроил храм в готическом стиле, а иконостасу придал классический стиль, позднее иконостас был разобран и передан церкви села Алексеевского.

Будучи в гостях у Голицына, Пушкин не мог не видеть многочисленных предметов искусства – картин, скульптур, собираемых хозяином дома. Князь был известным коллекционером. В его собрании живописи было немало достойных полотен итальянских, голландских, фламандских мастеров. Когда в 1859 году Голицын ушел в мир иной, Александр Булгаков накатал целый некролог в своем дневнике:

«Вчера, 7-го февраля вечером, скончался здесь после продолжительной болезни действительный тайный советник 1-го класса, князь Сергей Михайлович Голицын, председатель Московского Опекунского совета. Ему было 84 года, но он был еще очень бодр и всякий день делал большие прогулки пешком. Можно сказать, что с ним прекратились теперь в Москве знаменитые вельможи. Он был последним из них. Теперь нельзя будет сказать приезжему, указывая на прекрасное, огромное здание: “Этот дом принадлежит такому-то барину, имеющему 20 т. душ. – Он дает праздники, балы Государю и Царской фамилии, когда двор осчастливливает Москву присутствием своим. – Он угощает иностранных принцов и знаменитых путешественников, навещающих древнюю российскую столицу. – Он поддерживает полезные заведения. – Он щедро помогает бедным” и пр. Перевелись у нас совершенно баре, вельможи, этот отборный, особенный класс людей, соединяющих в себе: знатность, богатство, заслуги; людей, которых одно уже имя напоминало знаменитых предков, людей, отличающихся радушным гостеприимством, с ласкою, сопровождаемою всегда какою-то не гордою, но величавою осанкою, внушавшей уважение…

Покойный князь Сергей Михайлович играл в Москве ту же роль, как граф Ив. Илларионович Воронцов в СПбурге. Как кажется, открывшиеся ваканции некем заменить, ни здесь, ни в Петербурге. Тщетно будем мы искать кандидатов; не от того, чтобы не было у нас богачей: чего нет в благословенной нашей России? Беда-то в том, что богатство одно недостаточно, многое еще нужно для составления истинного вельможи. Князь Сергей Михайлович был облечен всеми возможными высшими отличиями и наградами. Нельзя заслуги его назвать знаменитыми, но начав службу свою с самых юных лет, он продолжал оную по самый день кончины своей с честию, усердием и благонамеренностью. Главные черты его характера были: чрезмерная доброта души, обхождение простое, но со всеми вежливое; по набожности его и связи с митрополитом нашим Филаретом, многие называли покойного князя ханжою, но это неправда: он был чистый христианин в полном, настоящем смысле этого слова. Князь Сер<гей> Мих<айлович> не отличался превыспренним умом (курсив мой. – А.В.), но и должности, которые он занимал, того не требовали; зато имел он большой навык света и опытность, потому что с самых юных лет своих обращался в высшем обществе, в кругу Императорской фамилии. Это обстоятельство давало ему случай многое знать и видеть, и быть свидетелем любопытных событий, которые, по привычке всех стариков, любил он рассказывать…

Во время пребывания в Москве в 1846 г. Высочайшего Двора, князь Сергей Михайлович (как это всегда бывало в подобных случаях)

давал несколько блистательных балов в честь Августейших посетителей. Все было роскошно устроено, со вкусом, коему немало способствовал великолепный, обширный дом на Пречистенской улице. Государь мало знал Москву. Большая часть лиц, наполнявших залу и прочие комнаты, были Ему вовсе неизвестны, а потому и случилось Его Импер<аторскому> Величеству сказать князю: “Балы твои прекрасны, нечего сказать, но слишком много людей… Ну, пусть будет человек хоть 200… Дай-ка нам маленький бал!” Князь Голицын отвечал Государю: “Не могу никак этого сделать, В<аше> В<еличест>во. Я знаком почти с целою Москвою, не звать кого-нибудь было бы его огорчить, и когда еще? Когда удостаиваете Вы меня Вашим посещением. Зачем лишу я кого-нибудь из моих знакомых счастия провести с Вами целый вечер? Иному удастся это один раз во всю жизнь!” Государь убедился словами князя С<ергея> М<ихайловича> и не продолжал настаивать в требовании своем. Много ли найдется царедворцов, которые сделали бы Государю подобное возражение? В оном резко выказывается сердце князя Голицына.

Так здание выглядит в наши дни

В продолжение болезни своей князь С<ергей> М<ихайлович> два раза выполнил обязанности христианские и маслом соборовался. Он желал быть похоронен весьма просто и предан земле в подмосковном своем селе Мельнице, Кузминки тож. Он, как старый, коренной русак, не сочувствовал готовящейся Эмансипации крестьян и во время болезни своей не один раз изъявлял свое удовольствие, что его не будет уже на свете, и что он не будет свидетелем этого переворота, который, по его мнению, не обойдется спокойно».

После смерти князя дом достался его племяннику, дипломату Михаилу Александровичу Голицыну. Новый хозяин этого владения предполагал сделать его более доступным для москвичей – создать музей, выставив коллекцию произведений искусства, собранную дядюшкой и пополненную собственными приобретениями в Европе. М.А. Голицын собрал свою коллекцию во время дипломатической службы в Испании и в Италии, во Флоренции и Риме. Но реализовать задуманное ему не пришлось: он скончался в 1860 году, через год после смерти незабвенного дядюшки.

Через пять лет двадцатидвухлетний сын Михаила Голицына, тоже Сергей Михайлович, внучатый племянник князя, исполнил волю отца: 26 января 1865 года на втором этаже главного дома открылся музей, который вскоре стали называть «московским Эрмитажем». Состоял он из трех отделов: библиотеки, собрания античных памятников и коллекции западноевропейской живописи. Чего здесь только не было: в залах дворца выставлялись картины великих художников – Рубенса, Леонардо да Винчи, Караваджо, Тициана, Боттичелли, Брейгеля, а также произведения пластического искусства из бронзы, слоновой кости, серебра, керамики, фарфора. Экспонаты стекались сюда прямиком из известнейших частных коллекций Европы, когда-то принадлежащих королеве Франции Марии Антуанетте, маркизе де Помпадур, Талейрану и Фуке.

Музей был бесплатным, работал два дня в неделю, по средам и воскресеньям, с полудня до четырех часов дня. Как рассказывали его посетители, у входа их встречал смотритель, обряженный в мундир лейб-гусара. Но было и маленькое условие – прежде чем пройти в залы, следовало отстоять службу в домовом храме. Как правило, приходили знакомые князя, а также знакомые его знакомых. И потому после службы он приглашал их на чай, а уже потом на встречу с прекрасным. Получалась прямо-таки обширная культурная программа. За год через все пять залов голицынской галереи проходило более трех тысяч человек; особенно любили наведываться студенты, тем паче что вход был свободным.

Голицыны – род собирателей. Еще Василий Васильевич Голицын, сподвижник и фаворит Софьи, собрал в своих палатах в Охотном ряду столько редкостей, что глаза разбегались даже у иностранцев. Его наследники словно шли по проторенному пути. Из поколения в поколение собирали люди свои коллекции, преумножали их, хлопотали, не считаясь с расходами, тратили деньги на то, что иной обыватель и не поймет. Но пришло время, и цепь разомкнулась. Выросла не только коллекция, но и ее стоимость, оцененная в 800 тысяч рублей. И тогда С.М. Голицын решает продать ее.

Некоторые современные исследователи упрекают Голицына, ссылаясь на фразу «Голицын любил лошадей больше, чем картины». Приписывается она хранителю и директору музея Карлу Марковичу Гюнцбургу, доктору медицины, когда-то лечившему всю княжескую семью. Да, мы не ошиблись – он был и врачом, и музейщиком, знавшим с десяток языков, интересы его выходили далеко за пределы медицины. Одним из первых эту фразу Гюнцбурга про лошадей и картины привел в своей книге С.К. Романюк. Так она и пошла гулять по всем последующим статьям и публикациям. И сегодня приобрела какой-то даже пошловатый оттенок. Внесем же ясность. Для чего продал Голицын музей? Дело не в лошадях, а в Голицынской больнице, попечителями которой много лет была княжеская семья. Больница, где лечили в том числе и бесплатно, требовала немало денежных вливаний: строительство новых корпусов, покупка современного оборудования и медикаментов и тому подобное. А где взять деньги на все это? Тем более что однажды Голицыны уже распродавали свою картинную галерею, открытую при больнице и просуществовавшую семь лет.

Причиной послужили те же финансовые трудности. Деньги от продажи коллекции и тогда, и в этот раз пошли на Голицынскую больницу. Но Москва лишилась прекрасного музея, собрание которого было приобретено Эрмитажем, книги ушли в Публичную библиотеку. Сегодня предметы Голицынского музея разбросаны по двадцати шести частным коллекциям и музеям. Полтора десятка лет назад в Москву привозили один из самых дорогих экспонатов – триптих «Распятие» Пьетро Перуджино из Национальной галереи Вашингтона.

Еще в 1877 году Голицын сдал первый этаж своего дома под квартиры. По счастливому стечению обстоятельств в усадьбе поселился уже другой литератор – Александр Николаевич Островский. До этого он жил в доме у Серебрянических бань. Там было холодно и сыро. Драматург давно задумывался о переезде, то и дело шутил: «Нет, я привык… где я найду такие удобства? Никуда я не перееду, разве мне предложат жить в кабинете князя Сергея Михайловича Голицына». Островский имел в виду «старичка» Голицына, знакомца Пушкина. Смотритель дома – немец (тот самый доктор) – волновался, не ведет ли новый жилец аморальный образ жизни. Узнав об этом, драматург пошутил: «Можно сообщить ему некоторые из моих достоинств (не крупных), что я не пьяница, не буян, не заведу азартной игры или танцкласса в квартире и прочее в этом роде».

Переехав, Островский обрел, наконец, необходимую атмосферу для плодотворной работы: «просторный, светлый кабинет, выходивший двумя высокими окнами в тихий палисадник. Потолки кабинета были расписаны римскими сценами, светло-серые стены успокаивали глаз. Здесь стояли удобные диваны, круглый стол с газетами, ореховые книжные шкафы. Висели на стене в резных рамочках портреты артистов и писателей. Сам Островский сидел за большим на толстых тумбах с выдвижными ящиками столом, в теплой тужурке и мягких спальных сапогах, кутал ноги в расстеленный на полу мех. На столе грудой лежали рукописи, письма, пьесы начинающих. Работать здесь было удобно. Наконец-то привольно расположилась и его обширная библиотека. Отсвечивала позолота на старой коже книжных корешков – драматические сочинения Плавта и Теренция, Корнеля и Расина, Мольера и Шекспира, многотомное издание “Русского Театра”, новейшие сочинения итальянских, французских, русских авторов, ученые труды по истории и теории драмы. Все это долгие годы он тщательно подбирал и выписывал. На полях книг остались многочисленные его пометки. Со стен смотрели лица друзей, с которыми столько было прожито: фотографические портреты Корнилия Полтавцева, Прова Садовского, Писемского, Горбунов в костюме полового с салфеткой через руку и заискивающей физиономией», – писал биограф драматурга Владимир Лакшин.

В доме Голицына Островский написал «Бесприданницу» и «Таланты и поклонники», сюда же приходили его коллеги и друзья, среди которых были и Лев Толстой, и Тургенев, и Чайковский. В 1886 году Островский съехал с квартиры и вскоре скончался.

Соседом драматурга был почетный академик Петербургской академии наук Б.Н. Чичерин, московский городской голова в 1882–1883 годах. Его племянник Г.В. Чичерин слыл одним из самых образованных наркомов советского правительства, ведал иностранными делами. В 1888–1892 годах в доме помещалось частное училище И.М. Хайновского, в 1894–1898-м – снимала помещения под классы консерватория, с 1909 года – торговая школа, лаборатории биологии, физики и кристаллографии Народного университета им. А.Л. Шанявского.

Альфонс Леонович Шанявский был человеком очень интересной судьбы: генерал-майор, с отличием закончивший академию Генерального штаба, золотопромышленник (после окончания военной службы), он завещал свое состояние для устройства Народного университета. В завещании он писал: «В нынешние тяжелые дни для нашей общественной жизни, – признавая, что одним из скорейших способов ее обновления и оздоровления должно служить широкое распространение просвещения и привлечение симпатии народа к науке и знанию, прошу город Москву для этого почина принять от меня в наследство мой дом с землей для устройства и содержания в нем первого русского народного университета. Конечно, есть вещи непреложные, и свободное образование после многих веков мрака придет и в нашу страну. (В этом твердом уповании я и несу свою лепту)».

Московская Городская дума не торопилась с открытием университета, Шанявский как будто предвидел это и все предусмотрел: «В случае, если университет в течение трех лет от сего третьего октября тысяча девятьсот пятого года не будет открыт, то все состояние мое, Шанявского, должно быть передано на расширение Петербургского женского медицинского института». Устроители насилу успели к открытию. Если бы не оговоренные Шанявским в завещании временные рамки, то вполне вероятно, что никакого университета и в помине бы не было. В итоге первые студенты пришли сюда в октябре 1908 года.

Размещались в голицынском доме и Высшие женские сельскохозяйственные курсы, которые затем влились в состав Тимирязевской сельскохозяйственной академии, а перед революцией – частная женская гимназия Л.Н. Громогласовой.

В 1903 году дом приобрело Московское художественное общество. В 1918–1936 годах в здании располагалось вновь образованное учреждение для большевистской элиты. Уже сразу после октябрьского переворота советские вожди, насколько это было возможно, оградили себя от пролетариата, переселившись в многочисленные разбросанные по центру Москвы Дома советов, здесь же они открыли некую Социалистическую академию при ЦИК СССР, с 1924 года переименованную в Коммунистическую академию. В ней учились в основном представители советской номенклатуры, их жены и родственники – жена Сталина, молодой Никита Хрущев и многие другие. Уже много лет главный дом усадьбы занимает академический Институт философии.

Но хочется закончить эту главу Пушкиным. Левый флигель усадьбы князь Голицын в 1892 году перестроил под меблированные комнаты «Княжий двор». В усадьбе открылась комфортабельная московская гостиница, полюбившаяся художественной интеллигенции Москвы – Сурикову, Репину, Леониду Пастернаку, поселившемуся здесь со всей своей семьей. Нынче в этом флигеле, выходящем лицом на Волхонку после многих переделок, размещается Галерея искусства стран Европы и Азии Государственного музея изобразительных искусств имени Пушкина…

«Была свадьба на Никитской, в приходе Вознесения»

Большая Никитская улица, 36

18 февраля (по старому стилю) 1831 года в церкви Большое Вознесение, расположенной по адресу Большая Никитская улица, 36, венчались Александр Пушкин и Наталья Гончарова. Церковь ранее называлась «Воз несения Господня на Царицынской улице», так повелось еще с XVII века, когда современный отрезок Большой Никитской улицы от Никитских ворот до Земляного вала именовался Царицынской улицей – по дворцу царицы Натальи Кирилловны Нарышкиной, стоявшему в Столовом переулке. Затем за церковью закрепилось название «Вознесения за Никитскими воротами», что стало ее «официальным» названием. Она была заложена в 1798 году по завещанию князя Г.А. Потемкина-Таврического на территории его бывшей усадьбы. В то время здесь стоял небольшой каменный храм, воздвигнутый в 1685 году тщанием царицы Натальи Кирилловны.

Церковь Вознесения была окончательно построена к 1848 году. Несколько зодчих работали над ее проектом. Первоначальный проект, приписываемый архитектору И.Е. Ста сову, в 1827 году был переработан архитектором Ф.М. Шестаковым, а в 1830-м дополнен архитектором Бове. В архитектуре церкви нашли свое наиболее последовательное воплощение программные принципы ампира, выразившиеся в сочетании монументального построения объемов и изысканно-строгой отделки фасадов. Симметричная композиция здания формируется массивным четвериком (боковые престолы иконы Владимирской Божией Матери и иконы Богоматери «Всех Скорбящих Радости»), украшенным торжественными четырехколонными портиками ионического ордера и завершенным купольным световым барабаном, а также объемами небольшой полукруглой апсиды с востока и двухпридельной трапезной (престолы Иоанна Предтечи и Николая Чудотворца) с запада. Масштабная выразительность объемов подчеркнута гладкой, нерасчлененной поверхностью стен, декорированных плоскими нишами с заглубленными в них окнами – арочными на храме и апсиде и прямоугольными на трапезной. С запада к трапезной примыкает небольшой притвор.

Церковь Большое Вознесение на рубеже XIX–XX веков

План владения церкви Большое Вознесение у Никитских ворот, 1831. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

Большим Вознесением церковь величали потому, что на этой же улице на углу с Вознесенским переулком стоит еще одна церковь Вознесения (Большая Никитская, 18). Этот храм по размерам меньше, и потому получил название Малое Вознесение.

Новая колокольня храма выстроена в 2002–2004 годах и совершенно не похожа на колокольню, снесенную в 1937 году

Церковь Большое Вознесение играет роль важнейшей доминанты площади Никитских ворот. Поэтому закрытие храма в 1931 году значительно обеднило близлежащий ландшафт. Память о Пушкине спасла церковь от сноса, но не защитила от варварского разорения: храм обезглавили, иконы сожгли, уничтожили интерьер. В 1937 году была снесена и величественная колокольня. Потом на ее месте разбили сквер и поставили памятник писателю, «красному графу» Алексею Толстому, жившему неподалеку, на Спиридоновке, в собственном доме.

Многие деятели московской культуры привечали храм, были его прихожанами. В 1863 году здесь отпевали Михаила Щепкина, в 1928-м – Марию Ермолову. А в ноябре 1917 года – юнкеров, погибших во время самого ожесточенного в Москве боя у Никитских ворот. 5 апреля 1922 года в Вербное воскресенье, за два дня до своей смерти, Святейший Патриарх Тихон совершил в этом храме свое последнее богослужение. А в 1920 году под сводами храма разливался голос Федора Шаляпина, певшего на свадьбе дочери.

Само название этой церкви заставило Пушкина в очередной раз убедиться в предопределенности своей судьбы. Он говорил: «Родился я в праздник Вознесения Господня, женился у храма Вознесения и умереть мне предначертано в Вознесение». Александр Сергеевич даже хотел поставить в Михайловском церковь во имя Вознесения Господня.

18 февраля 1831 года в притворе недостроенного храма проходила церемония венчания Александра Пушкина с Натальей Гончаровой. Венчанию сопутствовали плохие приметы, так пугавшие суеверного Пушкина и не ускользнувшие от внимания присутствовавших: «Во время обряда Пушкин, задев нечаянно за аналой, уронил крест; при обмене колец одно из них упало на пол… Поэт изменился в лице и тут же шепнул одному из присутствующих: “…tous les mauvais augures” (все плохие предзнаменования. – фр.)».

Если верить пересудам вездесущего А. Булгакова, в церковь посторонних «никого не велено было пускать, и полиция была для того у дверей». Но народу все же было много. Во время венчания в церкви находились родственники молодых, друзья, знакомые. Посажеными со стороны невесты были сенатор Иван Нарышкин, дядя Натальи Николаевны, и Анна Малиновская, жена архивного директора.

Со стороны жениха посажеными были Петр Вяземский и Елизавета Потемкина, жена старшины Английского клуба графа С.П. Потемкина. Вместо Потемкиной посаженой матерью должна была быть княгиня Вера Федоровна Вяземская. Но с нею незадолго до венчания случилось несчастье. Будучи в положении, она неудачно упала: «Прибивая образ, ушиблась, была долго без чувств и выкинула», – узнаем мы подробности из переписки всезнающих братьев Булгаковых. Отсутствие на свадьбе Вяземской, считавшей себя приемной матерью Пушкина, а его – приемным сыном, послужило еще одним дурным знаком для мнительного поэта. Были на свадьбе и князь Юсупов, благословивший молодоженов, и сам начальник Московского архива Министерства иностранных дел Малиновский.

Александр Сергеевич Пушкин. Фрагмент картины худ. П.Ф. Соколова, 1836

Пришли среди прочих и бывшие поклонники невесты. В своем шутливом письме жене 25 сентября 1832 года Пушкин иронизировал над одним из них: «В 1831 году, февраля 18, была свадьба на Никитской, в приходе Вознесения. Во время церемонии двое молодых людей разговаривали между собою. Один из них нежно утешал другого, несчастного любовника венчаемой девицы. А несчастный любовник, с воздыханием и слезами, надеялся со временем забыть безумную страсть etc. etc. etc. Княжны Вяземские слышали весь разговор и думают, что несчастный любовник был Давыдов. А я так думаю, Петушков или Буянов или паче Сорохтин. Ты как? не правда ли, интересный анекдот?».

Наталья Николаевна Пушкина. Фрагмент картины худ. А.П. Брюллова, 1831

Как утверждал Нащокин, на свадьбу Пушкин надел его фрак. Пушкин приехал в Москву с намерением сделать предложение Н.Н. Гончаровой и по обыкновению остановился у Нащокина. «Собираясь ехать к Гончаровой, поэт заметил, что у него нет фрака.

– Дай мне, пожалуйста, твой фрак, – обратился он к Павлу Воиновичу. – Я свой не захватил, да, кажется, у меня и нет его».

Друзья были одинакового роста и сложения, а потому фрак Нащокина как нельзя лучше пришелся Пушкину. Сватовство на этот раз было удачное, что поэт в значительной мере приписывал “счастливому” фраку». Нащокин подарил фрак Пушкину, и тот с тех пор, по его собственному признанию, в важных случаях жизни надевал счастливый нащокинский фрак.

Пушкин влюбился в Гончарову зимой 1828–1829 года, как признавался он Павлу Вяземскому. Помимо Благородного собрания как места первой их встречи, называется еще и несохранившийся особняк Кологривова на Тверском бульваре. Было Наталье от роду шестнадцать лет. Появляться в свете девушка стала совсем недавно, но слава о первой красавице Москвы бежала впереди нее. «Красоту ее едва начинали замечать в свете, – вспоминал Пушкин. – Я полюбил ее, голова у меня закружилась».

Многие современники по достоинству оценили незаурядную внешность избранницы Пушкина. Про нее говорили, что она «могла служить идеалом греческой правильной красоты». Сам Пушкин любил повторять экспромт, сочиненный его братом Львом:

Я влюблен, я очарован,

Словом, я огончарован.

В дальнейшем стишки эти приписывались и самому поэту.

Пушкин, как он сам говорил, начал помышлять о женитьбе, «желая покончить жизнь молодого человека и выйти из того положения, при котором какой-нибудь юноша мог трепать его по плечу на бале и звать в неприличное общество». Однажды среди близких друзей Александр Сергеевич бахвалился тем, что сонет, посвященный им Наталье Гончаровой, со словами:

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец,

– был сочинен им для другой женщины; так утверждал Павел Вяземский.

Но прежде чем стать хозяином положения, при котором никто, даже Антон Дельвиг, не мог бы позвать его в «неприличное общество», Пушкину надобно было встретиться с матерью Мадонны, оказавшейся полной противоположностью дочери (Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам. «Я женат», – отвечал Рылеев. «Так что же, – сказал Дельвиг, – разве ты не можешь отобедать в ресторации потому только, что у тебя дома есть кухня?». А.С. Пушкин, Table-talk).

Наверное, было бы слишком хорошо для Пушкина, попадись ему теща с характером княгини Вяземской, проявлявшей к нему материнские чувства. Мать Натальи Николаевны подобного отношения к Пушкину не выказала. Наталья Ивановна Гончарова, урожденная Загряжская, жена душевнобольного Николая Афанасьевича Гончарова, была женщиной определенного склада. Отношения их с Пушкиным не сложились с самого начала из-за унизительных для него сомнений в его политической и материальной благонадежности. Она также считала, что Пушкин должен обеспечить не только ее дочь, но и ее самою. Ведь дочь ее оказалась бесприданницей. Необоснованные материальные претензии, светские предрассудки (она называла Пушкина «безбожником») и, позднее, неприкрытое вмешательство в их семейную жизнь в конце концов и привели молодых к мысли о необходимости преждевременного отъезда из Москвы как единственного способа спасения от назойливой тещи.

Дом Гончаровых в Москве. Худ. А. Васнецов 1880-е годы

Естественно, что при таком настрое матери скоро только сказка сказывалась. Свадьба не раз откладывалась – в основном по финансовым причинам. Еще в апреле 1829 года Пушкин заслал к Гончаровым Федора Толстого с письмом, в котором поэт впервые просил руки семнадцатилетней Натальи Николаевны. Жили Гончаровы в Москве на Большой Никитской (дом не сохранился). В семье всем заправляла мать, поскольку отец был «умоповрежденным». Получив неопределенный ответ от матери своей возлюбленной, Александр Сергеевич покинул Москву.

Будучи в подобных делах человеком настойчивым, 6 апреля 1830 года он снова сделал предложение, которое было принято при условии письменного подтверждения от начальника Третьего отделения графа Бенкендорфа, что Пушкин не находится под надзором полиции. Подтверждение было получено, и на 6 мая была объявлена помолвка, однако свадьбу отложили.

«Участь моя решена. Я женюсь… Та, которую любил я целых два года, которую везде первую отыскивали глаза мои, с которой встреча казалась мне блаженством, – боже мой, она почти моя. Ожидание решительного ответа было самым болезненным чувством жизни моей… Я женюсь, т. е. я жертвую независимостью, моей беспечной, прихотливой независимостью, моими роскошными привычками, странствованиями без цели, уединением, непостоянством.

…В эту минуту подали мне записочку, ответ на мое письмо. Отец невесты моей ласково звал меня к себе… Нет сомнения, предложение мое принято. Наденька (поэт так ее называл. – А.В.) – мой ангел – она моя!.. Все печальные сомнения исчезли перед этой райской мыслью.

Бросаюсь в карету, скачу – вот их дом – вхожу в переднюю, – уже по торопливому приему слуг вижу, что я жених. Я смутился: эти люди знают мое сердце! Говорят о моей любви на своем холопском языке!..

Отец и мать сидели в гостиной. Первый встретил меня с отверстыми объятиями. Он вынул из кармана платок. Он хотел быть тронутым, заплакать – но не мог и решился высморкаться. У матери глаза были красны.

Позвали Наденьку – она вышла бледная, неловкая. Отец вышел и вынес образ Николая чудотворца и Казанской Богоматери. Нас благословили. Наденька подала мне холодную, безответную руку. Мать заговорила о приданом, отец о саратовской деревне – и я жених.

Молодые люди начинают со мною чиниться, уважают во мне уже не приятеля; обхождение молодых девиц сделалось проще. Дамы в глаза хвалят мой выбор, а заочно жалеют о бедной моей невесте: “Бедная! Она так молода, так невинна, а он такой ветренный, безнравственный”. Признаюсь, это начинает мне надоедать», – записал Пушкин 13 мая 1830 года.

Поскольку семья невесты особым богатством похвастаться не могла, а будущая теща оказалась не способной даже дать приданое за своей дочерью, жениху пришлось самому ее обеспечивать – свои 11 тысяч рублей он передал Наталье Ивановне Гончаровой. Деньги эти были им одолжены при условии дальнейшего возврата. После в своих письмах Пушкин не раз будет вспоминать о странной «забывчивости» тещи.

Венчание должно было случиться в августе 1830-го, за сим Пушкин приехал из Петербурга и поселился у Вяземского в Чернышах. Но вызванные смертью дяди Василия Львовича неожиданные расходы отодвинули бракосочетание на неопределенный срок. Мать невесты закатила жениху очередной скандал: «Я уезжаю, рассорившись с г-жой Гончаровой, – жалуется Пушкин княгине Вяземс кой в конце августа. – На следующий день после бала она устроила мне самую нелепую сцену, какую только можно себе представить. Она мне наговорила вещей, которых я по чести не мог стерпеть. Не знаю еще, расстроилась ли моя женитьба, но повод для этого налицо, и я оставил дверь открытой настежь… Ах, что за проклятая штука счастье!». Свадьба вновь оказалась под угрозой. Знал бы Пушкин, что увидеть Наталью Николаевну, как и ее маму, он сможет лишь через три месяца…

В последних числах лета поэт уезжает в Болдино для раздела имения, часть которого перед женитьбой отказал ему отец Сергей Львович. Но, как это ни странно звучит, болдинская осень оказалась для Пушкина счастливой: «Скажу тебе (за тайну), что я в Болдине писал, как давно уже не писал, – строчит он Плетневу. – Вот что я привез сюда: 2 последние главы “Онегина”, 8-ю и 9-ю, совсем готовые в печать. Повесть, писанную октавами (стихов 400)… Несколько драматических сцен или маленьких трагедий, именно: “Скупой рыцарь”, “Моцарт и Сальери”, “Пир во время чумы” и “Дон Жуан”. Сверх того написал около 30 мелких стихотворений. Хорошо? Еще не все… Написал я прозою 5 повестей…».

Наталья Николаевна Пушкина. Рисунок А.С. Пушкина, 1833

Если бы не свирепствовавшая в Московской губернии холера, Пушкин приехал бы в Москву и раньше. Лишь 5 декабря 1830 года «прибыл из города Лукоянова отставной чиновник 10го класса Александр Сергеев Пушкин и остановился Тверской части 1го квартала в гостинице “Англия”», – доносили московские жандармы.

В этот раз он въехал в Москву с твердым желанием жениться во что бы то ни стало. Главным условием выполнения его благородного стремления были деньги. Много денег. Алчная Наталья Ивановна буквально «доила» Пушкина. Скандал за скандалом. «Пушкин ей не уступал и, когда она говорила ему, что он должен помнить, что вступает в ее семейство, отвечал: ”Это дело вашей дочери, – я на ней хочу жениться, а не на вас”», – пишет Анненков.

«Много денег пошло на разные пустяки и на собственные наряды Натальи Ивановны; в самый день свадьбы она послала сказать ему, что надо еще отложить, что у нее нет денег на карету или на что-то другое. Пушкин опять послал денег», – вспоминала подруга невесты Екатерина Долгорукова.

Угроза расстройства свадьбы возникла вновь. За два дня до венчания Пушкин пишет Плетневу: «Взять жену без состояния – я в состоянии, но входить в долги для ее тряпок – я не в состоянии. Но я упрям и должен был настоять по крайней мере на свадьбе».

Пушкин по обыкновению привлекал к решению своих сердечных дел друзей и знакомых. В этот раз он попросил поспособствовать скорейшему заключению брака княгиню Вяземскую, отправившуюся в дом Гончаровых на Большой Никитской уговаривать Наталью Ивановну.

Несмотря ни на что, свадьба все-таки состоялась. На венчании Пушкину, как он ни старался избежать этого, пришлось стоять рядом с Гончаровой. Ведь, как свидетельствовала Вера Вяземская, «Пушкин не любил стоять рядом со своею женой и, шутя, говаривал, что ему подле нее быть унизительно: так мал был он в сравнении с нею ростом». С недоверием воспринимаются после этого различного рода художественные изображения четы Пушкиных, в том числе и московские памятники (один даже с фонтаном), где Пушкин с женой стоят рука об руку.

Из церкви Большое Вознесение молодые отправились в их первую семейную квартиру на Арбат.

«В дом Хитровой на Арбате. Дом сей нанял я…»

Арбат улица, 53

В доме по адресу Арбат, 53, с первой половины февраля по 15 мая 1831 года жили супруги Пушкины. Здесь находилась первая и единственная московская съемная квартира поэта, куда 18 февраля 1831 года после венчания он привез молодую жену.

Сам Александр Сергеевич переселился в этот дом из гостиницы в начале февраля. «Книги… я получил и благодарен. Прикажи… переслать мне еще в дом Хитровой на Арбате. (Дом сей нанял я в память моей Элизы)», – писал он 26 марта 1831 года в Петербург к Плетневу. Пушкин остроумно обыгрывает совпадение фамилии владельцев дома и его петербургской поклонницы Хитрово Елизаветы Михайловны. Интересно, что в советской пушкинистике и ее, и остальных преданных Пушкину женщин называли «близкий друг поэта», именно друг, а не подруга, что было бы более правильно.

Квартира Пушкина находилась на втором этаже. Пять комнат: зал, гостиная, кабинет, спальня, будуар. Квартиру Пушкин обставил со вкусом. Об этом можно судить по отрывочным воспоминаниям Павла Вяземского, который «по совершении брака в церкви, отправился вместе с Павлом Воиновичем Нащокиным на квартиру поэта для встречи новобрачных с образом. В щегольской, уютной гостиной Пушкина, оклеенной диковинными для меня обоями под лиловый бархат с рельефными набивными цветочками, я нашел на одной из полочек, устроенных по обоим бокам дивана, никогда мною не виданное и не слыханное собрание стихотворений Кирши Данилова. Былины эти, напечатанные в важном формате и переданные на дивном языке, приковали мое внимание на весь вечер».

Аренда квартиры была оформлена Пушкиным на полгода, начиная с 22 января 1831 года, но прожил он здесь с молодой женой меньше, не более трех месяцев. Интересно, что и в Петербурге долго чета Пушкиных нигде не жила. Они постоянно переезжали так же, как когда-то странствовала по Москве семья Сергея и Надежды Пушкиных.

История дома и его жителей более занимательна, чем вполне заурядный внешний вид ампирного особняка послепожарной постройки 1810-х годов. И кто здесь только не был… Жизнь усадьбы началась в середине XVIII века. В 1752 году владелец участка, секретарь мануфактур-коллегии С.Ф. Неронов пожелал «построить на погорелом месте за Арбатскими воротами в Земляном городе в приходе церкви у Живоначальной Троицы хоромное строение». Будущее строение Неронов видел деревянным, приложил он к челобитной и план строительства, «сочиненный от архитектора Василья Обухова». На имеющемся архивном плане изображены изба, светлица, кухня, конюшня.

Через четверть века разбогатевший Неронов (как следует из сохранившегося архивного документа «Дело по челобитью коллежского советника Сергея Федоровича Неронова» от 1777 г.) имел уже каменную усадьбу. Он возжелал «надстроить каменный другой этаж и пристроить каменные в два этажа палаты». Поэтому официальной датой рождения нынешнего дома можно назвать 1777 год. Застраивалась усадьба «под присмотром» архитектора С.А. Карина – того, что обустраивал Тверской бульвар.

План и фасад дома Н.Н. Хитрово, 1836. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

В 1806 году усадьба перешла в собственность семьи Хитрово – коллежского асессора Никанора Семеновича, а затем и его сына, тоже коллежского асессора Никанора Никаноровича Хитрово. Два века назад главный усадебный дом представлял собою стоящий по красной линии Арбата двухэтажный каменный корпус, своими размерами уступавший нынешним. Кроме того, на участке стояли два флигеля, деревянный и каменный.

В 1812 году усадьба, как и большая часть Арбата, сгорела. Восстанавливали ее в стиле ампир в 1813–1816 годах. Главный дом изменился очень мало. Но в возрожденной усадьбе семья Хитрово не жила, они поселились в собственном имении в Орловской губернии. А недвижимость на престижном Арбате сдавали внаем.

Так было и в январе 1831 года, когда Пушкин нанял квартиру в доме Хитрово. В «Маклерской книге Пречистенской части маклера Анисима Хлебникова, 1831 года» была сделана следующая запись: «1831-го Года Генваря 23-го дня я ниже подписавшийся Г-н Десятого класса Александр Сергеев сын Пушкин, заключил сие условие с… Семеном Петровым сыном Семеновым по данной Ему Доверенности от Г-на Губернского Секретаря Никанора Никанорова сына Хитрово в том что, 1-е нанял я Пушкин Собственный Г-на Хитрово Дом, Состоящий в Пречистенской части второго квартала под № 204-м в приходе Троицы что на Арбате, каменный Двухэтажный с антресолями и к оному принадлежащими людскими службами, кухнею, прачешной, конюшней, каретным сараем, под домом подвал, и там же запасной амбар, в доме с мебелью по прилагаемой описи сроком от выше писанного числа впредь на шесть месяцев, а срок сщитать с 22-го Генваря и по 22-е ж Июля сего 1831-го Года по Договору между нами за Две тысячи рублей государственными ассигнациями, из коей суммы при заключении сего условия должен я Пушкин, внести Ему Семенову половинную часть то есть тысячу рублей ассиг., а последнюю половину по истечении трех месяцев от заключения условия (…)

3-е Если же чего Боже сохрани нанимаемый мною Пушкиным Дом от небрежения моего или людей моих сгорит то по общему нашему Договору заплатить мне Г-ну Пушкину ему Семенову пятьдесят тысяч рублей государственными ассигнациями (…)

4-е по истечении сроку и выезду из дому должен я Пушкин сдать оный по описи в совершенной исправности. Буде чего не явится или будет разбито, или изломано или замарано то за поврежденное заплатить то чего будет стоить или привести в исправность как принято Было (…)

6-е в строениях занимаемых мною Пушкиным выключаются комнаты нижнего этажа дома для жительства Економки и приезду Г-на Хитрово (…)».

В заключенном договоре (документ обнаружен в прошлом веке С.К. Романюком) была предусмотрена даже страховка на случай пожара, причем довольно большая – 50 000 рублей, заплатить ее обязан был Пушкин «в случае чего».

В то время левая часть Арбата относилась к Пречистенской части, включавшей в себя также Пречистенку и Стоженку (Остоженку) с близкими переулками. Правая же часть Арбата вместе с Поварской, Большой и Малой Никитской, Спиридоновкой и частью Тверской улицы относилась к Арбатской части.

Соседом Пушкина по Арбату был А.Я. Булгаков, живший в доме 20. Булгаков не раз бывал в арбатской квартире поэта. После бала у Пушкина 27 февраля 1831 года он писал брату: «Мы уехали почти в три часа. Куда рад я был, что это близехонько от нас, что можно было отослать карету домой часов на шесть».

Недалеко от Арбата жили и другие знакомые Пушкина: на Пречистенке – В.Я. Сольдейн, И.А. Нарышкин, Потемкины. На Сивцевом Вражке имел собственный дом Толстой-Американец. На Поварской нанимал квартиру Киселев. На Спиридоновке жил Дмитриев. И, наконец, 18 марта 1831 года в доме Годовиковой в Николопесковском переулке поселился Нащокин.

За день до свадьбы Пушкин позвал на мальчишник в свою арбатскую квартиру дюжину друзей, бывших в ту пору в Москве: пришли Вяземский, Нащокин, Баратынский, Давыдов, Языков, Иван Киреевский, Верстовский, брат Лев и другие. Провожая холостую жизнь Пушкина, веселились от души. Лишь сам поэт в последний день своей холостой жизни выделялся минорным, даже подавленным настроением: «Пушкин был необыкновенно грустен, так что гостям даже было неловко» (Киреевский). Он все больше молчал или «говорил стихи, прощаясь с молодостью».

Неловкость гостей можно объяснить их недостаточным вниманием к угнетенному моральному состоянию Пушкина. Тоска на него нашла не в день мальчишника, а задолго до него. Еще 10 февраля делится Пушкин сокровенными мыслями с Николаем Кривцовым: «Бог ведает, когда и где судьба сведет нас опять. Мы не так-то легки на подъем. Ты без ноги, а я женат». Пушкин еще не женился, а уже считает возможным сравнивать инвалидность с браком. Но если человек без ноги лишен части тела, то женатый, по Пушкину, наоборот, отягощен возникшей после свадьбы обузой. И это после двухлетних мытарств, предшествовавших долгожданному венчанию: то холера, то теща (впрочем, такая же холера, от которой пришлось потом бежать в Петербург).

И далее: «Я хладнокровно взвесил выгоды и невыгоды состояния, мною избираемого. Молодость моя прошла шумно и бесплодно. До сих пор я жил иначе, как обыкновенно живут. Счастья мне не было… Мне за 30 лет. В тридцать лет люди обыкновенно женятся – я поступаю как люди и, вероятно, не буду в том раскаиваться. К тому же я женюсь без упоения, без ребяческого очарования. Будущность является мне не в розах, но в строгой наготе своей. Горести не удивят меня: они входят в мои домашние расчеты. Всякая радость будет мне неожиданностию. У меня сегодня spleen – прерываю письмо мое, чтоб тебе не передать моей тоски… Пиши мне на Арбат в дом Хитровой», – судя по письму, так сильно довлела над Пушкиным вынужденная необходимость «поступать как люди», что повергала его в уныние. К тому же Пушкин еще находился под впечатлением недавней скоропостижной смерти своего ближайшего друга Дельвига, скончавшегося в Петербурге 14 января 1831 года.

А Михаила Погодина в этот раз Пушкин на мальчишник опять не позвал. Тем не менее тот пришел «поздравить». Обиделся Погодин по праву, написав: «Досадно!». Ведь, как отметил он в дневнике, деньги для Пушкина он искал по Москве «как собака» – значит, мог рассчитывать, по его мнению, на более короткие, чем просто приятельские отношения. Заехав на Арбат на минуту-другую и будучи отставленным от «холостого обеда» (закусывали свежей семгой), Погодин стал свидетелем того, как «Баратынский и Вяземский толкуют о нравственной пользе». Вяземский огласил сочиненный им экспромт:

Пушкин! завтра ты женат!

Холостая жизнь прощай-ка!

Обземь холостая шайка!..

Уповая на неоспоримость народной мудрости, что хорошее дело браком не назовут, шайка разбавляла тоску вином. В 1884 году в «Русской старине» напечатали письмо Дениса Давыдова Николаю Языкову: «Я пьяный на девишнике Пушкина говорил вам о том, но вы были так пьяны, что навряд ли это помните». Однако есть сомневающиеся в том, что Давыдов вообще пил в тот день с Языковым, ибо в феврале 1831-го его и вовсе не было в Москве, якобы 15 января он выехал в Польшу для участия в подавлении польского восстания. Следовательно, если он и пил, то в другой день. Тогда возникает вопрос: сколько же всего мальчишников устраивал Пушкин перед свадьбой, и были ли это действительно мальчишники, а не девичники, как указывает Давыдов?

Наталья Николаевна Пушкина, вдова поэта. С портрета кисти В. Гау, 1843

После венчания 18 февраля молодожены устроили в доме на Арбате званый ужин. Гостей принимала уже молодая хозяйка Наталья Николаевна, ставшая Пушкиной. Впереди у них было без малого шесть лет супружеской жизни. Наталья Николаевна (1812–1863) родила поэту четырех детей: Марию, Александра, Григория и Наталью. Ей поэт адресовал стихотворения «Нет, я не дорожу мятежным наслажденьем» (1831), «Мадонна» (1830) и «Пора, мой друг, пора» (1834). Не единожды упоминал Пушкин супругу в стихотворениях: «Поедем, я готов» (1829) и «К вельможе» (1830). Второй раз она выйдет замуж через семь лет после смерти Пушкина, в 1844 году, за генерала Петра Петровича Ланского.

Медовый месяц Пушкиных начался неожиданно для жены и банально для мужа. Наутро после первой брачной ночи ее благоверный супруг оказался захвачен не семейными хлопотами, а заявившимися к нему приятелями. Как сетовала Наталья Николаевна княгине Вяземской, «муж ее в первый же день брака, как встал с постели, так и не видал ее. К нему пришли приятели, с которыми он до того заговорился, что забыл про жену и пришел к ней только к обеду. Она очутилась одна в чужом доме и заливалась слезами».

Пушкин продолжал удивлять свою «косую Мадонну» и потом[26]. Через несколько месяцев после свадьбы, когда Пушкины жили уже в Царском Селе, Наталья Николаевна пришла к Вяземским в полном отчаянии: муж трое суток пропадает. Оказалось, что «на прогулке он встретил дворцовых ламповщиков, ехавших в Петербург, добрался с ними до Петербурга, где попался ему возвратившийся из Польши из полка своего К.К. Данзас, и с ним пошел кутеж…».

А 27 февраля 1831 года Пушкины давали первый бал в своей арбатской квартире. «Пушкин славный задал вчера бал. И он, и она прекрасно угощали гостей своих. Она прелестна, и они, как два голуб ка. Дай бог, чтобы всегда так продолжалось. Много все танцовали, и так как общество было небольшое, то я также потанцовал по просьбе прекрасной хозяйки, которая сама меня ангажировала, и по приказанию старика Юсупова: ”И я бы танцовал, если бы у меня были силы”, – говорил он. Ужин был славный; всем казалось странным, что у Пушкина, который жил все по трактирам, такое вдруг завелось хозяйство. Мы уехали почти в три часа. Была вьюга и холод», – из письма А.Я. Булгакова брату от 28 февраля 1831 года.

В марте 1831 года на Арбат к Пушкину заехал его одесский знакомый Туманский. Его впечатления от супруги недавно окольцевавшегося поэта куда более отрезвляющие, нежели булгаковские: «Пушкин радовался, как ребенок, моему приезду, оставил меня обедать у себя и чрезвычайно мило познакомил меня со своею пригожею женою. Не воображайте однако же, чтоб это было что-нибудь необыкновенное. Пушкина – беленькая, чистенькая девочка с правильными чертами и лукавыми глазами, как у любой гризетки. Видно, что она неловка еще и неразвязна; а все-таки московщина отражается на ней довольно заметно. Что у ней нет вкуса, это было видно по безобразному ее наряду; что у нее нет ни опрятности, ни порядка, – о том свидетельствовали запачканные салфетки и скатерть и расстройство мебели и посуды». А вот восьмая глава «Евгения Онегина», прочитанная автором, гостю понравилась!

Чем кормили Пушкины своих гостей за обедами? В таких случаях обычно проявлялись вкусы самого поэта. Смирнова-Россет вспоминала, что «обед составляли щи или зеленый суп с крутыми яйцами. Рубленые большие котлеты со шпинатом или щавелем, а на десерт – варенье с белым крыжовником».

Еще бокалов жажда просит

Залить горячий жир котлет.

Да, котлеты любил не только Евгений Онегин, но и его создатель, особенно предпочитавший пожарские, которые, как мы уже узнали, хорошо готовили в Торжке. Приготовляли у Пушкиных и ботвинью с осетриной. В словаре Даля читаем о ботвинье – «холодная похлебка на квасу из отварной ботвы, луку, огурцов, рыбы». Обычно готовили ее в летние жаркие дни, о чем писал французский путешественник Теофиль Готъе: «Каждый народ, даже когда его захватывает единообразие цивилизованного мира, сохраняет свой особый вкус, и несколько блюд, пахнущих его родной почвой, преобладают в его рационе, несмотря на то, что иностранцы с трудом понимают, что у них приятный вкус. Так, холодный суп, где в ароматизированном бульоне с уксусом и сахаром плавают одновременно кусочки рыбы и льда, удивит самое экзотическое нёбо, как и, например, «lа pacho» (суп с оливами (исп.).) андалузцев. Впрочем, этот суп подается только летом, говорят, что он освежает, и русские его очень любят». Кулинарная книга XIX века соообщает следующий рецепт бовиньи: «Возьми, какая случится зелень: свекольник, щавель, шпинат, крапива или какая другая зелень, свари в воде, перебрав и вымыв хорошенько, потом откинь на сито, выжми воду и изруби. После сего прибавь крошеных огурцов, свежих или соленых, зеленого луку и разведи квасом. К ботвинье подают свежую и соленую осетрину, соленую белужину и свежую лососину».

А варенье из крыжовника было одним из самых любимых пушкинских угощений. Впрочем, к гастрономии мы еще вернемся, совершая визиты по другим адресам поэта.

В этой квартире Наталья Николаевна познакомилась с дочерью Арины Родионовны, Марией Федоровной: «Была я у них в Москве, стояли тогда у Смоленской божьей матери, каменный двухэтажный дом… Посмотри, говорит, Марья, вот моя жена! Вынесли мне показать ее работу, шелком, надо быть, мелко-мелко, четвероугольчатое, вот как то окно». Шевырёв свидетельствовал: «Марья с особенным чувством вспоминает о Пушкине, рассказывает о его доброте, о подарках ей, когда она прихаживала к нему в Москву»[27].

Между тем отношения Пушкина с новой родней обострились неимоверно, постепенно достигнув точки экстремума. Однажды он едва не выставил из дома приехавшую навестить «голубков» Наталью Ивановну Гончарову. 16 февраля Пушкин исповедуется Плетневу: «В июне буду у вас и начну жить en bourgeois (фр. по мещански), a здесь с тетками справиться невозможно – требования глупые и смешные – а делать нечего».

26 марта: «В Москве остаться я никак не намерен, причины тому тебе известны – и каждый день новые прибывают… О своих меркантильных обстоятельствах скажу тебе, что благодаря отца моего, который дал мне способ получить 38 000 р., я женился и обзавелся кой-как хозяйством, не входя в частные долги. На мою тещу и деда жены моей надеяться плохо, частию оттого, что их дела расстроены, частию и оттого, что на слова надеяться не должно. По крайней мере, с своей стороны, я поступил честно и более нежели бескорыстно».

Между этими письмами прошло более месяца. И если до свадьбы Пушкин рассчитывает жить на Арбате и в июне, то в конце марта он уже «в Москве остаться никак не намерен», потому как притязания тещи – «глупые и смешные».

Отношения ухудшились еще и вот почему. Сосед Гончаровых по Полотняному Заводу, уездный предводитель дворянства Александр Юрьевич Поливанов, искал у Пушкина помощи в сватовстве к Александре Гончаровой, сестре Наталье Николаевны. Теща в штыки восприняла посредничество Пушкина, объявив ему, что его поведение делает ему мало чести (вероятно, уездный предводитель казался ей не парой). Слова эти поэт воспринял как незаслуженное оскорбление. Наталья Ивановна не сочла нужным поговорить с Пушкиным «о делах», то есть о тех одиннадцати тысячах, полученных от жениха взаймы для приданого. Вместо этого она предпочла «пошутить по поводу возможности развода или что-то в этом роде».

«Я был вынужден уехать из Москвы во избежание неприятностей, которые под конец могли лишить меня не только покоя; меня расписывали моей жене как человека гнусного, алчного, как презренного ростовщика, ей говорили: ты глупа, позволяя мужу, и т. д. Согласитесь, что это значило проповедовать развод. Жена не может, сохраняя приличие, позволить говорить себе, что муж ее бесчестный человек, а обязанность моей жены – подчиняться тому, что я себе позволю. Не восемнадцатилетней женщине управлять мужчиной, которому 32 года. Я проявил большое терпение и мягкость, но, по-видимому, и то и другое было напрасно. Я ценю свой покой и сумею его себе обеспечить», – объяснялся Пушкин с тещей, но уже не лично, а по почте, 26 июня 1831 года.

Можно лишь посочувствовать Александру Сергеевичу – это какое же чувство такта и даже смиренность надо иметь, чтобы терпеть такую тещу: «Дедушка и теща… рады, что бог послал их Ташеньке муженька такого смирного», – это признание самого зятя. Но всему есть предел. И в июне, наконец-то обретя покой, которого лишали его в Москве, Пушкин уже иронизирует из своего царскосельского далека над неудавшимся женихом Поливановым: «Что-т о будет с Александром Юрьевичем? …Воображаю его в Заводах с глухим стариком, а Наталью Ивановну ходуном ходящую около дочерей, крепко накрепко заключенных»[28].

Глухой старик – это дед-сквалыга Натальи Николаевны Афанасий Николаевич. Глухим он был в основном к законным просьбам Пушкина поделиться-таки обещанным приданым. В октябре 1831 года Пушкин, отчаявшись получить с него что-либо, к письме к Нащокину без обиняков обзывает деда свиньей: «Дедушка свинья; он выдает свою третью наложницу замуж с 10 000 приданого, а не может заплатить мне моих 12 000 – и ничего своей внучке не дает». В свои семьдесят лет дедушка еще и имел любовниц!

Афанасий Николаевич Гончаров, 1810

Зато Афанасий Николаевич не придумал ничего лучше, как предложить Пушкину продать бронзовый памятник Екатерине II. Этот памятник был куплен еще прадедом Натальи Николаевны Афанасием Абрамовичем Гончаровым в память о посещении Полотняного Завода императрицей и пылился в подвале родового имения. Афанасий Абрамович не был обделен вниманием сильных мира сего. Верхом признания его заслуг перед государством стала медаль от Екатерины II, дозволившей ему выпускать бумагу с водяными знаками. Гончаров стал «Поставщиком двора Ее Императорского Величества».

Великая честь! Императрица пожаловала в Полотняный Завод в 1775 году, отметив образцовый порядок гончаровских владений: красивая усадьба с большим барским домом в центре, оранжереи с редкими цветами и фруктами, роскошный сад, а внизу – река. По легенде, вплоть до 1917 года в самой красивой комнате господского дома стоял бархатный стул, расшитый серебром, – его непременно демонстрировали гостям, еще бы, на нем сидела сама императрица! Садиться на стул никому не разрешалось. Но стула Гончарову было мало, он заказал в Германии еще и бронзовую статую Екатерины, намереваясь украсить ею сад.

Пушкин не знал, как отделаться от памятника. Он пишет Бенкендорфу 29 мая 1830 года: «Покорнейше прошу ваше превосходительство еще раз простить мне мою докучливость. Прадед моей невесты некогда получил разрешение поставить в своем имении Полотняный Завод памятник императрице Екатерине II. Колоссальная статуя, отлитая по его заказу из бронзы в Берлине, совершенно не удалась и так и не могла быть воздвигнута. Уже более 35 лет погребена она в подвалах усадьбы. Торговцы медью предлагали за нее 40 000 рублей, но нынешний ее владелец, г-н Гончаров, ни за что на это не соглашался. Несмотря на уродливость этой статуи, он ею дорожил, как памятью о благодеяниях великой государыни. Он боялся, уничтожив ее, лишиться также и права на сооружение памятника. Неожиданно решенный брак его внучки застал его врасплох без всяких средств, и, кроме государя, разве только его покойная августейшая бабка могла бы вывести нас из затруднения. Г-н Гончаров, хоть и неохотно, соглашается на продажу статуи, но опасается потерять право, которым дорожит. Поэтому я покорнейше прошу ваше превосходительство не отказать исходатайствовать для меня, во-первых, разрешение на переплавку названной статуи, а во-вторых – милостивое согласие на сохранение за г-ном Гончаровым права воздвигнуть, – когда он будет в состоянии это сделать, – памятник благодетельнице его семейства». Воистину, тщеславие не имеет границ – статуей Гончаров не дорожил, а вот право на ее установку было для него сродни ордену.

Но что делать с памятником? Едва венчание с Гончаровой состоялось, Пушкин из своей арбатской обители отписал дедушке – «никак не могу взяться за продажу оного». Потом, правда, памятник в качестве приданого пришлось-таки перевезти в Петербург. Но и там покупателей не нашлось. Статуя долго стояла на заднем дворе в доме Алымова в Литейной части, и продали ее только после смерти поэта. В 1970-е годы сюжет о продаже Пушкиным этой статуи послужит основой пьесы Л. Зорина «Медная бабушка», которая так и не будет тогда инсценирована во МХАТе по цензурным соображениям.

Забавно, что со стороны все казалось совсем по-другому. Близкая подруга жены Пушкина, княгиня Долгорукова, удивила: «Наталья Ивановна была очень довольна. Она полюбила Пушкина. Слушалась его. Он с ней обращался, как с ребенком. Может быть, она сознательнее и крепче любила его, чем сама жена… У Пушкиных она никогда не жила». Долгорукова была уже немолода, когда делилась с Бартеневым пережитым. Может, она что-то запамятовала, но субъективность и неправдоподобность ее утверждений налицо, особенно если рядом положить некоторые письма Пушкина.

Отъезд молодоженов из Москвы не остудил горячую голову Натальи Ивановны. Она продолжала костить Пушкина на чем свет стоит. Правда, капать на мозги своей старшей дочери ей уже не удавалось. Но пожар семейной ссоры тлел еще долго: «Теща моя не унимается; ее не переменяет ничто, ni le temps, ni l'absence, ni des lieux la longueur (фр. ни время, ни разлука, ни дальность расстояния). Бранит меня, да и только» (3 сентября 1831 года, из Царского Села в Москву, Нащокину).

К слову сказать, из всей новой родни лишь Александра Гончарова, старшая сестра Натальи Николаевны, была к нему расположена, и даже слишком, что позволило позднее биографам Пушкина связать их более близкими отношениями. Он звал ее Александриной.

Незадолго до их отъезда из Москвы к Пушкиным на Арбат пожаловал англичанин Колвилл Фрэнкленд. Приехал он из Петербурга, где в салоне Долли Фикельмон познакомился с Е.М. Хитрово. Она и дала иностранцу рекомендательное письмо к Александру Сергеевичу. Фрэнкленд встретил за обедом у Пушкина «приятных и умных русских» – Петра Вяземского и Ивана Киреевского. Но «прекрасная новобрачная» не появилась. Вместо этого Фрэнкленд узнал для себя много нового о московском обществе. После разговора за обеденным столом он записал в своем дневнике, что в Москве, в отличие от столицы, существует вольность речи, мысли и действия. Последние обстоятельства делают Москву, по мнению англичанина, приятным местом для него, живущего под девизом «гражданская и религиозная свобода повсюду на свете».

Интересно, что же такое говорили у Пушкина за обедом, что позволило иностранцу сделать столь неожиданные выводы? И это при том, что Александр Сергеевич, если ему верить, не очень любил распространяться при иностранцах о внутриполитических российских проблемах: «Я, конечно, презираю отечество мое с головы до ног – но мне досадно, если иностранец разделяет со мною это чувство» (Вяземскому, 27 мая 1826 года).

15 мая 1831 года Пушкины наконец-то покидают Москву со всеми ее тетками и переезжают в Царское Село, подальше от тещи. Вослед Александру Сергеевичу летит полицейская депеша: «Известный поэт Александр Пушкин… выехал из Москвы в Санкт-Петербург вместе с женою своею, за коим во время пребывания здесь в поведении ничего предосудительного не замечено». У московского обер-полицмейстера как гора с плеч свалилась. Уладить все дела с квартирой и рассчитать прислугу Пушкин поручил Нащокину.

Дети поэта

Мария Пушкина. Худ. Т. Райт, 1844

Саша Пушкин. Худ. Т. Райт, 1844

Во второй половине мая 1831 года молодые уже показались в столице. Светская львица Долли Фикельмон записала в своем дневнике: «Пушкин приехал из Москвы и привез свою жену, но не хочет еще ее показывать. Я видела ее у маменьки – это очень молодая и очень красивая особа, тонкая, стройная, высокая, – лицо Мадонны, чрезвычайно бледное, с кротким, застенчивым и меланхолическим выражением, – глаза зеленовато-карие, светлые и прозрачные, – взгляд не то чтобы косящий, но неопределенный, тонкие черты, красивые черные волосы. Он очень в нее влюблен, рядом с ней его уродливость еще более поразительна, но когда он говорит, забываешь о том, чего ему недостает, чтобы быть красивым, его разговор так интересен, сверкающий умом, без всякого педантства».

Григорий Пушкин. Худ. Т. Райт, 1844

Наталья Пушкина. Худ. И. Макаров, конец 1850-х годов

Учитывая уникальность этого дома как единственного в своем роде, расскажем его дальнейшую биографию. После Хитрово с 1859 года хозяином усадьбы стал купец П.И. Борегар, а в начале 1870-х усадьба переходит к купцу И.В. Патрикееву. Домовитый и предприимчивый Патрикеев устроил на первом этаже главного дома магазины. Он пробил по фасаду двери, чтобы покупатели могли бы войти в дом с улицы. Планировка пушкинской квартиры осталась неизменной. К 1880 году Патрикеев выстроил в глубине усадьбы двухэтажный особняк (архитектор К.Ф. Буасе). Жилые помещения своей усадьбы купец Патрикеев так же, как и Хитрово, сдавал внаем.

Одним из тех, кто снимал пушкинскую квартиру с осени 1884-го по май 1885 года, был Анатолий Ильич Чайковский, брат Петра Ильича Чайковского. Композитор приезжал к брату с дачи в селе Майданово Клинского уезда. 28 апреля 1885 года Чайковский писал своему частому в тот период адресату – Надежде Филаретовне фон Мекк: «…Начиная с 10-го числа [мая] буду почти безвыездно в Москве… Адрес брата: Арбат, близ Денежного переулка, дом Патрикеева». Какое интересное пересечение судеб двух больших художников!

С 1904 года домом владел купец Павел Патрикеев, имевший лавку в Верхних торговых рядах. Не только лавка, но и сам дом приносил хозяину хороший доход. Жильцы нанимали квартиры как на первом этаже главного дома, так и в двухэтажном пристроенном флигеле. Флигель и основной дом имели общий фасад. Справа от фасада дома были въездные ворота. Во дворе имелись конюшня да каретный сарай.

С 1917 года доходный дом превратился в скопление коммунальных квартир. Через четыре года коммунальные квартиры потеснил Окружной самодеятельный театр Красной Армии. Посмотреть на занятия самодеятельности приходили Маяковский и Мейерхольд. Здесь на одном из представлений Всеволод Эмильевич заприметил Эраста Павловича Гарина, который вспоминал в своей книге «С Мейерхольдом»: «В доме 53 по Арбату, в котором жил А.С. Пушкин после женитьбы (об этом мы тогда еще не знали), был оборудован чистый и уютный зал мест на 250». Через несколько лет Гарин занял ведущее место в Театре Мейерхольда. Маяковскому спектакли тоже понравились.

Когда театр расформировали, театральный зал вновь заполнился жильцами коммуналок. Квартира, где раньше жил Пушкин, именовалась коммунальной квартирой № 5. Некоторое время одну из комнат в ней занимал прозаик и критик Осип Брик.

В 1937 году тема смерти Пушкина от пистолетного выстрела оказалась особенно животрепещущей. Посему на фасаде открыли памятную доску. Постепенно в дом стали приходить люди – посмотреть, где жил Пушкин, взглянуть на то, что еще сохранилось – остатки полукруглых печей, высокие двери, лепнину на потолке, лестницу на антресоли. Не заросла народная тропа.

Последние жильцы выехали из дома № 53 в конце 1970-го. Реставрация и восстановление усадьбы длились пятнадцать лет. 18 февраля 1986 года в день, когда много зим тому назад молодожены Пушкины впервые переступили порог этого дома, здесь открылся и существует по сей день музей «Мемориальная квартира А.С. Пушкина на Арбате»…

Сегодня в этом доме располагается музей «Мемориальная квартира А.С. Пушкина на Арбате»

А отношения с тещей потеплели лишь через несколько лет после переезда Пушкиных в столицу. В конце лета 1833 года Александр Сергеевич заехал в Ярополец (под одним названием причудливым образом объединились две усадьбы – Загряжских-Гончаровых и Чернышевых, ныне расположены в Волоколамском районе Московской области), о чем рассказал в письме: «В Ярополец приехал я в середу поздно. Наталья Ивановна встретила меня как нельзя лучше. Я нашел ее здоровою, хотя подле нее лежала палка, без которой далеко ходить не может. Четверг я провел у нее. Много говорили о тебе, о Машке… Ей очень хотелось бы, чтоб ты будущее лето провела у нее. Она живет очень уединенно и тихо в своем разоренном дворце и разводит огороды над прахом твоего прадедушки Дорошенки (тот самый гетман. – А.В.), к которому ходил я на поклонение. Семен Федорович (управляющий. – А.В.), с которым мы большие приятели, водил меня на его гробницу и показывал мне прочие достопамятности Яропольца. Я нашел в доме старую библиотеку, и Наталья Ивановна позволила мне выбрать нужные книги. Я отобрал их десятка три, которые к нам и прибудут с варением и наливками. Таким образом, набег мой на Ярополец был вовсе не напрасен».

Судя по процитированному письму, посланному жене 26 августа 1833 года из Москвы в Петербург, в Яропольце отношения с тещей явно наладились (не зря говорят, что ничто не укрепляет так семейные узы, как любовь на расстоянии). Кроме того, поэт оказался в курсе любовной истории, объединившей на некоторое время две усадьбы. Брат Натальи Николаевны, Дмитрий Николаевич без памяти влюбился в соседку – графиню Надежду Чернышеву, причем по портрету: «Услыша, что она девка плотная, чернобровая и румяная. Два раза ездил он в Ярополец в надежде ее увидеть, и в самом деле ему удалось застать ее в церкви. Вот он и полез на стены».

Теща Пушкина поехала к замужней сестре Чернышевой свататься (отца потенциальной невесты уже не было в живых), но та отказала, что произвело на неудавшегося жениха крайне мрачное впечатление: «Я полагаю, что он не застрелится. Как ты думаешь?» – с легкой иронией пишет Пушкин. В усадьбе Чернышевых поэт также побывал, но уже через год, о чем теща писала старшему сыну: «При проезде Пушкина через Ярополец, мы с ним вместе были у Чернышевых…», это было 9 или 10 октября 1834 года, по пути из Болдина в Петербург. И хотя Пушкин в общей сложности пробыл в Яропольце несколько дней, о его посещении остались яркие воспоминания местных жителей. В частности, в конце XIX века старая Дуняша-экономка, что была уже «горбатая, невысокая, с некрасивым, но веселым лицом, с прибауточками и присказками на устах», рассказывала про свою молодость, когда она «была высока и стройна, мастерица плясать и петь». На нее и обратил внимание поэт: «Пушкин, прослышав про ее пляску, приходил не раз в девичью, прося ее поплясать; она не заставляла себя упрашивать, он в такт бил в ладоши, приговаривая: “Ах, славно, славно!” Хор сенных девушек пел плясовую». На всю жизнь остался в ее памяти маникюр поэта: «А ногти у него были длинные на белых рученьках и перстень на указательном! А сам смеется – зубы – что белый жемчуг! А кончу я плясать, он подойдет да поцелует. “Ну, спасибо, Дуняша, потешила!” Раз серебряный рубль подарил, он и сейчас у меня хранится». Этот рубль она показывала всем желающим, доставая из сундучка, хранящегося, как и положено, под кроватью[29].

«К Нащокину на Пречистенском Валу, в дом г-жи Ильинской»

Нащокинский переулок, 2/4

Дом сестер Л.М. и А.М. Ильинских по адресу Нащокинский переулок, 2/4, воссоздан в 1970-е годы. Один из известных на сегодня московских адресов Павла Нащокина, где жил Александр Пушкин, приезжая в Москву. В 1831 году в этом особняке (первый этаж дома тогда был каменным, а второй – деревянным) Пушкин прожил две с половиной недели – с 6 по 24 декабря. В 1833 году поэт жил в нащокинской квартире на Остоженке, 18 (дом не сохранился), а весной 1836 года – в доме 12 по Воротниковскому переулку.

Павел Воинович Нащокин. Худ. К.П. Мазер, 1839

«Сейчас приехал к Нащокину на Пречистенском Валу, в дом г-жи Ильинской. Завтра буду тебе писать. Сегодня мочи нет устал. Целую тебя, женка, мой ангел», – в тот же день, 6 декабря 1831 года, отписал Пушкин Наталье Николаевне. У Пушкина едва хватило сил на эти две строки, так как приехал он к Нащокину действительно сильно утомленным. Устать было от чего – Пушкин слишком долго искал новый адрес Нащокина (к тому же дело было зимней и вьюжной московской ночью, и поэт жутко продрог). Интересно, что сам Нащокин, как бы в пику Пушкину, писал позднее, что извозчики, как раз наоборот, «умели найти» его часто сменяемые квартиры. Что же такое был Нащокин, к которому поэт так стремился попасть?

Павел Воинович Нащокин, почти одногодка поэта (на два года моложе) был не только известным на всю Москву транжирой, картежником и кутилой. Знатный дворянин, наследник громадного родового имения (промотанного им впоследствии), завзятый театрал, занятный рассказчик. Буквально по пятам ходила за ним слава коллекционера, ценителя прекрасного. Что он только не собирал: фарфор, бронзу, монеты, гравюры, живопись итальянских и голландских мастеров и всякое другое. Ценил он и женский пол, оставив за собою в свете название повесы, по словам Гоголя. Удивительно, как столько противоречивых свойств могло сочетаться в одном человеке!

Пушкину Нащокин был известен еще с того времени, как тот вместе с его младшим братом Львом в 1814–1815 годах учился в Благородном пансионе при Царскосельском лицее. «Они часто видались и скоро подружились. Пушкин полюбил его за живость и остроту характера. Хотя у Пушкина в пансионе был брат (Лев), но он хаживал в пансион более для свидания с Нащокиным, чем с братом», – передавал Бартенев рассказ Нащокина.

Павел Воинович был выходцем из старинного дворянского рода, который ведет начало от боярина Дмитрия Дмитриевича Нащоки, получившего «сие наименование… потому, что на щеке имел рану от татар». Другой его предок, боярин Афанасий Лаврентьевич Ордын-Нащокин, дипломат при Иване Грозном, известен как «царственныя большие печати и государственных великих дел сберегатель». Нащокин, подобно Пушкину, гордился своими знатными прародителями и мог, подобно ему, сказать: «Имя предков моих встречается поминутно в нашей истории…»[30].

С марта 1819 года Нащокин – на военной службе; сначала он поступает подпоручиком в лейб-гвардии Измайловский полк, вскоре его переводят юнкером в Кавалергардский полк, а затем корнетом в лейб-гвардии кирасирский Ее Императорского Величества полк. Еще в Петербурге молодой офицер заметно выделялся в столичной богемной среде. Наследник порядочного состояния, Нащокин удивлял современников обстановкою своих апартаментов, рысаками и экипажами, а также вечерами, на которые собирались художники, литераторы и поэты и где, вне сомнения, бывал и Пушкин до своего отъезда в южную ссылку[31].

Выйдя в отставку, в ноябре 1823 года Нащокин поселился в Москве, продолжая жить на широкую ногу. Несмотря на расточительность и страсть к карточной игре, неоднократно доводившую его до разорения, привычкам своим он не изменял, надеясь при этом на счастливый случай, который неизменно представлялся: либо он получал неожиданное наследство, либо кто-нибудь возвращал ему давний долг. Хотя, как писали мемуаристы, он безотказно ссуживал деньги, зачастую не требуя возврата.

Слыл он по Москве отзывчивым товарищем, чутким другом. А Гоголь отмечал его способность приобрести «уважение достойных и умных людей и с тем вместе самую искреннюю дружбу Пушкина», продолжавшуюся «до конца жизни».

Ряд исследователей считают, что Нащокин и Пушкин стали близкими друзьями не ранее 1830 года, так как до этого поэт, приезжая в Москву, жил в основном по другим адресам. Но начиная с 1831 года он постоянно останавливается у Нащокина. Сам же Павел Воинович утверждал, что тесная дружба началась у них в Москве в 1828-м. И, видимо, память ему не изменяет. Недаром в приводимом ниже письме Пушкин сообщает и о старой квартире Нащокина, той, где он жил до переселения сюда, в Нащокинский переулок. Кстати, название переулка произошло от фамилии некоего капитана Нащокина (однофамильца Павла Воиновича), одного из владельцев некогда стоявшей здесь в XVIII веке усадьбы.

План и фасад дома, где у Нащокина жил Пушкин, 1846. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

На третий день по приезде в этот дом, 8 декабря 1831 года, Пушкин пишет Наталье Николаевне в Петербург: «Нащокина не нашел я на старой его квартире; насилу отыскал его у Пречистенских ворот в доме Ильинской (не забудь адреса). Он все тот же: очень мил и умен; был в выигрыше, но теперь проигрался, в долгах и хлопотах. Твою комиссию исполнил: поцеловал за тебя и потом объявил, что Нащокин дурак, дурак Нащокин. Дом его (помнишь?) отделывается; что за подсвечники, что за сервиз! он заказал фортепьяно, на котором играть можно будет пауку, и судно, на котором испразнится разве шпанская муха».

Дом, который расхваливает поэт, – это одна из тех диковинок, что наполняли столь часто сменяемые Нащокиным жилища: уменьшенный макет особняка размером 2,5 × 2 метра, в котором обобщен образ московской квартиры второй четверти XIX века со всем ее содержимым. Домик-игрушка обошелся Павлу Воиновичу в 40 тысяч рублей – сумма немалая и в тот момент недосягаемая для Пушкина (за такие деньги можно было купить приличную деревню, причем вместе с крепостными). Но вместо деревни Нащокин прикупил дом, точнее домишко.

Макет сохранился до наших дней и известен как нащокинский домик, его можно увидеть теперь во Всероссийском музее Пушкина в Санкт-Петербурге. Это своего рода музей в миниатюре и одновременно удивительный исторический источник о городском быте пушкинской поры. Число сохранившихся внутри его предметов – более шестисот! И если бы в те времена уже была изобретена фотография, то даже она не передала бы дух пушкинского времени так ярко и насыщенно, как этот кукольный домик, явившийся, по сути, блажью московского пресытившегося барина.

Александр Куприн писал о нащокинском домике: «Конечно, эта вещь драгоценна как памятник старины и кропотливого искусства, но она несравненно более дорога нам, как почти живое свидетельство той обстановки… в которой попросту и так охотно жил Пушкин. И мне кажется, что за жизнью этого человека, ушедшего больше чем в историю – в легенду, – гораздо точнее и любовнее можно следить по нащокинскому домику, чем по современным ему портретам, бюстам и даже его посмертной маске».

Одна из комнат нащокинского домика

Нащокин захотел воспроизвести в миниатюре и предметы своей богатой коллекции, и мебель, и кухонную утварь… По словам часто захаживавшего к Нащокину актера Николая Куликова, «предположив себе людей в размере среднего роста детских кукол, он (Нащокин. – А.В.) по этому масштабу заказывал первым мастерам все принадлежности к этому дому». Принадлежности эти вполне умещаются на ладони: стол, накрытый для обеда, стулья с плетеными сиденьями, диваны и кресла, на стенах – картины, с потолка спускаются золоченые бронзовые люстры, на ломберном столе лежит колода карт – как в настоящем доме. И все это, исполненное по заказу Нащокина искусными краснодеревщиками, бронзовщиками, ювелирами и другими мастерами, предназначено к использованию. Например, стреляющий пистолет длиной в четыре с половиной сантиметра, малюсенький самоварчик, кипятящий воду для чая, масляная лампа с круглым матовым абажуром величиной с грецкий орех и так далее.

Нащокин оказался настолько щедрым, что завещал домик супруге Александра Сергеевича: «Дела мои идут своим чередом. С Нащокиным вижусь всякий день. У него в домике был пир: подали на стол мышонка в сметане под хреном в виде поросенка. Жаль, не было гостей. По своей духовной домик этот отказывает он тебе» (30 сентября 1832 года). Впечатления Пушкина от увиденного настолько захватили его, что и в стихотворении «Новоселье», обращенном к Нащокину, он не преминул написать о домике:

Благословляю новоселье,

Куда домашний свой кумир

Ты перенес – а с ним веселье,

Свободный труд и сладкий мир.

Ты счастлив: ты свой домик малый,

Обычай мудрости храня,

От злых забот и лени вялой

Застраховал, как от огня.

Хотя есть и иные мнения о том, кому адресованы эти строки (об этом рассказ еще последует). Нащокин был не горазд до эпистолярного сочинительства, безумные траты на оснащение домика бильярдными шарами величиной со спичечную головку занимали его больше, но устно он мог много чего поведать. Пушкин призывал друга писать, но добился лишь того, что Нащокин под его диктовку начал составлять свои «Записки», впрочем, так и оставшиеся незавершенными. Зато один из рассказов Павла Воиновича о белорусском дворянине-разбойнике Павле Островском надоумил Пушкина на создание повести «Дубровский»: «Мне пришел в голову роман, и я, вероятно, за него примусь» (30 сентября 1832 года, из письма жене).

Как друзья проводили день в квартире Нащокина? Вставал Пушкин рано, никуда не выходил, покуда не встанет Нащокин, просыпавшийся весьма поздно, потому что засиживался в Английском клубе, куда Пушкин ездить не любил. Зато, «питая особенную к нему нежность, он (Пушкин. – А.В.) укутывал его, отправляя в клуб, крестил».

В утренние часы, пребывая в уединении от спящего после ночных утех Нащокина, Пушкин работал, чтобы уже после пробуждения друга прочитать ему написанное. «Писать стихи Пушкин любил на отличной бумаге, в большом альбоме, который у него был с замком; ключ от него он носил при часах, на цепочке. Стихов своих нисколько не скрывал от Нащокина», – вспоминала позднее супруга Павла Воиновича, или Воиновича, а еще и Войнича – так, с вариациями, любил называть друга поэт.

Была у Нащокина с Пушкиным традиция, своего рода ритуал: когда Александр Сергеевич приезжал к нему, они тотчас отправлялись в Лепехинские бани, что у Смоленского рынка. «И там вдоволь наговаривались, так что им после не нужно было много говорить: в обществе они уже вполне понимали друг друга… Пушкин, выпарившись на полке, бросался в ванну со льдом и потом уходил опять на полок».

Весьма вольная и непринужденная обстановка в доме Нащокина порою раздражала поэта. Через десять дней, обосновавшись в квартире друга, он жалуется жене: «Мне скучно; Нащокин занят делами, а дом его такая бестолочь и ералаш, что голова кругом идет. С утра до вечера у него разные народы: игроки, отставные гусары, студенты, стряпчие, цыганы, шпионы, особенно заимодавцы. Всем вольный вход; всем до него нужда; всякий кричит, курит трубку, обедает, поет, пляшет; угла нет свободного – что делать? Между тем денег у него нет, кредита нет – время идет, а дело мое не распутывается. Все это поневоле меня бесит. К тому ж я опять застудил себе руку… Жизнь моя однообразная, выезжаю редко. Вчера Нащокин задал нам цыганский вечер; я так от этого отвык, что от крику гостей и пенья цыганок до сих пор голова болит. Тоска, мой ангел – до свидания» (16 декабря 1831 года).

«Бестолочь», «ералаш», «голова кругом идет» – а ведь еще несколько лет назад очень похожая обстановка (правда, на квартире другого друга – Сергея Соболевского) не смущала поэта: «Наша съезжая в исправности – частный пристав Соболевский бранится и дерется по-прежнему, шпионы, драгуны, б… и пьяницы толкутся у нас с утра до вечера», – из письма Петру Каверину от 18 февраля 1827 года (нашей съезжей поэт называет квартиру Соболевского на Собачьей площадке).

Эти два письма, написанные с разницей более чем в четыре года, разделяет не только время, но и изменение семейного положения Пушкина. Ведь в декабре 1831 года он приехал к Нащокину уже женатым человеком, со всеми вытекающими для него последствиями. Имелось и еще одно обстоятельство – той зимою 1831-го Пушкин был изрядно озадачен очередным финансовым патом (он проиграл серпуховскому помещику В.С. Огонь-Догановскому 25 тысяч рублей), поэтому и других слов для Нащокина и его обиталища не нашел. Александр Сергеевич и приехал-то в этот раз в Москву специально для решения финансовых проблем и уплаты по векселям.

А побывав у Нащокина в следующий приезд, Пушкин пишет жене уже совсем с другим настроением: «Вечер у Нащокина, да какой вечер! шампанское, лафит, зажженный пунш с ананасами – и все за твое здоровье, красота моя… Потом, для разнообразия жизни, провел опять вечер у Нащокина; на другой день он задал мне прощальный обед со стерлядями и с жженкой, усадили меня в коляску, и я выехал на большую дорогу» (2 сентября 1833 года).

Среди многочисленных друзей и знакомых Нащокина были не только люди пушкинского круга – Гоголь, Щепкин, Брюллов, Жуковский, Баратынский, Вяземский, – но и всякого рода разношерстная публика. Ведь, как отзывался о нем Пушкин, был «Нащокин мил до чрезвычайности». Поэтому и прибивался к нему кто попало: «У него проявились два новые лица в числе челядинцев. Актер, игравший вторых любовников, ныне разбитый параличом и совершенно одуревший, и монах, перекрест из жидов, обвешанный веригами, представляющий нам в лицах жидовскую синагогу и рассказывающий нам соблазнительные анекдоты о московских монашенках. Нащокин говорит ему: ходи ко мне всякий день обедать и ужинать, волочись за моею девичьей, но только не сводничай Окулову. Каков отшельник? он смешит меня до упаду, но не понимаю, как можно жить окруженным такою сволочью», – 25 сентября 1832 года, из письма в Петербург жене (Окулова – сестра Нащокина, Анастасия Воиновна, бывшая замужем за Матвеем Окуловым, что жил на Волхонке).

Тем не менее общего у Пушкина и Нащокина оказалось больше, чем различного. Карты, цыгане, шампанское, роскошные застолья с ананасами – сколько в этом «разнообразия жизни»! Поэтому и письма Пушкина к Нащокину читаются как бухгалтерская книга доходов и расходов: «Достань с своей стороны тысячи две» (декабрь 1830 года), «на днях отправляю тебе 2000 рублей» (май 1831-го), «я здесь без экипажа и без пирожного, а деньги все-таки уходят» (июнь 1831-го), «сколько должен я в ломбард» (август 1831-го), «дело разошлось за 5000» (октябрь 1831-го), «остаюсь тебе должен две тысячи с чем-то» (январь 1832-го), «у меня была в руках, и весьма недавно, довольно круглая сумма; но она истаяла, и до октября денег у меня не будет – но твои 3000 доставлю тебе» (март 1834-го), «денег он мне принес довольно, но как около двух лет жил я в долг, то ничего и не остается у меня за пазухой, а все идет на расплату» (январь 1835 года) и так далее. После смерти Пушкина выяснилось, что сумма его частных долгов составила 92 500 рублей! Кроме того, поэт должен был государственной казне 43 333 рубля – почти столько, сколько стоил кукольный домик его друга!

Пушкин и до свадьбы жил, как гласит русская пословица, «в долгах как в шелках» (заметим, особенно в карточных долгах), а после свадьбы и вовсе зашел в тупик: «Мне совестно быть неаккуратным, но я совершенно расстроился: женясь, я думал издерживать втрое против прежнего, вышло вдесятеро. В Москве говорят, что я получаю 10 000 жалованья, но я покамест не вижу ни полушки; если буду получать и 4000, так и то слава богу» (октябрь 1831 года). Да и запросы молодой жены все растут: «Кружусь в свете, жена моя в большой моде – все это требует денег, деньги достаются мне через труды, а труды требуют уединения» (25 февраля 1833-го). А после свадьбы – рождение детей. Об этом Пушкин тоже и говорит, и пишет Нащокину: «Наталья Николаевна брюхата – в мае родит. Все это очень изменит мой образ жизни; и обо всем надобно подумать» (22 октября 1831 года, из Петербурга в Москву).

Но Пушкин всегда, когда мог, выручал друга из денежных затруднений и щекотливых ситуаций, часто возникавших у неуравновешенного и увлекающегося Нащокина. Однажды тот сильно проигрался в карты, оставшись без гроша. «Поэт утешал мужа, просил не беспокоиться, а в конце концов замолчал и уехал куда-то. Через несколько минут он возвратился и подал Павлу Воиновичу сверток с деньгами.

– На, вот тебе, – сказал Пушкин, – успокойся. Неужели ты думал, что я оставлю тебя так?!», – вспоминала супруга Павла Нащокина.

Даже перед свадьбой Пушкин, выручивший 38 тысяч рублей в опекунском совете и остро нуждавшийся в деньгах, тем не менее помог Нащокину десятью тысячами рублей, при том, что у самого него на начинавшуюся через несколько дней семейную жизнь осталось всего 17 тысяч (еще 11 тысяч поэт отправил теще).

Не было, наверное, в 1830-е годы ближе Пушкину человека, чем Нащокин. Пушкин несколько раз приглашал Нащокина к себе в Михайловское и имел твердое намерение совсем его туда переманить и зажить с ним вместе и оседло. Ему он поверял все свои сердечные тайны, карточные долги, финансовые проблемы, обнажившиеся и усугубившиеся с женитьбой на Наталье Гончаровой. Уместно вспомнить, что и свой выбор невесты Пушкин также обсуждал с московским другом. Когда Пушкин задумал жениться на Гончаровой, то прежде всего он обратился к Нащокину, спросив того, что он думает по этому поводу. Нащокин выбор одобрил.

Несколько лет спустя уже самому Нащокину предстояло сковать себя узами Гименея; он решил показать будущую супругу Пушкину, чтобы услышать его мнение, оказавшееся, само собой разумеется, положительным. Но другого и быть не могло – ведь друзья были так похожи и во взглядах на жизнь, и на женщин. А как вспоминала Наталья Николаевна Пушкина, умирающий поэт на смертном одре сказал ей: «Если ты вздумаешь выходить замуж, посоветуйся с Нащокиным, потому что это был мой истинный друг».

«Истинный друг» – слова эти дорогого стоят; вот, например, Вяземский, если верить Нащокину, искренним другом Пушкину не был, он «видел в нем человека безнравственного, ему досадно было, что тот волочился за его женою, впрочем, волочился просто из привычки светского человека отдавать долг красавице». А Нащокин, видимо, за женой Пушкина не волочился. В отличие от многих, он ее любил, но как жену друга.

Пушкин был кумом Нащокина – он крестил его ребенка от цыганки Ольги Андреевны Солдатовой (в своих письмах поэт называет ее Сарой). О визитах поэта к цыганам рассказала уже знакомая нам Танюша, с которой холостой еще Пушкин как-то встречал Новый год: «Поздно уж было, час двенадцатый, и все мы собрались спать ложиться, как вдруг к нам в ворота постучались, – жили мы тогда на Садовой, в доме Чухина. Бежит ко мне Лукерья, кричит: “Ступай, Таня, гости приехали, слушать хотят”. Я только косу расплела и повязала голову белым платком. Такой и выскочила. А в зале у нас четверо приехало, – трое знакомых (потому, наш хор очень любили, и много к нам езжало). Голохвастов, Протасьев-господин и Павел Воинович Нащокин, – очень был он влюблен в Ольгу, которая в нашем же хоре пела. А с ним еще один, небольшой ростом, губы толстые и кудлатый такой… И только он меня увидал, так и помер со смеху, зубы-т о белые, большие, так и сверкают. Показывает на меня господам: “поваренок, поваренок!” А на мне, точно, платье красное ситцевое было и платок белый на голове, колпаком, как у поваров. Засмеялась и я, только он мне очень некрасив показался. И сказала я своим подругам по-нашему, по-цыгански: “дыка, дыка, на не лачо, таки вашескери! – Гляди, гляди, как нехорош, точно обезьяна”». Они так и залились. А он приставать: “что ты сказала? что ты сказала?” – “Ничего, – говорю, – сказала, что вы надо мною смеетесь, поваренком зовете”. А Павел Воинович Нащокин говорит ему: “а вот, Пушкин, послушай, как этот поваренок поет!”. А наши все в это время собрались; весь-т о наш хор был небольшой, всего семь человек, только голоса отличные были… Главный романс был у меня: “Друг милый, друг милый, сдалека поспеши”. Как я его пропела, Пушкин с лежанки скок, – он, как приехал, так и взобрался на лежанку, потому, на дворе холодно было, – и ко мне. Кричит: “радость ты моя, радость моя, извини, что я тебя поваренком назвал, ты бесценная прелесть: не поваренок!”.

И стал он с тех пор часто к нам ездить, один даже частенько езжал и как ему вздумается, вечером, а то утром приедет. И все мною одной занимается, петь заставит, а то просто так болтать начнет, и помирает он, хохочет, по-цыгански учится. А мы все читали, как он в стихах цыган кочевых описал. И я много помнила наизусть и раз прочла ему оттуда и говорю: “как это вы хорошо про нашу сестру цыганку написали!” А он опять в смех: “я, говорит, на тебя новую поэму сочиню!” А это утром было, на маслянице, и мороз опять лютый, и он опять на лежанку взобрался. “Хорошо, говорит, тут, – тепло, только есть хочется”. А я ему говорю: “тут поблизости харчевня одна есть, отличные блины там пекут, – хотите, пошлю за блинами?” Он с первого раза побрезгал, поморщился. “Харчевня, говорит, грязь”. – “Чисто, будьте благонадежны, говорю, сама не стала бы есть”. – “Ну, хорошо, посылай, – вынул две красненькие, – да вели кстати бутылку шампанского купить”. Дядя побежал, все в минуту спроворил, принес блинов, бутылку. Сбежались подруги, и стал нас Пушкин потчевать: на лежанке сидит, на коленях тарелка с блинами – смешной такой, ест да похваливает: “нигде, говорит, таких вкусных блинов не едал!” – шампанское разливает нам по стаканам… Только в это время в приходе к вечерне зазвонили. Он как схватится с лежанки: “ахти мне, кричит, радость моя, из-за тебя забыл, что меня жид-кредитор ждет!” Схватил шляпу и выбежал, как сумасшедший».

Когда Нащокин захотел с цыганкой Сарой порвать, а та воспротивилась этому, и притом весьма активно, Пушкин оказал другу большую моральную поддержку, горячо сочувствуя его намерению жениться на Вере Александровне Нарской – будущей Нащокиной. Нащокин же стал крестником маленького Александра, сына Пушкина, для чего специально приезжал в Петербург в июле 1833 года.

И Нащокин, и Пушкин могли соперничать друг с другом по степени суеверности. У них существовало великое множество всяких примет. Часто случалось, что, собравшись ехать по неотложному делу, они приказывали отпрягать тройку, уже поданную к подъезду, и откладывали необходимую поездку из-за того, что кто-нибудь из домашних или прислуги вручал им забытую вещь, вроде носового платка, часов и т. п. В этих случаях они ни шагу не делали из дома до тех пор, пока не пройдет определенный срок, за пределами которого зловещая примета теряла силу.

Современный вид дома

«Не помню, кто именно, но какая-то знаменитая в то время гадальщица предсказала поэту, что он будет убит “от белой головы”. С тех пор Пушкин опасался белокурых. Он сам рассказывал, как, возвращаясь из Бессарабии в Петербург после ссылки, в каком-то городе он был приглашен на бал к местному губернатору. В числе гостей Пушкин заметил одного светлоглазого, белокурого офицера, который так пристально и внимательно осматривал поэта, что тот, вспомнив пророчество, поспешил удалиться от него из залы в другую комнату, опасаясь, как бы тот не вздумал его убить. Офицер последовал за ним, и так и проходили они из комнаты в комнату в продолжение большей части вечера. “Мне и совестно и неловко было, – говорил поэт, – и, однако, я должен сознаться, что порядочно-таки струхнул”», – читаем мы в воспоминаниях о поэте.

Пушкин неоднократно писал и говорил Нащокину, как он любит, ценит его. Но нам кажется, что наиболее яркая и насыщенная характеристика их отношений выражена в одном коротком письме, посланном Пушкиным поздней болдинской осенью 1830 года их общему приятелю композитору Верстовскому: «Скажи Нащокину, чтоб он непременно был жив, во-первых, потому что он мне должен; 2) потому, что я надеюсь быть ему должен; 3) что если он умрет, не с кем мне будет в Москве молвить слова живого, то есть умного и дружеского». Больше нам и прибавить нечего…

Вскоре после отъезда Пушкина Нащокин сменил эту квартиру.

«Пушкин приходил поздравить Вас с новоселием»

Мясницкая улица, 8

Мы уже вспоминали стихотворение «Новоселье», увидевшее свет в альманахе «Сиротка» в 1831 году, на следующий год после того, как было написано. Это произведение Пушкина большинством исследователей трактуется как адресованное к Павлу Нащокину и его миниатюрному домику. Однако советский литературовед Мстислав Александрович Цявловский еще до Великой Отечественной войны высказывал иное мнение, что строки эти («Благословляю новоселье, куда домашний свой кумир…») написаны совсем по другому поводу. Цявловский указал на тот факт, что в беловой рукописи помимо заглавия «Новоселье» стихотворение снабжено и нераскрытым автором подзаголовком «К**». В связи с этим, связывать его можно не только с Нащокиным, но и с другими персонажами из окружения Пушкина. А именно – с Михаилом Погодиным, как раз в это время переехавшим в новый дом на Мясницкой улице, 8. Подтверждая свою точку зрения, Цявловский пишет, что слова «домашний свой кумир» можно отнести не только к игрушечному нащокинскому домику, но и к новому – настоящему – дому Погодина. Это не что иное, как аллегория в классическом стиле, синоним «пенатов» и больше ничего, а «”Домик малый” – это не игрушечный домик, а настоящий дом-особняк, в который переселился адресат», – считает пушкинист. И это мнение нельзя не принять во внимание…

Михаила Петровича Погодина – ровесника XIX века – не зря называют «русским самородком», происходил он из крепостных графа Ивана Салтыкова, после смерти которого в 1806 году получил вольную вместе со своим отцом – домоправителем графа, за «честную, трезвую, усердную и долговременную службу». Затем жил у другого графа – Федора Ростопчина. Самоучка Погодин быстро освоил грамоту, да так, что мальчишкой от корки до корки читал газету «Московские ведомости», не говоря уже о попадающихся ему книгах. «Погодин видел кругом себя довольно долгое время нужду и бедность, с необычайным трудом выбрался на ту дорогу, которой искала его душа, дорогу большего и высшего образования, нежели среда, в какой сначала он вращался», – отмечал современник. Погодин даже научил сына Федора Ростопчина – Андрея – писать по-латыни, за что последний впоследствии отплатил ему черной неблагодарностью.

С 1814 года Погодин учился в Московской губернской гимназии, а по ее окончании в 1818 году поступил на словесное отделение Московского университета, где близко сошелся с будущими «любомудрами». Окончив в 1821 году Московский университет, Погодин стал преподавать географию в университетском Благородном пансионе, а с 1825 года в самом Московском университете он читал историю. Как профессор кафедры российской истории Михаил Петрович очень много сделал для становления этого предмета в качестве самостоятельной университетской дисциплины. Профессора Погодина во время учебы в университете особо выделял Михаил Лермонтов среди других преподавателей, более часто посещая его лекции (кстати, он и принимал будущего студента Лермонтова в университет в 1830 году).

Михаил Петрович Погодин. Худ. В.Г. Перов, 1872

В 1841 году Погодина избрали академиком Петербургской академии наук по Отделению русского языка и словесности. К Погодину тянулись литераторы и историки, с ним хотели дружить, ведь он не только собирал документы и материалы по русской истории, но и постоянно что-то организовывал. В частности, редактировал журналы «Московский вестник» и «Москвитянин». «Московский вестник» начал выходить в 1827 году, как литературно-философское издание. А вот славянофильский «Москвитянин» стал издаваться Погодиным в 1841 году. А во время борьбы с холерой в 1830 году он редактировал специальное приложение к «Московским ведомостям» – ежедневную «Ведомость о состоянии города Москвы». Газету читали не только в Москве, но и в провинции. Как писал отсиживающийся за пределами Москвы Хомяков, из этой газеты он узнавал, «сколько добрых людей в Москве на тот свет отправляется… Даже в 12-му году не с большим нетерпением ожидали газет, чем мы ваших бюллетеней. Нужно ли мне прибавить, с каким удовольствием я всегда взгляну на подпись, доказывающую мне неоспоримо, что по крайней мере один приятель в Москве жив и здоров».

Более полувека посвятил Погодин изучению русской истории, «засев с конца тридцатых годов на Девичьем поле», как заметил Иван Аксаков. Он же, Аксаков, весьма метко назвал Погодина «принадлежностью и достопримечательностью Москвы». Добавим также, что Погодин – истинно московский, коренной житель. А кому из нас не известна Погодинская изба на Девичьем поле – Погодин купил здесь усадьбу в 1835 году. Так вот – до переезда на Девичье поле Погодин несколько лет жил на Мясницкой, куда к нему приходил и Пушкин поздравить с новосельем 26 апреля 1830 года. Вынесенная в заглавие цитата – это слова Пушкина, записанные поэтом, когда он пришел на Мясницкую, но не обнаружил Погодина дома.

Через три дня после визита Пушкина, 29 апреля 1830 года, Погодин сел за письмо Степану Шевырёву, где и рассказал о покупке дома: «Поздравь меня на новоселье, любезнейший Степан Петрович! я купил дом и совсем уже в него перебрался и разобрался, и пишу теперь к тебе с высокого Парнасса, с которого виды на несколько верст кругом. Приезжай – кабинет для тебя чудо. – Не знаю, как удастся мне эта спекуляция? Вот в чем дело. Дом на прекрасном месте (князя Тюфякина, где был пансион Перне), на стрелке четырех улиц (двух частей Мясницкой, переулков Златоустенского и Лубянского), большой, каменный, с верными жильцами. Указал мне его мой приятель Юрцовский, кондитер и любитель литературы. Я тотчас отнесся к князю, который живет в Париже, и он, не получая никакого дохода от дурного управления, согласился, при посредстве Новосильцовых, уступить мне его за 31000 р., – между тем как в дому несгораемого материала: камня, земли и железа, больше этой суммы. – Я положил своих 14000 р. и 17000 занял (12 у Геништы и 5 у дядина знакомого), предполагая заложить дом в Комиссии строений и взять оттуда тысяч 15 без процентов на 15 лет для заплаты долга. Такие ссуды Комиссия делает по своему постановлению, на которое твердо надеясь я и решился занять. – Поправок немедленных дом требует немного, а по времени, сбирая с жильцов и из собственных доходов, можно все отделать. Пансионеров у меня теперь 12, кои платят по 1500, 1200 и 800 руб. – Теперь, при большем месте, и еще возьму. – Отдавать в наймы буду бель-этаж и несколько комнат во флигелях. – Устроивши все это, я успокоюсь: что со мной ни сделалось бы, у семейства моего всегда будет насущный хлеб. – Если б я и сию минуту умер, то зять и брат легко по верному предначертанному плану могут кончить начатое. – В своем мезонине я теперь царь: ни один звук до меня не доходит, и я, окруженный книгами, [смотря вокруг] имея пред глазами живые картины, занимаюсь в сласть. Дай бог силы и здоровья!..Пушкин все здесь: он прикован, очарован и огончарован, как говорит… Вот тебе красное яичко от всех твоих знакомых и друзей».

Автопортрет Пушкина

Слова Пушкина, на которые ссылается Погодин в письме, были произнесены поэтом в тот же день – 29 апреля, когда Пушкин все же застал новосела дома, на Мясницкой. Возвращаясь к точке зрения Цявловского, что стихотворение «Новоселье» адресовано к Погодину, мы находим и подтверждение этой версии – хоть Пушкин и пишет о «домике малом» (а как явствует из письма, это было довольно обширное здание), но если подразумевать под ним мезонин, то тогда ничего не противоречит друг другу.

Что касается предыдущего владельца дома (до 1830 года), то им был князь Петр Иванович Тюфякин, бывший директор императорских театров, более известный своими кутежами не в России, а во Франции, в Париже, где он жил в квартире рядом с оперным театром. Дом его в Москве – каменный, переживший пожар 1812 года – не пустовал, а сдавался в аренду, в том числе под женский пансион мадам Е.О. Перне. Именно о Тюфякине и Перне и толкует в своем письме к Шевырёву Погодин.

Несмотря на громко отпразднованное новоселье, Михаилу Петровичу было не суждено прожить на Мясницкой долго – в 1834 году свой особняк он продает переводчице и поэтессе (еще допушкинской эпохи) Екатерине Бахметевой, произведения которой публиковались одно время в том числе и в шаликовском журнале «Приятное и полезное препровождение времени». Так что литературная история здания не пресеклась. После Бахметевой кто здесь только не жил – основательница «Общества кружевниц» Наталья Новосельцева, педагог Александр Чугаев, карикатурист Николай Степанов. В конце концов, в 1894 году участок был выкуплен для нужд Торгового дома Матвея Кузнецова – фарфорового короля Российской империи. И в 1898 году здесь по проекту Федора Шехтеля началось строительство нового большого здания, известного многим поколениям москвичей как Дом фарфора. От Погодина и его гостей, среди которых был не только Пушкин, но и Гоголь, Аксаков, Щепкин, и следа не осталось…

Фамилия Погодина часто встречается в этой книге, что отражает интенсивность общения его с Пушкиным по самым разным поводам, в том числе и житейским. Взять хотя бы поиски денег для поэта в 1830 году. Осталась записка Пушкин от мая 1830-го: «Сделайте одолжение, скажите, могу ли надеяться к 30 маю иметь 5000 р. или на год по 10 процентов или на 6 месяцев по 5 процентов». Речь идет о денежном займе Пушкина, совершенном им при помощи Погодина. Как свидетельствовал Михаил Петрович, в 1830 году Пушкин «кажется проигрался в Москве, и ему понадобились деньги. Он обратился ко мне, но у меня их не было, и я обещался ему перехватить у кого-нибудь из знакомых, начиная с Надеждина». Журналист Николай Иванович Надеждин – критик в том числе и пушкинских произведений («Граф Нулин», «Евгений Онегин», «Полтава»), осуждавший их за «незначительность содержания» и «безнравственность». Он удостоился чести стать адресатом эпиграмм и памфлетов Пушкина.

У Погодина и Пушкина интерес к творчеству друг друга был обоюдным. Только лишь за весну и лето 1830 года Александр Сергеевич адресовал Михаилу Петровичу дюжину записок, что подсчитали биографы поэта. Так что имя историка в переписке встречается часто: известно, по крайней мере, 33 письма к нему Пушкина и 10 писем Погодина к поэту. 26 марта 1831 года Александр Сергеевич пишет Плетневу: «Мне сказывали, что Жуковский очень доволен “Марфой Посадницей”, если так, то пусть же выхлопочет он у Бенкендорфа или у кого ему будет угодно позволение напечатать всю драму, произведение чрезвычайно замечательное, несмотря на неровенство общего достоинства и слабости стихосложения. Погодин очень, очень дельный и честный молодой человек, истинный немец по чистой любви своей к науке, трудолюбию и умеренности. Его надобно поддержать…». Историческая трагедия в стихах «Марфа, посадница Новгородская» была написана Погодиным в 1830 году под большим впечатлением от пушкинского «Бориса Годунова».

Погодин рассказывал Шевырёву, как 13–14 мая 1830 года читал Пушкину свою «Марфу». Александр Сергеевич внимал автору «в восторге», плакал, целовал и жал ему руку, говоря, что «народные сцены ничто перед моими и проч., и проч. Если моя трагедия в половину имеет достоинства в сравнении с его мнением, то я доволен». Погодина даже посетило сомнение – а не преувеличивает ли Пушкин достоинства трагедии, не бросает ли «свое золото, как алхимик»? Прошедшее с тех пор время убеждает нас в обоснованности сомнений Погодина: попробуй-ка найди сегодня хоть один театр, где эту трагедию ставят (не то что «Борис Годунов»!). Зимою, 5 декабря 1830 года «Пушкин приехал, что же не заглянет ко мне», – сетовал Погодин. Встретились. Вновь поговорили о «Марфе», об общих исторических интересах, связанных в том числе и со Смутным временем, на которое у них были разные взгляды. Часто спорили до «хрипу».

Поощрял Пушкин и занятия Погодина петровской эпохой, изучением которой он в это время активно занимается: «Пишите “Петра”; не бойтесь его дубинки. В его время вы были бы один из его помощников; в наше время будьте хоть его живописцем. Жалею, что вы не разделались еще с Московским университетом, который должен рано или поздно извергнуть вас из среды своей, ибо ничего чуждого не может оставаться ни в каком теле. А ученость, деятельность и ум чужды Московскому университету», – из письма конца июня 1831 года из Царского Села.

А 10 июля 1831 года в Царское Село переезжает императорская семья – эпидемия холеры вновь добралась до Петербурга, жизнь в городке закипела. В двадцатых числах Пушкин разговаривает с Николаем I: «Государь сказал Пушкину: “Мне бы хотелось, чтобы король Нидерландский отдал мне домик Петра Великого в Саардаме”. – Пушкин ответил: “Государь, в таком случае я попрошу Ваше Величество назначить меня в дворники”. Государь рассмеялся и сказал: “Я согласен, а покамест назначаю тебя его историком и даю позволение работать в тайных архивах”, – вспоминает Смирнова-Россет. Так решился вопрос о работе поэта в архивах для составления истории Петра Великого.

В последующие годы Пушкин, живя в Петербурге, не вылезает из Государственного архива, собирая материалы для истории Петра I. Объем изучаемых им источников огромен – только за две недели апреля 1833 года он прочел около 2800 рукописных документов, наиболее важные и нужные он переписывал. А всего весной 1833-го он прочел более 5000 архивных листов, исписанных с обеих сторон. “Труд, за которым его застала смерть, был выше всего, что мы от него получили. Он готовил нам историю Петра Великого”, – скажет впоследствии Плетнев. И в этой работе Александр Сергеевич намеревался опереться на Погодина.

5 марта 1833 года он пишет из Петербурга «Его высокоблагородию м. г. Михаилу Петровичу»:

«По уговору нашему, долго собирался я улучить время, чтоб выпросить у государя вас в сотрудники. Да все как-то не удавалось. Наконец на масленице царь заговорил как-то со мною о Петре I, и я тут же и представил ему, что трудиться мне одному над архивами невозможно, и что помощь просвещенного, умного и деятельного ученого мне необходима. Государь спросил, кого же мне надобно, и при вашем имени, было нахмурился – (он смешивает вас с Полевым; извините великодушно; он литератор не весьма твердый, хоть молодец, и славный царь). Я кое-как успел вас отрекомендовать, а Д.Н. Блудов все поправил и объяснил, что между вами и Полевым общего только первый слог ваших фамилий. К сему присовокупился и благосклонный отзыв Бенкендорфа. Таким образом дело слажено; и архивы вам открыты (кроме тайного). Теперь остается решить, на каком основании намерены вы приступить к делу: думаю, что вам надо требовать вашего адъюнктского жалования, во все время ваших трудов – и только. А труды ваши не пропадут ни в каком отношении. Ибо все, елико можно будет напечатать, напечатаете вы и для себя; это будет вам и приятно и выгодно. Сколько отдельных книг можно составить тут! сколько творческих мыслей тут могут развиться! С вашей вдохновенной деятельностию, с вашей чистой добросовестностию – вы произведете такие чудеса, что мы и потомство наше будем за вас бога молить, как за Шлецера и Ломоносова. Напишите же мне официальное письмо, которое мог бы я показать Блудову; и я поспешу все здесь окончить. Ожидаю вас с распростертыми объятиями».

В ответ Погодин 29 марта 1833 года не скрывает эмоций: «Рад без памяти и благодарю без ума. Но зачем вы зовете меня в Петербург? Мне довольно Москвы и надолго». Историк не захотел переезжать в столицу: «Оставаясь в университете, я начну разбирать иностранный архив, в Петербург буду наезжать по мере надобностей. Главное – исходатайствуйте скорее право-дубинку над архивом. Чтоб я мог брать, читать, [писать] переписывать, извлекать… в волю, досыта, до отвала». Так и не случилось сотрудничества Пушкина и Погодина в общем для них деле – написании истории Петра Великого.

Татьяна. Рисунок А.С. Пушкина, 1824

Если Пушкин одобрял «Марфу», то Погодин, со своей стороны, всячески приветствовал публикацию «Евгения Онегина». В 1828 году в «Московском вестнике» он сообщает, что о романе Пушкина только и говорят в Москве: «И женщины, и девушки, и литераторы, и светские люди встретясь, начинают друг друга спрашивать: читали ли вы “Онегина”, как вам нравятся новые песни, какова Таня, какова Ольга, каков Ленский и т. д. – Мы подслушивали разные суждения и расскажем их, вместо собственных, нашим читателям: Татьяна имеет все голоса в свою пользу, – некоторые даже желали бы, чтоб вся вышедшая часть романа (то есть 5 песней), названа была “Татьяной Лариной”, а не “Евгением Онегиным”. – Один молодой человек так живо представил себе эту милую дочь русской природы, что на вопрос своего приятеля, на бале, как ему нравится одна девушка? – отвечал: очень – она похожа на Таню… Вторая песнь, по изобретению и изображению характеров, несравненно превосходнее первой. В ней уже совсем исчезли следы впечатлений, оставленных Байроном; в “Северной пчеле” напрасно сравнивают Онегина с Чайльд-Гарольдом. Характер Онегина принадлежит нашему поэту и развит оригинально». Похвалил Погодин и «Кавказский пленник» за «искусство и зрелый плод труда».

Назвав Погодина «очень дельным» человеком, Пушкин ничего не приукрасил, как в случае с «Марфой». Уже по письмам историка можно судить о том, что он обладал завидной сметкой и умел считать деньги (в противоположность Пушкину). Сдавал жилье внаем, держал пансион, умело брал кредиты – только таким образом и можно было стать еще и коллекционером старинных и редких вещей, в том числе картин, книг, оружия, икон, посуды, рукописей, монет, короче говоря, всего, что имело отношение к истории России. «Имя Погодина как собирателя – знатока всякой старины – сделалось известным в Москве всем и каждому. Кто бы ни добирался каким ни на есть путем до редкой рукописи, монеты, картины, – нес ее прежде всего к Погодину, который сразу говорил, чего принесенный предмет стоит», – вспоминал современник историка Николай Берг.

Бурная собирательская деятельность Погодина пришлась на послепушкинскую эпоху, когда Михаил Петрович жил уже на Девичьем поле. Там и возникло его так называемое древлехранилище. Еще в 1851 году Погодин просил Николая I: «Повелите, Всемилостивейший Государь, учредить в Москве всероссийский народный музей, повелите принять в основание мои тридцатилетние собрания, поручить их моему заведованию, и я в скором времени берусь привести его в такое положение, что ему подобного в России не бывало». Однако царь купил коллекцию Погодина не для Москвы, а Петербурга, где она и осела, разделенная по частям. А Москва так и не получила своего национального музея. В будущем (в 1878 году) вдова Погодина Софья Ивановна (это была его вторая жена, первая – Елизавета Васильевна Вагнер, знакомая Пушкину) все же передаст в Пашков дом рабочую библиотеку мужа, но сказать, что таким образом восторжествовала справедливость, было бы слишком.

Между тем в Москве, свидетельствует Берг, «явились завистники и просто праздные болтуны, которые трубили везде, что Погодину заплачена чересчур большая сумма; что все это старое, ничего не стоящее тряпье. Кто поверит, что к этой фаланге пустых болтунов и невежд с маленькими средствами присоединился также один очень богатый человек (по крайней мере тогда, в самом начале 1850-х годов), граф Андрей Федорович Ростопчин: и ему было завидно, что полтораста тысяч верных казенных денег употреблены так глупо, достались… бывшему его мужику, который не сумеет с ними надлежащим образом обойтиться, а не ему, барину, знавшему лучше всякого другого, как и где их пристроить! И вот, из всех этих сплетен, статей Герцена (Герцен написал саркастический памфлет “Как Вёдрин купил в Москве дом”, Вёдрин – от слова вёдро, то есть хорошая погода. – А.В.), из зависти и болтовни людей, которым просто нечего было делать, составилось мало-помалу то невыгодное понятие о Михаиле Петровиче, которое подавило рассказы другого свойства. Была одно время мода ругать Погодина. Говорили, что фамилия его происходит не от погода, а погадить; что он не Погодин, а Погадин. Затащить к нему какое-нибудь свежее лицо было нелегко, и большею частию случалось, что это лицо, переступавшее очень неохотно и с какою-то боязнию и отвращением почтенный порог Михаила Петровича, после третьего, четвертого визита становилось его поклонником, партизаном, другом и дивовалось, как это так выходило, что Погодин представлялся ему бирюком, кащеем бессмертным, думавшим только о деньгах и о деньгах, рассчитывавшим каждую копейку…».

Вместе с тем Погодин действительно был «скупенек и расчетлив. Знакомство с нуждой в первые годы существования сообщило его житейским приемам такие черты, которые не могли никому нравиться, даже его партизанам. Он был иногда мелочен в скупости, думал о всякой полушке, выходившей у него из рук. Если нужно было написать несколько строк к приятелю, он, постоянно обложенный бумагами, бумажками, которые валялись на всех столах и стульях его кабинета, никак не шел и не брал первую, которая на него взглядывала, а искал чего-то невозможного на полу, под стульями, в корзинках со всяким сором, где лежали груды старых конвертов, брошенных записок, по-видимому, никуда не годных и ни к чему не нужных, – но они были нужны хозяину: от них отрывался клочок, уголочек, на нем писались два-три слова к приятелю; на отыскивание такого клочка тратилась пропасть времени, о котором англичане говорят: time is money (Время – деньги, англ.). Погодин никогда не знал этой премудрой пословицы практического народа. И этот-то самый, мелочно скупой и расчетливый человек, вдруг расшибался, становился щедр, давал деньги небогатым людям на издания хороших сочинений или издавал их сам; не то помогал беднякам, и всегда негласно; даже рискнул однажды положить серьезный капитал на неверное предприятие (80 000 р.): на копание золота в Сибири, и все эти денежки, как говорится, “закопал”. Такие же коллекции слышатся и о собраниях редких предметов, явившихся у Погодина после продажи “древлехранилища”! Сюртук Пушкина, в котором он дрался с Дантесом, покрытый драгоценною нам кровью поэта; сюртук, которым так дорожил старик Погодин и который достался ему не легко – исчез куда-то, в первый же день после смерти Михаила Петровича. Говорят, его кто-то пропил», – заключает Берг.

Можно себе представить, сколько труда стоило Погодину заполучить в свою коллекцию сюртук Пушкина, о смерти которого он писал адресату 21 февраля 1837 года: «Пушкин, наш славный Пушкин – погиб. Потеря сия невозвратима для литературы русской. Он первый наш народный поэт». А Дантеса он назвал «поганым бродягой»: «Поганый бродяга – каково. Ведь Пушкин поцеловал бы меня за это. Черт возьми, какой награды нам больше и лучше», – из письма Шевырёву от 1838 года.

Личность Погодина интересна и тем, что он был современником не только пушкинской поры, но и застал толстовское время, соединив тем самым разные периоды отечественной литературы. И всем он успевал помогать, часто без корысти. Например, приветствуя выход первых четырех томов «Войны и мира», 3 апреля 1868 года Погодин не скрывал эмоций в письме к автору романа: «Читаю, читаю – изменяю и Мстиславу, и Всеволоду, и Ярополку, вижу, как они морщатся на меня, досадно мне, – а вот сию минуту дочитал до 149 страницы третьего тома и просто растаял, плачу, радуюсь… Славный вы человек, прекрасный талант!». Чувство восторга настолько захватило Погодина, что на следующий день он вновь берет в руки перо: «Послушайте – да что же это такое! Вы меня измучили. Принялся опять читать… и дошел… И что же я за дурак! Вы из меня сделали Наташу на старости лет, и прощай все Ярополки! Присылайте же, по крайней мере, скорее Марью Дмитриевну какую-нибудь, которая отняла бы у меня ваши книги, посадила бы меня за мою работу». Погодин на правах старейшины московских литераторов далее пишет: «Ах – нет Пушкина! Как бы он был весел, как бы он был счастлив, и как бы стал потирать себе руки. – Целую вас за него я за всех наших стариков. Пушкин – и его я понял теперь из вашей книги яснее, его смерть, его жизнь. Он из той же среды – и что это за лаборатория, что за мельница – святая Русь, которая все перемалывает. Кстати – любимое его выражение: все перемелется, мука будет»…

А на Мясницкой улице поэт бывал и в доме 7 у библиофила и историка А.Д. Черткова, в мае 1836 года.

«Я весь Английский клуб готов продать за 200»

Тверская улица, 21

Дом по адресу Тверская улица, 21, построен в 1780 году на месте парка, лежавшего между Тверской и Козьим болотом, для генерал-поручика А.М. Хераскова – родного брата известного поэта М.М. Хераскова. При генерале был возведен трехэтажный каменный особняк. Херасков приютил у себя первую московскую масонскую ложу. На тайные вечери, проходившие здесь при свечах с благословения хозяина дома, собирались Новиков, Н.М. Карамзин, И.В. Лопухин и многие другие. В 1792 году Екатерина II прекратила кипучую деятельность кружка, для масонов наступили трудные времена, но больше всех не повезло Новикову, посаженному в крепость.

С 1799 года владельцем дома становится генерал П.В. Мятлев, от того времени сохранились стены дома и частично его первоначальная планировка. С 1807 года усадьба перешла во владение графа Льва Кирилловича Разумовского, занявшегося ее перестройкой. Однако начало войны и последующая оккупация Москвы французскими войсками перечеркнули далеко идущие планы графа. После пожара 1812 года здание перестраивалось по проекту архитектора А. Менеласа, пристроившего к дворцу два боковых крыла. Тогда же, вероятно, были созданы и скульптуры у ворот дома, походящие на львов. Скорее всего, именно этих львов упомянул Пушкин в седьмой главе «Евгения Онегина»:

…Вот уж по Тверской

Возок несется сквозь ухабы.

Мелькают мимо будки, бабы.

Мальчишки, лавки, фонари,

Бухарцы, сани, мужики,

Бульвары, башни, казаки,

Аптеки, магазины моды,

Балконы, львы на воротах

И стаи галок на крестах.

В итоге здание приобрело облик городской усадьбы, характерной для эпохи классицизма. После смерти Разумовского в 1818 году хозяйкой здесь стала его жена, Мария Григорьевна Разумовская, но она навсегда покинула дом на Тверской улице, переехав жить в Петербург. А дом перешел к ее сводному брату, Николаю Григорьевичу Вяземскому. В первой половине XIX в. осуществлялись работы по перестройке здания. Считается, что автором проекта перестройки был Д. Жилярди.

В 1930-е годы, во времена, когда здесь располагался музей революции, здание было передвинуто вглубь, на место находившегося во дворе сада. При этом крылья дома обрубили. А сад, по воспоминаниям гулявших в нем, был замечательный: «Прекрасный сад с горками, мостиками, перекинутыми через канавки, в которых журчала вода, с беседками и даже маленьким водопадом, падающим между крупных, отполированных водой камней. Старые липы и клены осеняли неширокие аллеи, которые когда-то, наверное, посыпались желтым песком, а ныне были лишь тщательно подметены».

Фасад современной усадьбы, сохранившей строго симметричную композицию со скругленным парадным двором, отличается монументальной строгостью, характерной для ампира. Выделяется восьмиколонный дорический портик на мощном арочном цоколе, монолитная гладь стен подчеркивается крупными, пластичными, но тонко прорисованными деталями (декоративная лепнина, лаконичные наличники с масками и пр.). Вынесенные на красную линию улицы боковые флигеля решены в более камерном масштабе, двор замыкает чугунная ограда с каменными опорами и массивными пилонами ворот. Внутри дома сохранились мраморные лестницы с коваными решетками, обрамления дверей в виде порталов, мраморные колонны, плафоны, украшенные живописью и лепниной. В настоящее время зданию возвращен близкий к первоначальному облик.

План и фасад дома на Тверской, где находился Английский клуб. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

С 1831 года до октябрьского переворота здесь собирались члены московского Английского клуба, «названного так потому, что вряд ли хоть один англичанин принадлежал к нему», как выразился один из побывавших здесь аглицких гостей. Чтобы стать первым членом Английского клуба, необходимо было соблюдать два главных условия: иметь знатное происхождение и ежегодно вносить клубный взнос – достаточно большую по тем временам сумму. И еще. В клуб допускались только мужчины; даже прислуга, полотеры и стряпчие были мужского пола.

Современный облик здания

Вообще-то клуб был учрежден еще в 1772 году, но в царствование Павла I его вместе с другими подобного рода заведениями закрыли. Затем в александровскую «оттепель» клуб вновь получил право на существование, вскоре превратившись в место сбора московской аристократии, куда съезжались, по выражению Карамзина, «чтобы узнать общее мнение». Уже тогда клуб не знал отбоя от желающих в него вступить. Поэтому число членов ограничивалось сначала 300, а позже 500 дворянами. Английский клуб всегда твердо сохранял серьезность атмосферы, чураясь театрализованных увеселений. Этому препятствовало жесткое правило: лишь по требованию пятьдесят одного члена клуба старшины имели право пригласить для развлечения певцов или музыкантов. Зато любители сладостей не оказывались обойденными, и в отдельной комнате их постоянно ждали наваленные грудами конфеты, яблоки и апельсины.

До того как обосноваться на Тверской, члены Английского клуба собирались в доме князей Гагариных на Страстном бульваре, у Петровских ворот. Во время московского пожара 1812 года дом Гагариных выгорел дотла. С 1813 года деятельность Английского клуба возобновилась в доме И.И. Бенкендорфа на Страстном бульваре. Но так как этот дом оказался для клуба неудобным, то вскоре его члены стали собираться в особняке Н.Н. Муравьева на Большой Дмитровке. Прошло 18 лет, пока выбор старшин клуба не остановился на этом доме.

В Третьем отделении не любили Английский клуб, где беспрестанно велись критические разговоры о политике. В Петербурге к нему относились не иначе как к оплоту недовольной московской фронды и «старых взяточников». Девизом клуба можно провозгласить слова Репетилова «Шумим, братец, шумим!» из грибоедовского «Горя от ума».

Английский клуб сделали местом действия своих произведений многие русские писатели. Взять хотя бы толстовского Левина с его чувством «отдыха, довольства и приличия», достигнутым не где-нибудь на пашне или в момент наилучших проявлений семейной жизни, а именно в стенах этого заведения. И все же полнее дух клуба передан не в романах и повестях, преследовавших цель создания широкого полотна московской жизни, а в записках тех его завсегдатаев, для которых он стал родным домом и для которых последние дни Страстной недели, когда клуб закрывался, оказывались самыми мучительными днями в году.

«Они чувствуют не скуку, не грусть, а истинно смертельную тоску, – писал в 1820-х годах П.Л. Яковлев, автор популярной некогда книги «Записки москвича». – В эти бедственные дни они как полумертвые бродят по улицам или сидят дома, погруженные в спячку. Все им чуждо! Их отечество, их радости – все в клубе! Они не умеют, как им быть, что говорить и делать вне клуба! И какая радость, какое животное наслаждение, когда клуб открывается. Первый визит клубу и первое “Христос воскресе!” получает от них швейцар. Одним словом, в клубе вся Москва со всеми своими причудами, прихотями, стариною».

Среди членов клуба были известные династии: Пушкины – сначала отец и дядя Александра Сергеевича, затем он сам и, наконец, его сын Александр; Аксаковы – глава семейства Сергей Тимофеевич, его сыновья Иван Сергеевич и Константин Сергеевич. Здесь также можно было встретить Баратынского, Чаадаева, Дмитриева, Вяземского, Одоевского и, конечно, Нащокина.

«Кто-то говаривал: если я теряю друга, то иду в клуб и беру себе другого» (1 июня 1831 года, из письма Пушкина из Царского Села Нащокину в Москву). Поэт впервые почтил своим присутствием Английский клуб, когда тот располагался на Большой Дмитровке. Допущен он был в клуб в качестве гостя (тогда нередко говорили «клоб», вместо «клуб»). Чаще всего он приходил с Петром Вяземским и Григорием Римским-Корсаковым. В марте 1829 года Пушкин стал действительным членом московского Английского клуба, с этим событием его поздравляли друзья. 21 января 1831 года Пушкин обедал в клубе, о чем А. Булгаков писал брату: «Вчера обедали… в клобе… К нам подсел поэт Пушкин и все время обеда проболтал, однако же прозою, а не в стихах».

А 22 апреля 1831 года журнал «Молва» известил читателей: «Прошедшая среда, 22 апреля, была достопамятным днем в летописях московского Английского клуба. В продолжении 17 лет он помещался в доме г. Муравьева на Большой Дмитровке… Ныне сей ветеран наших общественных учреждений переселился в прекрасный дом графини М.Г. Разумовской, близ Тверских ворот; дом сей по обширности, роскошному убранству и расположению, может почесться одним из лучших домов в Москве… 22 апреля праздновали новоселье клуба».

Вскоре после новоселья клуба, 9 мая 1831 года Пушкин заявился сюда на обед вместе с англичанином Колвиллом Фрэнклендом, гостившим в то время в Москве и издавшим позднее в Лондоне свой дневник «Описание посещения дворов русского и шведского, в 1830-м и 1831 годах». Обед оказался весьма недолгим, что удивило англичанина: «Я никогда не сидел столь короткого времени за обедом где бы то ни было». Основное время членов клуба занимала игра: «Русские – отчаянные игроки». Кроме карт и бильярда, имевших в клубе преимущество перед гастрономической наукой, русские джентльмены продемонстрировали иноземцу и другие свои занятия. За домом, в том самом саду, уничтоженном во время реконструкции улицы Горького, члены клуба играли в кегли и в «глупую школьническую игру в свайку», по правилам которой надо было попасть железным стержнем в медное кольцо, лежащее на земле.

Тверской бульвар, где любил гулять поэт. Худ. С.М. Шухвостов, 1840-е годы

Пушкин оставил клуб незаметно, по-английски, – как пишет Колвилл Фрэнкленд, он «покинул меня на произвол судьбы и тихонько ускользнул, – как я подозреваю, к своей хорошенькой жене». Иностранец, очевидно, рассчитывал, что Пушкин заплатит за его обед. Но ему пришлось самому заплатить по своему счету, а поведение Пушкина он оценил как эксцентричное и рассеянное.

В клубе активно обсуждали и стихи Пушкина. Как писал в сентябре 1831 года Александр Тургенев, там «спорили о достоинстве стихов Пушкина и других, здесь во всю неделю читались всеми, – “На взятие Варшавы” и “Послание клеветникам России”… Александр Пушкин точно сделан биографом Петра I и с хорошим окладом… Ему открыты архивы о Петре, и это не одно сходство будет у него с Вольтером. Участь Петра Великого иметь историками – первых поэтов нации в их время».

В клуб на Тверской Пушкин приехал и 9 декабря 1831 года вместе с Нащокиным, на следующий день поэт сообщал жене: «Что скажу тебе о Москве? Москва еще пляшет, но я на балах еще не был. Вчера обедал в Английском клубе». На том обеде он виделся с Дмитриевым, обратившим внимание на странность названия «Московский английский клуб». На это Пушкин остроумно ответил, что есть и более странные названия, например, «Императорское человеколюбивое общество».

В последующие приезды в Москву Пушкина все реже видели в клубе, его не влекло сюда даже постоянное живое участие в клубной жизни Павла Нащокина. Да и за членство в клубе нужно было платить, а свободных денег у него не было. В результате Пушкина приговорили к штрафу за просрочку членского клубного билета:

«Скажи Вяземскому, что умер тезка его князь Петр Долгорукий – получив какое-то наследство и не успев его промотать в Английском клобе, о чем здешнее общество весьма жалеет. В клобе я не был – чуть ли я не исключен, ибо позабыл возобновить свой билет. Надобно будет заплатить 300 рублей штрафу, а я весь Английский клоб готов продать за 200. Здесь Орлов, Бобринский и другие мои старые знакомые. Но мне надоели мои старые знакомые. Никого не увижу» (27 августа 1833 года).

Много позже художник Константин Коровин как-то встретил в клубе сына Пушкина: «Москва, зима… Много раз, после работ, я заходил на Тверскую в Английский клуб обедать… Каменная ограда и ворота с забавными по форме львами, которые отметил Пушкин. Большой мощеный двор и прекрасное, старинное здание. Потолки в залах Английского клуба были украшены прекрасными плафонами французских художников. Они были темные, теплого цвета, глубокие и прекрасные по тону. Лакеи, старые люди, одетые в ливреи времен Александра I, дополняли характер эпохи.

Народу за обедом в Английском клубе бывало мало. Однажды, заехав в клуб, я никого не встретил. В большой столовой, за большим столом, мне поставили один прибор. Когда я сел за стол, вошел пожилой генерал, высокого роста, лет семидесяти, с лицом восточного типа. Мы поздоровались. В Английском клубе, по обычаю, все члены должны были быть знакомы, но я не знал, кто этот генерал. Наклонив голову, он ел суп. Я заметил, что когда его большие глаза смотрели в тарелку – белки их отливали синевой. Я подумал: если бы на него надеть чалму, он был бы похож на дервиша.

– Как я люблю Английский клуб, ваше превосходительство, – сказал я. – Здесь ощущаешь историю. Все дышит прошедшим: сколько впечатлений, волнений, разговоров, дум прошло здесь. Что-то родное чувствуешь в этих стенах. Я слышу здесь шаги Александра Сергеевича Пушкина.

Генерал почему-то пристально посмотрел мне в глаза и сказал:

– Да, отец мой oчень любил этот клуб.

Я удивился и спросил:

– Как, отец ваш?

– Да, я Пушкин. Поэт Александр Сергеевич был мой отец. Я – Александр, значит, Александрович.

Я встрепенулся и как-то нескладно сказал:

– Как, неужели? Как я рад.

– Я живу больше в Петербурге, – сказал генерал, – но люблю этот клуб. Тут тихо. Москву я люблю тоже. В Москве у вас мороз крепкий, зима настоящая. Отец мой тоже любил Москву, зиму любил. У вас в Москве еще в домах лежанки топятся. Кот у меня тут, приятель, мурлыкает. В окно сад виден в инее».

В настоящее время в доме располагается музей современной истории России.

Глава 5. Короткие визиты (1832–1834)

«В Московском университете я оглашенный»

Моховая улица, 11

Нынешнее здание Московского государственного университета на плане напоминает большого краба с симметричными массивными щупальцами, до сих пор за ним сохраняется название Главного корпуса, в народе же его называют «старым» зданием. Как и большинство московских домов постройки до 1812 года, здание это сгорело во время пожара в том же знаменательном году. А до 1812 года здесь стоял другой дом, выстроенный по проекту Матвея Казакова. Остались лишь воспоминания о том, каким был проект известного мастера архитектурного стиля «классицизм»: в его постройке главный корпус, выделенный стройным восьмиколонным ионическим портиком и увенчанный невысоким куполом над полукруглым парадным залом, обрамляли широкие боковые крылья и сильно вынесенные вперед симметричные корпуса, торцевые части которых также были выделены пилястрами и фронтонами, а наружные углы скруглены, что подчеркивало законченность всего ансамбля. В интерьере Казаков разработал гармоничное и впечатляющее решение центральной части с актовым залом, украшенным колоннами вдоль полукруглой задней стены, и примыкавшими к нему залами библиотеки (находившейся здесь до переезда в 1901 году в специально построенном здании) и минералогического музея.

С 1816 года началось восстановление главного корпуса по проекту архитектора Дементия Жилярди, который, сохранив основные масштабы и структуру прежней постройки, переосмыслил ее облик в соответствии с принципами стиля ампир. Центральный портик дорического ордера он сделал более широким, с пологим фронтоном, над которым возвышается приподнятый купол. Фасад стал еще строже и лаконичнее, цоколь нижней части с выразительными и характерными львиными масками в завершении окон оттенил простую гладь стен верхних этажей. Изменилась и отделка актового зала, который украсили барельефы и орнаментальная роспись в куполе, выполненная С.И. Ульделли.

Вид на здание Московского университета со стороны Неглинной. Фрагмент картины И. Мошкова, 1800 годы

Особого внимания заслуживает декоративное оформление здания, доступное для обозрения всем, проходящим по Моховой улице. Архитектор Жилярди убрал мелкие детали оформления фронтальной стены, чтобы подчеркнуть ее протяженность. Кроме того, первоначально архитектор планировал сократить число колонн бывшего казаковского дома с восьми до четырех, видоизменив их. В результате колонны в восстановленном здании стали другими, но количество их осталось прежним.

Работая над проектом восстановления университетского дома, Жилярди обратился к крупному мастеру декоративно-монументальной скульптуры Гавриилу Замараеву с просьбой выполнить для фасада здания барельефы с изображениями девяти муз, которые должны были олицетворять «торжество наук и искусств». Рисунок будущего барельефа составил сам Жилярди. Сюжет рисунка представлял собой эпизод из древнегреческой мифологии, согласно которому от отца всех богов Зевса и богини памяти Мнемозины родились девять прекрасных муз, после чего Зевс стал источником вдохновения, наук и искусств. Жилярди взял за основу барельеф с римского саркофага II века н. э., подлинник которого находится в парижском Лувре, а копию можно увидеть в Музее изобразительных искусств им. А.С. Пушкина в Москве.

Изготовленные Замараевым фрагменты барельефа предполагалось врезать в стену безо всякого оформления, помогал скульптору в работе известный лепщик Иван Емельянов. После того как скульптурная композиция была помещена на вновь построенное здание университета, перед взором публики предстали музы со всеми атрибутами в следующей последовательности: Клио – муза истории, Талия – муза комедии, Эрато – муза любовной поэзии, Евтерпа – муза лирической поэзии и музыки, Полигимния – муза пения, Каллиопа – муза эпической поэзии, Терпсихора – муза танца, Урания – муза астрономии и Мельпомена – муза трагедии. Кроме барельефа Замараев исполнил еще герб с двуглавым орлом в обрамлении лавровых венков с научными инструментами на фронтоне и 111 львиных масок в завершениях окон нижней части здания.

«Ни наших университетов, ни наших театров Пушкин не любил», – утверждал Павел Нащокин. Не слишком ли поверхностное мнение? По-видимому, нет. Не раз в разговорах с друзьями и в письмах Пушкин высказывался на эту тему. «Это было бы победа над университетом, то есть над предрассудками и вандализмом», – пригвождает Пушкин университетские порядки в письме к Плетневу 26 марта 1831 года.

Молодой князь Павел Вяземский, сын Петра Андреевича, испрашивал у Пушкина совета – поступать ли ему в университет? Поэт отговаривал молодого друга, убеждая его в том, что в университете он ничему научиться не сможет. Тогда Вяземский, согласившись с Пушкиным, сказал, что поступает в университет исключительно «для изучения людей». Пушкин расхохотался и сказал: «В университете людей не изучишь, да едва ли их можно изучить в течение всей жизни.

Московский университет, 1820-е годы

Все, что вы можете приобрести в университете – это то, что вы свыкнетесь жить c людьми, и это много. Если вы так смотрите на вещи, то поступайте в университет, но едва ли вы в том не раскаетесь».

И в доказательство сему письмо жене от 27 сентября 1832 года: «Сегодня еду слушать Давыдова, …профессора; но я ни до каких Давыдовых, кроме Дениса, не охотник – а в Московском университете я оглашенный. Мое появление произведет шум и соблазн, а это приятно щекотит мое самолюбие». Пушкин, явившись в Московский университет на Моховой за шумом и соблазном, получил и то, и другое. Среди тех, чья реакция на появление Пушкина «пощекотала» самолюбие поэта, был будущий автор «Обломова» Иван Александрович Гончаров, учившийся на словесном отделении университета в 1831–1834 годах: «Когда он вошел с Уваровым, для меня точно солнце озарило всю аудиторию: я в то время был в чаду обаяния от его поэзии; я питался ею, как молоком матери; стих его приводил меня в дрожь восторга. На меня, как благотворный дождь, падали строфы его созданий (“Евгения Онегина”, “Полтавы” и др.). Его гению я и все тогдашние юноши, увлекавшиеся поэзиею, обязаны непосредственным влиянием на наше эстетическое образование.

Иван Александрович Гончаров

Перед тем однажды я видел его в церкви, у обедни – и не спускал с него глаз. Черты его лица врезались у меня в памяти. И вдруг этот гений, эта слава и гордость России – передо мной в пяти шагах! Я не верил глазам. Читал лекцию Давыдов, профессор истории русской литературы.

“Вот вам теория искусства, – сказал Уваров, обращаясь к нам, студентам, и указывая на Давыдова, – а вот и самое искусство”, – прибавил он, указывая на Пушкина. Он эффектно отчеканил эту фразу, очевидно, заранее приготовленную. Мы все жадно впились глазами в Пушкина. Давыдов оканчивал лекцию. Речь шла о “Слове о полку Игоревом”. Тут же ожидал своей очереди читать лекцию, после Давыдова, и Каченовский. Нечаянно между ними завязался, по поводу “Слова о полку Игоревом”, разговор, который мало-помалу перешел в горячий спор. “Подойдите ближе, господа, – это для вас интересно”, – пригласил нас Уваров, и мы тесной толпой, как стеной, окружили Пушкина, Уварова и обоих профессоров. Не умею выразить, как велико было наше наслаждение – видеть и слышать нашего кумира.

Я не припомню подробностей их состязания, – помню только, что Пушкин горячо отстаивал подлинность древнерусского эпоса, а Каченовский вонзал в него свой беспощадный аналитический нож. Его щеки ярко горели алым румянцем и глаза бросали молнии сквозь очки. Может быть, к этому раздражению много огня прибавлял и известный литературный антагонизм между ним и Пушкиным. Пушкин говорил с увлечением, но, к сожалению, тихо, сдержанным тоном, так что за толпой трудно было расслушать. Впрочем, меня занимал не Игорь, а сам Пушкин».

Подробности состязания известны и благодаря студенту М.Д. Перемышльскому, сообщившему, что Пушкин показался студентам очень похожим на обезьяну; этому сравнению Александр Сергеевич вряд ли бы удивился. Он и сам с лицейских лет замечал за собой подобное сходство. Один из студентов тут же сочинил эпиграмму:

Мопса старая вступила

С обезьяной в страшный спор:

Утверждала, говорила,

Что песнь Игорева вздор.

Обезьяна строит рожи,

Просит факты указать;

Мопса рвется вон из кожи,

И не может доказать.

«Бой был неравен… Он и теперь еще, кажется, более на стороне профессора, – и не мудрено! Пушкин угадывал только чутьем то, что уже после него подтвердила новая школа Филологии неопровержимыми данными; но этого оружия она еще не имела в его время, а поэт не мог разорвать хитросплетенной паутины “злого паука”», – свидетельствовал очевидец.

Но при всей нелюбви Пушкина к университетам он все же не случайно и не через силу забрел на лекцию профессора Московского университета Ивана Ивановиича Давыдова о «Слове о полку Игореве». Поэт давно интересовался этим произведением, намереваясь со временем издать его с критическими примечаниями в поэтическом переводе Жуковского. Итогом его углубленных занятий по изучению знаменитого памятника древнерусской литературы стала незаконченная статья «Песнь о полку Игореве».

А Иван Гончаров свое почти молитвенное благоговение перед именем Пушкина, облучавшего своим обаянием и в этот раз, сохранил на всю жизнь («Он с детства был моим идеалом», – говорил он позднее). Запомнилась Гончарову и внешность поэта: «С первого взгляда наружность его казалась невзрачною. Среднего роста, худощавый, с мелкими чертами смуглого лица. Только когда вглядишься пристально в глаза, увидишь задумчивую глубину и какое-то благородство в этих глазах, которых потом не забудешь. В позе, в жестах, сопровождавших его речь, была сдержанность светского, благовоспитанного человека. Лучше всего, по-моему, напоминает его гравюра Уткина с портрета Кипренского. Во всех других копиях у него глаза сделаны слишком открытыми, почти выпуклыми, нос выдающимся – это неверно. У него было небольшое лицо и прекрасная, пропорциональная лицу, голова, с негустыми, кудрявыми волосами».

И если лекция на Пушкина особого впечатления не произвела, то о своем споре с Каченовским в тот знаменательный день он счел своим долгом сообщить жене: «На днях был я приглашен Уваровым в университет. Там встретился с Каченовским (с которым, надобно тебе сказать, бранивались мы, как торговки на вшивом рынке). А тут разговорились с ним так дружески, так сладко, что у всех предстоящих потекли слезы умиления. Передай это Вяземскому». Пушкин, похоже, иронизирует – «слезы умиления», ведь Гончаров свидетельствует о «беспощадном ноже», «молниях», и прочих полемических инструментах Каченовского: какое уж тут умиление!

Михаил Трофимович Каченовский – давний противник Пушкина. Профессор по русской истории, статистике, географии и русской словесности (незаурядная личность!), журналист и переводчик, в течение многих лет он редактировал и писал в журнал «Вестник Европы».

Журнал боролся с «Арзамасом», литературной и, позднее, исторической школой Карамзина, являясь, в свою очередь, постоянным объектом нападок самих «арзамасцев» («История государства Российского» вызвала крайнее возмущение Каченовского). Против Пушкина Каченовский выступил еще в 1820 году, напечатав в своем вестнике крайне придирчивую рецензию на поэму «Руслан и Людмила».

Михаил Трофимович Каченовский

Пушкин активно и небезрезультатно боролся с Каченовским, написав на него кучу эпиграмм («Хаврониос! Ругатель закоснелый», «Клеветник без дарованья», «Жив, жив, Курилка», «Там, где древний Кочерговский», «Как сатирой безымянной» – названия говорят сами за себя). Поэт сравнивал Михаила Трофимовича с Тредиаковским – «образцом смешной старозаветности, тупости и бездарности» (бытовало в пушкинское время и такое мнение). Каченовский подписывался псевдонимом «Лужницкий старец», ибо жил в Лужниках, чем не преминул воспользоваться Пушкин в стихотворении «Чаадаеву» в 1821 году:

Оратор Лужников, никем не замечаем,

Мне мало досаждал своим безвредным лаем.

С собакой он продолжал сравнивать Каченовского и позднее:

Охотник до журнальной драки,

Сей усыпительный зоил

Разводит опиум чернил

Слюною бешеной собаки.

Пушкин не мог простить Каченовскому и его неуважение к Карамзину, подозревая его в зависти к историку. Разделяло их противоположное мнение о подлинности «Слова о полку Игореве», свидетелем чего и стали студенты Московского университета.

Несмотря на довольно оскорбительные пушкинские эпиграммы, Каченовский все же ценил талант Александра Сергеевича. Ровно через три месяца после встречи с Пушкиным в университете 27 декабря 1832 года Каченовский на выборах новых членов Российской академии подал свой голос за Пушкина. А вскоре после смерти Пушкина Каченовский писал: «Один только писатель у нас мог писать историю простым, но живым и сильным, достойным ее языком. Это Александр Сергеевич Пушкин, давший превосходный образец исторического изложения в своей Истории Пугачевского бунта». А вот еще один спорщик, пикировавшийся в тот день с Пушкиным с университетской кафедры, профессор Давыдов, даже не упомянул Пушкина в своей «лекции по истории русской литературы» в 1842 году, желая угодить Сергею Семеновичу Уварову, бывшему тогда министром народного просвещения.

Что представлял собою и каким был Московский университет в пушкинскую пору? По этому поводу есть самые разные мнения. Полон восторга Иван Гончаров: «Мы, юноши, полвека тому назад смотрели на университет как на святилище и вступали в его стены со страхом и трепетом. Я говорю о Московском университете, на котором, как на всей Москве, по словам Грибоедова, лежал особый отпечаток. Впрочем, всякий из восьми наших университетов, если пристально и тонко вглядываться в их питомцев, сообщает последним некоторое местное своеобразие. Наш университет в Москве был святилищем не для одних нас, учащихся, но и для их семейств и для всего общества. Образование, вынесенное из университета, ценилось выше всякого другого. Москва гордилась своим университетом, любила студентов, как будущих самых полезных, может быть, громких, блестящих деятелей общества. Студенты гордились своим званием и дорожили занятиями, видя общую к себе симпатию и уважение. Они важно расхаживали по Москве, кокетничая своим званием и малиновыми воротниками. Даже простые люди, и те, при встречах, ласково провожали глазами юношей малиновых воротниках. Я не говорю об исключениях. В разносословной и разнохарактерной толпе, при различии воспитания, нравов и привычек, являлись, конечно, и мало подготовленные к серьезному учению, и дурно воспитанные молодые люди, и просто шалуны и повесы. Иногда пробегали в городе – впрочем редкие – слухи о шумных пирушках в трактире, о шалостях, вроде, например, перемены ночью вывесок у торговцев, или задорных пререканий с полициею и т. д. Но большинство студентов держало себя прилично и дорожило доброй репутацией и симпатиями общества».

Аналитики из Третьего отделения считали по-другому: «В Московском университете царит скверный дух, дипломы там публично продаются, и тот, кто не брал частных уроков по 15 рублей за час, не может получить такового диплома. Жалуются на недостаток преподавателей и наставников». Что и говорить, характеристика убийственная. А некоторые читатели скажут: как немного изменилось за без малого два века!

Александр Герцен дал свою характеристику альма-матер: «В истории русского образования и в жизни двух последних поколений Московский университет и Царскосельский лицей играют значительную роль. Московский университет вырос в своем значении вместе с Москвою после 1812 года; разжалованная императором Петром из царских столиц, Москва была произведена императором Наполеоном (сколько волею, а вдвое того неволею) в столицы народа русского. Народ догадался по боли, которую чувствовал при вести о ее занятии неприятелем, о своей кровной связи с Москвой. С тех пор началась для нее новая эпоха. В ней университет больше и больше становился средоточием русского образования. Все условия для его развития были соединены – историческое значение, географическое положение и отсутствие царя.

Сильно возбужденная деятельность ума в Петербурге, после Павла, мрачно замкнулась 14 декабрем. Явился Николай с пятью виселицами, с каторжной работой, белым ремнем и голубым Бенкендорфом. Все пошло назад, кровь бросилась к сердцу, деятельность, скрытая наружи, закипала, таясь внутри. Московский университет устоял и начал первый вырезываться из-за всеобщего тумана. <…> Опальный университет рос влиянием, в него, как в общий резервуар, вливались юные силы России со всех сторон, из всех слоев; в его залах они очищались от предрассудков, захваченных у домашнего очага, приходили к одному уровню, братались между собой и снова разливались во все стороны России, во все слои ее. <…>

Как большая часть живых мальчиков, воспитанных в одиночестве, я с такой искренностью и стремительностью бросался каждому на шею, с такой безумной неосторожностью делал пропаганду и так откровенно сам всех любил, что не мог не вызвать горячий ответ со стороны аудитории, состоявшей из юношей почти одного возраста (мне был тогда семнадцатый год).

Мудрые правила – со всеми быть учтивым и ни с кем близким, никому не доверяться – столько же способствовали этим сближениям, как неотлучная мысль, с которой мы вступили в университет, – мысль, что здесь совершатся наши мечты, что здесь мы бросим семена, положим основу союзу. Мы были уверены, что из этой аудитории выйдет та фаланга, которая пойдет вслед за Пестелем и Рылеевым, и что мы будем в ней.

Молодежь была прекрасная в наш курс. Именно в это время пробуждались у нас больше и больше теоретические стремления. Семинарская выучка и шляхетская лень равно исчезали, не заменяясь еще немецким утилитаризмом, удобряющим умы наукой, как поля навозом для усиленной жатвы. Порядочный круг студентов не принимал больше науку за необходимый, но скучный проселок, которым скорее объезжают в коллежские асессоры. Возникавшие вопросы вовсе не относились до табели о рангах. С другой стороны, научный интерес не успел еще выродиться в доктринаризм; наука не отвлекала от вмешательства в жизнь, страдавшую вокруг. Это сочувствие с нею необыкновенно поднимало гражданскую нравственность студентов. Мы и наши товарищи говорили в аудитории открыто все, что приходило в голову; тетрадки запрещенных стихов ходили из рук в руки, запрещенные книги читались с комментариями, и при всем том я не помню ни одного доноса из аудитории, ни одного предательства. Были робкие молодые люди, уклонявшиеся, отстранявшиеся, – но и те молчали».

Добавим, что из тех пока еще молчавших молодых людей вышла в будущем замечательная плеяда выдающихся деятелей нашей культуры – Лермонтов, Белинский, Тургенев и многие другие…

«В Академии наук заседает князь Дундук»

Малая Дмитровка улица, 1/7

По этому адресу находится главный дом усадьбы Долгоруковых-Бобринских, история которого ведется от второй половины XVIII века. В 1764 году здесь родился Иван Михайлович Долгоруков, поэт, драматург и мемуарист. Пушкин побывал в этом здании в конце сентября 1832 года на обеде у квартировавшего здесь Сергея Семеновича Уварова, в то время товарища (то есть заместителя) министра народного просвещения. Обед был дан на следующий день после памятного посещения Пушкиным Московского университета, профессора и адъюнкты которого были также приглашены, среди них – И.И. Давыдов, М.П. Погодин, С.П. Шевырёв, М.А. Максимович. Участников обеда Пушкин хорошо знал, в том числе и Михаила Александровича Максимовича, поэта, фольклориста, филолога. Все это были люди одного московского круга.

Кажется, что немного лишним за этим столом был Уваров: ведь он, в отличие от других обедавших виртуозов русской словесности, в этот период в основном не писал, а подписывал – приказы, распоряжения, указания. А в 1833 году, будучи назначенным на должность министра народного просвещения, он подписал самый главный документ в своей жизни (с точки зрения его известности и судьбоносности). Это был циркуляр, разосланный попечителям учебных округов: «Общая наша обязанность состоит в том, чтобы народное образование, согласно с Высочайшим намерением Августейшего Монарха, совершалось в соединенном духе Православия, Самодержавия и народности». Формула «Православие, Самодержавие, Народность» в дальнейшем стала крылатым выражением, символом русской монархической идеи.

Отношения Пушкина и Уварова далеко не исчерпывались посещением университета и последовавшим за ним обедом. Они знали друг друга с давних пор. 8 января 1815 года Уваров пришел на переводные экзамены лицеистов, где Пушкин читал свои «Воспоминания в Царском Селе». Их личное знакомство произошло, по-видимому, в кругу участников «Арзамаса», одним из основателей которого был Уваров. Они не раз встречались до южной ссылки поэта (1820–1826).

Отношения между ними испортились после назначения Уварова в апреле 1834 года председателем Главного управления цензуры. Правда, по воспоминаниям Н.И. Греча, еще в 1830 году Уваров, «не любивший Пушкина, гордого и не низкопоклонного», оскорбительно отозвался о предках поэта, чем дал повод к пасквилю Булгарина, ответом на который явилось стихотворение Пушкина «Моя родословная».

Сергей Семенович Уваров

Приступив к исполнению обязанностей главного российского цензора, Уваров первым делом приказывает «на общем основании» подвергать цензуре все произведения Пушкина. Результаты цензорского прочтения пушкинских произведений не замедлили появиться. В «Сказке о золотом петушке» цензоров возмутили строки: «Царствуй, лежа на боку» и «Сказка ложь, да в ней намек, Добрым молодцам урок».

В феврале 1835 года в своем дневнике, выплескивая обиду на столь необоснованные придирки цензуры, Пушкин написал также о претензиях к «Истории Пугачева». Но, не удержавшись, пошел еще дальше, расписав личность Уварова, как говорится, «под орех»: «В публике очень бранят моего “Пугачева”, а что хуже – не покупают. Уваров большой подлец. Он кричит о моей книге как о возмутительном сочинении. Его клеврет Дундуков (дурак и бардаш) преследует меня своим ценсурным комитетом. Он не соглашается, чтоб я печатал свои сочинения с одного согласия государя. Царь любит, да псарь не любит. Кстати об Уварове: это большой негодяй и шарлатан. Разврат его известен. Низость до того доходит, что он у детей Канкрина был на посылках. Об нем сказали, что он начал тем, что был б…, потом нянькой, и попал в президенты Академии наук, как княгиня Дашкова в президенты Российской Академии. Он крал казенные дрова, и до сих пор на нем есть счеты (у него 11000 душ), казенных слесарей употреблял в собственную работу еtс. etc. Дашков (министр), который прежде был с ним приятель, встретив Жуковского под руку с Уваровым, отвел его в сторону, говоря: “Как тебе не стыдно гулять публично с таким человеком!”».

Но истинная вражда между Пушкиным и Уваровым началась с опубликования оды «На выздоровление Лукулла» в конце декабря 1835 года. В стихотворении говорится о случае, который приобрел скандальную известность. Когда один из богатейших людей России, граф Д.H. Шереметев, находился при смерти, Уваров, женатый на двоюродной сестре Шереметева (последний женат не был и не имел прямых наследников) и являвшийся его наследником, поспешил опечатать своей печатью имущество Шереметева, рассчитывая на огромное наследство. Однако Шереметев выздоровел.

Читая оду, нетрудно сделать вывод о том, что приведенная выше дневниковая запись и вдохновила Пушкина на сочинение стихотворения. Вот лишь некоторые строки, создающие колоритный портрет Уварова:

Он мнил: «Теперь уж у вельмож

Не стану няньчить ребятишек;

Я сам вельможа буду тож;

В подвалах, благо, есть излишек.

Теперь мне честность – трын-трава!

Жену обсчитывать не буду,

И воровать уже забуду

Казенные дрова!»

В оде Пушкин не назвал ни одной фамилии. Тем не менее все поняли, о чем и ком он пишет – о президенте Российской Академии наук (с 1818 года) Сергее Семеновиче Уварове.

После напечатания оды Пушкина вызывали для объяснений. Сохранилось его черновое письмо – по-видимому, к помощнику шефа жандармов А.H. Мордвинову – от второй половины января – начала февраля 1836 года, где Пушкин объяснялся: «Моя ода была послана в Москву без всякого объяснения. Мои друзья совсем не знали о ней. Всякого рода намеки тщательно удалены оттуда. Сатирическая часть направлена против гнусной жадности наследника, который во время болезни своего родственника приказывает уже наложить печати на имущество, которого он жаждет»; «В образе низкого скупца, пройдохи, ворующего казенные дрова, подающего жене фальшивые счета, подхалима, ставшего нянькой в домах знатных вельмож, и т. д., – публика, говорят, узнала вельможу, человека богатого, человека, удостоенного важной должности»; «Я прошу только, чтобы мне доказали, что я его назвал, – какая черта моей оды может быть к нему применена, или же, что я намекал…». Последним поэтическим залпом Пушкина по министру стала написанная в декабре 1836 года эпиграмма «В Академии наук заседает князь Дундук», направленная против Уварова, протащившего на должность вице-президента Академии наук князя М.А. Дондукова-Корсакова, разбраненного Пушкиным в своем дневнике.

В своем фундаментальном труде «Пушкин и его окружение» Лазарь Черейский пишет, что «в эпиграмме, рассчитанной на распространение в списках, подчеркнуты противоестественные отношения между Уваровым и его клевретом»:

В Академии наук

Заседает князь Дундук.

Говорят, не подобает

Дундуку такая честь;

Почему ж он заседает?

Потому что <жопа> есть.

Комментарии, как говорится, излишни…

После смерти Пушкина Уваров потребовал от цензоров соблюдения в некрологах «надлежащей умеренности и тона приличия» и был недоволен «пышною похвалою», прочитанною им в одной из посмертных статей о Пушкине. Хотя на отпевании Пушкина Сергея Уварова видели до чрезвычайности удрученным: «Живы еще лица, помнящие, как С.С. Уваров явился бледный и сам не свой в Конюшенную церковь на отпевание Пушкина и как от него сторонились», – писал Бартенев.

Михаил Александрович Максимович

В сентябре 1832 года Пушкин еще не стыдился садиться за один стол с Уваровым. Что подавали за тот обед на Малой Дмитровке, мы уже не узнаем, зато можем судить о разговорах присутствовавших. Пушкин похвалил Максимовича: «Мы господина Максимовича давно считаем нашим литератором – он подарил нас малороссийскими песнями…». Слова эти Михаил Максимович, исследователь малороссийского фольклора, естественно, запомнил, – такое не забывается.

Александр Сергеевич долго на том обеде не задержался: «Пушкин не любил бывать на званых обедах в честь его. Он часто жаловался, что на этих обедах чувствовал себя стесненным, точно на параде. Особенно неприятно ему было то, что все присутствовавшие обыкновенно ждали, что Пушкин скажет, как посмотрит и т. п.», – вспоминала Вера Нащокина.

Прошло более ста лет со дня посещения Пушкиным этого дома, и здесь вновь за одним столом собрались писатели, критики, журналисты и литераторы – авторы и сотрудники редакции журнала «Новый мир», располагавшейся в этих гостеприимных стенах в 1947–1964 гг. В это время журнал возглавляли К.М. Симонов и А.Т. Твардовский.

Так выглядит особняк в наши дни

Входившие в здание редакции на Пушкинской площади упирались взглядом в широкую барскую лестницу, ведущую к огромному, во всю стену зеркалу в красной витой раме. Поднявшись по ступеням, миновав узкий коридорчик, посетители попадали в просторную приемную: большой круглый стол с креслами, широкий диван и стол секретаря сбоку. Отсюда сразу были видны двери всех отделов – прозы, поэзии, критики, публицистики. Комнатки редакционных отделов были до такой степени крошечными, что в них едва помещались два столика и два кресла. А вот кабинет главного редактора, в противовес всем остальным, был весьма вместителен, являясь одновременно еще и конференц-залом.

Об уютной гостиной редакции «Нового мира» рассказывает Константин Ваншенкин. Здесь впервые он близко увидел Симонова. «Из своего кабинета появился Симонов. В руке он держал несколько страниц какой-то рукописи или верстки. Он был без пиджака и в подтяжках (”Американский стиль” – подумал я), но чувствовал себя вполне свободно – он работал. Он сделал несколько неторопливых шагов и открыл дверь к кому-то. Но словно искра прошла сквозь всех, кто здесь был, – Симонов!».

«Кто тебе говорит, что я у Баратынского не бываю?»

Вознесенский переулок, 6/3

Этот дом помнит многих своих достойных жителей и не менее талантливых гостей. Александр Пушкин лишь один из них. Но обо всем по порядку. Первые сведения о доме относятся к середине XVII века, когда владение принадлежало семье Сумароковых. Известно, что в 1716 году здесь жил Панкратий Богданович Сумароков – потешный Петра Великого. Затем с 1720 года владельцем дома становится его сын – Петр Панкратьевич, «стряпчий с ключом» (как тут не вспомнить фамусовские слова: «С ключом, и сыну ключ умел доставить»). Бог прибрал стряпчего вместе с его ключом в 1766 году, когда он уже дослужился до тайного советника. И тогда дом перешел к его наследникам, в том числе и к сыну – Александру Петровичу Сумарокову, наиболее известному представителю рода. Он написал более двадцати пьес, руководил первым русским театром, писал статьи. Символично и название издаваемого им журнала – «Литературная пчела».

«Никто так не умел сердить Сумарокова, как Барков. Сумароков очень уважал Баркова как ученого и острого критика и всегда требовал его мнения касательно своих сочинений. Барков, который обыкновенно его не баловал, пришел однажды к Сумарокову: ”Сумароков великий человек, Сумароков первый русский стихотворец!” – сказал он ему. Обрадованный Сумароков велел тотчас подать ему водки, а Баркову только того и хотелось. Он напился пьян. Выходя, сказал он ему: ”Александр Петрович, я тебе солгал: первый-то русский стихотворец – я, второй Ломоносов, а ты только что третий”. Сумароков чуть его не зарезал», – писал Пушкин в Table-talk.

В 1767 году Сумароков продал принадлежавшую ему часть усадьбы своей сестре – Анне Петровне, у которой в 1793-м дом приобрела секунд-майорша Елена Петровна Хитрово. К этому времени в центре участка стоял каменный особняк. В 1802 году дом был куплен штабс-капитаном С.А. Степановым.

Фасад дома Энгельгардтов, 1837. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

В 1808 году здание перешло к семье Энгельгардтов. Главой семьи был Лев Николаевич Энгельгардт, боевой генерал, участник многих военных кампаний конца XVIII века служивший под началом Суворова и Румянцева-Задунайского. Энгельгардт оставил после себя «Записки» – интересные воспоминания о временах Екатерины II и Павла I, вышедшие в свет в 1860-х годах. Его жена, Екатерина Петровна, на имя которой и был приобретен дом, была дочерью историка П.А. Татищева. В 1826 году на их старшей дочери Анастасии женился поэт Евгений Абрамович Баратынский; можно писать и Боратынский, как кому нравится.

Евгений Абрамович Баратынский

«Баратынский принадлежит к числу отличных наших поэтов. Он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему, правильно и независимо, между тем как чувствует сильно и глубоко… Никогда не старался он малодушно угождать господствующему вкусу и требованиям мгновенной моды, никогда не прибегал к шарлатанству, преувеличению для произведения большего эффекта, никогда не пренебрегал трудом неблагодарным, редко замеченным, трудом отделки и отчетливости, никогда не тащился по пятам увлекающего свой век гения, подбирая им оброненные колосья – он шел своею дорогой один и независим», – так писал о Баратынском Пушкин в 1831 году в статье, предназначавшейся для «Литературной газеты».

Рано потеряв отца, Баратынский воспитывался в Пажеском корпусе, где «попал под дурное влияние». Как-то шайка проказников, в составе которой был и Баратынский, стащила у отца одного из членов этой компании пятьсот рублей и черепаховую табакерку в золотой оправе. Дело о краже замять не удалось. В итоге в 1816 году он был исключен из корпуса без права поступления на какую-либо службу, кроме солдатской. Затем Евгений несколько лет жил в деревне, где и начал писать стихи. В 1819-м Баратынский поступил рядовым в лейб-гвардии егерский полк, расквартированный в Петербурге. В это время судьба и свела его с молодыми поэтами. В 1819 году четверо друзей – Пушкин, Баратынский, Дельвиг, Кюхельбекер – составляли, по выражению последнего, «союз поэтов».

С большим трудом удалось Баратынскому в январе 1820 года получить унтер-офицерское звание и перевестись на службу в Нейшлотский полк в Финляндию. Там он мог бы и вовсе зачахнуть, если бы не генерал-губернатор Финляндии Арсений Закревский, с разрешения которого осенью 1824 года Баратынский несколько месяцев служил при штабе корпуса в Гельсингфорсе (ныне Хельсинки). Поэтический успех к Баратынскому пришел именно в Финляндии, и большую роль сыграло в этом покровительство генерал-губернатора и его жены. Поэт был влюблен в супругу Закревского Аграфену Федоровну, вдохновившую его на создание ряда лирических стихотворений и, в частности, образа Нины в поэме «Бал». Наконец, благодаря Закревскому, Баратынский получил возможность уйти в долгожданную отставку, после того как в апреле 1825 гона он был произведен в офицеры.

Пока Баратынский служил в Финляндии, суровый край которой он считал родиной своей поэзии, Пушкин сочиняет третью главу «Евгения Онегина», в которой выражает свою тоску по Баратынскому:

Певец Пиров и грусти томной,

Когда б еще ты был со мной,

Я стал бы просьбою нескромной

Тебя тревожить, милый мой:

Чтоб на волшебные напевы

Переложил ты страстной девы

Иноплеменные слова.

Где ты? приди: свои права

Передаю тебе с поклоном…

Но посреди печальных скал,

Отвыкнув сердцем от похвал,

Один, под финским небосклоном,

Он бродит, и душа его

Не слышит горя моего.

С 1826 году Баратынский живет не только в доме Энгельгардтов в Вознесенском переулке, но и в их подмосковном имении Мураново. Его приезд в Москву почти совпадает со временем приезда сюда Пушкина из ссылки.

В сентябре 1826-го они виделись часто, в том числе и в гостинице, где Пушкин остановился: «Дня через два Е. Баратынский, другой поэт-изгнанник, недавно оставивший печальные гранита Финляндии, повез меня к Пушкину, в гостиницу «Hotel du Nord», на Тверской», – вспоминал Н.В. Путята события того периода.

«Бостон» (игра в карты). Худ. В.А. Бакарев, 1830-е годы

По словам Баратынского, в эту пору отношения его с Пушкиным складываются «короче прежнего». Они часто видятся и в салоне Зинаиды Волконской на Тверской, и у общих друзей. А в 1827 году одним изданием выходят их стихотворения: «Бал» и «Граф Нулин». Вместе пишут эпиграммы, разбирают стихи друг друга. Баратынскому Пушкин в 1830 году читал «Повести Белкина».

В гости к Баратынским заходят и близкие Пушкину люди – живущий неподалеку Петр Вяземский и дальний родственник жены Баратынского Денис Давыдов. Они играли в карты, часто в бостон. Бывают тут и менее знаменитые современники Пушкина – молодые поэты, один из которых, Андрей Муравьев, вспоминал: «Приветливо встретил меня Пушкин в доме Баратынского и показал живое участие к молодому писателю, без всякой литературной спеси или каких-либо видов протекции, потому что хотя он и чувствовал всю высоту своего гения, но был чрезвычайно скромен в его заявлении. Сочувствуя всякому юному таланту, он… заставлял меня читать мои стихи».

В письме Пушкина к жене от 30 сентября 1832 года сохранилось свидетельство о посещении Баратынских: «Смотри! Кто тебе говорит, что я у Баратынского не бываю? Я и сегодня провожу у него вечер, и вчера был у него. Мы всякий день видимся. А до жен нам и дела нет. Грех тебе меня подозревать в неверности к тебе и в разборчивости к женам друзей моих. Я только завидую тем из них, у коих супруги не красавицы, не ангелы прелести, не мадонны etc. etc. Знаешь русскую песню —

Не дай бог хорошей жены,

Хорошу жену часто в пир зовут.

А бедному-то мужу во чужом пиру похмелье, да и в своем тошнит».

Степан Шевырёв припоминал, как однажды в присутствии Пушкина он взялся критиковать стихи Баратынского, так Пушкин изрядно осерчал на него. «Про Баратынского стихи при нем нельзя было и говорить ничего дурного», – сделал для себя вывод Степан Петрович и больше при Пушкине ничего плохого про Евгения Абрамовича не изрекал.

Но… «Баратынский… очень мил. Но мы как-то холодны друг к другу», – пишет 14 мая 1836 года Пушкин жене. В этих строках – свидетельство уже произошедшего в последние годы жизни Пушкина охлаждения между двумя талантливыми поэтами. Баратынский говорит о потере духовной близости с Пушкиным, о расхождении литературных позиций.

Причину перемены отношений Петр Вяземский видел в том, что «Баратынский и при жизни и в самую пору поэтической своей деятельности не вполне пользовался сочувствием и уважением, которых был достоин. Его заслонял собою и, так сказать, давил Пушкин, хотя они были приятелями, и последний высоко ценил дарование его».

Современный вид фасада дома

Поразительно, как быстро Евгений Абрамович пересмотрел свой взгляд на «Евгения Онегина». Еще в 1827 году он назвал роман прелестью, сочиненной блестящим слогом, точным и свободным. Сравнив Александра Сергеевича с Рафаэлем, он уподобил мастерство Пушкина «непринужденной кисти живописца из живописцев». Прошло всего пять лет, и Баратынский увидел, что характеры в «Евгении Онегине» бледны, сам главный герой развит неглубоко, Татьяна Ларина не имеет особенности, а Ленский ничтожен. Местные описания прекрасны, но только там, где чистая пластика. «Нет ничего такого, что решительно характеризовало наш русский быт», – подвел итог своему озарению «певец Пиров и грусти томной».

В середине 1830-х годов Баратынские жили уже по другому московскому адресу – на Спиридоновке (дом не сохранился), но чаще, конечно, в Муранове, где Евгений Абрамович по собственным чертежам выстроил новый усадебный дом.

Впоследствии дом в Вознесенском неоднократно перестраивался и реставрировался. Но известно, что к концу первой трети девятнадцатого века здание было каменным, в два этажа. Первый этаж был низким; фасад, выходивший в Большой Чернышевский переулок, был скромен.

Какова же дальнейшая судьба дома? В 1837 году его у Баратынского купил генерал-майор Федор Уваров. В 1840-х годах в доме жил врач Федор Иноземцев. Он пользовал Гоголя, Языкова, а также генерала Ермолова. «Медицинская» линия дома не оборвалась, и в 1850-х годах в доме жил будущий хирург Иван Сеченов, в то время еще студент университета. В 1850 году дом перешел к следующему владельцу – князю Петру Голицыну, который жил в нем до 1858-го. В 1858–1862 годах домом владел статский советник Иван Чертков.

А в 1866-м здесь поселяется писатель и общественный деятель Александр Владимирович Станкевич. Так получилось, что известен он по большей части не своими делами, а родным братом – поэтом и филологом Николаем Станкевичем, в честь которого новая власть в 1922 году переименовала Вознесенский переулок – повысила его в звании до улицы Станкевича. Тот факт, что в доме 6 жил не сам Станкевич, а его брат, стал известен позднее. Тем не менее в доме часто бывали Борис Чичерин, Лев Толстой, Иван Забелин, Николай Рубинштейн, Петр Чайковский и другие.

С середины 1890-х годов и по 1907-й здесь квартировал микробиолог Георгий Габричевский. А в 1926–1959 годах в здании размещалась мастерская архитектора Ивана Жолтовского. В 1960-х в доме располагался Московский исторический архив. В это время были разрушены столбовые ворота перед домом, стоявшие еще со времен Станкевича.

«К негодяю Булгакову»

Мясницкая улица, 40

На почтамте, в доме, когда-то стоявшем здесь, читали письма Пушкина. Против его воли, естественно, ибо главным предназначением московского почтамта была не только отправка корреспонденции, но и перлюстрация. Это было то незабвенное время, когда в почтовом деле Российской империи главенствовали братья Булгаковы. Они пользовались в Москве и Петербурге известностью не меньшей, чем братья Гримм. Но если немецкие сказочники считались мастерами выдумывать истории, то их русские коллеги описывали все, что происходило вокруг. Почти три десятка лет сочиняли они друг другу письма и так полюбили этот процесс, что выбрали почту основным объектом приложения своих сил и возможностей. Александр Яковлевич Булгаков был почт-директором в Москве, а Константин Яковлевич – в Петербурге. Нас более всего интересует фигура старшего брата, удостоившегося особой характеристики Пушкина – «негодяй». Александр появился на свет в Константинополе в 1781 году (Константин – там же годом позже), где служил дипломатом их отец Яков Иванович Булгаков, женатый на француженке Екатерине Любимовне Эмбер. Братья учились в Петербургской немецкой школе Св. Петра. В 1789 году Александра Булгакова записали сержантом в Преображенский полк, а в 1796-м он поступил юнкером в Коллегию иностранных дел (где позже редко видели и Пушкина) и с 1802 года состоял при миссии в Неаполе и Палермо. Жизнь в солнечной Италии не прошла даром – от Булгакова, по выражению Вяземского, несло «шумом, движением и близостью Везувия».

В 1809 году Булгакова причислили к так называемым «архивным юношам» – служащим Московского архива Министерства иностранных дел, здание которого и по сей день украшает Хохловский переулок столицы. Став чиновником для особых поручений при графе Федоре Ростопчине в мае 1812 года, Булгаков занял место одного из ближайших сотрудников нового московского генерал-губернатора, превратившись в его единомышленника. Обо всех принимаемых Ростопчиным мерах и даже о его несбывшихся планах Александр Яковлевич подробно писал своему брату, который 16 мая 1812 года советовал ему: «Я был очень рад, мой милый друг, если бы ты мог служить с графом Ростопчиным, ибо по всему, что вижу, он питает к тебе дружбу, и пора уж, чтобы что-то сделали для тебя. Держись его, милый мой, он всегда делал добро: это ведь ему мы обязаны асессорским званием». Ростопчина не пришлось даже упрашивать «что-то сделать» для Александра Булгакова. Генерал-губернатор наговорил ему столько хорошего, что позволило Булгакову сделать вывод: «Фортуна улыбается, ибо граф нас любит не на шутку. Он хочет, чтобы я служил обязательно». А после того как Ростопчин пообещал Булгакову «ревностно» продвигать его по службе, Александр Яковлевич догадался, что займет место начальника тайной канцелярии графа.

Александр Яковлевич Булгаков

Отставка «погоревшего» (вместе с подчиненной ему Москвой) Ростопчина в 1814 году заставила Булгакова сожалеть об этом событии, по его признанию, «нарушающему мои делишки». Как показывают его письма к брату, более всего в этой ситуации он был обеспокоен своей дальнейшей судьбой, ведь граф наобещал ему золотые горы. В словах Булгакова сквозит даже обида на бывшего градоначальника, ничего не сделавшего для своего подчиненного. «Участь моя в том, – жалуется Булгаков, – чтобы пользоваться доверием и дружбою своих начальников, и не более того. Это отлично, но недоходно; что делать? Может быть, коего близкую дружбу заслужить я не буду иметь счастья, тот и сделает мне более всех добра».

При следующем генерал-губернаторе Москвы – графе Тормасове, Булгаков сохранил свою должность, став в 1819 году действительным статским советником. А при князе Дмитрии Голицыне он дослужился до камергера, в 1826-м. И, наконец, в 1832 году Булгаков, который «купался и плавал в письмах, как осетр в реке» (даже не верится, что в Оке когда-то водилась такая рыба), получил должность московского почт-директора, на которой просидел почти четверть века (его брат занимал эту должность в 1816–1819 годах, вскоре переехав в столицу).

Булгаков был непременной составляющей светского общества. Он тесно общался не только с Пушкиным, но и Жуковским, Тургеневым, Дашковым, Воронцовым, Закревским и многими другими. Получая, отправляя и составляя письма, он был нужен всем. Московские дамы обращались к нему с просьбой переслать то или иное письмо, выписать из Парижа модный журнал. Члены Английского клуба справлялись о том, что слышно в Петербурге. Булгаков считался первоисточником новостей в Первопрестольной, его не зря прозвали «живой газетой»: многие известия он узнавал первым, чтобы затем растрезвонить по всей Москве.

Вспомним гоголевский «Ревизор» (а точнее, его начало) для того, чтобы понять значение почт-директора Булгакова для Москвы. Почтмейстер Шпекин появляется уже во втором явлении пьесы и простодушно признается, что читает чужие письма «больше из любопытства: смерть люблю узнать, что есть нового на свете» (очень даже похоже на Булгакова!). И далее: «Я вам скажу, что это преинтересное чтение. Иное письмо с наслаждением прочтешь – так описываются разные пассажи… а назидательность какая… лучше, чем в “Московских ведомостях”!» Неслучайно, что причиной столь комичного конца «Ревизора» является тот же Шпекин с его привычкой совать нос в чужие письма. И про Булгакова открыто говорили, что он не брезгует чтением чужих писем. И говорили не зря.

А какую неоценимую помощь оказали булгаковские письма пушкинистам в деле установления подробностей пребывания великого поэта в Москве! Когда Булгаков жил неподалеку от четы Пушкиных – на Арбате, в доме 20, то был частым гостем у молодых супругов. Пускай иногда он и грешил отсебятиной, но тут, как говорится, не до жиру. Василий Жуковский говорил Булгакову: «Ты создан быть почт-директором дружбы и великой Русской империи», «ты рожден гусем, т. е. твое существо утыкано гусиными перьями, из которых каждое готово без устали писать с утра до вечера очень любезные письма». И потому сущей драмой стало для Булгакова в 1856 году известие о его отлучении от почтовых дел и назначении в Сенат, что было вроде бы повышением по службе. Булгакову исполнилось тогда уже семьдесят пять лет. Некоторые современники даже посчитали отставку почт-директора обстоятельством, повлиявшим на скорую кончину Александра Яковлевича, последовавшую в 1863-м в Дрездене. Для нас значение Александра Булгакова выразил Петр Вяземский, отметив, что его переписка отразила «весь быт, все движение, государственное и общежительное, события, слухи, дела и сплетни, учреждения и лица, с верностью и живостью», превратившись в «стенографическую и животрепещущую историю текущего дня».

Из переписки братьев Булгаковых узнаем мы и о том, что Александр Яковлевич впервые повстречался с Александром Сергеевичем 29 сентября 1826 года: «Я познакомился с поэтом Пушкиным. Рожа ничего не обещающая. Он читал у Вяземского свою трагедию “Борис Годунов”, которая объемлет всю его жизнь; он шагает по-шекспировски, не соблюдая никакого единства и позволяя себе все. Не думаю, чтобы напечатали эту трагедию: он выставляет между актерами патриарха. Жаль, что писана белыми стихами. Хорошо, кабы бросил язвительные стихи, кои в двадцать лет лишатся и сего мнимого достоинства вовсе, и принялся бы за хорошие трагедии, оды и тому подобное…» – из письма брату от 5 октября 1826 года.

Отставим в сторону неуместную иронию и обывательские советы Булгакова, в которых вряд ли нуждался Пушкин. Вездесущему Булгакову было невдомек, что, попав на чтение поэмы, он вытащил счастливый билет. Его и пригласили-то к Вяземскому (29 сентября), видимо, из-за должности, ну как же – чиновник по особым поручениям при московском генерал-губернаторе! А вот, например, Михаил Погодин, историк и литератор, очень хотел послушать «Годунова», но смог удостоиться такой чести лишь со второго раза.

Дальнейшие встречи с Пушкиным также отражены в письмах. Например, 11 марта 1827 года он увидел Пушкина на Тверском бульваре, а 28 марта – в Английском клубе. 22 февраля 1831 года судьба свела их на маскараде в Большом театре, затем на санном катании.

Наконец, Булгаков принимал Пушкина на арбатской квартире, по-соседски, что характеризуется следующей его фразой: «Давно к нам просится поэт Пушкин в дом». Хотя, если верить его письму брату от 21 марта 1829 года, Александра Сергеевича Булгаков принимать не хотел: «Я болезнию отговаривался, – теперь он напал на Вигеля, чтобы непременно его к нам ввести. Я видал его всегда очень maussade (угрюмым – фр.) y Вяземского, где он как дома, а вчера был очень любезен, ужинал и пробыл до 2-х часов. Восхищался детьми и пением Кати, которая пела ему два его стихотворения, положенные на музыку Геништою и Титовым. Он едет в армию Паскевича, узнать ужасы войны, послужить волонтером, может и воспеть это все. “Ах! Не ездите, сказала ему Катя: там убили Грибоедова”. – Будьте покойны, сударыня: неужели в одном году убьют двух Александров Сергеевичев? Будет и одного! Но Лелька ему сделала комплимент хоть куда. “Байрон поехал в Грецию и там умер; не ездите в Персию, довольно вам и одного сходства с Байроном”. Какова курноска! Пушкина поразило это рассуждение. Ему очень понравилось, что дети, да и мы вообще все, говорили более по-русски, т. е., как всегда… Наташа все твердила ему, чтобы избрал большой, исторический, отечественный сюжет и написал бы что-нибудь достойное его пера; но Пушкин уверял, что никогда не напишет Эпической поэмы. Peut etre que cela viendra avec le temps (Время покажет – фр.)». В письме упомянуты дочери и жена Булгакова – Наталья Васильевна, взявшая на себя право советовать великому поэту, что и как писать. Обыватели!

А здесь, на Мясницкой была служебная квартира Булгакова после его назначения почт-директором в 1832 году. 27 августа 1833 года утром Пушкин пришел на почтамт за подорожной для поездки в Казань и Оренбург. Подорожная давала право на получение казенных лошадей на почтовых станциях. Прежде чем попросить подорожную, поэт принялся «извиняться и благодарить» – накануне Булгаков пригласил его на званый вечер, на который Пушкин не поехал за «неимением бального платья, и за небритие усов», которые он «отращивал в дорогу». У Булгакова Александр Сергеевич застал его дочерей Ольгу и Екатерину, а также Никиту Всеволожского – рогоносца, обозначив его французским словом le cocu в письме к жене от 2 сентября 1833 года. Письмо это с описанием визита к Булгакову («Они звали меня на вечер к Пашковым на дачу, я не поехал, жалея своих усов, которые только лишь ощетинились») было написано уже в Нижнем Новгороде – Пушкину удалось «выпросить лист для смотрителей, которые очень мало меня уважают, несмотря на то, что я пишу прекрасные стишки».

Вероятно, что у Булгаковых обсуждалась и предстоящая поездка Пушкина в Поволжье и Урал, связанная прежде всего с его творческими планами по созданию романа «Капитанская дочка» и «Истории Пугачева». 22 июля 1833 года поэт обращается к Бенкендорфу с просьбой отпустить его на 2–3 месяца для поездки в свое нижегородское имение, а также в Казань и в Оренбург. Черновик письма заканчивается просьбой: «Умоляю Его Величество позволить мне ознакомиться с архивами этих двух губерний». В III Отделении, узнав о намерениях Пушкина, призадумались – а стоит ли отпускать-то? И потребовали подробных объяснений. В ответ 30 июля Пушкин поясняет: «В продолжении двух последних лет занимался я одними историческими изысканиями, не написав ни одной строчки чисто литературной. Мне необходимо месяца два провести в совершенном уединении, дабы отдохнуть от важнейших занятий и кончить книгу, давно мною начатую, и которая доставит мне деньги, в коих имею нужду. Мне самому совестно тратить время на суетные занятия, но что делать? они одни доставляют мне независимость и способ проживать с моим семейством в Петербурге, где труды мои, благодаря Государя, имеют цель более важную и полезную. Может быть Государю угодно знать, какую именно книгу хочу я дописать… это роман, коего большая часть… происходит в Оренбурге и Казани…».

Пока в Зимнем дворце решают, что делать с поэтом, он не сидит сложа руки, а принимается за введение к будущему роману, составленное в форме записок деда, обращенных к внуку («Любезный друг мой Петруша!»). Наконец, разъяснения Пушкина царя вполне устроили, и 7 августа была получена высочайшая резолюция: «Государь дозволяет», поэта отпускают в Оренбург и Казань на четыре месяца. 17 августа Александр Сергеевич покидает столицу, едет в Москву, откуда 29 августа выезжает в Нижний Новгород по Большому Московскому почтовому тракту, минуя Богородск, Покров, Владимир… В Нижний приезжает он 2 сентября с подорожной от Булгакова.

Несомненно, Булгаков, выдавший поэту нужное разрешение, был хорошо осведомлен о планах Пушкина из его же писем. Сам Александр Сергеевич узнал об осведомленности Булгакова случайно: «Несколько дней тому получил я от Жуковского записочку из Царского Села. Он уведомлял меня, что какое-то письмо мое ходит по городу и что государь об нем ему говорил. Я вообразил, что дело идет о скверных стихах, исполненных отвратительного похабства и которые публика благосклонно и милостиво приписывала мне. Но вышло не то. Московская почта распечатала письмо, писанное мною Наталье Николаевне, и, нашед в нем отчет о присяге великого князя, писанный, видно, слогом не официальным, донесла обо всем полиции. Полиция, не разобрав смысла, представила письмо государю, который сгоряча также его не понял. К счастию, письмо показано было Жуковскому, который и объяснил его. Все успокоилось. Государю неугодно было, что о своем камер-юнкерстве отзывался я не с умилением и благодарностию. Но я могу быть подданным, даже рабом, но холопом и шутом не буду и у царя небесного. Однако какая глубокая безнравственность в привычках нашего правительства! Полиция распечатывает письма мужа к жене и приносит их читать царю (человеку благовоспитанному и честному), и царь не стыдится в том признаться – и давать ход интриге, достойной Видока и Булгарина! Что ни говори, мудрено быть самодержавным», – читаем мы в дневнике поэта 10 мая 1934 года.

Московская почта – это и есть Булгаков, распечатавший письмо Пушкина и передавший его содержание Бенкендорфу, начальнику Третьего отделения, оповестившему, в свою очередь, государя. Это было письмо от 20–22 апреля 1834 года. Писал его Пушкин в Петербурге, а Наталья Николаевна как раз уехала в Московскую губернию. Это то самое знаменитое письмо, начинавшееся словами «Ангел мой женка!», в котором Александр Сергеевич признавался в нежелании присутствовать в Зимнем дворце на празднике по случаю совершеннолетия великого князя Александра Николаевича (будущего императора Александра I). Оправдывая свое отсутствие на этом обязательном для камер-юнкера мероприятии, поэт сказался больным: «Все эти праздники просижу дома. К наследнику являться с поздравлениями и приветствиями не намерен; царствие его впереди; и мне, вероятно, его не видать. Видел я трех царей: первый велел снять с меня картуз и пожурил за меня мою няньку; второй меня не жаловал; третий хоть и упек меня в камер-пажи под старость лет, но променять его на четвертого не желаю; от добра добра не ищут. Посмотрим, как-то наш Сашка будет ладить с порфирородным своим теской; с моим теской я не ладил. Не дай бог ему идти по моим следам, писать стихи да ссориться с царями! В стихах он отца не перещеголяет, а плетью обуха не перешибет». Письмо это стало широко известно в наши дни, благодаря кинофильму «Место встречи изменить нельзя»: в сцене допроса следователь Шарапов заставляет бандита Фокса записать фразу про трех царей.

Присвоение чина камер-юнкера жутко обидело поэта. Еще 1 января 1834 года Пушкин записал в дневнике: «Третьего дня я пожалован в камер-юнкеры (что довольно неприлично моим летам). Но двору хотелось, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове». Пушкин не упускал случая продемонстрировать свое недовольство, поздравившему его с новым чином великому князю Михаилу Павловичу он раздражено ответил: «Покорнейше благодарю, ваше высочество; до сих пор все надо мною смеялись, вы первый меня поздравили». Среди смеявшихся были и друзья, не щадившие самолюбия Пушкина. Соболевский сочинил эпиграмму: Пушкин камер-юнкер / Раззолоченный, как клюнкер (клюнкер – это монета. – А.В.). Для поэта его камер-юнкерство стало полной неожиданностью, он узнал о сей чести 30 декабря 1833 года на балу у графа А.Ф. Орлова. Брат Лев свидетельствовал: «Это взбесило его до такой степени, что друзья его должны были отвести его в кабинет графа и там всячески успокаивать».

Как утверждали Нащокины, всему виной был визит супруги поэта в Аничков дворец: «Пушкин очень любил царя и все его семейство. Императрица удивительно как ему нравилась; он благоговел перед нею, даже имел к ней какое-то чувственное влечение. Но он отнюдь не доискивался близости ко двору. Когда он приехал с женою в Петербург, то они познакомились со всею знатью (посредницею была Загряжская). Графиня Нессельроде, жена министра, раз без ведома Пушкина взяла жену его и повезла на небольшой Аничковский вечер: Пушкина очень понравилась императрице. Но сам Пушкин ужасно был взбешен этим, наговорил грубостей графине и, между прочим, сказал: “Я не хочу, чтоб жена моя ездила туда, где я сам не бываю”. Слова эти были переданы, и Пушкина сделали камер-юнкером. Но друзья, Вельегорский и Жуковский, должны были обливать холодною водою нового камер-юнкера: до того он был взволнован этим пожалованием! Если б не они, он, будучи вне себя, разгоревшись, с пылающим лицом, хотел идти во дворец и наговорить грубостей самому царю. Впоследствии он убедился, что царь не хотел его обидеть, и успокоился. Но камер-юнкерского мундира у него не было. Многие его обвиняли в том, будто он домогался камер-юнкерства».

А мундир у Пушкина был, только с чужого плеча. 23 января 1834 года вместо того, чтобы прийти во фраке на бал в Аничков дворец, он надел мундир. Этикет был строгий, и Пушкин уехал, оставив жену во дворце. Тот вечер он провел у С.В. Салтыкова. До Пушкина дошли недовольные слова государя, который сказал: «Он мог бы дать себе труд съездить надеть фрак и возвратиться. Попеняйте ему». Нащокину он рассказал, что еще три года назад Бенкендорф предлагал ему более высокий чин камергера, на что поэт ответил: «Вы хотите, чтоб меня так же упрекали, как Вольтера!» Вольтера он упомянул не случайно, в своей одноименной статье в 1836 году Пушкин писал: «К чести Фредерика II скажем, что сам от себя король, вопреки природной своей насмешливости, не стал бы унижать своего старого учителя, не надел бы на первого из французских поэтов шутовского кафтана, не предал бы его на посмеяние света, если бы сам Вольтер не напрашивался на такое жалкое посрамление». Статья эта была написана уже после назначения Пушкина – он словно проводит параллели: во-первых, он не напрашивался, во-вторых, для него это унижение – ходить в «шутовском» мундире. «Мне не камер-юнкерство дорого, – говорил он Нащокину, – дорого то, что на всех балах один царь да я ходим в сапогах, тогда как старики вельможи в лентах и в мундирах».

Одновременно с Пушкиным камер-юнкером стал и коллежский асессор Николай Ремер, что был младше поэта на семь лет. Их фамилии стояли рядом в царском указе от 31 декабря. Это прибавило жару в разгоревшийся в душе поэта огонь: 17 апреля 1834 года он писал жене о нежелании «выступать» с Ремером при несении придворной службы. В ноябре 1834 года Пушкин специально покинет столицу, дабы избежать обязательного присутствия на торжественном открытии Александровской колонны, чтобы не стоять в мундире рядом с другими камер-юнкерами.

«Пушкина сделали камер-юнкером, – писал Н.М. Смирнов, – это его взбесило, ибо сие звание точно было неприлично для человека тридцати четырех лет, и оно тем более его оскорбило, что иные говорили, будто оно было дано, чтобы иметь повод приглашать ко двору его жену. Притом на сей случай вышел мерзкий пасквиль, в котором говорили о перемене чувств Пушкина; будто он сделался искателен, малодушен, и он, дороживший своею славою, боялся, чтобы сие мнение не было принято публикою и не лишило его народности. Словом, он был огорчен и взбешен и решился не воспользоваться своим мундиром, чтобы ездить ко двору, не шить даже мундира. В этих чувствах он пришел к нам однажды. Жена моя, которую он очень любил и очень уважал, и я стали опровергать его решение, представляя ему, что пожалование в сие звание не может лишить его народности…; что натурально двор желал иметь возможность приглашать его и жену его к себе и что государь пожалованием его в сие звание имел в виду только иметь право приглашать его на свои вечера, не изменяя старому церемониалу, установленному при дворе. Долго спорили, убеждали мы Пушкина; наконец полуубедили. Он отнекивался только неимением мундира и что он слишком дорого стоит, чтоб заказать его. На другой день, узнав от портного о продаже нового мундира князя Витгенштейна, перешедшего в военную службу, и что он совершенно будет впору Пушкину, я ему послал его, написав, что мундир мною куплен для него, но что предоставляется его воле взять его или ввергнуть меня в убыток, оставив его на моих руках. Пушкин взял мундир и поехал ко двору. Вот объяснения его производства в камер-юнкеры, по поводу которого недоброжелатели Булгарин, Сенковский, литературные его враги, искали помрачить характер Пушкина. Сии подробности показывают также, сколько он был внимателен к голосу истинной дружбы и сколько добрый нрав его позволял иногда друзьям им владеть».

До конца жизни поэт так и не смирился со своим положением при дворе, цензор Александр Никитенко (тот, что правил «Сказку о золотом петушке») отметил в дневнике за май 1835 года, как встретил у Плетнева Пушкина, который его почтил «холодным камер-юнкерским поклоном».

Один ли был Пушкин в своем нежелании носить мундир камер-юнкера? В связи с эти вопросом вспоминается судьба Петра Вяземского, еще в 1821 году подавшего прошение об исключении его и из придворного звания камер-юнкера. Но в 1830-м его возвращают на службу: «Приходило так, что непременно должно было мне или в службу или вон из России», – писал он А.И. Тургеневу. Несмотря на то что в 1831 году Вяземский стал камергером, он еще очень долго избегал надевать положенный ему придворный мундир.

Свое мнение о сложных психологических мотивах Пушкина выразил Владимир Соллогуб: «Пушкин находился в среде, над которой не мог не чувствовать своего превосходства, а между тем в то же время чувствовал себя почти постоянно униженным и по достатку, и по значению в этой аристократической сфере, к которой он имел, как я сказал выше, какое-то непостижимое пристрастие. Наше общество так еще устроено, что величайший художник без чина становится в официальном мире ниже последнего писаря. Когда при разъездах кричали: ”Карету Пушкина!” – ”Какого Пушкина?” – ”Сочинителя!” – Пушкин обижался, конечно, не за название, а за то пренебрежение, которое оказывалось к названию. За это и он оказывал наружное будто бы пренебрежение к некоторым светским условиям: не следовал моде и ездил на балы в черном галстуке, в двубортном жилете, с откидными, ненакрахмаленными воротниками, подражая, быть может, невольно байроновскому джентльменству; прочим же условиям он подчинялся. Жена его была красавица, украшение всех собраний и, следовательно, предмет зависти всех ее сверстниц. Для того чтоб приглашать ее на балы, Пушкин пожалован был камер-юнкером. Певец свободы, наряженный в придворный мундир, для сопутствования жене красавице, играл роль жалкую, едва ли не смешную. Пушкин был не Пушкин, а царедворец и муж. Это он чувствовал глубоко. К тому же светская жизнь требовала значительных издержек, на которые у Пушкина часто недоставало средств».

Вот какие долговременные последствия имело присвоение Пушкину звания камер-юнкера, одним из которых стало злосчастное письмо, в которое засунул свой любопытный нос московский почт-директор. Самое интересное, что в итоге письма-то император Николай Павлович и не увидел. Секретарь Бенкендорфа Павел Миллер сумел обвести своего шефа вокруг пальца: «Дело происходило в 1834 году, когда я состоял секретарем при графе Бенкендорфе. В апреле месяце этого года граф получил от тогдашнего московского почт-директора Булгакова копию с письма Пушкина к жене, отмеченную припискою: ”с подлинным верно“. Подлинное же письмо было послано своим порядком к Наталье Николаевне. Прочитав копию, граф положил ее в один из двух открытых ящиков, стоявших по обеим сторонам его кресел перед письменным столом. Так как каждый ящик был перегорожен на три отдела, и этих отделов выходило шесть, то граф нередко ошибался и клал полученную бумагу не в тот отдел, для которого она предназначалась. Это, разумеется, вело к тому, что он потом долго искал ее и находил не прежде, как перебрав бумаги. Такая процедура ему, наконец, надоела, и он поручил мне сортировать их каждый день и вынимать залежавшиеся. Когда я увидел копию в отделе бумаг, назначенных для доклада государю, у меня сердце дрогнуло при мысли о новой беде, грозившей нашему дорогому поэту. Я тут же переложил ее под бумаги в другой отдел ящика и поехал сказать М.Д. Деларю, моему товарищу по лицею, чтобы он немедленно дал знать об этом Пушкину на всякий случай. Расчет мой на забывчивость графа оказался верен: о копии уже не было речи, и я через несколько дней вынул ее из ящика вместе с другими залежавшимися бумагами».

Рассерженный Пушкин написал новое письмо с расчетом на то, что его также вскроет Булгаков и прочитает совсем нелицеприятные слова о себе, а именно, что в Москве «состоит почт-директором негодяй Булгаков, который не считает грехом ни распечатывать чужие письма, ни торговать собственными дочерьми». То есть письмо как раз и писалось для Булгакова, хотя адресовано было жене. Столь изощренным и остроумным способом поэт задумал отомстить Булгакову, с которым еще недавно он был на короткой ноге. Но при чем здесь торговля дочерьми? А при том, что одна из дочерей почт-директора Ольга (в замужестве Долгорукова) удостоилась пристального внимания самого царя, который ухаживал за нею. Сей факт Пушкин отметил в своем дневнике 5 декабря 1934 года: «В бытность его (т. е. царя – А.В.) в Москве нынешнего году много было проказ. Москва, хотя уж и не то, что прежде, но все-таки имеет еще похоти боярские, des vellйitйs d'Aristocratie (аристократические потуги – фр.). Царь мало занимался старыми сенаторами, заступившими место екатерининских бригадиров, – они роптали, глядя, как он ухаживал за молодою княгиней Долгоруковой (за дочерью Сашки Булгакова! – говорили ворчуны с негодованием)». Николай Павлович даже стал крестным отцом ее первого ребенка. Московскому свету этой (вроде бы) мелочи вполне хватило, чтобы накрепко связать красивую женщину и царя узами сердечной привязанности. Нельзя не согласиться с Юрием Лотманом, что «упоминая этот слух, Пушкин лишал Булгакова возможности передавать копию письма по начальству».

Откуда стало известно, что Пушкин назвал «Сашку Булгакова» негодяем? От Михаила Деларю – поэта и чиновника, которому Александр Сергеевич показывал то самое второе письмо. Сын Деларю через много лет рассказал об этом. Но письмо это по какой-то причине не дошло до «Сашки». В последующих своих письмах Наталье Николаевне Пушкин не забывает упомянуть лишний раз о вероломстве почтовых чиновников: «Я не писал тебе потому, что свинство почты так меня охолодило, что я пера в руки взять был не в силе. Мысль, что кто-нибудь нас с тобой подслушивает, приводит меня в бешенство а la lettre (в письме – фр.). Без политической свободы жить очень можно; без семейственной неприкосновенности (inviolabilitй de la famille) невозможно: каторга не в пример лучше. Это писано не для тебя…» (3 июня 1834 года). А вот спустя пять дней: «Но будь осторожна… вероятно и твои письма распечатывают; этого требует Государственная безопасность». Наконец, 30 июня 1834 года он объясняет: «Пожалуйста, не требуй от меня нежных, любовных писем. Мысль, что мои распечатываются и прочитываются на почте, в полиции, и так далее – охлаждает меня, и я поневоле сух и скучен».

Пушкин не стесняется в выражениях, его резкость в оценках продиктована нанесенным ему оскорблением: раскрыта «тайна семейственных сношений, проникнутая скверным и бесчестным образом». Но так же как и в семейные тайны поэта, почтовые чиновники России проникали и в секреты личной жизни всех подданных империи, что не скрывалось. Например, Василий Жуковский писал: «Что могут узнать теперь из писем? Кто вверит себя почте? Что выиграли, разрушив святыню, веру и уважение к правительству? Это бесит! Как же хотят уважения к законам в частных лицах, когда правительство все беззаконное себе позволяет», – из письма к Александру Тургеневу от 3 декабря 1827 года. Да что Жуковский – Николай I писал за границу своей сестре Анне Павловне, принцессе Оранской (будущей королеве Нидерландов): «Мне надо много сообщить об одном трагическом событии, которое положило конец жизни пресловутого Пушкина, поэта; но это не терпит почты». Даже царь боялся перлюстрации. Знал, что у него в империи творится…

После всего произошедшего с трудом представляется, чтобы Пушкин встретился с Булгаковым – он бы мог вызвать его и на дуэль. С другой стороны, Александр Сергеевич еще легко отделался, ибо любопытный почт-директор еще и любил приписать словцо-другое в письмах своих знакомых, видимо, из добрых побуждений. Кстати, вторая, не менее сильная страсть Булгакова – бильярд, как и у его брата: один обыгрывал всех в Москве, другой – в Петербурге. Примечательно, что помимо активной переписки Булгаков вел и дневник (в 1825–1858 годах), которого хватило на 16 томов. Это собрание сочинений исследователи называют не чем иным, как «энциклопедией светской суеты» своей эпохи, где также нашлось место и Пушкину. В частности, Булгаков посчитал нужным отметить факт женитьбы поэта, процитировать стихотворение «Клеветникам России» и посудачить насчет смертельной дуэли и ее трагических последствий.

Обращают на себя внимание своим неприкрытым цинизмом следующие слова Булгакова о Пушкине: «Я мало знал покойного, хотя встречи у Вяземского были всегда довольно ласковы. Впрочем, друзья его должны утешиться – ежели бы Пушкин прожил еще 60 лет, он не мог бы быть семейству своему столь полезен, какова была полезна ему смерть его по милосердию государя. Конечно, пройдя буйные лета молодости, он, может быть, бы остепенился, обратил талант свой необыкновенный на сочинения полезные. Мы видели уже начало хорошее, он начал историю Петра Великого и дополнил бы труд Карамзина, а потому я того мнения, что Пушкин более унес с собою, нежели оставил после себя». Комментарии, как говорится, излишни.

На санях, открытка

Пушкин виделся и со старшим сыном Булгакова Костей – 1 марта 1831 года они вместе принимали участие в коллективном санном катании, устроенном Пашковыми.

Булгаков-младший – соученик Лермонтова по Благородному пансиону при Московском университете, первым узнавший Николая I во время приснопамятного посещения царем этого учебного заведения в 1830 году (после чего пансион превратили в рядовую гимназию). Дело в том, что в сентябре 1830 года государь решил внезапно проинспектировать холерную Москву, зашел он и в Благородный пансион, что располагался раньше на месте нынешнего здания телеграфа на Тверской улице.

Царь вошел, никем не узнанный: «Император, встреченный в сенях только старым сторожем, – вспоминал Дмитрий Милютин, – пройдя через большую актовую залу, вдруг предстал в коридоре среди бушевавшей толпы ребятишек. Можно представить себе, какое впечатление произвела эта вольница на самодержца, привыкшего к чинному, натянутому строю петербургских военно-учебных заведений. С своей же стороны толпа не обратила никакого внимания на появление величественной фигуры императора, который прошел вдоль всего коридора среди бушующей массы, никем не узнанный, – и наконец вошел в наш класс, где многие из учеников уже сидели на своих местах в ожидании начала урока. Тут произошла весьма комическая сцена: единственный из всех воспитанников пансиона, видавший государя в Царском Селе, – Булгаков узнал его и, встав с места, громко приветствовал: “Здравия желаю вашему величеству!” Все другие крайне изумились такой выходке товарища; сидевшие рядом с ним даже выразили вслух негодование на такое неуместное приветствие вошедшему “генералу”… Озадаченный, разгневанный государь, не сказав ни слова, прошел далее в 6-й класс и только здесь наткнулся на одного из надзирателей, которому грозно приказал немедленно собрать всех воспитанников в актовый зал. Тут наконец прибежали, запыхавшись, и директор, и инспектор, перепуганные, бледные, дрожащие. Как встретил их государь – мы не были уже свидетелями; нас всех гурьбой погнали в актовый зал, где с трудом, кое-как установили по классам. Император, возвратившись в зал, излил весь свой гнев и на начальство наше, и на нас, с такою грозною энергией, какой нам никогда и не снилось. Пригрозив нам, он вышел и уехал, а мы все, изумленные, с опущенными головами, разошлись по своим классам. Еще больше нас опустило головы наше бедное начальство».

Сцена, надо сказать, гоголевская – это как же чтили государя в пансионе, если никто из пансионских шалунов-дворянчиков даже не узнал его в лицо? А ведь наверняка портрет его венценосной особы висел в пансионе на самом почетном месте, и не один. А поведение Константина Булгакова, выразившего свои верноподданнические чувства, даже могло быть воспринято как издевательство, что в некоторой степени роднило его поступок с выходками бравого солдата Швейка. Он не пошел по стопам отца и дяди, выбрав военную карьеру. А известность в свете ему принесли остроумие и веселость характера, иногда переходящая в шутовство. Вот почему Лермонтов удостоил его следующей эпиграммы:

На вздор и шалости ты хват

И мастер на безделки,

И, шутовской надев наряд,

Ты был в своей тарелке;

За службу долгую и труд

Авось наместо класса

Тебе, мой друг, по смерть дадут

Чин и мундир паяса.

Кто знает, быть может, в этих строках автор отразил и свое отношение к выразительному «выступлению» своего однокашника перед императором. Сын московского почт-директора слыл известным светским проказником, его проделки подробно описаны Михаилом Пыляевым в книге «Замечательные чудаки и оригиналы». Вот лишь одна его шалость: «В гвардии служил блестящий офицер Константин Александрович Булгаков, большой повеса и остряк, которого великий князь Михаил Павлович называл “enfant terrible”. Фарсы Булгакова почти ежедневно рассказывали все в городе, разумеется, люди военного общества. Раз, после попойки, он возвращался пешком с двумя приятелями из гостей ночью по Петербургской стороне. В числе его приятелей был известный силач артиллерист Чагин. Вдруг увидели они круглую будку будочника со спавшим в ней часовым, отложившим в сторону свою алебарду. Им пришло в голову, в особенности Булгакову, своротить будку на землю, но так, чтобы дверь пришлась плотно на мостовую. При помощи такого силача, каков был Чагин, им это удалось. Бедный будочник в этой могиле поднял страшный крик, разбудивший всех окрестных дворников, поднявших будку и освободивших полумертвого часового. И только дядя Булгакова упросил тогда обер-полицмейстера замять эту историю, кончившуюся смехом». Не смешно было только будочнику… А Константина Булгакова в этом отношении можно сравнить разве что с Толстым-Американцем. Всякого рода нехорошие излишества в итоге свели его раньше времени в могилу – последние годы Булгаков не мог передвигаться без костылей, жил в квартире своего отца на почтамте.

Мясницкая улица. Императорский почтамт. Худ. А. Мюллер, с оригинала С. Дитца, 1845

С того времени, когда Пушкин бывал у Булгаковых на Мясницкой, здание почтамта очень сильно изменилось: ибо за те почти три столетия, что прошли с момента основания в Москве почтовой конторы, ее владения постоянно расширялись, прирастая новыми площадями. Так, через несколько лет после грандиозного московского пожара, в 1818 году Осип Бове начал заниматься проектированием корпуса почтамта вдоль Мясницкой улицы. Проект воплотили к 1820 году.

Не прошло и десяти лет, как почтамт приобрел для своих нужд еще и бывшую усадьбу Никиты Демидова, простиравшуюся от четной стороны Мясницкой до Огородной слободы. Во вновь обретенных зданиях задумали поселить служащих почтамта, здесь, скорее всего, и располагался со своей семьей почт-директор, к которому приходил Пушкин. В дальнейшем московский почтамт неоднократно перестраивался с участием зодчих разных эпох и стилей – Альберта Кавоса (середина XIX века), Василия Карнеева (1870-е), Оскара Мунца и братьев Весниных (1910-е) и других. Сегодня здание нуждается в реставрации.

План дома Императорского Московского почтамта, 1834. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

«На днях обедал я у Орлова»

Малая Дмитровка улица, 12/1

По этому адресу с XIX века располагается городская усадьба Шубиных – И.А. Сытенко – А.Е. Владимирова (архитекторы С.М. Жаров, В.Н. Карнеев). Здесь в 1833–1834 годах проживала семья Орловых – отставной генерал Михаил Федорович и его жена Екатерина Николаевна. Пушкин нередко захаживал к Орловым во время своих приездов в Москву, с генералом они были знакомы давно – с 1817 года, как соучастники литературного общества «Арзамас». Жена Орлова писала позднее, что между Пушкиным и ее мужем велись «беспрестанно шумные споры – философские, политические, литературные».

Михаил Орлов – участник Отечественной войны 1812 г., был одним из самых молодых в русской армии генерал-майоров. С 1820-го по 1824 год он командовал 16-й пехотной дивизией, расквартированной в Кишиневе, где также виделся с Пушкиным. Как командир, имел он славу военачальника, проявлявшего исключительную заботу о подчиненных: «Я прошу господ офицеров крепко заняться своим делом, быть часто с солдатами, внушать им, солдатам, добродетели и возбуждать любовь к Отечеству», – писал он в одном из приказов.

Пушкин говорил в кишиневский период о генерале Орлове: «Это чистой воды человек, как бывают бриллианты чистой воды». У С.Т. Аксакова находим такое интересное упоминание об одной из кишиневских встреч Пушкина и Орлова. Как-то встретил Орлов Пушкина в Кишиневе, обнял и стал декламировать стихотворение «Когда легковерен и молод я был». В числе кишиневских новостей ему уже переданы и эти новые стихи поэта. Пушкин засмеялся и покраснел. «Как, Вы уже знаете?» – спросил он. «Как видишь», – отвечал тот. «То есть, как слышишь?» – заметил Пушкин, смеясь.

Екатерина Николаевна Орлова

Кажется, что в немалой степени (а может, и в большей) Пушкина в этот дом влекло и исключительно искреннее отношение к жене Орлова (с 1821 года) – Екатерине Николаевне. Оставила она воспоминания и о встречах с поэтом. А встречи эти начались еще до появления в ее жизни Михаила Орлова. Екатерина Николаевна была дочерью генерала Николая Николаевича Раевского, с которым Пушкин был накоротке. В письме к своему брату от 24 сентября 1820 года поэт назвал ее «женщиной необыкновенной». О том, что Пушкин «вздыхал по ней», знали многие его друзья.

Александр Сергеевич посвятил Орловой – Раевской немало стихотворений. В 1820 году появляется первое стихотворение «Увы! Зачем она блистает»:

Увы! зачем она блистает

Минутной, нежной красотой?

Она приметно увядает

Во цвете юности живой…

Увянет! Жизнью молодою

Не долго наслаждаться ей;

Не долго радовать собою

Счастливый круг семьи своей,

Беспечной, милой остротою

Беседы наши оживлять

И тихой, ясною душою

Страдальца душу услаждать…

Спешу в волненье дум тяжелых,

Сокрыв уныние мое,

Наслушаться речей веселых

И наглядеться на нее;

Смотрю на все ее движенья,

Внимаю каждый звук речей, —

И миг единый разлученья

Ужасен для души моей.

О большом впечатлении, которое производила на Пушкина Екатерина Орлова-Раевская, говорит и следующее стихотворение, написанное достаточно скоро после первого, менее чем через год, – «Красавица перед зеркалом»:

Взгляни на милую, когда свое чело

Она пред зеркалом цветами окружает,

Играет локоном, и верное стекло

Улыбку, хитрый взор и гордость отражает.

В этом же году свою элегию «Редеет облаков летучая гряда» Пушкин заканчивает строчками, обращенными опять же к Екатерине Николаевне:

Над морем я влачил задумчивую лень,

Когда на хижины сходила ночи тень —

И дева юная во мгле тебя искала

И именем своим подругам называла.

Стихи эти имеют и другое название: в одной рукописи – «Таврическая звезда», в другой – «Эпиграмма во вкусе древних». Написано в Каменке, имении братьев Давыдовых, у которых Пушкин гостил в начале 1820-х годов. В стихах отразились и воспоминания поэта о встречах с семейством Раевских в Крыму.

«Признаюсь, одной мыслию этой женщины дорожу я более, чем мнениями всех журналов на свете и всей нашей публики», – писал Пушкин в послании к А.А. Бестужеву от 29 июня 1824 года. При публикации стихотворения в «Полярной звезде» в 1824-м Пушкин просил Бестужева опустить три относящиеся к ней стиха элегии и был крайне огорчен, что тот напечатал ее полностью.

Поскольку всего у генерала Николая Раевского было четыре дочери, то выдвигаются версии, что стихотворение посвящено одной из сестер Екатерины Николаевны. Но кто бы ни был зашифрован в стихотворении, Пушкину не суждено было связать свою судьбу ни с одной из сестер Раевских. Может быть, и потому, что на его глазах происходило создание брачного союза Е.Н. Раевской и М.Ф. Орлова. Несмотря на то что Екатерина Раевская вскоре стала Орловой, Пушкин не забывал ее, интересовался ее мнением о своих стихотворных произведениях.

А в 1825 году, сочиняя «Бориса Годунова», Александр Сергеевич наделяет Марину Мнишек чертами Екатерины Николаевны. «Моя Марина славная баба: настоящая Катерина Орлова!» – пишет Пушкин Вяземскому из Михайловского 13 сентября 1825 года. А вот и более позднее сравнение в письме тому же адресату от 7 ноября 1825 года: «Она полька и собою преизрядна (вроде Катерины Орловой, сказывал это я тебе?)». И, наконец, в 1829 году Орлова удостаивается чести быть включенной Пушкиным в его «Дон-Жуанский список» под именем «К***». Хотя, по мнению ряда пушкинистов или, как раньше их называли, пушкинианцев, под буквой К*** скрывалась вовсе не она. При этом ссылаются обычно на то обстоятельство, что прописная буква с тремя звездочками (К***) никогда у Пушкина не означала имени, а всегда фамилию. А ведь именно так расшифровывается этот символ во II томе академического собрания сочинений А.С. Пушкина в 1905 году: «К*** – это “Катерина Николаевна Раевская, вскоре вышедшая за?.?. Орлова”».

Михаил Федорович Орлов

Не знаем, терзался ли муж Екатерины Николаевны сомнениями по поводу истинного смысла буквы К***, догадывался ли он о возможных причинах присутствия Раевской в известном списке, но именно тогда поддержка жены ему была особенно необходима. Дело в том, что как декабрист (он являлся главой Кишиневского отделения Союза благоденствия) Михаил Орлов после ареста в 1825 году избежал более сурового наказания только лишь благодаря заступничеству своего старшего брата Алексея Орлова, генерала и деятельного участника подавления восстания, позже, в 1844 году ставшего шефом жандармов и начальником Третьего отделения. Николай I и вовсе считал, что Орлова следовало бы повесить, но декабриста выслали в Калужскую губернию под надзор полиции.

Супруги Орловы. Рисунок А.С. Пушкина

В Москву Орлову позволили вернуться лишь в мае 1831 года, после этого он вновь стал водить знакомство с Пушкиным, в том числе и в квартире на Малой Дмитровке. Одно из последних упоминаний поэтом Михаила Орлова относится к 1836 году, когда в письме к своей жене Александр Сергеевич писал: «Орлов умный человек и очень добрый малый, но до него я как-то не охотник по старым нашим отношениям».

С чем связана такая реакция Пушкина? Видимо, со слишком смелой общественной позицией Михаила Орлова. Оказавшись фактически невостребованным, в том числе и на военном поприще, генерал Орлов как бы компенсировал это свое безделье вполне гласным витийством по поводу происходившей в России «политической заморозки», он в Москве-то и обосновался среди подобных ему отставников.

Но император никак не хотел обратить на него свой монарший взор и вернуть на службу. Михаил Орлов даже выразил жгучее желание отправиться рядовым в Польшу для участия в усмирении восставших поляков. Но все эти его потуги оказались тщетными. Его не замечали наверху. Герцен метко сравнил Орлова со львом в клетке: «Везде стукался в решетку, нигде не было ему простора, ни дела, и жажда деятельности его снедала. Лев был осужден праздно бродить между Арбатом и Басманной, не смея даже давать волю своему языку».

Зато он удостоился внимания со стороны либеральной интеллигенции: «Большая часть молодого поколения того времени поклонялась ему», – читаем мы у Пассек, Герцен же видел в Орлове «ветерана наших мнений, друга наших героев, благородное явление в нашей жизни».

Орлов «благородно являлся», выражая свое мнение, в самых разных местах, часто видели его и в Английском клубе. После одной из таких встреч в 1835 году Пушкин написал стихотворение «Туча». И если в иных случаях поэт нередко не стремился к оглашению написанного, то здесь он немедленно отослал его для публикации в журнал «Московский наблюдатель», к которому Орлов был близок. Видимо, Пушкиным руководило желание урезонить «друга наших героев»:

Последняя туча рассеянной бури!

Одна ты несешься по ясной лазури,

Одна ты наводишь унылую тень,

Одна ты печалишь ликующий день.

Ты небо недавно кругом облегала,

И молния грозно тебя обвивала;

И ты издавала таинственный гром

И алчную землю поила дождем.

Довольно, сокройся! Пора миновалась,

Земля освежилась, и буря промчалась,

И ветер, лаская листочки древес,

Тебя с успокоенных гонит небес.

Хотя стихотворение это нередко преподносится как пример исключительно талантливого описания Пушкиным явлений природы, его можно рассматривать и в качестве образца иносказательного толкования тех или иных сюжетов.

Особняк в наши дни

Рассеянная буря – это, судя по всему, восстание декабристов 1825 года. Прочитав это стихотворение, Орлов мог узнать себя, прежде всего, в образе последней тучи этой самой бури. Унылая тень, отбрасываемая никак не хотевшей убираться тучей, опять же объясняет и то, почему же Пушкин был не охотник по старым отношениям с Орловым. Интересны и разнообразны используемые поэтом эпитеты для описания погоды после бури: ясная лазурь, ликующий день, земля освежилась, успокоенные небеса. Если в буквальном смысле следовать трактовке стихотворения как послания Орлову, то получается, что все перечисленные эпитеты относятся Пушкиным и к общественно-политической обстановке, сложившейся в России к середине 1830-х годов, когда писалось стихотворение.

Пушкин также был знаком с детьми Михаила и Екатерины Орловых – Николаем и Анной.

И еще один адрес семьи Орловых, сохранивший память о Пушкине: в 1836–1839 годах Орловы жили в Большом Николопесковском переулке. Обед у Орловых в мае 1836 г. собрал за одним столом Пушкина и издателей журнала «Московский наблюдатель»: «На днях обедал я у Орлова, у которого собрались московские Наблюдатели, между прочим, жених Хомяков».

«Укрывшись в кабинет, один я не скучаю»

Большой Знаменский переулок, 8

Особняк этот существовал еще на плане 1752 года – он принадлежал тогда ротмистру князю Н. Шаховскому. В 1909 году здание перестроено архитектором Л.Н. Кекушевым. В начале XIX века владельцем дома был богатый пензенский помещик, прадед М.Ю. Лермонтова Алексей Емельянович Столыпин. Род Столыпиных, к которому принадлежали мать и бабушка поэта, не отличался древностью; первый документ, подтверждающий возникновение фамилии, относится ко временам царя Алексея Михайловича. Столыпины владели землями в Муромском уезде.

Современный вид дома

В начале 1805 года Столыпин продал обер-прокурору Москвы князю В.А. Хованскому и свой дом в Большом Знаменском переулке. Однако новому владельцу не суждено было прожить здесь долго. Слишком уж суеверным он был. А история такова. В 1807 году скончался сосед Хованского – князь А.И. Вяземский, отец Петра Вяземского. На отпевание старшего Вяземского позвали московского викария. А тот, по ошибке, приехал в дом Хованского. Увидев живого и невредимого хозяина, викарий выказал ему свою несказанную радость: «Как я рад, что Вы живы! А я-то ехал Вас отпевать». Хованский после случившегося решил освободиться от дома как можно быстрее.

Через год после описываемых событий особняк перешел к князьям Трубецким, превратившим свой дом в один из центров светской жизни Москвы. Один из потомков высокородного семейства Николай Иванович Трубецкой был другом детства Пушкина. Его вполне можно спутать с полным тезкой – тоже Николаем Ивановичем и тоже Трубецким с Покровки, где жили так называемые Трубецкие-комоды. Сам Александр Сергеевич – видимо, из прагматических соображений, дабы не путаться – звал друга Le Nain Jaune, что можно перевести и как желтый карлик.

В 1811–1815 годах Трубецкой был «архивным юношей» – служил в Московском архиве Коллегии иностранных дел в Хохловском переулке. Считается, что в 1815 году Пушкин посвятил Трубецкому стихотворение «Городок», начинавшееся так:

Прости мне, милый друг,

Двухлетнее молчанье:

Писать тебе посланье

Мне было недосуг.

В стихотворении автор рисует своеобразную картину современного ему литературного процесса, упоминая и Батюшкова, и Крылова, и прочих. А заканчивалось оно необычным обещанием:

Но, друг мой, если вскоре

Увижусь я с тобой,

То мы уходим горе

За чашей круговой;

Тогда, клянусь богами,

(И слово уж сдержу)

Я с сельскими попами

Молебен отслужу.

В 1823–1826 годах Трубецкой служил адъютантом командира 5-го пехотного корпуса графа П.А. Толстого, которого он «брался доставить связанного по рукам и ногам» в случае выступления декабристов в Москве. Впоследствии его карьера резко пошла вверх, он стал камергером, обер-гофмейстером, членом Государственного совета. Трубецкой был женат на графине Варваре Алексеевне Мусиной-Пушкиной.

Предание гласит, что Пушкин не раз бывал здесь. Что могло интересовать его у Трубецких? Книги. В «Городке» он признавался:

Укрывшись в кабинет,

Один я не скучаю

И часто целый свет

С восторгом забываю.

Друзья мне – мертвецы.

Парнасские жрецы.

Над полкою простою

Под тонкою тафтою

Со мной они живут.

Певцы красноречивы.

Прозаики шутливы

В порядке стали тут.

С детства, как мы помним, поэт был неравнодушен к библиотечным собраниям. У Трубецких была прекрасная библиотека числом более чем 14 000 томов, приобретенная в начале 1830-х годов у А.С. Норова. О библиотеке Пушкин упоминает в одном из примечаний к 8-й главе «Истории Пугачевского бунта». Там так и написано: «Книга сия весьма редка, я видел один экземпляр оной в библиотеке А.С. Норова, ныне принадлежащей князю Н.И. Трубецкому». Эта книга на французском языке повествовала о крестьянском восстании Стеньки Разина.

Среди множества книг Трубецкого была одна, имеющая прямое отношение к Пушкину, – экземпляр «Цыган», напечатанный на пергаменте, ранее подаренный автором Сергею Соболевскому. Последний, сам пылкий библиофил, «передарил» это ценное издание Трубецкому…

В 1850-х здесь нанимал квартиру профессор медицины А.И. Овер. Александр Иванович Овер происходил из семьи обрусевших французов. Хирург, терапевт и патологоанатом Овер лечил людей в крупнейших московских больницах и госпиталях, был признан и за рубежом. До самой смерти считался одним из самых авторитетных московских медиков. Лечиться у него стремились многие представители российской знати.

Впоследствии дом принадлежал яркому представителю купеческой династии Щукиных – Сергею Ивановичу, известному на Западе как «русский князь». Он наполнил дом сокровищами иного плана – картинами Матисса (художник гостил здесь), Пикассо, Ренуара…

Автопортрет

Глава 6.

Прощальное свидание с Москвой (1836)

«У Нащокина – противу Старого Пимена, дом г-жи Ивановой»

Воротниковский переулок, 12

В последние годы Пушкин не баловал Москву частыми визитами, в 1835-м он не приезжал ни разу. В ночь со 2-го на 3 мая 1836 года Александр Сергеевич по Тверской дороге приехал в Москву менее чем на три недели. Путь его лежал в Воротниковскую (также Воротничью) слободу, где в XVI–XVII веках жили воротники – караульные стражи при городских крепостных воротах, запиравшие на ночь въезд в город. Здесь и была последняя съемная квартира Павла Нащокина, где в свой прощальный приезд в Первопрестольную с 3 по 20 мая 1836 года жил Пушкин. Владелицей особняка числилась губернская секретарша Аграфена Ивановна Иванова.

Пушкин принялся за письмо супруге уже 3-го числа, но закончил его лишь на следующий день: «4 мая. Москва, у Нащокина – противу Старого Пимена, дом г-ж и Ивановой. Вот тебе, царица моя, подробное донесение: путешествие мое было благополучно. 1-го мая переночевал я в Твери, а 2-го ночью приехал сюда. Я остановился у Нащокина. Il est logé en petite maitresse (квартира у него щегольская – фр.) Жена его очень мила. Он счастлив и потолстел. Мы, разумеется, друг другу очень обрадовались и целый вчерашний день проболтали бог знает о чем. Я успел уже посетить Брюллова. Я нашел его в мастерской какого-то скульптора, у которого он живет. Он очень мне понравился. Он хандрит, боится русского холода и прочего, жаждет Италии, а Москвой очень недоволен… Мне очень хочется привезти Брюллова в Петербург. А он настоящий художник, добрый малый, и готов на все… Домик Нащокина доведен до совершенства – недостает только живых человечков. Вот является Нащокин, и я для него оставляю тебя».

Фасад дома А.И. Ивановой, 1838. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

Пушкин не преминул вновь порадовать жену известием о нащокинском домике, кочевавшем за своим хозяином из квартиры в квартиру. «Какой-то» скульптор – это Иван Витали, живший на Кузнецком мосту, 24, в двухэтажном доме в глубине двора, у него и обретался Карл Брюллов. Современник рассказывал, что у Пушкина и Брюллова «шел очень веселый разговор о том, что писать из русской истории. Поэт говорил о многих сюжетах из истории Петра Великого», на что художник сказал: ”Я думаю, вот какой сюжет просится под кисть” – и начал объяснять кратко, ясно, с увлечением поэта, так что Пушкин завертелся и сказал, что он ничего подобного лучше не слышал и что он видит картину, писанную перед собой».

Вера Александровна Нащокина

Пушкин все зазывал художника приехать в Петербург, чтобы писать Наталью Николаевну, слова «готов на все» значат, что Брюллов согласился на предложение Пушкина. Но запечатлеть образ Натальи Николаевны Карлу Брюллову не пришлось, зато его брат Александр Брюллов написал-таки супругу Пушкина. Акварельный портрет жены поэта был исполнен им в 1831–1832-м и является единственным, написанным при жизни Пушкина (см. с. 309).

«Приезжая в Москву, Пушкин всегда останавливался у Нащокина и всегда радовался, что извозчики из почтамта умели найти его квартиру и привезти его к нему, несмотря на то, что он менял квартиры», – утверждала В.А. Нащокина. Нашел извозчик квартиру Нащокина и в этот раз. Из всех прежних домов, что нанимал «Войнич», сей особняк был самым подходящим, так как стоял рядом с Тверской и так любимым им Английским «клобом».

Женщина в обмороке. Рисунок А.С. Пушкина

Но главу семьи Пушкин не застал дома. Зато супруга Павла Воиновича – Вера Александровна приняла гостя с распростертыми объятиями. Александр Сергеевич приехал под впечатлением недавней утраты – 29 марта 1936 года скончалась его мать Надежда Осиповна. Похоронили ее в Святогорском монастыре. Пушкин, между прочим, сказал, что, когда рыли могилу, он наблюдал за работой могильщиков и, любуясь песчаным, сухим грунтом, вспомнил о Нащокине: «Если он умрет, непременно его надо похоронить тут; земля прекрасная, ни червей, ни сырости, ни глины, как покойно ему будет здесь лежать».

После рассказа Пушкина об этой его мечте – похоронить друга в такой хорошей земле – Нащокина так разнервничалась, что Пушкину, явно переборщившему в своих фантазиях, пришлось отпаивать ее водой.

Вера Нащокина, как видно, была впечатлительной дамой, потому и воспоминания о Пушкине оставила более интересные, чем ее муж (хотя знала она Пушкина гораздо меньше по времени, с 1833 года). Пушкин сразу расположил к себе простодушную Нащокину «своей наружностью и простыми манерами, в которых, однако, сказывался прирожденный барин…», «нескольких минут разговора с ним было достаточно, чтобы робость и волнение мои исчезли. Я видела перед собой не великого поэта Пушкина, о котором говорила тогда вся мыслящая Россия, а простого, милого, доброго знакомого. Пушкин был невысок ростом, шатен, с сильно вьющимися волосами, с голубыми глазами необыкновенной привлекательности. Я видела много его портретов, но с грустью должна сознаться, что ни один из них не передал и сотой доли духовной красоты его облика – особенно его удивительных глаз. Это были особые, поэтические задушевные глаза, в которых отражалась вся бездна дум и ощущений, переживаемых душою великого поэта. Других таких глаз я во всю мою долгую жизнь ни у кого не видала».

У Пушкина вообще было удивительное свойство – располагать к себе жен друзей, завязывать с ними даже более близкие дружеские отношения, чем прежде с их мужьями. Еще одно подтверждение тому – отношения с супругой Вяземского.

Вера Александровна Нащокина была со своим мужем в двойном родстве – как внебрачная дочь его троюродного брата Александра Петровича Нащокина (тайного советника и камергера) и крепостной крестьянки Дарьи Нагаевой. Нащокина не любила рассказывать о своем происхождении, умудрившись даже в первых строках своих мемуаров утверждать: «Познакомилась я с Пушкиным в Москве, в доме отца моего, А. Нарского». Откуда такая фамилия? Очень просто: как вспоминала ее внучка Вера Андреевна, бабушка «родилась в имении Рай-Семеновское, на реке Наре, и потому получила она и ее два брата, Федор и Лев, фамилию Нарских, по названию реки». Но в ряде источников говорится, что фамилия ее в девичестве была Нагаева, по матери. С Пушкиным Веру Александровну познакомил в ноябре 1833 года ее жених, и было это действительно в доме ее отца. Как вспоминала она позднее, Нащокин, с улыбкой кивая на нее, спросил: «– Ну что, позволяешь на ней жениться? – Не позволяю, а приказываю! – ответил Пушкин».

Став женою Нащокина 2 января 1834 года, Вера Александровна оказалась в числе ближайшего окружения Пушкина. В течение 1834–1835 годов отношения Пушкиных и Нащокиных поддерживались оживленной перепискою, в которой поэт не забывал передавать жене друга приветствия; заочно познакомил он с нею и свою супругу, Наталью Николаевну, выполнявшую некоторые поручения и просьбы Нащокиной.

«Во второй раз я имела счастие принимать Александра Сергеевича у себя дома, будучи уже женой Нащокина. Мы с мужем квартировали тогда в Пименовском переулке, в доме Ивановой, где протекли первые семь лет моей счастливой супружеской жизни. Пушкин остановился тогда у нас, и впоследствии во время своих приездов в Москву до самой своей смерти останавливался у нас. Для него была даже особая комната в верхнем этаже, рядом с кабинетом мужа. Она так и называлась ”Пушкинской”.

Мой муж имел обыкновение каждый вечер проводить в Английском клубе. На этот раз он сделал то же. Так как помещение клуба было недалеко от нашей квартиры, то Павел Воинович, уходя, спросил нас, что нам прислать из клуба. Мы попросили варенца и моченых яблок. Это были любимые кушанья поэта. Через несколько минут клубский лакей принес просимое нами.

Мы остались с Пушкиным вдвоем, и тотчас же между нами завязалась одушевленная беседа. Можно было подумать, что мы старые друзья, когда на самом деле мы виделись всего во второй раз в жизни. Впрочем, говорил больше Пушкин, а я только слушала. Он рассказывал о дружбе с Павлом Воиновичем, об их молодых проказах, припоминал смешные эпизоды. Более привлекательного человека и более милого и интересного собеседника я никогда не встречала. В беседе с ним я не заметила, как пролетело время до пяти часов утра, когда муж мой вернулся из клуба.

– Ты соскучился небось с моей женой? – спросил Павел Воинович, входя.

– Уезжай, пожалуйста, каждый вечер в клуб! – ответил всегда любезный и находчивый поэт.

– Вижу, вижу. Ты уж ей насплетничал на меня?! – сказал Павел Воинович.

– Было немножко… – ответил Пушкин, смеясь.

– Да, я теперь все твои тайны узнала от Александра Сергеевича, – сказала я.

С тех пор, как я уже говорила, Пушкин всякий раз, когда приезжал в Москву, останавливался и жил у нас», – вспоминала Нащокина, чье душевное обаяние, искренность и непосредственность покорили Пушкина…

Моченые яблоки, присланные из клуба, Пушкин обожал. Еще с детских лет они стали для него лучшим лакомством, это хорошо знала Арина Родионовна, обладавшая особым секретом мочения яблок. Сидя в ссылке в Михайловском, поэт не раз просил «подругу дней моих суровых» попотчевать его ее фирменными яблочками. Порою такое желание просыпалось у него чуть ли не среди ночи. Об отсутствии у Пушкина особых запросов в еде, его относительной простоте свидетельствовал и Вяземский: «Пушкин вовсе не был лакомка. Он даже, думаю, не ценил и нехорошо постигал тайн поваренного искусства, но на иные вещи был он ужасный прожора. Помню, как в дороге съел он почти одним духом двадцать персиков, купленных в Торжке. Моченым яблокам также доставалось от него нередко».

А еще Александр Сергеевич любил моченую морошку, которая стала последним его угощением перед смертью. Владимир Даль вспоминал: «Пушкин раскрыл глаза и попросил моченой морошки. Когда ее принесли, то он сказал внятно:

– Позовите жену, пусть она меня покормит.

Д-р Спасский исполнил желание умирающего. Наталья Николаевна опустилась на колени у изголовья смертного одра, поднесла ему ложечку, другую – и приникла лицом к челу отходящего мужа. Пушкин погладил ее по голове и сказал:

– Ну, ну, ничего, слава богу, все хорошо!».

Утолял жажду Александр Сергеевич обычно клюквенным и брусничным морсом, а также лимонадом. «Лимонад очень любил, – делился его камердинер Никифор – Бывало, как ночью писать, сейчас ему лимонад на ночь и ставишь. А вина много не любил. Пил так, т. е. средственно».

Знали Нащокины и о других гастрономических пристрастиях Пушкина – например, к печеному картофелю. «Просыпаюсь в семь часов, пью кофей и лежу до трех часов. Недавно расписался, и уже написал пропасть. В три часа сажусь верхом, в пять в ванну и потом обедаю картофелем да гречневой кашей. До девяти часов читаю. Вот тебе мой день, и все на одно лицо», – сообщал поэт супруге в 1833 году. Употребление печеного картофеля, по мнению Пушкина, не способствовало полноте, которой отличались его отец и дядя. Поэт следил за своей фигурой.

Живая и наблюдательная, Вера Нащокина запомнила до мельчайших подробностей свое общение с Пушкиным, его реплики и шутки, бытовые привычки и дружеские привязанности. Воспоминания о Пушкине остались наиболее ярким эпизодом ее долгой жизни. Она дважды делилась своими рассказами о поэте. Первый раз – в начале 1850-х годов вместе с Нащокиным, рассказ этот записал Бартенев.

Беседовавший с ней почти полвека спустя после Бартенева П. Родионов отмечал ее хорошую память, которую она сохранила до глубокой старости. О ней – единственной из оставшихся в живых современниц поэта – вспомнили в связи с приближающимся столетием со дня его рождения («У современницы Пушкина В.А. Нащокиной» – газета «Новое время», 1899, № 8343). К этому времени Нащокина, всеми забытая и обедневшая, жила с семьей своего сына в селе Всехсвятском под Москвой.

«О дружбе Пушкина с моим мужем в печати упоминалось как-то вскользь, а я утверждаю, что едва ли кто-нибудь другой стоял так близко к поэту, как Павел Воинович, и я уверена, что, узнай мой муж свое временно о предстоящей дуэли Пушкина с Дантесом, он никогда и ни за что бы ее не допустил и Россия не лишилась бы так рано своего великого поэта, а его друзья не оплакивали бы его преждевременную кончину! …Он никогда не мог допустить мысли, чтобы великий поэт, лучшее украшение родины и его любимый друг, мог подвергать свою жизнь опасности.

Да, такого друга, как Пушкин, у нас никогда не было, да таких людей и нет! Для нас с мужем приезд поэта был величайшим праздником и торжеством. В нашей семье он положительно был родной. Я как сейчас помню те счастливые часы, которые мы проводили втроем в бесконечных беседах, сидя вечером у меня в комнате на турецком диване, поджавши под себя ноги. Я помещалась обыкновенно посредине, по обеим сторонам муж и Пушкин в своем красном архалуке с зелеными клеточками. Я помню частые возгласы поэта: “Как я рад, что я у вас! Я здесь в своей родной семье!”».

Пушкин и Нащокин в то их свидание никак не могли наговориться. Еще бы – ведь они так давно не виделись. Лишь письма передавали ощущение «виновности дружбы»: «Любезный Павел Воинович, Не можешь вообразить, с каким удовольствием получил я наконец от тебя письмо… Все лето рыскал я по России и нигде тебя не заставал; из Тулы выгнан ты был пожарами; в Москве не застал я тебя неделю; в Торжке никто не мог о тебе мне дать известия. Рад я, Павел Воинович, твоему письму, по которому вижу, что твое удивительное добродушие и умная, терпеливая снисходительность не изменились ни от хлопот новой для тебя жизни, ни от виновности дружбы перед тобою. Когда бы нам с тобой увидеться! много бы я тебе наговорил; много скопилось для меня в этот год такого, о чем не худо бы потолковать у тебя на диване, с трубкой в зубах, вдали цыганских бурь», – писал Пушкин другу в начале января 1835 года из Петербурга.

«Пушкин любил чай, – продолжает Нащокина, – и пил его помногу, любил цыганское пение, особенно пение знаменитой в то время Тани, часто просил меня играть на фортепьяно и слушал по целым часам, – любимых пьес я, впрочем, его не помню. Любил также шутов, острые слова и карты. За зеленым столом он готов был просидеть хоть сутки. В нашем доме его выучили играть в вист, и в первый же день он выиграл десять рублей, чему радовался, как дитя. Вообще же в картах ему не везло, и играл он дурно, отчего почти всегда был в проигрыше.

К нам часто приезжала княжна Г., общая “кузина”, как ее все называли, дурнушка, недалекая старая дева, воображавшая, что она неотразима. Пушкин жестоко пользовался ее слабостью и подсмеивался над нею. Когда “кузина” являлась к нам, он вздыхал, бросал на нее пламенные взоры, становился перед ней на колени, целовал ее руки и умолял окружающих оставить их вдвоем. “Кузина” млела от восторга и, сидя за картами (Пушкин неизменно садился рядом с ней), много раз в продолжение вечера роняла на пол платок, а Пушкин, подымая, каждый раз жал ей ногу. Все знали проделки поэта и, конечно, немало смеялись по поводу их. “Кузина” же теряла голову, и, когда Пушкин уезжал из Москвы, она всем, по секрету, рассказывала, что бедный поэт так влюблен в нее, что расставался с ней со вздохами и слезами на глазах.

Они часто острили с моим мужем наперебой друг перед другом. Один раз Пушкин приехал к нам в праздник утром. Я была у обедни в церкви Cв. Пимена, старого Пимена, как называют ее в Москве в отличие от нового Пимена, церкви, что близ Селезневской улицы.

– Где же Вера Александровна? – спросил Пушкин у мужа.

– Она поехала к обедне.

– Куда? – переспросил поэт.

– К Пимену.

– Ах, какая досада. А зачем ты к Пимену пускаешь жену одну?

– Так я ж ее пускаю к старому Пимену, а не к молодому! – ответил муж.

Говорил он скоро, острил всегда удачно, был необыкновенно подвижен, весел, смеялся заразительно и громко, показывая два ряда ровных зубов, с которыми белизной могли равняться только перлы. На пальцах он отращивал предлинные ногти».

В.А. Нащокина рассказывала, что, «любя тихую домашнюю жизнь, Пушкин неохотно принимал приглашения, неохотно ездил на так называемые литературные вечера. Нащокин сам уговаривал его ездить на них, не желая, чтобы про него говорили, будто он его у себя удерживает. В пример милой веселости Пушкина Нащокин рассказал следующий случай. Они жили у Старого Пимена, в доме Иванова. Напротив их квартиры жил какой-то чиновник рыжий и кривой, жена у этого чиновника была тоже рыжая и кривая, сынишка – рыжий и кривой. Пушкин для шуток вздумал волочиться за супругой и любовался, добившись того, что та стала воображать, будто действительно ему нравится, и начала кокетничать. Начались пересылки: кривой мальчик прихаживал от матушки узнать у Александра Сергеевича, который час, и пр. Сама матушка с жеманством и принарядившись прохаживала мимо окон, давая знаки Пушкину, на которые тот отвечал преуморительными знаками. Случилось, что приехал с Кавказа Лев Сергеевич и привез с собою красильный порошок, которым можно было совсем перекрасить волосы. Раз почтенные супруги куда-то отправились; остался один рыжий мальчик. Пушкин вздумал зазвать его и перекрасить. Нащокин, как сосед, которому за это пришлось бы иметь неприятности, уговорил удовольствоваться одним смехом.

В доме П.В. Нащокина. Худ. П.Ф. Соколов, 1824

В бытность Пушкина у Нащокина в Москве к ним приезживал Денис Васильевич Давыдов. С живейшим любопытством, бывало, спрашивал он у Пушкина: «Ну что, Александр Сергеевич, нет ли чего новенького?» – «Есть, есть», – приветливо говаривал на это Пушкин и приносил тетрадку или читал ему что нибудь наизусть. Но все это без всякой натяжки, с добродушною простотою».

Еще из воспоминаний Веры Александровны: «Помню, в последнее пребывание у нас в Москве Пушкин читал черновую “Русалки”, а в тот вечер, когда он собирался уехать в Петербург, – мы, конечно, и не подозревали, что уже больше никогда не увидим дорогого друга, – он за прощальным ужином пролил на скатерть масло. Увидя это, Павел Воинович с досадой заметил:

– Эдакой неловкий! За что ни возьмешься, все роняешь!

– Ну, я на свою голову. Ничего… – ответил Пушкин, которого, видимо, взволновала эта дурная примета.

Благодаря этому маленькому приключению Пушкин послал за тройкой (тогда ездили еще на перекладных) только после 12 часов ночи. По его мнению, несчастие, каким грозила примета, должно миновать по истечении дня.

Последний ужин у нас действительно оказался прощальным…

В последние годы клевета, стесненность в средствах и гнусные анонимные письма омрачали семейную жизнь поэта, однако мы в Москве видели его всегда неизменно веселым, как и в прежние годы, никогда не допускавшим никакой дурной мысли о своей жене. Он боготворил ее по-прежнему».

Письма, что пишет Пушкин жене, находясь в гостях у Нащокиных, уже не наполнены прежними подробностями вольной жизни друга. Нащокин, похоже, остепенился, и в дом к себе не зовет всякую «сволочь», так раздражавшую Пушкина пять лет назад. Причина остепененности Нащокина вполне ясна – женитьба («жена его очень мила. Он счастлив и потолстел»), дети (две маленькие девочки – Катя и Софья).

Однако распорядок дня Павла Воиновича мало изменился с тех пор, когда Пушкин наезжал к нему в Нащокинский переулок. «Нащокин встает поздно, я с ним забалтываюсь – глядь, обедать пора, а там ужинать, а там спать – и день прошел. Вчера был у Дмитриева, у Орлова, Толстого; сегодня собираюсь к остальным» (6 мая 1836 года). «Нащокин здесь одна моя отрада. Но он спит до полудня, а вечером едет в клоб, где играет до света» (11 мая 1836 года). «Жизнь моя в Москве степенная и порядочная. Сижу дома – вижу только мужеск. пол. Пешком не хожу, не прыгаю – и толстею. С литературой московскою кокетничаю как умею… Любит меня один Нащокин… Слушая толки здешних литераторов, дивлюсь, как они могут быть так порядочны в печати и так глупы в разговоре. Признайся: так ли и со мною? право, боюсь… Все зовут меня обедать, а я всем отказываю. Начинаю думать о выезде» (14–16 мая 1836 года).

Одно письмо поэта, написанное 18 мая 1836 года в «пушкинской» комнате у Нащокина, обращает на себя внимание: «Жена, мой ангел, хоть и спасибо за твое милое письмо, а все-таки я с тобою побранюсь: зачем тебе было писать: это мое последнее письмо, более не получишь. Черт догадал меня родиться в России с душою и с талантом! Весело, нечего сказать. Прощай, будьте здоровы. Целую тебя». Пушкин как в воду глядел, суеверие его не обмануло. И в опубликованном собрании его писем жене это письмо и в самом деле последнее.

В этой же квартире Нащокиных застала и горестная весть о смерти Пушкина: «Вечером в этот день у меня внизу сидели гости. Павел Воинович был у себя наверху, в кабинете. Вдруг он входит ко мне в гостиную, и я вижу, на нем, что называется, лица нет. Это меня встревожило, и я обратилась к нему с вопросом: что случилось? “Каково это! – ответил мой муж. – Я сейчас слышал голос Пушкина. Я слегка задремал на диване у себя в кабинете и вдруг явственно слышу шаги и голос: “Нащокин дома?” Я вскочил и бросился к нему навстречу. Но передо мной никого не оказалось. Я вышел в переднюю и спрашиваю камердинера: “Модест, меня Пушкин спрашивал?” Тот, удивленный, отвечает, что, кроме его, никого не было в передней и никто не приходил. Я уж опросил всю прислугу. Все отвечают, что не видели Пушкина. Это не к добру, – заключил Павел Воинович. – С Пушкиным приключилось что-нибудь дурное!”

Я, как могла, старалась рассеять предчувствие моего суеверного мужа, говорила, что все это ему, вероятно, пригрезилось во сне, наконец, даже попеняла на него за то, что он верит всяким приметам. Но мои слова ни к чему не повели: Павел Воинович ушел в клуб страшно расстроенный, а возвратившись оттуда, в ужасном горе сообщил мне, что в клубе он слышал о состоявшейся дуэли между Пушкиным и Дантесом, что поэт опасно ранен и едва ли можно рассчитывать на благополучный исход. С этой минуты смятение и ужас царили в нашем доме. Мы с часу на час ждали известий из Петербурга.

Как сейчас помню день, в который до нас дошла весть, что все кончено, что поэта нет больше на свете. На почту от нас поехал Сергей Николаевич Гончаров, брат жены Пушкина. У нас в это время сидел актер Щепкин и один студент, которого мы приютили у себя. Все мы находились в томительном молчаливом ожидании. Павел Воинович, неузнаваемый со времени печального известия о дуэли, в страшной тоске метался по всем комнатам и высматривал в окна: не увидит ли возвращающегося Гончарова; наконец, остановившись перед студентом, он сказал, показывая ему свои золотые часы: “Я подарю тебе вот эти часы, если Пушкин не умер, а вам, Михаил Семенович, – обратился он к Щепкину, – закажу кольцо”.

Я первая увидала в окно возвращающегося Гончарова. Павел Воинович бросился на лестницу к нему навстречу, я последовала за ним.

Не помню, что нам говорил Гончаров, но я сразу поняла, что непоправимое случилось, что поэт оставил навсегда этот бренный мир. С Павлом Воиновичем сделалось дурно. Его довели до гостиной, и там он, положив голову и руки на стол, долго не мог прийти в себя.

Что мы пережили в следующие затем дни! Без преувеличения могу сказать, что смерть Пушкина была самым страшным ударом в нашей жизни с мужем. Многих друзей, родных и близких мне пришлось лишиться потом, но потеря несравненного друга, а полтора десятка лет спустя и мужа – были самыми неизгладимыми ударами в моей долгой, исполненной всякими превратностями жизни.

Павел Воинович, так много тревожившийся последние дни, получив роковое известие, слег в постель и несколько дней провел в горячке, в бреду. Я тоже едва стояла на ногах. День и ночь у нас не гасили огни».

Едва оправившись после тяжелейшего удара, Нащокин написал Соболевскому 22 июля 1837 года: «Смерть Пушкина для меня уморила всех, я всех забыл: и тебя, и мои дела, и все. …По смерти его я сам растерялся, упал духом, расслаб телом. Я все время болен».

Окончательно разорился Нащокин, промотав все, что можно (и даже кукольный домик), к началу 1840-х годов. А Пушкина уже рядом не было, не было друга, способного бескорыстно, как в иные годы, помочь и морально, и материально. Дела Павла Воиновича были настолько плохи, что ему пришлось подумать о службе, но не о государственной, а иного рода. Богатый петербургский откупщик и заводчик Дмитрий Егорович Бенардаки не прочь был принять Нащокина у себя в доме в качестве домашнего учителя. Не семинарист, не студент, а обедневший бывший повеса Нащокин привлек внимание отца богатого семейства, пообещавшего Павлу Воиновичу взять на содержание и всю его семью. Бенардаки обуяло желание, чтобы он внушил его сыну с самых юных лет «познание людей и света в настоящем их виде», передал ему «настоящую простоту светского обращения, чуждую высокомерия и гордости», писал Гоголь в письме к Нащокину 8 июля 1842 года.

Так дом выглядит в наши дни

Николай Васильевич Гоголь (кстати, в 1839 году он читал здесь «Мертвые души») уговаривал Нащокина согласиться на заманчивое предложение Бенардаки, призывая Павла Воиновича «помолиться богу» и решиться переехать в Петербург, изменить образ жизни, «может быть даже съежиться в первый год». Но мыслимое ли было дело для Нащокина изменить свой «образ жизни» и покинуть Москву?

За несколько лет до своей смерти Нащокин поведал Петру Бартеневу многое из того, что он мог еще помнить о Пушкине. При разговорах присутствовала и жена Вера Александровна. Бартенев, будущий издатель «Русского архива» и неутомимый собиратель биографических материалов о Пушкине, часто посещал Нащокина в течение 1851–1853-х годов, с собою он всегда брал специально заведенную для записей толстую тетрадь. В 1925 году этот ценнейший памятник воспоминаний о Пушкине был издан под названием «Рассказы о Пушкине, записанные со слов его друзей П.И. Бартеневым».

«Шевырёву… В Дегтярном переулке. В собственном доме»

Дегтярный переулок, 4

По этому адресу находится городская усадьба С.П. Шевырёва. Здесь в 1820–1860-х годах жил литератор Степан Петрович Шевырёв – поэт, критик, историк литературы. «Степан Петрович Шевырёв, великий трудолюбец, идеалист, строго православный и многостороннейше образованный», – вспоминал о своем преподавателе выпускник историко-филологического факультета Московского университета Петр Бартенев. От него же узнаем и адрес профессора: «Шевырёв жил в собственном доме в Дегтярном переулке близ Тверской, и от 6 до 7 часов вечера студенты могли приходить к нему для бесед, для советов, для выбора книг из его библиотеки».

План и фасад дома, где жил С.П. Шевырёв, 1847. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

«Профессору императорского Московского университета Степану Петровичу Шевырёву. В Москве. Близ Тверской. В Дегтярном переулке. В собственном доме», – а это уже написано Гоголем на одном из писем, посланных Шевырёву. Гоголь и сам жил у него. Здесь была одна из его московских квартир, в которой он поселился в октябре 1848 года, «из дальних странствий возвратясь».

Судьба Шевырёва была тесно связана с Москвой, где он учился и преподавал – золотой медалист Благородного пансиона при Московском университете, один из главных архивных «любомудров», организатор журнала «Московский вестник», профессор университета (с 1837 года). Несмотря на ярую приверженность Шевырёва монархической уваровской формуле «Православие. Самодержавие. Народность», Пушкин ценил его как эрудированного и философски мыслящего критика и теоретика, даровитого поэта. Их объединял общий интерес к истории и историческому мышлению, к фольклору. «Честь и слава милому нашему Шевырёву», – писал Пушкин в письме к Погодину 1 июля 1828 года.

Первая встреча Пушкина с Шевырёвым состоялась в Москве в сентябре 1826-го, о чем повествуют воспоминания профессора, записанные от третьего лица: «Утро, когда он читал наизусть своего “Нулина” Шевырёву у Веневитиновых. На бале у последних (Веневитиновы жили на Мясницкой …в угловом доме) Пушкин пожелал познакомиться с Шевырёвым. Веневитинов представил Шевырёва ему; Пушкин стал хвалить ему только тогда напечатанное его стихотворение “Я есмь” и даже сам наизусть повторил ему несколько стихов, что было самым дорогим орденом для молодого Шевырёва. После он постоянно оказывал ему знаки своего расположения».

Из этого отрывка мы можем судить, что знакомство Пушкина и Шевырёва случилось в доме Веневитиновых в Кривоколенном переулке. Далее: «Когда Шевырёв, уезжая за границу в 1829 г., был в Петербурге, Пушкин предложил ему несколько своих стихотворений, в том числе “Утопленник” и перевод из “Валленрода”, говоря, что он дарит их ему и советует издать в особом альманахе, но за отъездом тот передал их Погодину. После сего раз Шевырёв видел Пушкина весною 1836 года; он останавливался у Нащокина… В это посещение он сообщил Шевырёву, что занимается “Словом о полку Игореве”, и сказал между прочим свое объяснение первых слов. Последнее свидание было в доме Шевырёва; за ужином он превосходно читал русские песни. Вообще это был удивительный чтец: вдохновение так пленяло его, что за чтением “Бориса Годунова” он показался Шевырёву красавцем». Ужин состоялся в мае 1836 года, в этом доме Шевырёва.

Степан Петрович Шевырёв

А собственный дом Шевырёв сдавал внаем. Помимо Гоголя, здесь в свое время квартировал Михаил Погодин, у которого, возможно, бывал Пушкин (до 1829 года). На огонек к Степану Петровичу и его гостеприимной жене Софье Борисовне заходили драматург Островский (он читал здесь комедию «Свои люди – сочтемся»), художник П.А. Федотов (и причем не один – а с картиной «Сватовство майора», которую он демонстрировал собравшимся по этому поводу деятелям литературы и искусства), актер Малого театра Садовский, поэт Мицкевич, литераторы Аксаков и Хомяков, а также коллеги хозяина дома – профессора А.А. Армфельд, Т.Н. Грановский, И.В. Варвинский, С.М. Соловьев, Ф.И. Буслаев, И.М. Снегирев и другие. От усадьбы Шевырёва остался лишь правый перестроенный флигель.

Вид в районе Волхонки и Пречистенского бульвара у церкви Ржевской Богоматери. Неизв. худ., середина XIX века

«Окулова, у которого пишу тебе эту записку»

Волхонка улица, 18

Усадебный дом постройки конца XVIII века. В 1758 году усадьба принадлежала гвардии прапорщику П.П. Дохтурову. В 1760–1790-х годах – Волконским, от них перешла в 1798 году к статской советнице А.И. Ушаковой. Ее наследник, полковник И.М. Ушаков, в 1814-м продал усадьбу Е.М. Ермоловой (урожденной Голицыной), жене не того Ермолова, который усмирял Кавказ, а его однофамильца, в 1785–1786-м пытавшегося воевать с Потемкиным за право влиять на Екатерину II.

В 1812 году усадьба выгорела, но вскоре была восстановлена в измененном виде. В 1817–1818 годах дом снимала семья И.А. Яковлева, отца Александра Герцена (Герцен был незаконнорожденным сыном – брак его родители не оформили, поэтому отец не дал ему свою фамилию, а изобрел ее из немецкого слова, означающего по-русски «сердце»).

Иван Алексеевич Яковлев, уроженец Москвы и отставной капитан лейб-гвардии Измайловского полка, известен нам сегодня исключительно как родитель Герцена, но было в его жизни событие, благодаря которому он остался бы в памяти народной, даже если бы был бездетным. В сентябре 1812 года он удостоился чести быть принятым в Кремле самим Наполеоном. Французский император в те дни все искал любой возможности, чтобы замириться с Александром I. Как ни уговаривали Бонапарта его же маршалы поскорее убраться из спаленной пожаром Москвы, пугая русскими холодами, голодом, усугубляющейся деморализацией армии, – а он ни в какую.

Больше месяца Наполеон безрезультатно прождал перемирия в древней русской столице. Нельзя не отметить, что два этих процесса проходили одновременно: чем ниже было моральное падение французских солдат, тем сильнее их император жаждал мира.

Так выглядит фасад дома в наши дни

Уже и есть в Москве было нечего, и раненых вывозить не на чем (одних лошадей съели, а другие сами передохли), а Наполеон все надеялся – Александр I вот-вот протянет ему руку дружбы…

В эти дни агенты московской полиции доносили из Москвы: «Французы опечалены и ожесточены, что не требуют у них мира, как им Наполеон то обещал по занятии Москвы, а потому разорениями и грабежами думают к миру понудить». Наполеон избаловал свою армию, приучив ее к легким и быстрым победам. Столь же скоротечного мира ожидал он и в России. Но привычка сослужила ему плохую службу. Не только самый последний капрал уверовал в неотвратимость скорого и победного завершения русской кампании, но и сам император был в этом убежден, обманывая себя.

Первым русским, через которого Наполеон пытался донести свои мирные предложения до Александра I, был оставшийся за начальника в Воспитательном доме отважный Иван Тутолмин. Император вызвал его к себе в Кремль, приказав написать письмо русскому царю. В итоге письмо дошло до Петербурга, но ответ на него Наполеон не получил. Не дождавшись ответа на письмо Тутолмина, озадачившись необходимостью скорейшего заключения перемирия с русским царем, Наполеон приказал искать в госпиталях и среди пленных какого-нибудь русского офицера из высоких чинов, чтобы использовать его как посредника для переговоров. И вскоре такого человека нашли, причем прямо на Тверской площади. Им и стал помещик Иван Алексеевич Яковлев, брат которого Лев Алексеевич, как выяснилось, был известен Наполеону в качестве посланника при Вестфальском короле.

Как и в случае с Тутолминым, очень похожим было содержание аудиенции, данной этому очередному невольному парламентеру, сын которого – Александр Герцен – тоже своего рода участник описываемых событий, так как родился за полгода до них. Именно благодаря основателю «Колокола» мы знаем занимательные подробности, сложившиеся в легенду, неоднократно слышанную им с детства. Начав разговор с Яковлевым, «Наполеон разбранил Ростопчина (московского главнокомандующего) за пожар, говорил, что это вандализм, уверял, как всегда, в своей непреодолимой любви к миру, толковал, что его война в Англии, а не в России, хвастался тем, что поставил караул к Воспитательному дому и к Успенскому собору, жаловался на Александра, говорил, что он дурно окружен, что мирные расположения его не известны императору. Отец мой заметил, что предложить мир, скорее, дело победителя.

– Я сделал что мог, я посылал к Кутузову, он не вступает ни в какие переговоры и не доводит до сведения государя моих предложений. Хотят войны, не моя вина, – будет им война.

После всей этой комедии отец мой попросил у него пропуск для выезда из Москвы.

– Я пропусков не велел никому давать, зачем вы едете? чего вы боитесь? я велел открыть рынки.

Император французов в это время, кажется, забыл, что сверх открытых рынков не мешает иметь покрытый дом и что жизнь на Тверской площади средь неприятельских солдат не из самых приятных. Отец мой заметил это ему; Наполеон подумал и вдруг спросил:

– Возьметесь ли вы доставить императору письмо от меня? На этом условии я велю вам дать пропуск со всеми вашими.

– Я принял бы предложение вашего величества, – заметил ему мой отец, – но мне трудно ручаться.

– Даете ли вы честное слово, что употребите все средства лично доставить письмо?

– Je mengage sur mon honneur (Ручаюсь честью, государь – фр.). – Этого довольно. Я пришлю за вами. Имеете вы в чем-нибудь нужду? – В крыше для моего семейства, пока я здесь, больше ни в чем. – Герцог Тревизский сделает что может.

Мортье действительно дал комнату в генерал-губернаторском доме и велел нас снабдить съестными припасами; его метрдотель прислал даже вина. Так прошло несколько дней, после которых в четыре часа утра Мортье прислал за моим отцом адъютанта и отправил его в Кремль.

Пожар достиг в эти дни страшных размеров: накалившийся воздух, непрозрачный от дыма, становился невыносим от жара. Наполеон был одет и ходил по комнате, озабоченный, сердитый, он начинал чувствовать, что опаленные лавры его скоро замерзнут и что тут не отделаешься такою шуткою, как в Египте. План войны был нелеп, это знали все, кроме Наполеона, Ней и Нарбон, Бертье и простые офицеры; на все возражения он отвечал каббалистическим словом: “Москва”; в Москве догадался и он.

Когда мой отец взошел, Наполеон взял запечатанное письмо, лежавшее на столе, подал ему и сказал, откланиваясь: “Я полагаюсь на ваше честное слово”. На конверте было написано: A mоn frere L`Empereur Alexandre (Брату моему императору Александру – фр.)

Пропуск, данный моему отцу, до сих пор цел; он подписан герцогом Тревизским и внизу скреплен московским обер-полицмейстером Лессепсом. Несколько посторонних, узнав о пропуске, присоединились к нам, прося моего отца взять их под видом прислуги или родных. Для больного старика, для моей матери и кормилицы дали открытую линейку; остальные шли пешком. Несколько улан верхами провожали нас до русского арьергарда, ввиду которого они пожелали счастливого пути и поскакали назад. Через минуту казаки окружили странных выходцев и повели в главную квартиру арьергарда».

Как следует из «Русского биографического словаря» (выходившего до 1918 года), посторонних – как их назвал Герцен – набралось более 500 человек, с ними Яковлев и добрался до Черной Грязи[32]. Здесь он явился на передовой цепи отряда Винценгероде и был им отправлен с офицером в Петербург и далее:

«Здесь привезли Яковлева прямо к графу Аракчееву и у него в доме задержали. Граф доложил о нем государю и получил повеление: не представлять его императору, а только взять от него письмо Наполеона. С месяц Яковлев оставался арестованным в доме Аракчеева и к нему никого не пускали. Наконец граф объявил ему, что император велел его освободить, не ставя ему в вину того, что он взял пропуск от неприятельского начальства, и извиняя этот поступок крайностью, в которой он находился. Освобождая его, Аракчеев велел немедленно ехать из Петербурга, не видавшись ни с кем, кроме старшего брата, которому разрешено было проститься. Яковлев поселился сначала в Ярославской губернии, затем переехал в Тверскую и, наконец, через год перебрался в Москву». Вскоре он поселился в доме на Волхонке.

Не раз и не два обращался Иван Яковлев впоследствии к тем трагическим дням 1812 года. Герцен так характеризовал его: «Нрав и здоровье моего отца не позволяли вести до семидесяти лет ветреную жизнь, и он перешел в противоположную крайность. Он хотел себе устроить жизнь одиночную, в ней его ждала смертельная скука, тем более что он только для себя хотел ее устроить. Твердая воля превращалась в упрямые капризы, незанятые силы портили нрав, делая его тяжелым… Человек большого ума, большой наблюдательности, он бездну видел, слышал, помнил; светский человек accompli, он мог быть чрезвычайно любезен и занимателен, но он не хотел этого и все более и более впадал в капризное отчуждение ото всех. Трудно сказать, что собственно внесло столько горечи и желчи в его кровь. Эпохи страстей, больших несчастий, ошибок, потерь вовсе не было в его жизни. Я никогда не мог вполне понять, откуда происходила злая насмешка и раздражение, наполнявшие его душу, его недоверчивое удаление от людей и досада, снедавшая его. Разве он унес с собой в могилу какое-нибудь воспоминание, которого никому не доверял, или это было просто вследствие встречи двух вещей до того противоположных, как восемнадцатый век и русская жизнь, при посредстве третьей, ужасно способствующей капризному развитию, – помещичьей праздности. Он до конца жизни писал свободнее и правильнее по-французски, нежели по-русски, и a la lettre (по существу. – А.В.) не читал ни одной русской книги, ни даже библии. Не обращаясь ни к кому с просьбами, он в то же время и сам ни для кого ничего не делал. “В жизни, – говорил Яковлев, – всего важнее esprit de conduit (умение вести себя. – А.В.), важнее превыспреннего ума и всякого ученья. Везде уметь найтиться, нигде не соваться вперед, со всеми чрезвычайная вежливость и ни с кем фамильярности”».

В 1831 году дом был куплен для 1-й мужской гимназии. Гимназистов здесь готовили для поступления в Московский университет, а также для государственной службы. Сначала продолжительность обучения в гимназии была четыре года. Молодые люди изучали латынь, иностранные языки, историю, философию и искусствоведение, грамматику, политэкономию. Затем срок обучения увеличился до восьми лет, добавилось изучение закона Божьего, логики, словесности и законоведения.

Обучение было платным и довольно дорогим, но разночинцы платили менее «благородных» и получали от гимназии казенное платье. К тому же половина собранных средств выплачивалась лучшим преподавателям в виде премий, а из второй половины платили пособия бедным ученикам. Воспитывали гимназистов в «ежовых рукавицах». Дисциплина была строгой. Им воспрещалось появляться в злачных местах, в трактирах и кофейнях, особенно на Кузнецком мосту и Тверском бульваре, носить летние, «вольной формы» фуражки и цветные или полосатые воротнички рубашек…

Гимназия прославилась именами своих питомцев. Здесь учились А.Н. Островский, С.М. Соловьев, Н.В. Бугаев, Н.И. Музиль, П.А. Кропоткин, Н.А. Умов, В.П. Сербский и многие другие.

В 1836 году директором гимназии был действительный статский советник, камергер Матвей Алексеевич Окулов, московский приятель Пушкина. 7 мая 1836 года Пушкин приехал сюда, на квартиру к Окулову. Откуда известна дата? Дело в том, что, находясь в гостях, Пушкин написал в этот день коротенькое письмецо Вяземскому, удостоверив, таким образом, свое местонахождение: «Вот в чем дело: Рязанским губернатором было сделано представление (№ 11 483) касательно пенсии, следующей вдове Степана Савельевича Губанова, губернского землемера. Жена его в крайности и просит ускорить время получения оной пенсии. Пожалуйста, мой милый, сделай это через Д.В. Дашкова, от которого дело это зависит. Очень обяжешь и Окулова, у которого пишу тебе эту записку и который о том же тебя просит. А. Пушкин. 7 мая».

Упоминаемый в письме всесильный Дмитрий Васильевич Дашков, лицейский приятель Пушкина, один из основателей общества «Арзамас», был в то время министром юстиции и действительно мог ускорить выдачу пенсии вдове рязанского землемера. Просьба эта – обычное явление для Пушкина, старавшегося помогать по мере сил и возможности, пускай и малознакомым людям.

Матвей Окулов – участник Отечественной войны и заграничных походов русской армии, сражался при Дрездене, Лейпциге, Шампенуазе и др. С 1820 года – адъютант военного министра, затем в 1824–1829 годах – командир Арзамасского егерского полка, с 1830-го – более двух десятков лет – до своей кончины в 1853 году был директором училищ Московской губернии. Пушкин в своих письмах не раз упоминал его. Поэт был знаком и с членами многочисленной семьи Окуловых, тем более что жена Матвея Алексеевича – Анастасия Воиновна – была сестрой Павла Нащокина, ближайшего друга Пушкина.

С 1852 году часть дома занимал попечительский совет и управление Московского учебного округа. В 1820-х к основному дому пристраивается корпус на углу с Гоголевским бульваром, где жил живописец Я.И. Аргунов, представитель известной московской семьи крепостных художников графа Н.П. Шереметева. Яков Иванович Аргунов обрел свободу в 1816 году в 32 года, вместе со своим старшим братом Николаем согласно завещанию графа Шереметева. В эти годы Аргунов создает галерею портретов выдающихся современников для книги историка Н.Н. Бантыш-Каменского «Деяния знаменитых полководцев и министров, служивших в царствование Государя Императора Петра Великого» (22 портрета) и для «Истории Maлopoccии». С 1817 года художник преподавал живопись и рисунок в Московском уездном и в Якиманском училищах, в 1-й Московской гимназии. Известен он и своими графическими работами.

В настоящее время в этом доме размещается Институт русского языка имени В.В. Виноградова Российской академии наук. Много лет жизни провел в этом здании академик Виктор Владимирович Виноградов, выдающийся ученый-филолог, посвятивший себя изучению русского языка и воспитавший немало учеников и последователей. В 1934 году профессора Виноградова арестовали по делу мифической «Российской национальной партии». Продолжением тюрьмы была ссылка, продолжавшаяся до 1944 года. Куда его только не ссылали: в Вятку, в Можайск и, наконец, в Тобольск. Но уже через два года, в 1946-м, Виноградова неожиданно для него избрали в Академию наук СССР.

Супругой Виноградова была Надежда Михайловна Малышева. Еще в 1920-х годах она была приглашена Станиславским на должность концертмейстера в созданную им оперную студию, работала она и в музыкальном училище при Московской консерватории. А с 1946 года Малышева вела кружок вокала в Московском архитектурном институте. Там-то она и обратила внимание на молодого архитектора Ирину Архипову, сразу определив, что истинное ее призвание – не проектирование домов, а оперное пение. Вскоре Архипова отставила в сторону архитектурное ремесло и серьезно занялась вокальным искусством. Много лет пела она на сцене Большого театра, завоевав все мыслимые и немыслимые награды.

В своих воспоминаниях Ирина Константиновна Архипова пишет об удивительной семейной паре Виноградова и Малышевой: «Это были истинно русские интеллигенты. Например, если в квартире раздавался звонок, то дверь открывать (кто бы ни пришел) шли они оба. Таково было воспитание, не испорченное ни ссылками, ни партсобраниями». Малышева была весьма остроумным человеком: «Однажды в Англии академика Виноградова вместе с женой пригласили в гости к какому-то лорду. Когда пришло время прощаться с хозяевами, Надежда Матвеевна вдруг увидела в окне муху, бившуюся о стекло. Конечно, она должна была выпустить ее на волю. Подойдя к окну, она зажала ее в правом кулачке. По этикету при прощании положено подавать правую руку, но именно она-то и была у Надежды Матвеевны занята. Важному лорду пришлось довольствоваться левой рукой гостьи. Когда они вышли, Виктор Владимирович сказал жене: “Что же это вы устроили с этой своей мухой? Не могли как следует попрощаться!” На что Надежда Матвеевна, учитывая состояние мужа после, очевидно, обильного обеда, ответила ему потрясающе остроумно: “Я с мухой, а вы – под мухой!”».

Директором Института русского языка АН СССР Виноградов был в 1958–1968 годах. С интересом читаются сегодня его книги «Язык Пушкина», «Язык Гоголя», «Стиль прозы Лермонтова»…

«В архивах я был…»

Хохловский переулок, 7-9

Это древнее по сегодняшним меркам здание (приблизительно 1665 года) тесно связано с историей Российского государства, в основе его – палаты думного дьяка Емельяна Украинцева, одного из персонажей романа Алексея Толстого «Петр Первый». Выходец из Малороссии, Украинцев проявил себя на дипломатическом поприще еще при правительнице Софье, возглавляя Посольский приказ. Было у Украинцева заметное свойство – корыстолюбие. По словам одного из польских посланников, «должность думного дьяка, или государственного секретаря иностранных дел, была отдана Емельяну Игнатьевичу Украинцеву, имя это значит по-славянски когти или лапу и очень кстати ему, ибо он прежадный до корысти и загребает, где только может». В перерывах между «загребанием» Украинцев защищал интересы России в Европе, а в 1700 году, посланный царем Петром I во главе великого посольства в Константинополь, он заключил «вечный мир» с Турцией (по легенде, на своем корабле он привез в Россию того самого арапчика, предка Пушкина). За это царь отдал ему в управление еще и Провиантский приказ. В 1704 году тот же Петр I изрядно осерчал на престарелого Украинцева, который «за корыстолюбие был бит в Преображенском дубьем».

Палаты, поставленные буквой «Г», внутри разделялись на женскую и мужскую половины, фасадом выходя во двор. Хозяин дома жил на втором этаже, челядь – внизу. В 1708 году, после смерти Украинцева, не оставившего прямых наследников, дом его перешел в казну, но пустовал недолго. В 1709-м палаты были пожалованы Петром I князю Михаилу Голицыну, отличившемуся в Полтавской битве. Подчиненная ему гвардия первой отразила натиск шведов, обратила их в бегство и заставила капитулировать. При новом хозяине бывшие владения думного дьяка были значительно расширены за счет присовокупления близлежащих усадеб Хохловского переулка.

В дальнейшем Михаил Голицын продолжил свою карьеру. Будучи членом Верховного тайного совета, он выступил одним из инициаторов приглашения на российский престол курляндской герцогини Анны, дочери царя Ивана Алексеевича, – будущей императрицы Анны Иоанновны. Но в Россию пожаловала не только сама герцогиня, но и ее многочисленные курляндские сподвижники с Бироном во главе. Разгара бироновщины Голицын уже не увидел, скончавшись в 1730 году. А секретарь французского посольства Маньян писал тогда: «Теперь у русских нет вождя по смерти фельдмаршала Голицына».

После кончины Михаила Голицына палаты в Хохловском переулке перешли к его младшему сыну Александру, подобно отцу блестяще проявившему себя в ратном деле по защите Отечества. Генерал-фельдмаршал, участник Семилетней войны, он командовал русскими войсками в Молдавии в 1768–1774 годах, одолел войска великого турецкого визиря Молдаванджи-паши. Но в своем доме в Хохловском переулке А. Голицын появлялся редко, по сердцу ему был Санкт-Петербург, генерал-губернатором которого он стал в 1775 году.

В 1770-м усадьба, купленная казной у князя А. Голицына за 11 тысяч рублей, была передана архиву Коллегии иностранных дел, обретшему наконец-то достойное помещение для своих ценных документов. Палаты под архив выбрал лично его управляющий, известный историк Ф. Миллер. Оно и понятно: возведенным из камня хоромам не угрожал пожар, так часто привечавший Москву в иные годы. Здесь было сухо, а для бумаг это одно из первейших условий сохранности.

В архиве работали выдающиеся российские ученые-филологи, архивисты, историки: Бантыш-Каменский, Малиновский, Бартенев и многие другие. А дом в Хохловском переулке стал центром изучения памятников российской письменности. Перед поступившими на службу в архив молодыми людьми открывалась широкая перспектива продвижения по дипломатической карьерной лестнице. Поэтому с начала XIX века место это стало весьма престижным для дворянских отпрысков, определявшихся в архив переводчиками и юнкерами. Среди них были и будущие члены литературного объединения «Арзамас»: Блудов, Дашков, братья Тургеневы.

План здания архива в Хохловском переулке, 1834. (Центральный архив научно-технической документации Москвы)

В 1823–1825 годах в Москве образовался литературно-философский кружок «Общество любомудрия». Многие его члены – «любомудры» – служили в архиве: Одоевский, И. Киреевский, братья Веневитиновы, Мельгунов и другие. Один из «любомудров», Сергей Соболевский, предложил объединяющее всех название – «архивны юноши».

Архивны юноши толпою

На Таню чопорно глядят

И про нее между собою

Неблагосклонно говорят.

А это уже из 7-й главы «Евгения Онегина». Но Пушкин не только упомянул «любомудров» в своей поэме, он и сам в 1836 году побывал в архиве в Хохловском переулке. Поэт был дружен с тогдашним директором архива Малиновским. Пушкин работал здесь с архивными документами петровской эпохи и времен пугачевского бунта.

«Вот уж три дня как я в Москве, и все еще ничего не сделал: архива не видал», – сетует поэт в письме жене от 6 мая 1836 года. Но все же он заставляет себя заняться делом, по которому приехал в Москву. Из следующего письма мы узнаем, что в архиве он был, по крайней мере, один раз: «Жизнь моя пребеспутная. Дома не сижу – в архиве не роюсь. Сегодня еду во второй раз к Малиновскому» (11 мая 1836 года). И, наконец, «в архивах я был и принужден буду опять в них зарыться месяцев на шесть, что тогда с тобою будет? А я тебя с собою, как тебе угодно, уж возьму» (14–16 мая 1836 года). Но больше «зарыться» в архиве Александру Сергеевичу не придется… 1836 год станет последним в его московской биографии.

Современный вид палат

Более ста лет в старинных палатах царила архивная пыль, пока, наконец, и это здание не стало тесным. Отсюда в 1874 году теперь уже Московский главный архив Министерства иностранных дел переехал поближе к Кремлю – на угол Моховой и Воздвиженки. А «гуманитарная» миссия палат в Хохловском продолжилась. До 1882 года здесь получали музыкальное образование ученики консерваторских классов, затем в этих стенах открылась нотопечатня Петра Юргенсона, первого издателя почти всех сочинений Чайковского. Правда, размещение печатных станков привело к необходимости перестройки здания. Типография музыкального издательства, уже будучи государственной, работала тут и после 1917 года. Здание давно нуждается в реставрации.

Послесловие

Масштаб пушкинской Москвы огромен и не ограничивается адресами, рассказ о которых составил содержание данной книги. Да и невозможно объять необъятное. Ведь пушкинская Москва – это не только дома, где бывал поэт, но и здания, где бы он мог побывать. Правда, многие из этих адресов остались лишь на бумаге.

Значение личности Пушкина стало ясно и понятно современникам еще при его жизни. Одни восхищались, другие отчаянно завидовали. А после смерти слава Пушкина как первого поэта России только упрочилась. Но дальше посмертного издания сочинений поэта дело не двинулось. Например, почти никому не пришло в голову, что надо сохранить обстановку последней квартиры поэта на Мойке, в Санкт-Петербурге. О Москве и говорить нечего – последняя и единственная арбатская квартира Пушкина уже давно была заселена другими жильцами, вряд ли представлявшими себе будущую культурную ценность своей жилплощади.

Попытки увековечения памяти Пушкина начали предприниматься уже в 1860-х годах. В России тогда памятников поэтам не ставили. И потому весьма значимым событием 1862 года стало обращение бывших лицеистов, друзей поэта, к Александру II с ходатайством о разрешении соорудить памятник Пушкину. Дозволение на строительство и на сбор средств для памятника по всей стране было получено: «Государь Император высочайше соизволил повелеть открытие подписки поручить Министерству Внутренних Дел, самый же памятник поставить в Царском Селе, в бывшем лицеистском саду».

Скоро только сказка сказывалась… Прошло почти десять лет, но дело продвигалось медленно – на памятник удалось собрать лишь чуть более 13 тысяч рублей. Поэтому для поиска недостающих средств был создан специальный комитет, в который вошли бывшие выпускники лицея разных лет. Вполне естественно, что этот комитет избрали в очередную лицейскую годовщину – 19 октября 1870 года.

Почти сразу же комитет обратился через газеты к населению России: «Значение Пушкина так сознается всеми, права на его памятник так несомненны, что к сказанному добавить нечего. Пусть только всякий сочувствующий великому поэту принесет свою посильную лепту: как бы ни была она ничтожна сама по себе, она получит свой вес в итоге пожертвований…».

Тщанием комитета было собрано более 100 тысяч рублей. Нельзя сказать, чтобы подписка поистине стала всенародной. Например, власти Санкт-Петербурга, в то время столицы России, не только не приняли участия в подписке, но и не нашли даже места для памятника. Поэтому было принято решение ставить памятник на родине поэта. Комитету удалось добиться разрешения на установку монумента в Москве, где поэт родился, жил, венчался с Натальей Гончаровой. В 1872 году был объявлен первый конкурс на сооружение памятника, и лишь в 1880 году был открыт сам памятник, созданный по проекту скульптора Александра Опекушина.

Когда открывали в Москве памятник поэту на Тверском бульваре, Иван Тургенев сказал о Пушкине, что «ему одному пришлось исполнить две работы в других странах, разделенных целым столетием и более, а именно: установить язык и создать литературу».

Вслед за памятником и в Москве, и в Санкт-Петербурге появились памятные доски. Одной из главных проблем дальнейшего увековечения пушкинских адресов являлось отсутствие денег – владельцами домов были частные лица, которых в большей степени интересовало получение доходов от сдачи жилья внаем, а не устройство мемориального музея.

После 1917 года стало проще – повсеместная национализация значительно упростила задачу: жильцов можно было выселять в приказном порядке. Жаль только, что к тому времени людей, общавшихся с Пушкиным, уже не осталось. Не было тех, кто мог бы подтвердить – такого-то числа в такой-то дом приходил поэт. И если бы не энтузиазм исследователей-бессребреников, занимавшихся поиском и установлением пушкинских мест, список их был бы сегодня гораздо скромнее.

Как справедливо написал Александр Куприн, Пушкин ушел больше чем в историю – в легенду. Сохранение и изучение пушкинской Москвы служит продолжению этой легенды.

Список литературы

Болдина Е.Г., Попова Н.Н. А. С. Пушкин. Московские страницы биографии. М., 2000.

Васькин А.А. Пушкинские места России. От Москвы до Крыма. М., 2017.

Вересаев В.В. Пушкин в жизни. М., 1990.

Волович Н.М. Пушкинская Москва. М., 1996.

Ильин М.А. Москва. М., 1970.

Кончин Е. «Зачем твой дивный карандаш…» М., 1998.

Летопись жизни и творчества А.С. Пушкина. 1799–1826. Л., 1991.

Лотман Ю.М. Пушкин: Биография писателя. Статьи и заметки. 1960–1990. СПб., 1995.

Михайлова Н.И. Василий Львович Пушкин. М., 2012.

Пушкин А.С. Полное собрание сочинений: В 20 т. СПб., 1999.

Пушкин в воспоминаниях современников: В 2 т. СПб., 1998.

Разговоры Пушкина. М., 1929.

Резиденция московских властей: Тверская, 13. М., 1996.

Русские писатели. 1800–1917: Биогр. словарь. Т. 1–5.

Романюк С.К. В поисках пушкинской Москвы. М., 2001.

Седова Г. А.С. Пушкин и особняк на Мойке. СПб., 2008.

Тархова Н.А. Жизнь А.С. Пушкина. М., 2009.

Цявловская Т.Г. Рисунки Пушкина. М., 1980.

Черейский Л.А. Пушкин и его окружение. Л., 1989.

Об авторе

Имя Александра Васькина – писателя, историка и москвоведа – не нуждается в представлении и хорошо известно самой широкой читательской аудитории, а также радиослушателям и телезрителям. Его рассказы о нашей древней столице, о жизни московских зданий и их обитателей, о событиях вчерашних и давно минувших дней наполнены множеством ярких, интереснейших подробностей, погружающих нас в глубины отечественной культуры, истории и литературы. Тонкая ирония, умение увлечь неожиданными историческими деталями, обаятельное повествование, сочетание великого и смешного – вот лишь некоторые особенности оригинального стиля автора, воплощенного в полусотне принадлежащих его перу книг, высоко оцененных читателями и отмеченных многими наградами.

В 2019 году Александру Васькину присуждена Всероссийская историко-литературная премия Александра Невского «за вклад в дело сохранения исторического наследия России и памяти о ее героях, высокую духовную и гражданскую позицию».

В настоящее время автор работает над продолжением серии.

Примечания

1

Ц я в л о в с к а я, Татьяна Григорьевна (1897–1978) – российский литературовед, специалист по творчеству Александра Сергеевича Пушкина. Много работала с рукописями Пушкина как текстолог, комментировала различные издания его произведений. В 1970 году опубликовала фундаментальный труд «Рисунки Пушкина». – Здесь и далее прим. авт.

2

Ш е в ы р ё в, Степан Петрович (1806–1864) – русский литературный критик, историк литературы, поэт, общественный деятель славянофильских убеждений, ординарный профессор и декан Московского университета, академик Петербургской Академии наук.

3

С о б о л е в с к и й, Сергей Александрович (1803–1870) – русский библиофил и библиограф, друг А.С Пушкина.

4

Памятники архитектуры Москвы. Земляной город. М., 1989.

5

Мария Алексеевна прикупила «сельцо Захарово» (впервые упоминается в документах в 1586 г.) с 13 крестьянскими дворами и 134 душами в 1804 году за 28 тысяч рублей и владела им до 1811 года, когда, согласно источникам, в нем насчитывалось 900 десятин земли, 10 крестьянских изб, в которых проживало 60 «душ крепостных». Продала она его уже за 45 тысяч рублей дальней родственнице – Харитонии Ивановне Козловой, невестке своей родной сестры Аграфены. Степан Шевырёв, проживавший по соседству, вспоминал, что «деревня была богатая: в ней раздавались русские песни, устраивались праздники, хороводы, и, стало быть, Пушкин имел возможность принять народные впечатления». Помимо главного дома, в усадьбе имелись и два флигеля, в одном из которых и жил летом Саша. Ни флигеля, ни дом не дошли до нашего времени, хорошо, что в послании к своему лицейскому товарищу Павлу Юдину в 1815 году поэт увековечил усадьбу стихами: «Мне видится мое селенье, Мое Захарово…». Пушкин как-то поделился с Павлом Нащокиным воспоминанием о своем деревенском детстве, и тот писал: «Семейство Пушкиных жило в деревне. С ними жила одна родственница, какая-то двоюродная или троюродная сестра Пушкина, девушка молодая и сумасшедшая. Ее держали в особой комнате. Пушкиным присоветовали, что ее можно вылечить испугом. Раз Пушкин-ребенок гулял по роще. Он любил гулять, воображал себя богатырем, расхаживал по роще и палкою сбивал верхушки и головки растений. Возвращаясь домой после одной из прогулок, на дворе он встречает свою сумасшедшую сестру, растрепанную, в белом платье, взволнованную. Она выбежала из своей комнаты. Увидя Пушкина, она подбегает к нему и кричит: “Mon frиre, on me prend pour un incendie” (фр. “Брат, они меня приняли за пожар”). Дело в том, что для испуга к ней в окошко провели кишку пожарной трубы и стали поливать ее водою. Пушкин, видно, знавший это, спокойно и с любезностью начал уверять ее, что ее сочли не за пожар, а за цветок, что цветы также поливают».

6

Стихотворение написано в 1825 году и посвящено Н.Н. Раевскому.

7

В те годы Свиблово называли Свирлово.

8

Консервативная и архаичная «Беседа любителей русского слова» – общество, основанное А. С. Шишковым. Пушкин, к общей радости своих единомышленников из «Арзамаса», издевательски переименовал общество в «Беседу губителей русского слова».

9

Литературное общество «Арзамас» существовало в 1815–1818 годах, собиралось в Петербурге на Фонтанке у братьев Тургеневых, как правило по четвергам и за обильным столом. Главным угощением был запеченый арзамасский гусь, известный своими большими размерами и боевитостью. На собраниях «Арзамаса» встречались все знакомые Пушкину люди – Жуковский, Вяземский, Батюшков, Давыдов, оба Тургеневых, Жихарев, Уваров, Блудов, Дашков и, конечно, дядя Василий Львович. Название общества позаимствовали из памфлета Блудова, а прозвища – из баллад Жуковского. Пушкина прозвали Сверчком – маленький, юркий, а стрекочет так, что не услышать невозможно. Собрания их более походили на дружеские пирушки, чем на чинные заседания шишковистов – литературных противников «Арзамаса».

10

Д и д л о, Шарль Луи – артист балета и балетмейстер, с 1801 года проживавший и работавший в России.

11

Примечательно, что памятная доска, удостоверяющая факт проживания В.А. Тропинина на Волхонке, висит на соседнем доме, но это не должно смущать читателя. Нередко факт проживания выдающейся личности в том или ином доме становится достоверно известным уже после того, как на другом доме повесили памятную доску. И случай с местом рождения Пушкина – лишнее тому подтверждение.

12

Сажень дров – это поленница, имеющая высоту в одну сажень (2,13 метра) и такую же ширину.

13

Платава – подмосковная деревня, на бывшем Владимирском тракте (ныне Орехово-Зуевский район Московской области). В декабре 1830 года Пушкин провел здесь почти неделю, ожидая разрешения въехать в Москву. На этот раз его удерживали отнюдь не по политическим мотивам, всему виной оказалась холера. Деревенька была неказистая, тут тебе ни гостиницы, ни хорошего трактира. Как утверждают местные краеведы, поэт обосновался в избе ткацких дел мастера Данилы Евтеева. «Бесполезно высылать за мной коляску, меня плохо осведомили. Я в карантине с перспективой оставаться в плену две недели – после чего надеюсь быть у ваших ног. Напишите мне, умоляю вас, в Платавский карантин… Вот до чего мы дожили – что рады, когда нас на две недели посадят под арест в избе к ткачу на хлеб и воду», – жаловался поэт Наталье Гончаровой 2 декабря. Ту самую воду, если верить аборигенам, черпали из древнего колодца, что находился рядом с домом ткача, а сам дом якобы достоял до 1940-х годов. Не две недели, а всего дней пять провел в вынужденном карантине поэт, но времени не терял, переписав набело знаменитую «Мою родословную» и эпиграмму на Булгарина («Решил Фиглярин, сидя дома…»), которая стала «постскриптумом» к стихотворению. Наконец, местный станционный смотритель помог Пушкину с пропуском, и он устремился к невесте: «Милый! Я в Москве с 5 декабря», – писал он П.А. Плетневу. Впоследствии Пушкин не раз проезжал Платаву, но надолго в ней уже не останавливался. Нынче Платава известна как Плотава, а факт пребывания поэта удостоверяет памятник, установленный в соседней деревне Ожерелки.

14

Пифон – дракон, которого убил Аполлон, древнегреческий бог Солнца и покровитель искусств. Бельведерским Аполлон называется в связи с тем, что статуя его была поставлена в Бельведере Ватиканского дворца.

15

Подробнее об «Историческом известии…» А. Шаликова см. в книге А. Васькина «Москва 1812 года глазами русских и французов». М., 2012.

16

1835–1836 годами датируются в академическом издании заметки Пушкина, объединенные общим названием Table-talk (Застольные беседы). В подборке Table-talk содержится несколько типов записей: анекдоты исторические, анекдоты современные, портреты современников, записи автобиографического характера и заметки, которые сам Пушкин определил как «Отрывки из писем, мысли и замечания».

17

Иван Кузьмич Шпекин – персонаж комедии Н.В. Гоголя «Ревизор», почтмейстер. Шпекин – начальник почтовой конторы, который любил читать чужие письма. – Прим. ред.

18

Обер-шенк (нем. Oberschenk – «хранитель вин») – придворный чин II класса в России, введенный в 1723 году. В его распоряжении находились дворцовые запасы вин и других напитков. До Петра I должность называлась «кравчий».

19

Душа моя Павел,

Держись моих правил:

Люби то-то, то-то,

Не делай того-то.

Кажись, это ясно.

Прощай, мой прекрасный.

1827

20

В оригинале это стихотворение звучит несколько по-другому. Пушкин здесь намекает на Меншикова, хотя в жизни он торговал не блинами, а пирогами с зайчатиной, «не ваксил царских сапогов» – турок Кутайсов, камердинер Павла I. «Не пел на клиросе с дьячками» – имеется в виду бывший придворный певчий Алексей Разумовский – тайный муж императрицы Елизаветы Петровны. А «прыгающий в князья хохол» – это светлейший князь и канцлер России Александр Андреевич Безбородко, ярчайшая политическая звезда XVIII века. – Прим. ред.

21

Накануне женитьбы (несостоявшейся в 1830-м и перенесенной на следующий год) Пушкин неожиданно нагрянул и в Захарово, где его встретила дочь Арины Родионовны – Мария Федоровна. Она рассказывала современнику: «Я, говорит, Марья, невесту сосватал, жениться хочу… и приехал это не прямо по большой дороге, а задами; другому бы оттуда не приехать: куда он поедет? – в воду на дно! а он знал… Уж оброс это волосками тут (показывая на щеки); вот в этой избе у меня сидел, вот тут-то…». Пушкин приехал тогда на тройке, Мария Федоровна угостила его самым быстро приготовляемым блюдом: «Пока он пошел это по саду, я ему яишенку-то и сварила». С удовольствием поев, поэт уже с огорчением заметил: «Все наше решилося, Марья; все поломали, все заросло!». Он имел в виду, видимо, что след его детского флигеля давно уже простыл… Делать в Захарове ему уже было нечего, пробыв в когда-то родных для себя местах, поэт уехал. А 22 июля 1830 года Надежда Осиповна писала дочери: «Он совершил этим летом сентиментальное путешествие в Захарово… чтобы увидеть место, где он провел несколько лет своего детства». Только вот не совсем ясно – об одном и том же визите идет речь или о разных? Ибо, как рассказывала Мария Федоровна, «хлеб уж убрали, так что это под осень, надо быть, он приезжал-то», а письмо написано в середине лета, когда пора сбора хлеба еще не наступила. Возможно, что Пушкин в 1830-е гг. бывал в Захарове не раз. Эта поездка оставит глубокий след в душе поэта, впечатления от нее можно найти в «Дубровском», и в «Барышне-крестьянке», и в «Истории села Горюхина». В 1999 году усадебный дом в Захарове был восстановлен (насколько это, конечно, было возможно через столько лет), теперь здесь музей. И Захарово, и близлежащие Вяземы объединены в Государственный историко-литературный музей-заповедник А.С. Пушкина.

22

Дудина Т.А., Мудров Г.В., Рудикова Т.Г. Мясницкая улица, 43. М., 1994.

23

Два параллельных списка женщин, которыми увлекался А. С. Пушкин и/или с которыми был близок, в хронологическом порядке. Популярность термин получил после одноименной работы П.К. Губера (1923).

24

Подробнее об этом см. в книге: Васькин А.А. Москва 1812 года глазами русских и французов. М., 2012.

25

Миллионная улица – одна из самых роскошных улиц в столичном Петербурге, скорее всего, получила свое название по богатому, «миллионному» дому российского богача графа Петра Шереметева. Под стать названию были и другие здешние здания, например, дом 30, где в своем салоне и принимала Пушкина княгиня Евдокия Ивановна Голицына.

26

«Жену свою Пушкин иногда звал: моя косая Мадонна. У нее глаза были несколько вкось. Пушкин восхищался природным ее смыслом. Она тоже любила его действительно. Княгиня Вяземская не может забыть ее страданий в предсмертные дни ее мужа. Конвульсии гибкой станом женщины были таковы, что ноги ее доходили до головы. Судороги в ногах долго продолжались у нее и после, начинаясь обыкновенно в 11 часов вечера» (из воспоминаний супругов Вяземских).

27

В 1851 году в журнале «Москвитянин» увидели свет интересные записки Николая Берга, беседовавшего с Марией Федоровной. В разговоре она почему-то называла Пушкина «Алексеем Александровичем» (хотя в 1851 году ей было всего 62 года). Берг все пытался вызнать у нее какие-либо подробности пушкинского детства. Но та никак не могла понять: зачем ему это надо, уж не родственник он Пушкина? И все время повторяла: «Они были умные такие и добрые такие!». Кроме того, дочь няни подтвердила, что родился Пушкин в Москве, что «смирный был, тихий такой… все с книжками» и играл только с братьями.

28

Родовое имение Гончаровых Полотняный Завод (Дзержинский район Калужской области) оправдывает свое название, здесь по-прежнему делают полотно – бумажное. «В заводах» прошло детство Натальи Николаевны Гончаровой. Ее дед Афанасий Николаевич Гончаров не скупился на перестройку усадьбы, переделал старый парк и устроил новый, пейзажный. Задорого покупал гончих собак, по стоимости превосходивших цену крепостных музыкантов, игравших в его оркестре. Хорошее образование он дал и своему единственному сыну Николаю, который по складу своего характера совсем не был похож на отца. Николай Гончаров познакомился со своей будущей супругой в Петербурге. Наталья Ивановна Загряжская была фрейлиной императорского двора. В январе 1807 года они обвенчались в присутствии императорской четы. А вдовствующая императрица Мария Федоровна подарила невесте бриллиантовые наколки к венцу. В семье Николая и Натальи Гончаровых родилось семеро детей, пятым ребенком оказалась Наталья, которую называли Таша, Ташенька. Году в 1814-м Николай Гончаров серьезно заболел (он впадал то в меланхолию, то буянил) и более уж никакой серьезной роли в жизни семьи не играл. Все вопросы относительно наследства Пушкину пришлось решать все с тем же расточительным дедушкой – Афанасием Николаевичем. Пушкин бывал в Полотняном Заводе неоднократно, жил в барском доме (где, между прочим, в октябре 1812 года квартировал со своим штабом главнокомандующий русской армией Михаил Кутузов). Бывшая усадьба Гончаровых была окончательно уничтожена во время немецкой оккупации в 1941-м, с лица земли исчезло многое – дом, где жил поэт в 1834 году, его любимая беседка, главный дом, парк. Восстановить и вновь открыть имение Гончаровых удалось лишь в 1999 году. Нынче здесь «Мемориальный историко-архитектурный и природный музей-усадьба ”Полотняный Завод”».

29

Из двух усадеб до нашего времени лучше всего, благодаря реставраторам, сохранился Ярополец Гончаровых – господский дом в стиле классицизм с портиками коринфского ордера (в советское время его отдали под дом отдыха), конторский флигель, конюшня, въездные «Шахматные» ворота и пр. Но самой старой постройкой является Екатерининский храм, строительство которого относится к 1751–1755 годам (ранее храм Иоанна Предтечи). Ныне парк украшает липовая Пушкинская аллея. Что касается усадьбы Чернышевых, то ее состояние оставляет желать лучшего (последствия немецкой оккупации сказываются до сих пор), она нуждается в скорейшей реставрации. Руины имения настолько живописны, что не раз служили декорациями для съемок кинофильмов. А ведь когда-то (до 1917 года!) усадебный дом называли не иначе как замком и сравнивали с серебристым лебедем, что распустив «широкие крыла, пышно подымался из густой зелени лип над водоемом». Изуродован нынче и уникальный памятник – храм-мавзолей графа Захара Чернышева. Именно в церкви иконы Казанской Божьей Матери в 1798 году и нашел свое последнее пристанище выдающийся военачальник. Уникальность церкви – в двух куполах, украшающих ее свод. Таких храмов осталось в России немного. Серьезно пострадало и монументальное надгробие графа.

30

Назарова Г.И. Нащокинский домик. СПб., 2000.

31

Раевский Н.А. Друг Пушкина Павел Воинович Нащокин. Л., 1977.

32

Как-то в 1818 году Пушкин и Николай Тургенев беседовали на тему просвещения. «Мы на первой станции образованности», – сказал Тургенев. «Да, – отвечал Пушкин, – мы в Черной Грязи». Благодаря этому каламбуру, деревня Черная Грязь (Солнечногорский район Московской области) вошла не только в географические справочники. На московской земле издавна было две Черных Грязи. Одна из них нынче называется Царицыно, а вот вторая сохранила свое название, история которого уходит корнями аж в XVI век. А как же иначе – это была ближайшая к Москве почтовая станция, через которую въезжали и иностранные послы и вельможи, и простые смертные, и писатели. К XIX веку она стала крупнейшей на Петербургском тракте, одновременно здесь держали более двухсот лошадей. И кто только через нее не проезжал… Александр Сергеевич именно в Черной Грязи начал читать радищевское «Путешествие из Петербурга в Москву». Как известно, автор этой книги дал ее главам названия каждой из проезжаемых им станций, и в том числе и Черной Грязи. Пушкин пишет: «Книга, некогда прошумевшая соблазном и навлекшая на сочинителя гнев Екатерины, смертный приговор и ссылку в Сибирь; ныне типографическая редкость, потерявшая свою заманчивость, случайно встречаемая на пыльной полке библиомана или в мешке брадатого разносчика… В Черной Грязи, пока переменяли лошадей, я начал книгу с последней главы и таким образом заставил Радищева путешествовать со мною из Москвы в Петербург». Если сегодня провожать и встречать близких людей едут на вокзал или в аэропорт, то в пушкинское время с этой целью приезжали в Черную Грязь. Деревня была богатая, населенная преимущественно кабатчиками и ямщиками. Почтовая станция, стоявшая в центре, была в два этажа, к ней примыкали большой двор с конюшнями и каретными сараями, а еще большой сад. После развития железных дорог в России станция потеряла свое значение, здание отдали под больницу.

Content

Александр Анатольевич Васькин
Путешествие по пушкинской Москве

В гостях у Пушкина

Глава 1. Здесь бегал Пушкин маленький: детские адреса поэта (1799–1811)

«В начале жизни школу помню я» Большой Харитоньевский переулок, 21

«На уроки танцевания к Трубецким» Покровка улица, 22

«В московском саду графа Бутурлина» Госпитальный переулок, 4а/2

Глава 2. Спустя 15 лет: возвращение в Москву «идолом народным» (1826–1827)

«Высочайше Пушкина призвать сюда» Кремль, Малый Николаевский дворец

«Василья Львовича узнал ли ты манер?» Старая Басманная улица, 36

«Октября 12 поутру, спозаранку мы ожидали Пушкина» Кривоколенный переулок, 4

«22 декабря 1826 году. Москва. У Зубкова» Малая Никитская улица, 12

«Пушкин в театре!» Театральная площадь, 2

«Я увидел… портрет Пушкина» Волхонка улица, 11

«На бале у князя Голицына» Тверская улица, 13

«Приведите ко мне мотылька Пушкина» Тверская улица, 14

«В креслах встретил я Пушкина» Знаменка улица, 19

«Обедали вместе у Яра» Кузнецкий Мост улица, 9/10

«Князь Шаликов, газетчик наш печальный» Страстной бульвар, 10

Глава 3. Друзья и город (1828–1830) «В первый раз Пушкин читал нам “Полтаву”»

«В первый раз Пушкин читал нам “Полтаву”» Поварская улица, 27

«Милая представительница Москвы» Пушкинская площадь

«Приехал к Оберу и заснул в 10 часов вечера» Глинищевский переулок, 6/1

«Я ни до каких Давыдовых, кроме Дениса, не охотник» Большой Знаменский переулок, 17

«Любезный Вяземский, поэт и камергер!» Вознесенский переулок, 9

Остафьево: «Оставь его!» Поселение Рязановское, село Остафьево, ул. Троицкая, 10

«Сегодня еду… к Малиновскому» Мясницкая улица, 43

Глава 4. Свадьба и начало семейной жизни (1831)

«Ее привозят и в Собранье» Охотный ряд, 3

«Я танцевала с поэтом Пушкиным» Малый Знаменский переулок, 1

«Была свадьба на Никитской, в приходе Вознесения» Большая Никитская улица, 36

«В дом Хитровой на Арбате. Дом сей нанял я…» Арбат улица, 53

«К Нащокину на Пречистенском Валу, в дом г-жи Ильинской» Нащокинский переулок, 2/4

«Пушкин приходил поздравить Вас с новоселием» Мясницкая улица, 8

«Я весь Английский клуб готов продать за 200» Тверская улица, 21

Глава 5. Короткие визиты (1832–1834)

«В Московском университете я оглашенный» Моховая улица, 11

«В Академии наук заседает князь Дундук» Малая Дмитровка улица, 1/7

«Кто тебе говорит, что я у Баратынского не бываю?» Вознесенский переулок, 6/3

«К негодяю Булгакову» Мясницкая улица, 40

«На днях обедал я у Орлова» Малая Дмитровка улица, 12/1

«Укрывшись в кабинет, один я не скучаю» Большой Знаменский переулок, 8

Глава 6. Прощальное свидание с Москвой (1836)

«У Нащокина – противу Старого Пимена, дом г-жи Ивановой» Воротниковский переулок, 12

«Шевырёву… В Дегтярном переулке. В собственном доме» Дегтярный переулок, 4

«Окулова, у которого пишу тебе эту записку» Волхонка улица, 18

«В архивах я был…» Хохловский переулок, 7-9

Послесловие

Список литературы

Об авторе

Примечания