Шармейн Уилкерсон

Черный торт

Моим родителям. Всем четверым

Charmaine Wilkerson

BLACK CAKE

Copyright © 2022 by Charmaine Rose Wilkerson-Amendell This edition published by arrangement with Madeleine Milburn Ltd and The Van Lear Agency LLC

All rights reserved

© И. В. Иванченко, перевод, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2022

Издательство АЗБУКА®

Пролог

Тогда

1965 год

Ему следовало знать, что этим все кончится. Мог бы догадаться в тот день, когда его черномазая жена сбежала из дому. Или когда увидел, как дочь плавает в бухте во время шторма. Да что там, раньше надо было переживать – когда родители притащили его на этот остров и поменяли свои имена!.. Сейчас он стоял у кромки воды, глядя, как волны, обрушиваясь на скалы, превращаются в белую пену. Ему остается только ждать, когда море вынесет на берег тело дочери.

Его поманила к себе офицер полиции. Прежде ему никогда не встречались женщины-полицейские. Она держала в руке ворох белой ткани – свадебное платье, испачканное черным бисквитом и сиреневой сахарной глазурью. Вероятно, дочь, выскакивая из-за стола, уронила на колени кусок торта. Вспомнился этот момент: звяканье тарелок, звон разбившегося о плиточный пол стекла, чьи-то крики. Он тогда посмотрел в сторону дочери, но она уже исчезла, и лишь на лужайке у дома, как опрокинувшиеся крошечные лодки, остались лежать атласные туфельки.

Часть первая

Сейчас

2018 год

Она здесь.

Байрон слышит, как открывается дверь лифта. Его первое побуждение – броситься к сестре и обнять ее. Но когда Бенни делает к нему шаг, Байрон отталкивает ее и, повернувшись, стучит в дверь кабинета адвоката. Почувствовав, как Бенни прикасается к его плечу, он стряхивает ее руку. Сестра застывает с открытым ртом. Молчит. Да и есть ли у нее право вообще что-то говорить? Байрон восемь лет не видел Бенни. А теперь вот мама ушла навсегда…

Спрашивается, чего ожидала Бенни? У нее был конфликт с семьей, переросший в холодную войну. Все эти разговоры о социальном отторжении, дискриминации и тому подобном не имеют значения. Байрон считает, что, с какими бы проблемами ни сталкивался человек в этом мире, он найдет у кого-то понимание. Тем более времена меняются. Недавно он даже прочел очерк о людях вроде Бенни.

Люди вроде Бенни.

В очерке говорится, что зачастую их удел – одиночество. Но она не дождется от Байрона сочувствия, нет. От такой роскоши Бенедетта Беннет отказалась несколько лет назад, отвернувшись от семьи, пусть она и утверждает, что все было как раз наоборот. На сей раз она, по крайней мере, явилась на похороны. Шесть лет назад в округе Лос-Анджелес Байрон с матерью сидели в церкви у гроба отца, напрасно ожидая Бенни. Позже Байрону показалось, что он видит сестру на заднем сиденье автомобиля, ехавшего через кладбище. С минуты на минуту она будет здесь, подумал он. Но Бенни так и не пришла. Он лишь получил от нее эсэмэску со словами: «Мои соболезнования». Потом молчание. Оно растянулось на месяцы. На годы.

И с каждым прошедшим годом слабела его уверенность в том, что в день похорон отца Бенни находилась где-то рядом и что у него вообще была сестра.

Что у него была круглолицая маленькая сестра с кудряшками, которая всюду ходила за ним по пятам.

Что она когда-то поддерживала его на общенациональных спортивных соревнованиях.

Что, взяв в руки свой докторский диплом, он услышал, как по конференц-залу проплыл ее голос.

Что прежде он хоть раз чувствовал себя таким. Осиротевшим и подавленным.

Бенни

Адвокат матери открывает дверь, и взгляд Бенни скользит мимо него, как будто она ожидает увидеть сидящую в кабинете мать. Но, кроме адвоката, здесь лишь Бенни и Байрон, и брат не хочет даже смотреть на нее.

Адвокат говорит что-то о письме матери, но Бенни не может сосредоточиться, она не сводит глаз с Байрона. Раньше она не замечала седины в его волосах. Что ж, ему сорок пять, не десять лет. И за все эти годы старший брат ни разу не толкнул ее, не ударил, даже в детстве, когда она могла наброситься на него и укусить, как щенок.

Первое воспоминание Бенни о Байроне: они сидят на диване, брат обнял ее за плечи и читает ей книгу о приключениях. Он уже большой; его ноги касаются пола. Байрон на минуту умолкает, чтобы взъерошить Бенни волосы, потеребить ее за уши и за нос, и щекочет ее, пока она не начинает задыхаться от счастливого смеха.

Послание

Адвокат говорит, что мать оставила им сообщение. Адвоката зовут мистер Митч. Он разговаривает с Байроном и Бенни так, словно знает их всю жизнь, хотя Байрон припоминает, что раньше они встречались всего раз. Тогда мама попросила, чтобы он подвез ее: ей было трудно передвигаться по городу самостоятельно. Прошлой зимой с ней произошел несчастный случай, который, по уверению приятеля Байрона – Кабеля, таковым вовсе не являлся. Байрон проводил мать в кабинет мистера Митча, потом вернулся в машину, чтобы подождать ее. Он сидел в кабине, глядя, как по широкому темно-желтому тротуару между зданиями элитных сетевых магазинов гоняют на скейтбордах мальчишки. И тут в окно машины постучал полицейский.

Такого рода вещи происходили с Байроном во взрослой жизни настолько часто, что иногда он забывал нервничать. Но в большинстве случаев, когда к нему приближался полицейский или патруль останавливал его машину, он соскальзывал в пропасть между двумя ударами сердца, слыша, как по телу проносится кровь – этот поток, несущий с собой столетия истории и угрожающий смыть землю под ногами. А вслед за этим – его исследования, книги, выступления с докладами, стипендии, которые он намеревался учредить. Все это могло исчезнуть в долю секунды от глупого недоразумения.

Только минутой позже, когда полицейский открыл багажник своего патрульного автомобиля и вернулся с экземпляром последней книги Байрона («Нельзя ли получить автограф?»), он сообразил: взрослый мужчина, наблюдающий из машины за мальчиками предподросткового возраста, катающимися по тротуару на скейтбордах, может вызвать обоснованное подозрение, какого бы цвета ни была его кожа. Ладно, он понимает: не всегда дело было в том, что он темнокожий. Хотя по большей части именно в этом.

– Позвольте предупредить вас, – говорит мистер Митч, – это касается вашей матери. Вы должны быть готовы.

Готовы?

К чему готовы? Их мать умерла.

Его мама.

Разве после этого что-то может иметь большое значение?

Б и Б

На столе стоит коробка с документами, отмеченная ярлыком «Имущество Элинор Беннет». Мистер Митч достает оттуда конверт из коричневой бумаги, надписанный рукой их матери, и кладет его перед Байроном. Бенни пододвигает свой стул ближе к Байрону, наклоняясь вперед, чтобы рассмотреть конверт. Байрон убирает со стола руку, но не конверт. Пусть Бенни прочтет. Их мать адресовала послание: «Б и Б». Этим прозвищем она пользовалась, когда обращалась к обоим письменно или устно.

Записки для Б и Б обычно прикреплялись магнитиками к дверце холодильника. «Б и Б, на плите стоит рис с горошком». «Б и Б, надеюсь вы оставили у двери свою обувь с песком». «Б и Б, мне нравятся мои новые серьги, спасибо вам!»

Мама называла их Байроном или Бенни, только когда разговаривала с каждым по отдельности. А когда была чем-то огорчена, называла Бенни Бенедеттой.

«Бенедетта, что с твоим табелем успеваемости?» «Бенедетта, не разговаривай с отцом в таком тоне». «Бенедетта, мне надо с тобой побеседовать».

«Бенедетта, пожалуйста, вернись домой».

Мистер Митч говорит, что мать оставила им письмо, но основной объем последнего послания содержится на аудиодиске, который она записывала более восьми часов на протяжении четырех дней.

– Приступайте, – кивая на конверт, говорит мистер Митч.

Байрон вскрывает конверт, вытряхивая на стол его содержимое – USB-накопитель и записку. Он вслух читает ее. Как это похоже на маму!

«Б и Б, в морозилке для вас оставлен маленький черный торт. Не выбрасывайте его».

Черный торт. Байрон невольно улыбается. Каждый год мама и папа, чтобы отметить годовщину свадьбы, угощались, бывало, черным тортом. Они говорили, что это не настоящий свадебный торт. Мама пекла новый однослойный торт раз в пять лет или около того и хранила его в морозильной камере. При этом она утверждала, что черный торт, должным образом пропитанный ромом и портвейном, мог бы сохраниться на протяжении всего их брака.

«Я хочу, чтобы вы сели рядом и угостились тортом, когда придет время. Вы узнаете когда».

Бенни прикрывает рот ладонью.

«С любовью, мама».

Бенни плачет.

Бенни

Бенни не плакала много лет. По крайней мере до прошлой недели, когда ее уволили с дневной работы в Нью-Йорке. Сначала она подумала, что босс разозлился, заметив, как Бенни пролистывает смартфон во время телефонного разговора с заказчиком. По правилам подобные вещи запрещались, но ей пришла эсэмэска от матери. Четыре слова, которые никак не шли у нее из головы.

По сути дела, это сообщение уже с месяц висело в голосовой почте, но в тот момент Бенни смотрела на свой мобильный, не зная, что делать. Она уже несколько лет не разговаривала с матерью. Бенни понимала, как это дурно с ее стороны. Но хорошо ли поступает мать, отдалившись от дочери, которая сильно в ней нуждается?

Долгие годы Бенни было проще устраняться от общения: не отвечать на редкие послания из дома, неуклонно игнорировать каждый день рождения и отмечать все праздники вдали от семьи, убеждая себя в том, что это форма самосохранения. В моменты слабости она доставала цифровую фоторамку, хранящуюся под альбомами в ящике письменного стола, и смотрела, как на экране одно за другим появляются улыбающиеся лица. Когда-то ей казалось, что они всегда будут рядом.

На одной из своих любимых фотографий Бенни снята вместе с Байроном и папой. Отец и сын держатся за руки, и оба в черных галстуках по случаю какого-то благотворительного мероприятия, или церемонии награждения, или встречи адвокатов, где ее отец часто выступал с кафедры. Даже Бенни находила, что сходство между всеми троими было поразительным, несмотря на то что с детства привыкла к этому факту. И по особому сиянию их глаз можно было заключить, кто фотографировал. Ее мама.

И вот теперь босс повысил на Бенни голос.

– Вы не выполняете свою работу! – отрезал он.

Бенни засунула телефон в карман кардигана.

– Ваша работа заключается в том, чтобы читать этот чертов текст, а не в том, чтобы по личной инициативе плодить социальные комментарии о долговечности бытовой электроники!

Ах это! Дело не в телефоне.

Пока Бенни соображала, к чему клонит босс, ее уволили.

Бенни вышла из колл-центра с сухими глазами, захватив с рабочего места лишь замызганную кофейную кружку с выщербленными краями и растрепанное комнатное растение. Бенни не могла припомнить его название, но оно никогда не подводило ее. Ему все было нипочем – недостаток влаги, флуоресцентные лампы, пропахший пластиком воздух офиса, ядовитый лексикон ее босса… Время от времени Бенни кончиками пальцев приподнимала крошечные стебельки растения и влажной тряпкой стирала с листьев пыль – вот и все, что ему требовалось.

Спустя добрую четверть часа до Бенни дошло, что она села не в тот автобус. Сойдя на следующей остановке, она очутилась перед старой кофейней, дверь которой была украшена гирляндами из искусственной сосны и бантами из синтетического бархата. Бенни даже не представляла, что подобные места еще сохранились в городе. При виде нанесенной на витрину имитации морозного узора, образующей надпись «С праздником», думая, что еще один год пройдет без собственной кофейни (хотя она была бы не такой китчевой), разглядывая в окне молодого отца, наклонившегося, чтобы застегнуть на ребенке сиреневый пуховик и заправить его темные волосы под капюшон, отороченный сиреневым мехом, Бенни расплакалась. Она никогда не любила сиреневый цвет.

Запись

Мистер Митч берет флешку с записью Элинор Беннет и вставляет в настольный компьютер. Услышав голос матери, дети Элинор наклоняются вперед. Мистер Митч старается выглядеть невозмутимо, дышит глубоко и размеренно. Это не личный вопрос, а профессиональный. Для членов семьи важно, чтобы их поверенный сохранял спокойствие.

«Б и Б, это записал для меня мистер Митч. У меня уже не такая твердая рука, а мне надо многое вам сказать. Я хотела поговорить с вами лично, но в данный момент не уверена, что смогу снова увидеть вас обоих вместе».

Бенни и Байрон ерзают на стульях.

«Вы упрямые дети, но вы у меня хорошие».

Мистер Митч уперся взглядом в лежащий на столе блокнот, но все же чувствует, как атмосфера в комнате накаляется. Спины напряжены, плечи развернуты.

«Б и Б, обещайте, что постараетесь поладить. Нельзя допустить, чтобы вы потеряли друг друга».

Бенни поднимается. Приехали. Мистер Митч ставит запись на паузу.

– Мне не обязательно это слушать, – говорит Бенни.

Мистер Митч кивает. Минуту пережидает.

– Этого хотела ваша мать, – произносит он.

– Не могли бы вы сделать для меня копию этой записи? – спрашивает Бенни. – Будьте так добры. Я заберу копию с собой в Нью-Йорк.

– Ваша мать категорически настаивала на том, чтобы вы вместе прослушали всю запись в моем присутствии. Но знаете, нам необязательно оставаться в офисе. Если хотите, можем на этом прерваться, и я позже привезу запись в дом вашей матери. Согласны?

– Нет, – отвечает Байрон. – Я хочу услышать это сейчас.

Бенни бросает на Байрона сердитый взгляд, но он не смотрит на нее.

– Ваша мать была необычным человеком, – говорит мистер Митч. – Нам необходимо прослушать это вместе, так что я буду рад продолжить, как только вы будете готовы. – Он открывает свое расписание. – Я мог бы приехать к вам домой сегодня вечером или завтра утром.

– Не понимаю, какое значение это теперь имеет для мамы, – произносит Бенни.

Продолжая стоять, она строго взирает сверху вниз на мистера Митча, но на слове «мама» чуть запинается, и ее голос звучит надтреснуто.

– Полагаю, это имеет значение для вас и вашего брата, – замечает мистер Митч. – Есть вещи, о которых, по мнению вашей матери, вы должны услышать немедленно, о которых вам надлежит знать.

Бенни опускает голову, потом с шумом выдыхает.

– Лучше сегодня вечером, – говорит она. – Я уеду из города сразу после похорон.

Бенни вновь бросает взгляд на Байрона, но тот упорно смотрит в стол. Не попрощавшись, она идет к двери, и в такт шагам колышется копна ее светлых курчавых волос. Открыв дверь приемной, Бенни выходит в полутемный коридор.

Мистер Митч слышит из конца коридора слабое позвякивание лифта, и Байрон поднимается со стула.

– Что ж, думаю, мы увидимся позже, – говорит Байрон. – Благодарю вас.

Мистер Митч встает и пожимает ему руку. Звонит телефон Байрона, и на пороге он подносит телефон к уху. Было время, думает мистер Митч, когда Байрон, тогда еще мальчишка, слонялся по взморью, прижимая к уху найденную раковину моллюска, а не телефон.

«Мой сын слушает море, чтобы заработать себе на жизнь, разве не понимаете?» – однажды сказала Элинор мистеру Митчу.

Это было в те дни, когда еще был жив ее муж Берт и они встретились на вечеринке у одного адвоката.

«Это на самом деле работа!» – язвительно заметил тогда Берт.

Они на пару подшучивали над увлечением сына. Им было весело вместе.

Может быть, когда все это кончится, мистер Митч сумеет расспросить Байрона о его последнем проекте, об институте, в котором он работает, занимаясь составлением карты морского дна. Мистер Митч полагает, что океаны таят в себе много загадок. А как насчет человеческой жизни? Можно ли составить карту жизни? Провести на ней границы, которые люди воздвигают между собой. Обозначить рубцы, остающиеся в глубинах человеческого сердца. Что ответит на эти вопросы Байрон, когда они с сестрой прослушают послание матери?

Возвращение домой

Бенни входит в дом матери через заднюю дверь и останавливается в кухне, прислушиваясь. Ей чудятся голос матери и собственный смех, она ощущает запах гвоздики, но видит лишь кухонное полотенце на спинке стула и два флакона с таблетками на столешнице. Никаких признаков присутствия Байрона. Она идет в гостиную. Даже в этот час комната освещена мягким светом. Здесь по-прежнему стоит отцовское кресло с голубой, вытертой на сиденье обивкой; в нем любил сидеть Берт Беннет. Когда Бенни видела его последний раз, он встал с этого кресла и, повернувшись к ней спиной, вышел из комнаты.

Трудно поверить, что это было восемь лет назад.

В тот раз Бенни попыталась объясниться с родителями. В большом смущении сидела она рядом с отцом. В конце концов, кому понравится говорить с родителями о сексе? Хотя речь шла не только о сексе, но и о более важных вещах. Бенни очень долго готовилась к этому разговору, и он дался ей нелегко.

Бенни вспоминает, как в тот день с восхищением поглаживала диванную обивку из тисненого бархата. Все годы, пока Бенни с Байроном росли, и долгое время после этого мать закрывала сиденье дивана пластиковым чехлом. Тогда Бенни впервые увидела диван без чехла. Она никак не могла уразуметь, как он может быть таким мягким и в то же время ребристым.

«Просто мы проснулись однажды утром и поняли, что не будем жить вечно, – дотрагиваясь до дивана, сказала мать. – Пришло время получать удовольствие».

Улыбнувшись, Бенни потрепала, как мягкую игрушку, сиденье рядом с собой. Диван, по правде говоря, был довольно безобразным, ворс медного оттенка холодно поблескивал на свету, зато, когда отец повышал голос, одно только прикосновение к обивке помогало Бенни успокоиться.

Когда она была маленькой, мама и папа утверждали, что она сможет стать кем пожелает. Но по мере того как она взрослела, они стали говорить что-то вроде: «Мы многим жертвовали, чтобы у тебя было все самое лучшее». А это подразумевало лучшее для Бенни, по их мнению, а не то, чего хотела она сама. То есть то лучшее, что для Бенни, очевидно, таковым не являлось. Например, она отказалась от обучения в престижном университете и пошла на курсы кулинарии и живописи. Работала в сомнительных местах в надежде открыть свое кафе. А личная жизнь Бенни? Это определенно их не устраивало.

И вот Бенни подходит к дивану и садится рядом с пустым креслом отца, положив руку на подлокотник. Подавшись вперед, она вдыхает запах потертой обивки, силясь различить душок масла для волос, которым пользовался отец, – то зеленоватое старомодное зелье, подходящее, пожалуй, разве что для заправки пикапа. Бенни отдала бы все на свете, лишь бы сейчас родители сидели здесь, в своих любимых креслах. И пусть бы они относились к дочери с прежним непониманием, не важно.

Бенни помимо воли улыбается, вспоминая некоторые эпизоды прошлого. Мать, взгромоздившись на подлокотник этого дивана, смотрит MTV вместе с Бенни и ее подружками-подростками, а Бенни все ждет, когда же мама вспомнит про взрослые дела и куда-нибудь свалит. Как ей казалось, мама всегда отличалась от других матерей. Очень спортивная, она немного разбиралась в математике и да, обожала поп-клипы. Музыкальные пристрастия матери слегка обескураживали тринадцатилетнюю Бенни. Похоже, мама всегда все делала по-своему. За исключением того, что касалось отца Бенни.

Гудит телефон Бенни. Это Стив. Он оставил ей голосовое сообщение. Он слышал новость. Как жаль, говорит он, хотя они и не были знакомы с ее мамой. Он думает, а не встретиться ли им, когда Бенни вернется на Восточное побережье? У Стива низкий и мягкий голос, и Бенни чувствует, как по ногам у нее бегут мурашки – в точности так, как было в последний раз, когда он позвонил.

Бенни и Стив. Их лихорадит уже много лет. Каждый раз Бенни обещает себе: все, с этим покончено! Она никогда не перезванивает ему. Но рано или поздно наступает момент, когда она в конце концов отвечает на телефонные звонки Стива, когда Стив заставляет ее смеяться, когда она соглашается встретиться с ним.

Смех Стива, голос Стива, его прикосновения. Несколько лет назад все это помогло Бенни пережить болезненный разрыв с Джоани. В свое время она последовала за Джоани из Аризоны в Нью-Йорк, хотя позже признавалась себе: Джоани не давала ей ни малейшего повода думать, что они снова будут вместе.

Несколько месяцев спустя, когда Бенни, уставившись в пол, стояла в музыкальном отделе книжного магазина в Мидтауне, к ней подошел Стив. Он помахал пальцами перед лицом Бенни, и она подняла взгляд на этого видного парня с широкой улыбкой. Он указал на свои наушники и, подняв брови, кивнул на консоль, к которой подключилась Бенни. Она тоже улыбнулась и кивнула. Стив воткнул свои наушники в соседний разъем и при звуках музыки закивал, негромко смеясь.

Они вместе вышли на мокрые от дождя улицы. Бенни вдруг подумала: она, наверное, пока не утратила всего того, что однажды разглядела в ней Джоани, и возможно, кто-то еще различит в ней эти качества. Пройдет какое-то время, прежде чем Бенни осознает, что с ее новым любовником Стивом, меломаном и яхтсменом, она чувствует себя не только желанной. Она чувствует себя в опасности.

Байрон

Байрон знает, что впереди еще полно дел и надо кое-что обсудить, но в данный момент не настроен общаться с сестрой. Организация похорон закончена. Байрон позаботился об этом, дожидаясь, пока Бенни прилетит в Калифорнию, а с остальным можно повременить. Закутавшись шарфом до подбородка и глядя на волны, Байрон сидит на террасе своего дома. Он останется здесь как можно дольше, а потом вернется в дом матери.

Он долго страдал от отсутствия Бенни, но теперь, когда она наконец приехала, вместо облегчения он испытывает негодование. Сложись их отношения по-другому, Бенни сейчас сидела бы рядом. Вероятно, рисовала бы что-нибудь в одном из своих альбомов. У него сохранился тот дурацкий набросок, который сестра сделала на берегу, когда Байрон катался на серфе и без конца падал, дрыгая ногами в воздухе. Он так долго копил в себе обиду на Бенни, что даже не стал сообщать ей о болезни матери. А потом уже было поздно. Он собирался позвонить ей, пока не случилось неизбежное, – действительно собирался. Он понимал, что время поджимает. Но не думал, что все произойдет так быстро.

В прошлую пятницу Байрон вошел в дом и, еще ничего не увидев, почувствовал, что матери больше нет. Он нашел ее на пороге кухни, на полу в коридоре. Врач потом сказал, что такое бывает: случается внезапный приступ и он оказывается смертельным. Это могло произойти с человеком, организм которого боролся с каким-то жестоким недугом. Последнее время мама, как правило, была еще в состоянии самостоятельно встать с кровати, ополоснуть лицо, налить себе стакан воды, пусть дрожащими руками, включить по телевизору какую-нибудь музыку, пока, обессилев, не ложилась на диван.

Обхватив мать за голову и плечи и прижимая к груди ее холодное лицо, Байрон подумал о Бенни, о том, как сообщит сестре о случившемся, и на него вновь накатила волна горя, которое вскоре постигнет и Бенни. Поначалу он не мог даже найти нужных слов.

«Бенни, Бенни…» – подняв телефонную трубку, только и сказал он. Потом умолк, у него перехватило горло. В отдалении слышался шум. Музыка, чей-то говор, звяканье тарелок. Ресторанные звуки.

Прорезался голос Бенни: «Байрон? Байрон?»

«Бенни, я…»

Но она уже поняла. «О нет, Байрон!»

Сообщив новость сестре, Байрон повесил трубку, после чего принялся обдумывать, какие еще звонки предстоит сделать, о чем договориться. Вспоминая уход отца, он думал о том, как далека от них была Бенни все эти годы, и чувствовал, как в нем вновь вскипает обида на сестру.

Черт побери, Бенни!

И вот, подъезжая к дому матери, он видит на дорожке машину из проката.

Бенни.

Байрон входит в дом через кухню, рывками сбрасывает ботинки и, прислушиваясь, замирает на месте. Тишина. Затем шагает по коридору, заглядывает через окно на задний двор, потом в прежнюю комнату Бенни. Ее нигде нет.

Ну конечно.

Он направляется в спальню родителей. Вот она, лежит посреди кровати, как гигантский яичный ролл, завернувшись в стеганое ватное одеяло и чуть слышно похрапывая. Она, бывало, делала так в детстве – вскакивала на кровать между мамой и папой, стаскивала с папы одеяло и заворачивалась в него. «Бенни-ролл!» Папа всякий раз вопил, словно она не делала одно и то же каждое воскресное утро. Таков был способ Бенни развеселить всех, привести в хорошее расположение духа. Но ничего этого уже давно нет.

На Байрона вновь накатывает это чувство. Злость. Хочется броситься к кровати и растолкать Бенни. Но в следующую секунду ему просто становится грустно. Гудит телефон. Байрон опускает взгляд. Напоминание о том, что сейчас приедет мистер Митч.

Мистер Митч

В дом входит мистер Митч, и Бенедетта, обменявшись с ним рукопожатиями, забирает у него куртку. Байрон приносит из кухни чашки с кофе и крекеры и отключает телефонную линию матери. Дети Элинор по-прежнему не разговаривают друг с другом, но сейчас дочь не кажется такой раздраженной, как раньше. Мистер Митч опять поражен тем, насколько дети Элинор похожи на своего отца, только у одного кожа цвета красного дерева, у другой – цвета мокрой соломы. В этот момент оба немного напоминают строптивых малышей – красивые головы подняты, уголки губ обиженно опущены.

Бенедетта устраивается на диване, прижимая к животу диванную подушку. Несмотря на свой шестифутовый рост, она опять напоминает ему ребенка. Мистер Митч удивлен, что женщина столь царственного вида может производить такое впечатление. Байрон наклоняется вперед, уперев локти в колени. Мистер Митч открывает ноутбук и отыскивает аудиофайл. Они действительно не понимают, да? Они думают, это все про них. Он нажимает кнопку воспроизведения.

Байрон

Звук материнского голоса разрывает его сердце.

«Б и Б, дети мои…»

Звук ее голоса.

«Пожалуйста, простите меня за то, что не рассказывала об этом раньше. Когда я была в вашем возрасте, все было по-другому. Все было по-другому для женщин, в особенности если вы с островов».

Родители Байрона всегда говорили «острова», словно это единственные в мире острова. В мировом океане насчитывается приблизительно две тысячи островов, не говоря уже о миллионах других клочков суши, окруженных морями и прочими водоемами.

Байрон слышит, как мать останавливается, чтобы перевести дух. Он сжимает кулаки. «Б и Б, я собиралась спокойно посидеть с вами и кое-что объяснить, но у меня не хватает времени, а я не вправе уйти, не рассказав вам, как все это произошло».

– Как что произошло? – не понимает Бенни.

Мистер Митч, прикоснувшись к клавишам ноутбука, ставит запись на паузу.

Байрон качает головой. Ничего с ними никогда не происходило, совершенно ничего. А для темнокожей семьи из Америки это о многом говорит. Пока не умерли родители, их единственной настоящей семейной драмой была Бенни, доводившая маму и папу тем, что старалась посвятить их в детали своей личной жизни. Разве не могла она в том году просто привести домой свою подружку, чтобы родители понемногу свыклись с мыслью об этом? А на следующий год начала бы встречаться с каким-нибудь парнем, объяснив им, что «переключилась». Родители справились бы с этим. Привыкли бы в конце концов.

Но нет, Бенни есть Бенни. Она всегда требовала к себе внимания, всегда искала одобрения – начиная с учебы в колледже. Она не была больше его покладистой младшей сестренкой. Бенни превратилась в человека, не оставляющего пространства для диалога. Ты либо с ней, либо против нее. Если бы Байрон так себя вел, если бы Байрон уходил всякий раз, когда с ним кто-то не соглашался, не одобрял его немедленно, обращался с ним несправедливо, где бы он был сейчас?

Нет, Байрону грех жаловаться. Он любит свою работу, он рожден, чтобы стать океанологом. Он чертовски в этом преуспел, пусть даже его и не избрали на пост директора института. Во всяком случае, благодаря своим публичным выступлениям, книгам и консультациям при выпуске фильмов он зарабатывает гораздо больше, чем получал бы на должности директора. Фактически в три раза больше, но он предпочитает, чтобы об этом знал лишь налоговый инспектор.

У Байрона нет намерения становиться любимцем афроамериканских социальных медиа в области океанологии, но он собирается извлечь из этого всю возможную выгоду. Он просто-напросто снова подал заявление на пост директора, хотя знает, что его коллега Марк тоже надеется занять эту должность.

Не исключено, думает Байрон, что он услышит от учредителей все те же старые доводы. Доводы о том, что Байрон нужен центру там в качестве представителя, что Байрон привлек беспрецедентное внимание к работе института, что помог получить дополнительное финансирование и завоевать солидный авторитет на международных совещаниях.

В прошлый раз Байрон опроверг эти аргументы, нацепив на лицо свою лучшую улыбку командного игрока и заявив, что в состоянии помочь центру в усовершенствовании методов, находясь в рабочем офисе. После этого неприятного разговора он вышел из комнаты несколько развязной походкой – чтобы показать, что их решение его не волнует.

Итак, еще одна попытка. Если институт не предоставит ему большей свободы в организационных делах, то он продолжит поиски других способов усиления своего влияния. Именно Байрона пригласили рассказать на телевидении о подводном вулкане в Индонезии. Именно Байрона попросили сделать доклад об этом на конференции в Стокгольме. Ему звонили японцы по поводу проекта по составлению карты морского дна. Его фотографировали с двумя президентами, а не так давно действующий президент представил его как яркий пример воплощения «американской мечты». Примерно в то же время девушка, с которой он встречался, назвала его самовлюбленным и разорвала с ним отношения.

«Не такой пример для подражания нужен моим детям!» Эти слова Линетт выкрикнула Байрону в их последний вечер. Право, более обидных слов женщина не могла бы сказать мужчине. Он даже не знал, что Линетт задумывалась о детях.

Линетт, по сути, мало что понимала. Если вас приглашают в Белый дом, вы просто идете независимо от того, кто сидит в Овальном кабинете. Ведь вам представилась еще одна возможность выступить в поддержку важных идей. Высказаться против сокращения финансирования исследований и за расширение доступа к качественному образованию в области естественных наук. У темнокожего появился еще один шанс сесть за стол переговоров с лицами, принимающими решения, вместо того чтобы вздрагивать от оскорблений. Вместо того чтобы стоять за очередной закрытой дверью.

Но Линетт не соглашалась. Похоже, до нее не доходило, какие барьеры ему приходится брать, чтобы его заметили и услышали в этом мире. А вот мать это понимала.

«На что ты готов пойти? – однажды спросила она, когда он признался, что его затирают кое-какие ребята из средней школы. – Разве ты делаешь что-то не так, Байрон? Думаешь, тебе не по зубам показать идеальный результат в этом тесте? Думаешь, твою работу не оценят? Хочешь жить по чужой указке, чтобы другие решали, каким ты должен быть и что тебе надо делать? Считаешь этих парней своими настоящими друзьями?»

В глазах матери появился тот блеск, который Байрон замечал всякий раз, когда она стояла на морском берегу.

«Итак, что ты собираешься делать? – спросила она. – Ты готов кого-то отпустить?»

Как бы то ни было, Байрон не собирался отпускать Линетт. Это она отпустила его. Будь его воля, он и сейчас держался бы за нее. Но она сделала свой выбор, и не в характере Байрона было унижаться. Этого Линетт тоже не понимала. Ей не приходило в голову, что Байрон не мог себе это позволить.

С Линетт все вышло очень странно. Байрон в свое время решил не путать личную жизнь с работой. На протяжении многих лет ему удавалось придерживаться этого правила. Он знал кучу парней, которые не парились по этому поводу, но, даже отбрасывая проблемы карьерного роста и харассмента, перспективы всяких осложнений его отпугивали. И конечно, это грозило одиночеством.

Все свое время он посвящал расчетам, посещению конференций, написанию научных статей, а в начале карьеры – длительным экспедициям по картированию морского дна. Позже – книги и публичные выступления. Аэропорты и гостиничные номера. Где мог мужчина вроде него завязывать знакомства, длящиеся больше одной ночи?

Кабель, непрошеный советчик Байрона по всем вопросам, рекомендовал знакомиться по Интернету. Ну да, именно так он нашел себе жену. Тут Кабелю повезло. Но где было Байрону найти время на штудирование всех этих описаний и организацию всех этих встреч с новыми людьми? Байрон постоянно встречался с новыми людьми, проблема была не в этом.

И вдруг появилась Линетт.

– Извините. – Голос Бенни прерывает поток воспоминаний Байрона. – Извините, мистер Митч, – махнув рукой, повторяет она, – можем продолжать.

Мистер Митч включает запись.

«Дети, вы должны узнать о своей семье, о наших корнях, о том, как я в действительности познакомилась с вашим отцом. Вы должны узнать о своей сестре».

Бенни и Байрон переглядываются, открыв рот.

«Б и Б, я знаю, это для вас шок. Просто запаситесь терпением и дайте мне все объяснить».

Байрон и Бенни смотрят на мистера Митча, одновременно произнося одно и то же слово.

Сестра?

Сестра

Сестра? Что это значит? Что с ней случилось? Они с Байроном говорят одновременно, на разные лады задавая, по существу, один и тот же вопрос: «Как такое могло быть?»

Мистер Митч качает головой, настаивая на том, чтобы Бенни и Байрон сначала прослушали всю запись, как просила мать. Он указывает подбородком на ноутбук. Бенни вглядывается в лицо брата, в его большие темные глаза, так похожие и на глаза папы, и на ее собственные. Она вспоминает моменты, проведенные вместе с Байроном, – как они бегали по берегу моря или корчили друг другу рожицы через обеденный стол, как Бенни корпела над домашним заданием по математике, а рядом с ней сидел Байрон, объясняя задачки. И все это время у них была сестра, а они о ней ни сном ни духом?..

Невероятно, что они не знали об этом! Мама и папа были женаты целую вечность, и отец однажды сказал Бенни, что они с мамой после рождения первенца надеялись иметь еще детей, но поначалу у них был только Байрон. Лишь спустя несколько лет появилась Бенни, и они не уставали любоваться ее пухлым крохотным тельцем и умиляться при виде ее простодушной улыбки.

«У тебя с самого начала была мамина улыбка, как и у твоего брата», – ущипнув Бенни за подбородок, сказал как-то папа.

Пожалуй, рот был единственным, чего она не унаследовала от отца. Да, и еще светлая кожа.

Бенни всегда считала, что родители созданы друг для друга. У них было много общего – оба из Карибского региона, оба сироты, оба иммигрировали в Британию, после чего вместе переехали в Соединенные Штаты. Но самое главное заключалось в другом. Они часто повторяли, что это была любовь с первого взгляда, – ведь некоторым людям суждено встретиться, несмотря ни на какие обстоятельства.

«Я показался вашей матери таким красавчиком, – шутил, бывало, папа, – что это сразило ее наповал».

Об их встрече дети слышали, и не раз. Однажды в Лондоне Берт Беннет увидел, как девушка споткнулась на улице, успел подхватить ее, узнал, что ее зовут Элинор Дуглас, а остальное, как говорится, уже история. Иногда, рассказывая об этом случае, папа наклонялся к маме и терся носом о ее нос, вот так. Поцелуй носами. Разве в наше время кто-то так влюбляется? Без колебаний, без страха? Или все прочие похожи на Бенни?

Неужели каждая семейная пара хранит от детей столь важные секреты?

Тогда

Б и Б, я понимаю, что должна объяснить, почему вы ничего об этом не знали. Но имеет смысл начать с самого начала. Дело не только в вашей сестре. Это касается и других людей, так что наберитесь терпения. Все это связано с островом и с теми событиями, что произошли там более пятидесяти лет назад. И прежде всего вам предстоит узнать о девочке по имени Кови.

Кови родилась в городке на берегу глубокой морской бухты, насыщенный синий цвет которой ближе к побережью переходил в бирюзовый. И чем взрослее становилась Кови, тем труднее ей было находиться вдали от воды. Когда она была маленькой, отец ставил ее на свои плечи в бассейне и бросал в глубину. Но именно мать научила ее скользить на серфе по прибойной волне, и это определило судьбу девочки.

Наверное, вы сейчас думаете о тех красивых карибских пляжах со спокойной водой, где можно, посмотрев вниз, увидеть рыб, кружащихся вокруг ваших ног. Да, такие места там тоже были, но Кови росла в краю серфинга. На некоторых пляжах волны могли утянуть вас вглубь, если вы не умели управлять своим телом. Любимое место ее матери было именно таким. Неподходящее место для ребенка, как говаривал ее отец, но мать тем не менее приводила ее туда. Так что Кови росла сильной. И эта сила понадобилась ей, когда все пошло вразнос.

Кови

Даже под самый конец работы у женщин не пропадала охота смеяться.

Раз, поворот, и два, поворот, и три…

Для Кови это были любимые дни, когда занятия в школе заканчивались и она могла, сбросив туфли, усесться в кухне с женщинами. Они включали радио и слушали калипсо и рокабилли[1]. Отвинчивали крышку с банки фруктов, пропитанных ромом и портвейном, и в голову ударял пряный аромат. Легкий ветерок, напоенный запахом трав и солью, проникал сквозь жалюзи, охлаждая вспотевшие шеи. Сплетни шепотом, взрывы смеха.

Мать Кови и ее помощница по хозяйству Перл занимались небольшим, но популярным бизнесом по изготовлению тортов. Большинство знакомых состояли в гражданском браке, как и родители Кови, но уважением пользовались законные союзы, и обеспеченные люди всегда планировали свадьбу. В подобных случаях обязательным был черный торт. Тут-то и принимались за дело мама и Перл.

Мама часто смеялась, когда готовила черный торт. Всегда наступал момент, когда она не могла больше противиться магии музыки, звучавшей по радио.

«Давай-ка, Перл», – скажет, бывало, она. Но танцы не сильно занимали помощницу.

Перл сдержанно улыбнется и начнет покачивать головой в такт музыке, а мама поднимет испачканную во взбитом жидком тесте лопаточку, ритмично размахивая ей, подступит к Кови, а затем отступит, хватая дочь за руку. Та-ди-да, ди-да, запоет она под музыку. Она увлечет Кови за собой в этом скользящем движении, и они закружатся по столовой, распространяя запахи жженого сахарного песка, растопленного сливочного масла и помады для волос.

Перл нравилось иногда пожурить маму.

«Мисс Матильда, – скажет она так, словно бранит Кови, а не обращается к своей нанимательнице, – знаете, эти торты не готовятся сами собой!»

В те времена, когда Кови была маленькой, мама порой танцевала с папой на заднем дворе. Это происходило вечерами, когда отключалось электричество и они выставляли свечи в стеклянных банках вдоль края патио и выносили на улицу транзисторный приемник. Мама прижималась к папе, поглаживая его по спине. Порой родители брали Кови за обе руки и танцевали с ней. Иногда папа поднимал ее и вертел туда-сюда, а мама заливалась смехом.

В последние месяцы перед своим исчезновением мама почти не смеялась. Всякий раз при появлении папы ее лицо каменело. У взрослых были какие-то свои дела, смысл которых Кови уяснила гораздо позже. Как и смысл маминого поцелуя посреди ночи.

Кови почувствовала во сне этот поцелуй. Потом следующий. Прикосновение руки к волосам. Легкий аромат розового масла, смешанный с запахом пота. Затем рассвело и наступило воскресное утро. Мать, видимо, дала ей выспаться. Кови ждала. Мамы не было. Она встала и пошла в кухню. Мама исчезла.

Двенадцать часов спустя она так и не появилась. Перл, как обычно, оставила ей ужин. Папа, как обычно, пришел домой навеселе.

Через двое суток мамы по-прежнему не было. В дом пожаловали полицейские, они слушали папу и кивали. Да, сказали они, мы посмотрим, что можно сделать.

Неделю спустя папа, держа Кови за руку, свободной ладонью утирал ей слезы. Он обещал, что мама скоро вернется, говорил: «Вот увидишь». Папа перебрал больше обычного. Перл крепко обнимала Кови.

Прошел месяц, мамы нет.

Прошел год.

Потом еще пять лет.

Папа пропадал на петушиных боях. В одной из своих лавок он прятал за коробкой бутылку, Кови это видела. Перед тем как уйти домой, Перл обнимала Кови. А та по-прежнему просыпалась ночью, принюхиваясь, не пахнет ли розами и солью.

Лин

Минуло шесть лет, и лишь тогда Джонни Лин Линкок признался себе в том, что его женщина не вернется домой даже ради их дочери. Он сидел на заднем дворе с бутылкой пива, наблюдая за тем, как ящерица хватает невидимых насекомых, и думая о том, как трудно всегда было удержаться на плаву, с Матильдой или без нее. Для Лина жизнь проходила в постоянной борьбе, как и для его родителей, и для всех поколений, в прошлом покинувших родину и пустившихся в путь через океан.

Его ба[2] любил рассказывать своим мальчикам историю о тех соотечественниках, кто начал бедственную жизнь в Америке, но затем сумел обратить трудности себе во благо. Так, в 1854 году некоторые мужчины, работавшие на строительстве Панамской железной дороги, сильно захворали: их рвало черной желчью и глаза у них пожелтели. Многие китайские рабочие, присланные на эту стройку, потребовали, чтобы их отправили в более безопасное место. Часть из них оказалась на острове. Они были ослаблены тяжелым трудом и недугом, и мало кому посчастливилось выжить. И вот один из этих людей открыл оптовый склад, подав пример, вдохновивший других китайских иммигрантов.

А затем приехала семья Лина. Новый век, благоприятные возможности. По крайней мере, надежда на них. Отец Лина прибыл из Гуанчжоу в качестве кока, и в какой-то момент в документах он был записан как Линкок. Отработав свой контракт, он послал за женой и маленьким сыном по имени Цзянь, которого вскоре назовут Джонни, и вступил в ряды местных владельцев магазинов. Открыв наконец свою первую лавку, он повесил над ней вывеску «Галантерея и всякая всячина», и вскоре народ стал называть его мистером Лином, а его старшего сына – просто Лином. Позже появится еще одна лавка, родятся другие сыновья с английскими именами. Однако путь к этому окажется весьма трудным.

Рыбная похлебка. Когда Лин был маленьким, приходилось питаться в основном этим. Мать Лина изо дня в день варила бульон из рыбьих голов, приправляя его луком-пореем и перцем чили. Только через много лет Лин узнал, что в других семьях на их острове варили эту похлебку с целыми кусками рыбы, зелеными бананами и даже с креветками. Однако к этому времени его родители уже могли позволить себе кое-что получше, ибо семейные лавки наконец стали приносить доход. Его отец заготавливал свинину и вывешивал куски на крючьях на террасе, а мальчишки сидели во дворе и смотрели, как эти куски крутятся от ветра.

Но это было потом.

В детстве только уроки арифметики отвлекали Лина от мыслей о еде. Учителя считали мальчика одаренным. Но Лин уже тогда чувствовал, что недостаточно просто разбираться в числах, – чтобы преуспеть в этом мире, нужно стремиться противостоять их логике. Нужно не бояться рисковать. Будучи подростком, он наблюдал за играющими в цу-е фа[3] мужчинами, пытаясь угадать шансы. В средней школе он начал делать ставки на лошадей. Затем открыл для себя петушиные бои, и у него в руках оказалась первая пачка долларов. Он вдыхал смешанный запах бумажных денег, пыли и крови, и ему чудилось, что так пахнет первый реальный шанс на хорошее будущее.

Лин понял, что, если следить за тем, как владелец кормит своих птиц, что за кормовые добавки он им дает, можно увеличить шансы на выигрыш. Заработанные деньги помогли модернизировать магазины отца, благодаря чему родители сумели приобрести дом на участке с тамариндовыми и хлебными деревьями. Так что дела шли неплохо. Мать Лина произвела на свет еще троих мальчиков, но после туберкулеза выжили лишь двое ее сыновей, а в городе остался один Лин.

Он всегда был предан семье. Так его воспитали. Когда ставки приносили хорошую прибыль, он всегда делился со вдовами братьев и их детьми. А когда родилась Кови, он нанял прислугу, Перл, лучшую кухарку в округе, потому что так захотела мать девочки. Но потом доходы упали.

Со временем заводчики бойцовских петухов открыли для себя стероиды. Птицы быстро набирали вес, но при этом с ними трудно было справиться, в особенности при наличии у них острых шпор. Один владелец из соседнего округа умер оттого, что собственный петух поранил ему руку. Никто даже не заметил, как это произошло, но все увидели красный фонтан, бьющий из запястья мужчины. Так вместе с кровью из него вытекла жизнь.

А ведь Лин очень рассчитывал, что эта птица победит. Но происшествие со смертельным порезом привело к тому, что вместо ожидаемого успеха началась долгая полоса невезения. Женщина Лина постепенно перешла от криков и споров к полному молчанию. Однажды она просто исчезла, оставив короткую записку и их двенадцатилетнюю дочь, и та теперь всюду следовала за Лином по дому, глядя на него круглыми глазами матери.

Лин подозревал, что Матильда ушла от него под влиянием раста-афро-братства, как-то так[4], – короче, движения за независимость черных, которое выплеснулось на улицы. К тому же она жаловалась, что Лин не хочет жениться на ней официально и вдобавок ходит на петушиные бои.

– Тебе не нравится, что я делаю ставки? – однажды спросил ее Лин. – Откуда, по-твоему, я беру деньги на содержание лавок? Половина наших клиентов покупают товар в кредит, который они, кстати, никогда не закроют. Или мне отказать им? И откуда, по-твоему, взялся этот дом? Ты думаешь, все эти деньги упали с неба?

Лицо женщины выразило досаду, что бывало постоянно, когда Лин в присутствии их дочери переходил на местный говор.

Нет, Матильда никогда не ценила своего счастья. У кого-то из торговцев были жены на той стороне океана или подружки в другой части города, но только не у Лина. Она все же относилась к тем женщинам, от которых мужчина готов многое вытерпеть. Да хоть бы ради этой груди, выпирающей из рубашки… Даже то, как Матильда бестрепетно подгоняла дочь навстречу волнам, раздражало Лина и в то же время возбуждало его.

В трудные, но полные надежд годы после окончания Второй мировой войны многие парни, вернувшиеся на остров после службы в Королевских ВВС, только и говорили что о возвращении в Британию. Нередко молодые китайцы из столицы уезжали с острова во Флориду. Однако Лин не хотел снова иммигрировать, он стремился улучшить свою жизнь здесь. Матильду, которая была на два года моложе его, это вполне устраивало. Когда они оставались одни, она гладила его по макушке, говоря, что ей нравятся его волосы – черные, прямые и жесткие как щетка.

Ведь Лин мог жениться на другой. Мать в свое время хлопотала, чтобы он познакомился с «правильной» девушкой – одной из тех, кто недавно приехал из Китая. С девушкой, которая сумеет навести должный порядок в доме к китайскому Новому году. Не забудет о маленьких конвертах хунбао[5] для детей. Приготовит особые блюда, приносящие удачу. Такой невесткой гордилась бы семья, пригласившая на праздничный обед важных гостей.

Однако Лин прекрасно понимал, что Матильда не стала бы долго скучать. Чтобы найти состоятельного мужчину, ей надо было лишь обратить взор на какого-нибудь владельца отеля на побережье или на кинозвезду из тех, кто умудрился разбогатеть, хотя полжизни праздно валялся на пляже. Но вот Матильда сообщила ему, что беременна, и он понял, что хотел именно этого. Жить с Матильдой и их ребенком.

Любовь ставила в тупик, она самым таинственным образом могла запросто уничтожить человека. Да, Лину приходилось признать тот факт, что он остался один с дочерью. Их бросили.

За три года у Кови налились плечи и грудь. Она переросла всех девочек и почти всех мальчиков в округе и плавала быстрее всех. В выражении ее глаз Лин узнавал себя. Девочка была похожа на него. И дело было не только в таланте. Она не просто развлекалась. Она была настроена на победу.

Кови продолжала выигрывать, а Лин постоянно проигрывал. И что самое смешное, Лин все понимал. Он отлично знал, что нельзя непрерывно делать ставки. Нельзя тратить всю наличку на спиртное. Лин никогда не забывал цифры, держал в голове множество комбинаций, но никак не мог припомнить тот день, когда утратил способность сдерживать себя.

В какой-то момент Лина стали одолевать мысли об уехавших отсюда людях. Он начал подумывать о том, чтобы продать имущество и вернуться в Китай.

– Какой Китай? – осадил его единственный из братьев, оставшийся в живых. – Твое место на этом острове. Забудь о Китае!

И еще была Кови. Лин понимал, что не сможет взять ее с собой. У нее смуглое лицо матери, выступающий нос, английская речь. Пожалуй, со времен ее младенчества он не сказал Кови и двух слов на языке хакка[6]. Там она никогда не найдет себе мужа. Ха! Он понимал, что понапрасну теряет время, сердясь на эту девчонку, уже начинавшую кокетничать с ним. Или огрызаться, как это повелось теперь у молодых, вместо того чтобы делать то, что велено. Он догадывался, что Кови безнадежна. И все же остался.

Бухта

Пока бухта не прославилась, она принадлежала только им.

Шлеп, шлеп, шлеп.

Ни один уважающий себя островитянин не вышел бы на воду в будний день без лодки или доски для серфинга. А вот Кови и Банни могли.

Шлеп, шлеп, шлеп.

Время от времени сюда приходили поваляться на песке кинозвезды и писатели со своими гламурными друзьями, жившие в особняках дальше по берегу. Но в дневное время, когда здесь появлялись девочки, на пляже в основном было пусто.

Шлеп, шлеп, шлеп.

По воскресеньям Кови и Банни вели себя как другие пятнадцатилетние девочки, разгуливая по пляжу в бикини, тыкая палкой в выброшенных на берег медуз, закапывая друг друга по шею в песок, лакомясь жареными рифовыми окунями и лепешками из маниоки, приготовленными на открытом огне Фиши и его женой, а затем ополаскивая пальцы в прибое.

Невозможно было представить себе этот берег без Фиши. Он торговал обедами из свежевыловленной рыбы с тех пор, как отцы Кови и Банни бегали здесь мальчишками. Он видел, как отец Банни ушел воевать за Британию и возвратился из-за моря поднимать двух своих детей, в отличие от тех, кто развернулся и отправился обратно в Англию, или Уэльс, или куда-нибудь еще. Фиши не раз со смешком говорил Кови, что у него на глазах ее папаша вырос из тощего мальчугана в тощего мужика. А теперь эти ребятишки превратились в мужчин, которые, окружив Фиши с бутылками в руках, спорили о независимости острова от британского правления.

Иногда по выходным отец Кови, вместо того чтобы накачиваться спиртным, садился за руль и вез девочек с подружками на дальний водопад. Они бросались в поток, вопя от прикосновения холодных струй. «Посмотри на меня, папа! – кричала Кови. – Посмотри на меня!» Это были хорошие дни. Он, откинув голову, смеялся и хлопал себя рукой по бедру. В такие дни девочка чувствовала, что для папы она важнее, чем кучка вонючих петухов, дерущихся до смерти.

По будням Кови и Банни натягивали купальные шапочки, и Кови возвращалась к своему истинному «я».

Она впервые увидела Банни в плавательном клубе. Кови держалась на плаву, перебирая в воде опущенными вглубь ногами и повторяя про себя строчки стихотворного отрывка, который учила, чтобы рассказать в школе. Как раз в это время вошел друг папы, дядя Леонард, со своей дочерью Банни.

Дядя Леонард отпустил руку девочки и слегка подтолкнул ее к инструктору. «Просто сосредоточься, Банни», – сказал он и отошел в сторону, а Банни сделала несколько робких шагов вперед. Кови никогда не встречала ее раньше, они ходили в разные начальные школы. Но Кови видела, как дядя Леонард в своем белом фургоне подъезжает к их дому за папой. Мама еще была с ними, и каждый раз, когда папа с приятелем отправлялись на петушиные бои, Кови слышала, как она цедит что-то сквозь зубы.

В бассейне Банни с испуганным выражением на круглом лице выполняла все указания инструктора. У нее не было никакой подготовки, но она быстро все схватывала. Однажды на тренировку пришла мать Банни, и девочка улыбнулась ей. Кови, не удержавшись, переглянулась с другими детьми. Они никогда не видели такой ослепительной улыбки. Даже мама Кови не могла похвастать столь безупречными зубами. Со временем Кови заметила, что помимо улыбки Банни обладала еще одним достоинством: она, похоже, не знала усталости в воде.

После занятий по плаванию Банни стала заходить к Кови домой. Девочки, болтая ногами, сидели рядом за кухонным столом и с урчанием в животе ждали, когда Перл, занятая приготовлением ужина, подсунет им по кусочку жареного плода хлебного дерева или по горячей вязкой клецке. Если было еще светло, они убегали на задний двор, ловили ящериц или взбирались на огромное старое миндальное дерево и сидели там, пока мама не позовет их.

Потом Кови сказала Банни, что хочет начать тренироваться в бухте.

– Но зачем? – спросила Банни. – У нас есть бассейн.

– Увидишь, – ответила Кови, глядя в сторону побережья.

– Но это не опасно?

Кови замялась, но по блеску в глазах подруги поняла, что отвечать необязательно.

Самые долгие заплывы происходили, когда отцы уезжали на петушиные бои. Кови и Банни упрашивали соседских парней отвезти их на какой-нибудь дальний пляж. Пока отцы оттирали с долларовых купюр пятна крови, девочки уже стояли на песке и в следующую минуту, скинув туфли и платья, бросались головой вперед в сапфировые волны.

С Банни Кови больше не чувствовала себя единственным ребенком в семье. Ей казалось, что она нашла себе сестру не только на земле, но и в воде. Кови плавала быстрее подруги, однако Банни могла без устали рассекать открытое море по прямой – больше никто из знакомых пловцов не был на такое способен. Если Кови хотелось сравнить с дельфином, то Банни напоминала одну из тех гигантских черепах, о которых рассказывают, что они могут, не сбиваясь с пути, пересечь мировой океан.

Людям нравилось поддразнивать Кови из-за плавания. Она как молния, говорил кто-то. Но в присутствии Банни все помалкивали. По городу ходили слухи. Банни – настоящий идол, которому надо поклоняться. Банни – даппи-победитель[7]. Но потом девочкам минуло шестнадцать, и многое изменилось. Люди начали называть их «юные леди». Кови знала, что именно некоторые думают о юных леди. Что тем следует с бо́льшим уважением относиться к могучей и непредсказуемой стихии. Что хватит рисковать, уплывая в открытое море.

«Это как-то неестественно», – говаривал ее папа.

Когда Кови была еще маленькой, ее отец, сделав пару удачных ставок, пообещал, что потратит эти деньги на плавательный клуб. Папа продолжал вносить плату даже в те времена, когда, по его словам, денег ни на что другое не оставалось, и на протяжении ряда лет Кови оправдывала инвестиции, заполняя полку в своей спальне медалями за плавание. Потом решила, что этого недостаточно.

Отец заблуждался – для Кови не существовало ничего более естественного, чем плавание в море. И пока рядом была Банни, Кови чувствовала: она вправе продолжать делать то, что ей нравится больше всего.

– Объявили заплыв через бухту, – как-то раз сообщила она Банни. – Давай поучаствуем. Посмотрим, сможем ли мы получить спонсорскую помощь для поездки в столицу.

– Заплыв через бухту? – переспросила Банни. – Ты же знаешь, я не люблю состязаний.

– Но мы можем выиграть.

– Нет, это ты можешь выиграть, Кови.

– Но ты попадешь в первую тройку, я уверена. Это же здорово, длинный заплыв – то, что ты любишь. К тому же некоторые из знаменитых пловцов с других островов не осмелятся приехать сюда.

На их острове располагалась одна из самых маленьких стран на Земле, при этом здесь были одни из самых обширных природных бухт. Не стихали разговоры о том, что может скрываться в их водах.

Каждый житель острова имел в запасе свою историю об акулах. Акулах, оставлявших от человека лишь обглоданный торс, который море выбрасывало на берег. Акулах, нападавших на людей в воде, когда кто-то скидывал со скалы дохлую собаку. Акулах, кружащих вдоль песчаных отмелей у южного побережья. Но за всю свою жизнь Кови приходилось видеть лишь акулий плавник в воде, и то считаные разы. Барракуды попадались, это да. А вот рассказы про акул казались не более правдоподобными, чем истории с привидениями, – ты не очень-то им веришь, хотя, бывает, оторопь берет.

Кови была уверена, что сможет уговорить Банни участвовать в этом заплыве через бухту.

– Нас будут сопровождать катера, да? – спросила Банни.

– Конечно, – ответила Кови. – Послушай, если честно, я тоже немного нервничаю, представляя, как все это будет. Но ведь мы плаваем в открытом море здесь, почему же не сумеем проплыть там? Думаешь, тебе не захочется?

Банни покачала головой.

– Тогда не думай об этом, просто поедем со мной.

Кови и вообразить не могла, что не будет участвовать. Не почувствует пузырьков пены на коже, рывком выбрасывая из воды руку; не увидит, как под сияющими небесами постепенно темнеет бирюзовый мир внизу, оттого что море становится все глубже; не ощутит, как соль обжигает губы. Кови мечтала, что ее пригласят на соревнования за рубеж. Она понимала, насколько мал ее шанс уехать отсюда, и все же не хотела его упускать. Потому что Кови действительно собиралась рано или поздно покинуть свой город, даже если мать никогда не вернется к ней.

– Но твой папа… – пробормотала Банни. – Что, если он не согласится?

– Я подумаю об этом потом, – хмыкнула Кови.

Три дня в неделю Кови боролась с волнами, преодолевала свой страх перед акулами, выгоняла из мышц молочную кислоту, всей грудью вдыхая свое будущее чемпионки. Три дня в неделю Банни смазывала лицо жиром, сражалась с ожогами от медуз и изучала карту большой бухты острова. Ибо, куда бы ни направлялась Кови, Банни желала следовать за ней.

Кови и Гиббс

В те времена некоторые парни разрубали остовы выброшенных рыбачьих лодок и делали из них плоские доски, на которых катались по волнам. Иные занимались бодибордингом и серфингом на кусках пенопласта. Они обрабатывали полиуретан и прослаивали его смолой и стекловолокном. Со смехом парни соскакивали с бордов и бегом возвращались на песок. К тому времени, как в родном городе Кови появились фабричные доски для серфинга, она уже была готова попытать счастья в этом виде спорта.

Кови оказалась очень способной. Правда, у нее не было собственного борда, в отличие от Гиббса Гранта. Когда Гиббс стал ходить в плавательный клуб, Кови как раз исполнилось шестнадцать. Он числился среди старших ребят в клубе, хотя в городе появился недавно. Семья Гиббса переехала к родственникам, после того как горнодобывающая компания выкупила землю у его отца. Кови слышала раньше о парне по фамилии Грант, но, увидев его впервые выходящим из раздевалки к бассейну, сразу поняла, что их пути никогда не пересекались. Потому что в противном случае она запомнила бы его.

Кови достигла того возраста, когда мальчишки перестали дергать ее за волосы. Теперь парни шептались, когда она проходила мимо, свистели ей вслед из машин, на вечеринках подходили к ней вплотную, смущали ее, пугали, а иногда пробуждали в ней фантазии. Но ни один из них не подействовал на нее так, как новичок, переступивший в тот день порог клуба.

Пока Гиббс шел к кромке бассейна, Кови посмотрела на него и наткнулась на ответный взгляд. Этот парень скользнул по ней глазами, а ей почудился сильный толчок – и вот она падает, падает, падает в бездонный омут…

Позже он сказал ей:

– Понимаю, почему тебя называют Дельфином.

– Да?

– Ты такая быстрая.

Пожав плечами, она опустила глаза на свои ступни. Как обычно, кожа на ее пальцах была сморщенной от частого пребывания в воде. Кови притворилась, что ее это занимает.

– Парни говорят, ты плаваешь в бухте.

– Ага, мы с Банни.

– Только ты и она?

– В основном да, но не всякий раз.

– Как думаешь, можно мне иногда приходить туда и плавать вместе с вами?

– Если ты хороший пловец, – с улыбкой глядя на него, сказала Кови.

– Я хороший пловец, – усмехнувшись, отозвался Гиббс.

Он присоединился к ним уже на следующей неделе. А однажды принес доску для серфинга. Кови захотела немедленно ее опробовать, а Банни сморщила нос. Именно этот интерес к серфингу стал для Гиббса и Кови поводом видеться друг с другом без клубных друзей или школьных товарищей, избегать любопытных глаз родителей.

В первый раз пробравшись через густой кустарник к бухточке, где катались серферы, Кови и Гиббс натолкнулись на троицу мужчин-растаманов. Старший из них бросился в воду, и в следующий миг перед Кови предстало потрясающее зрелище: он с развевающимися полуседыми дредами взлетает на гребень волны и на полной скорости резко меняет направление.

Настал черед Кови встать на борд Гиббса. Мужчины откровенно пялились на нее, пока она, миновав узкую полоску песка, пробивалась через буруны и взбиралась на борд. Кови на всю жизнь запомнит, какие чувства переполняли ее, когда она впервые утвердилась на доске для серфинга. В памяти навсегда останется и ликующий возглас Гиббса, предшествовавший ее падению, и мысль, что она, Кови, испытывает восторг не только от самого серфинга, но и от сознания того, что Гиббс наблюдает за ней.

Не забыть ей и чувства удовлетворения, охватившего ее, когда при следующей встрече на берегу взрослые серферы-растаманы лишь приветливо кивнули им, продолжая заниматься своими делами.

Кови не говорила Банни о том, что она занимается серфингом с Гиббсом. В конце концов придется что-то сказать, и Банни в ответ улыбнется: «О-о, правда?» Однако Кови знала, что та будет ревновать. Она поняла это, заметив, какими глазами Банни украдкой смотрит на Гиббса. Ее догадку подтверждали и другие наблюдения: вот Банни будто случайно прикасается к ее лицу, помогая ей натянуть резиновую шапочку; вот кладет голову ей на колени, когда они после плавания отдыхают на пляже, дожидаясь, пока солнце высушит их купальники. Кови не хотела причинять Банни боль. Та была ее лучшей подругой. Для Кови это означало все. Но Банни этого было мало.

– Класс! – прокричал Гиббс, когда Кови выбежала из воды после того первого заезда на борде. А чуть позже, когда они сидели на полотенце, собираясь съесть ананас, купленный у разносчика, заявил: – У тебя настоящий талант, девочка-дельфин.

– О-о, что ты делаешь? – спросила Кови.

– А что? – удивился Гиббс.

Одной рукой он придерживал ананас, положив его на бедро и вспарывая ножом сбоку.

– Ты пытаешься убить этот ананас? Зачем ты его так разрезаешь? Дай-ка сюда. – Кови взяла ананас и поставила его на полотенце верхушкой кверху. – Говоришь, ты из этой страны? Не верю.

– Ну, это всего лишь перочинный ножик, он маленький.

– И в таком случае это первая твоя проблема.

– Что? По-твоему, я должен бродить по берегу с огромным кинжалом на тот случай, если наткнусь на ананас?

Кови поджала губы, но потом они оба рассмеялись, и Гиббс повалился на песок. Кови старалась не пялиться на его торс, сверкающий на солнце. Придерживая ананас, она принялась срезать с него кожуру, обнажая желтую мякоть с темными вкраплениями. Потом она разрезала плод по диагонали, понемногу выковыривая из него ножом эти вкрапления. С маленьким ножом Гиббса времени на это ушло порядком. И Кови была этому рада.

– Скажи, – начал Гиббс, – что ты собираешься делать после окончания школы? Будешь давать уроки плавания, как Банни?

– Ну, прежде всего я хочу выиграть эту гонку через бухту и, да, хочу продолжать плавать. Еще планирую поступить в университет. Может быть, сумею уехать в Англию. Возможно, займусь математикой. Я хорошо считаю, как мой папа.

Кови заметила промелькнувшее на лице Гиббса выражение. Она догадывалась, о чем он подумал. Так думает о ее отце большинство людей.

– А ты? – поинтересовалась Кови.

– Я точно поеду в следующем году в Лондон. Собираюсь изучать юриспруденцию, – ответил Гиббс.

Кови почувствовала, как сильно забилось ее сердце. Они оба могут оказаться в Британии…

– Юриспруденцию? – переспросила Кови. – Ты имеешь в виду преступников и все такое?

– Я больше подумываю о правах человека. Понимаешь, иногда права людей нарушаются. Как в моей семье.

– Правда? А что случилось?

– У моего отца была ферма, ты это знаешь. Но ее отобрали. Вот почему нам пришлось переехать.

– Я думала, какая-то крупная компания купила землю у твоего отца.

– Во всяком случае, так это называлось. У папы не было выбора. Они заплатили столько, сколько сочли нужным. Потом заставили всех съехать. Целую деревню.

Кови молча смотрела на Гиббса. Она не знала, что так бывает.

Он взял у Кови кусочек ананаса.

– Если поедешь в Лондон, то вернешься сюда, как думаешь? – спросила она.

– Не «если», а «когда».

Всякий раз, встречаясь с Кови, Гиббс настойчиво повторял, что для его будущего главное – это уехать с острова. Об остальном он подумает потом. В какой-то момент он перестал говорить только о своем будущем и начал говорить о жизни вместе с Кови.

Мы, стал он говорить. Мы.

Гиббс, плечи которого были столь же широкими и смуглыми, как ветви дерева гуанго.

Гиббс, от прикосновения рук которого по телу Кови разливался жар.

Отец Кови запрещал ей оставаться с парнями наедине, но Кови и Гиббс всегда находили для этого предлог. Плавательный клуб, дискуссионные группы, а летом репетиции перед празднованием Дня независимости. Они жили в городке, окруженном спокойными бухтами и густой пышной растительностью. Парочке тинейджеров несложно было найти место для уединения, и, подобно всем предшествующим поколениям, они были захвачены юношеской любовью.

Кови и Гиббс, рука об руку шагающие через буруны.

Кови и Гиббс, целующиеся в морской пещере.

Кови и Гиббс, льнущие друг к другу, исследующие тела друг друга и нашептывающие обещания.

Лин

Нелегко ему приходилось с Кови. Мало того, что она была девочкой. Когда Кови повзрослела, стало ясно, что она унаследовала глаза, грудь и зубы своей матери. Местные мужчины уже присматривались к ней, не говоря о жене одного из поставщиков Лина, которая, как все знали, была такой. Но хуже всего – то неуважение, какое дочь начала выказывать к отцу.

Когда подросшая Кови поняла, что мать не вернется домой, она стала проявлять непослушание, приходила из школы позже обычного. В последнее время она втолковывала Лину, что после школы занималась с подругой или ходила на дополнительную тренировку в бассейне, но он-то догадывался: дочка что-то скрывает. Войдет, бывало, в дом с тем особым выражением на лице, и Лину сразу ясно: тут замешан парень. Но Кови все отрицала.

Однажды вечером у Лина лопнуло терпение, и он схватил Кови за волосы. Вот тогда он и сообразил, что именно происходит.

– Что это? – вскричал он.

Конский хвост на голове Кови задубел от соли. Она снова плавала в море после школы. Лин запретил ей это, и все же глупая девчонка бегала на пляж после занятий. И лгала ему.

– Ты с ума сошла? – вспылил Лин. – Разве мы не говорили об этом раньше? Ты хоть понимаешь, что с тобой может случиться, если ты будешь ходить туда одна?

– Ничего со мной не случится, – ответила Кови, взяв манго и проводя острием ножа по его кожуре.

– И ты права, Ковентина. С тобой ничего не случится, потому что ты туда больше не пойдешь.

Бросив на отца косой взгляд, Кови отвернулась. В дни молодости Лина девочка не посмела бы с таким пренебрежением посмотреть на отца. В наши дни повсюду царят эти свободные нравы. На прошлой неделе Кови сшила себе новую юбку или, лучше сказать, новую полоску ткани, прикрывающую едва ли половину зада. Кови сказала, что все девушки носят такие юбки. Лин сразу же пресек это дело, заставив дочь выпустить подгиб на подоле. Однако мир двигался именно в этом направлении.

– Во всяком случае, ты меня не остановишь, – заявила Кови, отделяя кусочек манго от косточки, и проглотила его целиком.

Вот такие дела. Лин вытащил из брюк кожаный ремень и, размахивая им в воздухе, преподал Кови урок. Или надеялся, что преподал. Кови не ведала страха. А бесстрашная девушка без матери или мужа, способных держать ее в узде, – опасная штучка.

Шторм

В сентябре 1963 года экипаж реактивного лайнера, летевшего из Португалии в Суринам, заметил зону значительного возмущения у западного побережья Африки. Затем последовали сообщения с судов, плывущих вблизи восточного побережья Малых Антильских островов. К тому времени как широкой общественности была представлена первая метеосводка об урагане «Флора»[8], шторм подошел к Тринидаду и Тобаго и начал свой смертоносный путь через Карибский бассейн.

В те времена жители родного городка Кови не ведали о приближении урагана до того момента, как он накроет их, хотя островитяне знали, что наступил сезон больших штормов. Тропический шторм, всего лишь задевая какой-нибудь остров, уничтожал посевы, разрушал линии коммуникации, уносил человеческие жизни.

В субботу 5 октября 1963 года трое тинейджеров плыли через Лонг-Бей, а двое других следовали за ними в небольшой лодке. Ни один из них не хотел признаваться, как он напуган. Ураган налетел быстрее, чем они ожидали, и лодка уже один раз перевернулась.

В двух милях от берега Лин загонял кур в гараж. Курятник уже шатался от ветра. Школы были закрыты, дороги заливала вода вперемешку с грязью. Кови же торчала у Банни и еще не появлялась, хотя Лин велел ей вернуться к обеду. Зазвонил телефон. Это был отец Банни, Леонард.

– Лин, у нас дорога залита водой. Ты не мог бы подвезти Банни к углу на полпути? Я подойду и сам провожу ее домой.

– Банни? – переспросил Лин. – Банни здесь нет. Она разве не дома?

– Нет. Я думал, они с Кови у тебя, – сказал Леонард.

– О-о, черт!

– О-о, боже правый!

Лин подхватил Леонарда на углу, и они поехали к берегу. К счастью, дороги были по большей части пусты, лавки и прочие заведения позакрывали в ожидании шторма, но из-за подтопления машина двигалась медленно.

– Что, если их там нет? – говорил Лин, пока они ехали вдоль пляжа.

– Где им еще быть? – откликнулся Леонард. – Уж эта твоя дочь…

– Моя дочь? А как насчет Банни?

– Банни ходит за Кови хвостом. Ты ведь знаешь, какое влияние имеет на нее Кови.

Лин придержал язык. Были вещи, которые один отец старался не говорить другому, чтобы не разрушить дружбу.

Тут он заметил на песке бутылку лимонада и обувь; ветер разметал вокруг разноцветные платья и рубашки. Лин с Леонардом подбежали к воде, успев промокнуть до нитки. Лин, вглядываясь в завесу дождя, увидел каноэ, в борта которого с силой бились волны. Перед лодкой маячили трое пловцов, резко выбрасывающих руки сквозь водяные брызги. Он узнал желтую купальную шапочку Кови.

Лин включил фонарик и посигналил группе. В этой ситуации ничего больше не оставалось, как только затаить дыхание. Право, природа сыграла с человеком злую шутку, хуже не придумаешь: чтобы сделать его настоящим отцом, она вселила в него мучительный страх за ребенка. Они с Леонардом закричали, когда лодку накрыла высокая волна, расшвыряв пловцов и гребцов в разные стороны.

Когда волна схлынула, Лин насчитал пять голов. Кови в желтой шапочке пыталась ухватиться за борт каноэ. Они почти добрались до берега, но, если не поторопятся, следующая большая волна превратит их лодку в метательный снаряд.

Слава богу, она очень сильная девочка, эта Кови. Наконец она встала на дно, и, когда над водой показались ее колени, сердце Лина наполнилось такой гордостью и счастьем, что у него защипало в глазах и в носу. Потом им овладела ярость. В свои шестнадцать Кови была одного роста с ним, но Лин схватил ее за руку, как непослушного ребенка, и потащил к машине.

– Давай залезай внутрь! – велел ей Лин. Он бросил взгляд через плечо на Гранта, старшего в группе. Слишком красив, да на пользу ли ему это? – Головой надо было думать, Гиббс Грант!

– Да, сэр, – откликнулся тот, потупившись.

У Лина все внутри перевернулось от взгляда Кови, устремленного на этого мальчика.

– «Да, сэр», – передразнил его Лин. – «Да, сэр»? Это все, что ты можешь сказать? Ты здесь старший, должен был взять на себя ответственность.

– Нет, папа! – прокричала Кови. – Это я всех позвала сюда!

– А ты, юная леди, помолчи.

Гиббс посмотрел на Кови, потом, высоко подняв голову, перевел взгляд на Лина:

– Вы правы, мистер Лин, всю ответственность я беру на себя.

И в этот момент Лин разглядел в осанке и развороте плеч Гиббса, в сверкании его больших глаз все то, что такой парень может дать его дочери. «Черт побери!» – подумал Лин.

В те выходные ураган «Флора» нанес ущерб острову на двенадцать миллионов долларов. Погибло более десятка человек. Кови запретили встречаться с Гиббсом, ее с Банни на месяц посадили под домашний арест, не разрешив в том числе посещать бассейн. Но Кови была влюблена в Гиббса, Банни влюблена в Кови, и они были слишком юны, поэтому им не приходило в голову, будто что-то может надолго разлучить их.

Пожар

Со времени большого шторма миновал год. Однажды ночью Кови разбудил громкий стук в дверь дома и крики: «Лин! Лин!» Она выглянула в коридор как раз в тот момент, когда отец, сунув ноги в сандалии, выбегал за порог.

Кови вышла из дома вслед за отцом, который заспешил по подъездной дорожке мимо зарослей бугенвиллеи в сторону улицы. В конце дороги располагалась небольшая группа торговых предприятий, в том числе одна из лавок отца. В дневное время вдали можно было разглядеть перекресток, но сейчас Кови увидела только оранжевое зарево на фоне ночного неба.

– Иди домой, Кови! – заметив ее, сказал отец. – Иди и запри за собой дверь.

Просьба отца запереть дверь дома шокировала Кови. За все семнадцать лет, что она прожила на свете, ей ни разу не приходилось это делать, даже в прошлом году, когда к северу от городка на побережье произошли какие-то волнения и убийства. Не было никакой необходимости в том, чтобы закрываться на засов.

– Но, папа… – закашлявшись, пробормотала Кови.

Горло у нее запершило от дыма. Отец положил руки ей на плечи и развернул в сторону дома.

– Не спорь со мной, – сказал он, – просто уходи. И посмотри на себя. Вылезла в пижаме. Прикройся.

Кови побежала обратно к дому, обхватив себя руками, чтобы не подпрыгивали груди. Она увидела достаточно. Вероятно, на этом участке дороги вместе с другими заведениями горели и магазины ее отца. Когда Кови поворачивала во двор, мимо нее по улице проходили две женщины. Одна из них говорила, что китайский лавочник избил работницу, поэтому кто-то поджег магазины.

– Женщина попросила свое жалованье, и он, повторяю, «вмазал ей по лицу», – сказала она.

Другая женщина поджала губы.

«Китайский»? Они ведь говорят не об отце Кови, правда? Владельцами большинства лавок в округе были китайские островитяне, и Кови подумала, что это мог быть любой из них. Но не ее папа. Все знали, что ее отец любит играть на деньги, не прочь выпить… Но избить служащую? Это не похоже на Джонни Лина Линкока. Ее папа? Отец однажды замахнулся на нее ремнем, но так и не побил по-настоящему. Похоже, он считал, что угрозы достаточно. У него всегда так – шуму много, толку мало.

Почти у самого дома Кови увидела Гиббса и его отца, бегущих в сторону пожара. Гиббс обернулся и бросился к ней.

– Гиббс! – указывая на зарево, громко позвал его отец.

Грант-старший владел магазином на паях с кузеном своей жены, так что у него были все причины для волнения.

– Прости, отец зовет… – начал Гиббс.

– Понимаю, понимаю.

– Мы можем встретиться завтра? – спросил Гиббс. – Постарайся увидеться со мной. На обычном месте.

Кови кивнула и открыла ворота своего дома. Ее глаза были полны слез. Но ей не пришлось ждать до следующего дня: Гиббс вернулся через час и колотил в ворота до тех пор, пока она не выглянула в окно и не впустила его. Взявшись за руки, они пробежали через палисадник и оказались в задней части дома.

– Плохо будет, если тебя увидит мой отец.

– Вряд ли он скоро вернется, Кови.

Кови почувствовала, как отяжелело ее тело. Она опустила голову на плечо Гиббса.

– А твой папа?

– С ним все в порядке, и с его магазином тоже, он просто помогает другим.

Они замолчали, целуясь и нежно прикасаясь друг к другу, пока она не оттолкнула его:

– Лучше уходи, пока нас никто не увидел.

– Ты права, – сказал Гиббс, вновь наклоняясь к ней, а потом отодвинулся.

Предрассветные часы Кови провела в одиночестве и тревожном ожидании. Впоследствии она старалась избегать отца, мечтая о том дне, когда они с Гиббсом вместе покинут остров, но в ту ночь ей хотелось только одного: увидеть папу на пороге дома. Ее мать давно ушла, бабушки и дедушки умерли, дядя, тетки и кузены уехали, и только папа оставался с нею. Этот эгоистичный, вспыльчивый, недалекий человек был единственной родной душой для Кови.

При свете дня несколько мужчин из округи помогли отцу Кови и другим торговцам расчистить пожарище. Всего загорелось четыре магазина, включая одну из двух лавок Лина. Никто не знал, кто их поджег. Или, во всяком случае, никто об этом не говорил. Закончив работу, мужчины, в покрытых копотью рубашках и бермудах, явились на задний двор дома Лина. Сам хозяин приковылял в одной сандалии, неся в руках другую, разорванную. Кови побежала в умывальную, чтобы смыть следы недавних слез.

Мужчины ополоснули руки и лицо из садового шланга, потом расселись на стульях и ступеньках террасы. Перл и Кови принесли стаканы воды со льдом, тарелки с курицей, рисом и горошком. Ароматы кокосового молока и чеснока щекотали ноздри; издали тянуло запахом горелого дерева и металла. Отец Кови с другим торговцем негромко обсуждали человека, предположительно избившего свою работницу.

– Он не первый раз распускает руки, – говорил Лин. – От этого мужика одни неприятности.

Отец перешел на местный говор, и будь здесь мать Кови, она была бы недовольна. Но мама Кови покинула этот дом пять лет тому назад.

Ни разу не позвонила.

Не написала ни строчки.

Не вернулась к своей дочери.

– И это еще не конец, Лин, – сказал в ответ торговец.

Кови хотелось послушать их еще, но Перл позвала ее в дом. Если хочешь узнать о том, что происходит в городке, то ты либо околачиваешься возле мужчин на заднем дворе, либо – раз уж выпуклости и изгибы твоего тела бросаются в глаза и тебе не позволено находиться в мужской компании – идешь к женщинам в кухню. Особенно интересно бывало там в дни стирки. Днем после школы обычно наступало затишье, когда в патио вывешивались белые простыни и одежда для отбеливания на солнце, и Перл могла ненадолго отвлечься от хлопот, чтобы полакомиться фруктами и поболтать с другими помощницами по хозяйству.

Как все жители городка, Кови слышала жалобы на китайских торговцев, которые не платили своим работницам жалованье или приставали к ним с непристойностями. Но не только они плохо обращались с женщинами. Кови знала об этом по рассказам очевидиц или их подруг. Такие истории случались с ними самими или с их знакомыми на службе, в магазине или школе. И не важно, какой цвет кожи был у обидчика – желтый, черный или белый.

Перл говорила, что все люди – прирожденные ginnal[9] и мало кто не воспользуется преимуществом перед слабым или не притворится другом сильного, чтобы нажиться на этом. Но даже Перл утверждала, что отец Кови не такой уж мерзавец по сравнению с другими. Взять, к примеру, Коротышку Генри – вот уж злодей, каких поискать! Преступные дела Коротышки, рассказывала Перл, гремели далеко за пределами их округа.

По ее словам, все знали, что Коротышка берет деньги у политиков, чтобы разжечь насилие в западной части острова. Но это еще не самое плохое. Коротышка был способен на убийство! Не одна несчастная душа, воспользовавшись так называемой щедростью Коротышки и не сумев отдать долг, распрощалась с жизнью. Другие приползали домой, избитые и безмолвствующие. «Там, где дело касается денег, – повторяла Перл, – не все то благо, что дается свыше».

Ходили слухи, что женщина, недавно найденная мертвой на побережье вблизи другого города, отвергала заигрывания Коротышки. Из всех россказней про него именно эта история приводила Кови в небывалый ужас. Неужели из-за такой малости кого-то могли столь жестоко наказать?! Говорили, его брат не лучше. Мол, братья Генри с готовностью пользуются другими людьми, навлекая на них всевозможные несчастья.

Вероятно, Кови и Перл стоило подумать о том, что скоро Коротышка попробует влезть в дела Джонни Линкока. Но им не пришло это в голову.

Далеко не сразу Кови поймет, что пожар ознаменовал собой начало конца. Откат, перед тем как волна отцовских долгов поглотит их обоих. Бо́льшая часть товара из лавки отца была уничтожена. Все прочее закоптилось и потому продаже не подлежало. На следующий день после пожара Кови слышала, как Перл судачила с прислугой из соседнего дома, говоря, что мистер Лин разорится не из-за чьих-то злых дел. Мистер Лин, говорила Перл, вполне способен разорить себя сам.

Лин

Что представляет собой человек, размышлял Лин, у которого нет больше места, называемого домом?

Лин знал, что люди по-прежнему видят в нем чужака, несмотря на то что он ходил в школу в этом городе, вел тут свой бизнес, взял жену из местных и растил здесь ребенка. Он не стал своим даже после того, как от туберкулеза, подобно многим другим, умерли его братья. Лин тоже всегда считал себя иностранцем – даже когда стучал костяшками домино по столу на заднем дворе, или со злостью изрыгал местные ругательства, или сидел на террасе, посасывая манго сорта бомбей, сорванное с дерева, которое его отец посадил собственными руками.

Но все изменилось в ту ночь, когда он смотрел, как горит его лавка, в ту ночь, когда кто-то поджег один из его складов, где он работал с детства, в ту ночь, когда он поймал себя на том, что беспокоится за безопасность своей дочери в городке, где она родилась. В ту ночь, когда Лин, потеряв наличность и почти все товары для обмена, наконец признался себе, что попал в переплет.

Все слова, какими люди когда-либо вполголоса обзывали его, все неодобрительные взгляды, какими его провожали, когда, вцепившись в край его рубашки, за ним по городу ходила его смуглая, оставшаяся без матери дочь, припомнились в ту особенную ночь и острым концом мачете терзали его грудь. И он понял тогда, что никакой он не иностранец, что это его единственный дом и ему некуда больше идти. Да, он приехал сюда в детстве из Гуанчжоу и звался Лин Цзянь, но бо́льшую часть жизни его знали как Джонни Лина Линкока из округа Портленд, что в шестидесяти с небольшим милях от столицы и за тридевять земель от Китая. Его прошлое и настоящее были неотделимы друг от друга.

Прав ли был ба, настаивая, чтобы его называли по китайской фамилии, и желая того же для Джонни? Мудро ли он поступал, прилюдно разговаривая с сыновьями на хакка? Правильно ли делал Лин, когда каждую весну ездил на кладбище в Га-Сан, чтобы привести в порядок могилы братьев и родителей? А главное, изменило ли это хоть что-нибудь?!

Теперь уже не важно. Хотя на Лина возвели напраслину и он пострадал из-за проступков человека, похожего на него лишь в силу китайского происхождения, доконало его совсем не это. Он сам сунул голову в петлю. Лин не смог бы оправиться после пожара, потому что, потакая собственным порокам, оказался по уши в долгах.

Лин опустил взгляд на свои ступни. Они были по-прежнему в копоти. Включив садовый шланг, он ополоснул пальцы на ногах. Подняв глаза к кухонному окну, он услышал болтовню Кови с Перл, звяканье тарелок, пока их мыли и ставили на место. Как раз в тот момент, когда к Лину пришло осознание ценности того, что было здесь нажито, он понял, что вот-вот потеряет все.

Сейчас

Частичка дома

Кто все эти люди, о которых говорит мать Бенни? Какое отношение имеют они к ее маме? А сестра, о которой она упоминала? Бенни пока не понимает, что же произошло. И даже не уверена, что хочет это узнать. Она напугана, чувствуя, что от нее ускользает смысл прозвучавших слов. Ей просто нужна ее мама – та, какой она была прежде.

Бенни говорит мужчинам, что ей нужно в туалет, но вместо этого идет дальше по коридору в комнату, где она росла, и принимается рыться в своей сумке на колесиках.

Вот.

Она разворачивает старый университетский свитшот, много лет назад доставшийся ей от брата, и вынимает мерную чашку из непрозрачной пластмассы. Чашка старше ее самой. Она из тех времен, когда мама была молодой новобрачной, только что приехавшей в Америку. Унции на одной стороне, миллилитры на другой.

«Возьми это, – сказала мама Бенни, когда та упаковывала вещи для переезда в кампус. Она засунула чашку в большую сумку Бенни и похлопала по ней. – Куда бы ты ни поехала, у тебя будет с собой частичка дома».

Впоследствии Бенни, собирая чемодан перед очередной поездкой, всегда прятала среди одежды старую чашку – напоминание о днях, проведенных с мамой в кухне.

Когда мать впервые показала ей, как готовить черный торт, Бенни едва доставала носом до края кухонной столешницы. Мама наклонилась и вытащила из нижнего кухонного шкафчика огромную банку. Одна из хитростей состояла в том, чтобы вымачивать сухофрукты в роме и портвейне целый год, а не просто несколько недель.

«Это островное блюдо, – сказала мама. – Это твое наследие».

Мать ставила тесто в духовку и усаживала Бенни на темно-зеленый табурет. Она говорила, что табурет такого же цвета, как деревья, поднимающиеся прямо из воды в той местности, где она росла. Бенни воображала широкое темное море, пронизанное высокими стволами, – они были похожи на секвойи в национальном парке, куда их с Байроном возили родители; парк находился севернее по калифорнийскому побережью. Она представляла себе, как эти деревья стоят, подобно гигантским часовым, а высокие волны омывают их стволы.

«Когда-нибудь ты их увидишь», – обещала ей мать.

Бенни все детство лелеяла мечту, что однажды мать и отец отвезут ее с Байроном на остров, но этого так и не случилось. Только через много лет Бенни поняла, что растущие из воды деревья – это мангры, заросли приземистых вечнозеленых кустарников, укореняющихся в приливной зоне, где пресная вода смешивается с морской. Их корни, среди которых устраивают себе жилище как морские, так и наземные существа, крепки и уязвимы одновременно. В манграх вообще много всякого понамешано. Чем-то похоже на Бенни.

Ее мама лет двадцать или около того пользовалась одной и той же мерной чашкой. И вот как-то раз папа отвез Бенни и Байрона в универсам, чтобы купить ей замену. В итоге они выбрали большую мерную чашку из толстого стекла.

– За черный торт, который ты будешь делать с ее помощью! – сказал отец, поднимая чашку и словно произнося тост.

– О-о! – открыв упаковку, воскликнула мать.

Она поставила новую сверкающую чашку на кухонный стол и пользовалась ею почти каждый день, но только не при изготовлении черного торта. Когда наступало время выпечки, мать, порывшись в нижнем ящике буфета, выуживала старую пластмассовую чашку, после чего прогоняла из кухни всех, кроме Бенни, и принималась измерять и смешивать.

Даже когда Бенни выросла и стала жить отдельно, выпекание рождественских десертов вместе с мамой оставалось ежегодным ритуалом. Бенни приезжала домой каждую зиму, чтобы приготовить жженый сахар, растереть масло, просеять панировочные сухари. И всякий раз привозила с собой старую мерную чашку. И, увидев эту чашку, мама обнимала Бенни, целуя ее в шею: чмок-чмок-чмок.

Потом произошла ее размолвка с родителями в тот ужасный День благодарения[10], за два года до смерти папы, и Бенни совсем перестала навещать мать. Но к тому времени Бенни успела превратиться в человека, умеющего предсказывать погоду по горсти муки и ощущать вкус земли в ложке тростникового сахара. И это заставило ее пойти на кулинарные курсы. Да, и бросить колледж. С чего, как понимает теперь Бенни, все и началось…

Принятое много лет назад решение Бенни уйти из элитного университета вбило клин между ней и ее семьей. Трещина ширилась, по мере того как росло разочарование родителей в дочери. Они были сильно раздосадованы, когда та уехала в Италию на кулинарные курсы. Вернувшись в Соединенные Штаты, Бенни перебралась в Аризону и поступила в художественный колледж. Даже ее брат был озадачен таким поворотом событий. Три человека, которых Бенни любила больше всего на свете, откровенно недоумевали: зачем она так разбрасывается?

Для Бенни же этот переезд имел смысл. Может быть, она видела особый интерес в том, чтобы делать что-то своими руками на кулинарных занятиях, исследовать применение цвета и текстуры в кондитерских изделиях. Может быть, ей пошла на пользу визуальная стимуляция, ведь Бенни на целый год погрузилась в созерцание итальянского города, такого многоликого и говорливого, с фасадами горчичного оттенка и цвета сомон[11], с мрамором фонтанов, скользким от воды. Во всяком случае, Бенни твердо знала, что вернулась в Штаты с желанием более серьезно заняться живописью. Она чувствовала: правильное сочетание кулинарии и искусства в ее жизни поможет ей найти себя.

Бенни вовсе не мечтала проводить в кухне целый рабочий день, ей скорее хотелось находиться в окружении красивых уютных вещей и приятных людей. Она с удовольствием сидела бы одна в собственном кафе до прихода первых посетителей, делая наброски в альбоме и глядя, как утреннее небо в окне постепенно меняет цвет с синего металлика на нежно-золотистый. В своем кафе она обучала бы детей культуре с помощью кулинарии. В общем, Бенни хотела делать все по-своему и чтобы у нее все получалось. Что может быть лучше, чем жить в безопасном пространстве – той жизнью, которую она всегда будет контролировать?

Но Бенни была отпрыском Берта и Элинор Беннет, а для Беннетов такой путь не годился. Если вы из Беннетов, вам надлежит окончить колледж, поступить в аспирантуру, найти настоящую профессию. В свободное время занимайтесь чем угодно. Если ваши родители – Берт и Элинор, вы делаете ставку на свою университетскую степень, утверждаете свое влияние, накапливаете состояние и о ваших слабых местах не знает ни единая живая душа.

Короче говоря, вы становитесь Байроном Беннетом.

Бенни продолжает вертеть в руках мерную чашку. Пластмасса покрыта трещинами, оттого что чашку постоянно роняли, к тому же Бенни нагревала ее или наливала туда что-то горячее, хотя мать просила ее этого не делать.

Бенни клала в мерную чашку сливочное масло и растапливала его в микроволновке.

Бенни пила из мерной чашки подогретое вино, сидя в одиночестве за столом, накрытом для двоих.

Бенни ела суп из мерной чашки, ощущая неутихающую боль от синяков на лице и шее.

Бенни прихлебывала из чашки чай, чувствуя, что от нее отвернулся родной брат.

Сейчас Бенни прижимает чашку к груди, поглаживая пальцами остатки ярлыка. Прошло без малого пятьдесят лет, а он не отстал полностью. Рука матери прикасалась к этой пористой резинке всякий раз, как она отмеряла муку, рис, бобы или масло, всякий раз, как готовила угощения на день рождения, праздничный ужин или для благотворительного вечера. Бенни подумала: интересно, осталась ли на чашке частичка маминой ДНК? Может быть, ее мама не совсем исчезла с этой земли? Ученые находят во льду следы ДНК, насчитывающие сотни тысяч лет.

Бенни достает из кармана джинсов смартфон и набирает голосовую почту. В сотый раз она слушает сообщение месячной давности – от мамы.

Четыре слова: «Бенедетта, пожалуйста, вернись домой». Бенни опускает голову, с трудом сглатывает, перед глазами все расплывается, и она едва различает, как в мерную чашку капает слеза.

Тоска по дому

Бенни слышит, как с другого конца коридора ее зовет Байрон, но она не отвечает. Она не готова вернуться и слушать продолжение истории матери. Ей надо подумать. Бенни оглядывает бирюзовые стены комнаты, где она спала почти каждую ночь до семнадцати лет. Родители покрасили стены в этот цвет по ее настойчивой просьбе. Вспоминая это, она улыбается. Почему она не вернулась в Калифорнию раньше?

Бенни могла бы увидеться с матерью месяц назад, даже неделю назад, но у нее и в мыслях не было, что мать больна. И разумеется, Байрон, черт бы его побрал, позвонил, когда было уже слишком поздно. Поэтому Бенни медлила с приездом, надеясь, что за этот месяц получит финансирование от банка для своего бизнес-плана. Надеясь, что вернется домой к маме и Байрону и отчитается за все то время, что отсутствовала. Надеясь доказать, что была права, выбрав собственный путь, вместо того чтобы следовать советам родителей.

В то время как мать Бенни стояла, облокотившись на кухонную столешницу в Калифорнии, сгусток крови медленно продвигался снизу вверх в ее легкие. А Бенни все еще была в Нью-Йорке, где ее только что уволили с дневной работы и она, сев не на тот автобус, оказалась именно перед таким кафе, хозяйкой которого ей хотелось бы стать. Кафе, украшенное задолго до начала рождественских праздников, находилось по соседству с небольшим книжным магазином, и этого квартала еще не коснулась реконструкция.

Бенни вошла в кафе и сразу успокоилась, услышав, как звякнула о блюдце толстая глазурованная чашка, как пронзительно завыла и заскрежетала кофемашина. Умиротворяюще подействовал даже аромат бекона, проникший под капюшон ее шерстяной накидки. Бенни не ела мяса, но ей пришлось признать, что в запахе бекона есть нечто притупляющее ностальгию.

Это кафе напомнило ей об одной старой калифорнийской закусочной, куда отец приводил ее с братом в детстве. На парковке там были кран и ведро, и папа разрешал детям помыть машину. Потом они оставляли ее высыхать на солнце, а сами шли в закусочную подкрепиться. Такую еду подавали только в подобных местах. Это было задолго до того, как Бенни уехала учиться в колледж, потом в Европу, потом в Аризону, потом в Нью-Йорк. Тогда ей в голову не могло прийти, что она не поладит с отцом.

Ее папа умер шесть лет назад. Бенни скоро стукнет тридцать семь. Увы, она по-прежнему хаотично меняла работу, так и не сумев получить в банке кредит на открытие собственного кафе. Но подобно тем, кто умеет предсказывать изменение направления и силы ветра, Бенни предчувствовала грядущие перемены в жизни. Она экономила деньги, не падала духом, как бывало еще год назад, и намеревалась предпринять еще одну попытку осуществления своих бизнес-планов. Тем более что она понятия не имела, чем ей еще заняться.

То кафе, на которое Бенни наткнулась в Нью-Йорке, закрывалось. На входной двери висело объявление. Если она сумеет заплатить за аренду, то поставит там кресла и кофейные столики с электрическими розетками для телефонов и ноутбуков. Она организует мягкое освещение, подберет теплые тона интерьера, освободит пространство в центре. Предложит очень краткое меню и лишь один фирменный десерт на каждый сезон. Ее зимним десертом будет мамин черный торт.

Бенни необходимо было срочно найти работу. Последнее увольнение здорово ей навредило, но все же она считала себя правой, поскольку отказалась лгать клиенту. Дело не в том, что Бенни не умела придерживаться скрипта кол-центра, как предположил ее начальник. Просто она поняла, что человечным тебя делает готовность импровизировать. Проблема в том, что скрипты – как битвы. Надо выбирать, когда соглашаться с ними, а когда нет. И надо быть готовым испытать на себе последствия.

В тот раз Бенни ответила на звонок клиента стандартной фразой: «Меня зовут Сондра, чем я могу вам помочь?» В этой компании нельзя было называть свое настоящее имя. Выбиралось легкое для произношения прозвище, оно должно было звучать лучше, чем подлинное ваше имя, – ну хоть сравните мягкое, чуть носовое «Сондра» и «Сандра», с этим открытым «а». Бенни поднаторела в этих тонкостях, стараясь, чтобы клиенты в беседе с нею чувствовали себя комфортно. В этом ей помогал скрипт, в котором был список подходящих приветствий и перечень контрольных вопросов. Код ошибки, серийный номер, минутку, пожалуйста, и так далее, и тому подобное.

Бенни сообщила клиентке, что проблема состоит в несъемной печатающей головке, но, к сожалению, на данную модель гарантия больше не распространяется. Она добавила, что не стоит обращаться за помощью, поскольку одна консультация, без ремонта, обойдется клиентке в половину стоимости нового продукта.

«Надо же, я почти не пользовалась принтером», – удивилась клиентка.

«В этом-то и проблема, мэм, – сказала Бенни. – Техника такого рода не подходит для людей, которые не пользуются принтером ежедневно или, по крайней мере, регулярно».

До этого момента в разговоре Бенни еще придерживалась рекомендуемых формулировок.

«Но когда я покупала принтер, никто мне этого не сказал, – заявила клиентка. – Помимо того, что теперь я вынуждена спустя всего два года покупать новый принтер, это похоже на пустую трату материалов. Разве мы не должны стремиться к снижению отходов?»

«Да, мэм, полностью с вами согласна», – сказала Бенни.

По словам босса, который проходил мимо ее стола и услышал этот разговор, именно следующее высказывание Бенни стало причиной ее увольнения.

«Увы, – говорила Бенни, – мы живем на свалке электроники, начиная с принтеров и компьютеров и кончая неисправными мобильными телефонами, которые нас вынуждают менять на новые, более совершенные модели. И это, мэм, одна из основных причин ухудшения экологии, отчего в настоящее время страдает наша планета».

Бенни не забыла спросить: «Я могу чем-то еще вам помочь?»

Однако это ее не спасло, хотя она не сомневалась, что клиентка осталась в какой-то степени удовлетворенной, поскольку все, что нам нужно, – это признание другим человеком нашей правоты.

По крайней мере, начальник лично ее уволил. А бедняжка Джоани в свое время узнала об увольнении в тот момент, когда не сработала электронная карточка-ключ, открывающая дверь для персонала в ее офисе. Бенни было очень обидно за любимую подругу. Она даже явилась туда, чтобы высказать менеджеру, что она думает по этому поводу, после чего охранник вывел ее на улицу. Но этот эпизод лишь усилил негодование Джоани. Она последними словами ругала эту долбаную работу, этого проклятого босса, эту трусливую Бенни, которая до сих пор не сказала родителям о Джоани. В который раз!

Бенни думала, что сможет увеличить доходы за счет продажи своих рисунков. Она не пыталась ничего продавать, однако люди, видевшие, как она делает наброски в разных кафе и аэропортах, а однажды в прачечной самообслуживания, предлагали за них плату – правда, смехотворную. Тогда она растиражировала рисунок из прачечной на плотной шероховатой бумаге, вставила копии в рамки и на заработанные деньги оплатила ренту за месяц.

Поначалу Бенни ощущала себя мошенницей, но потом ход ее мыслей изменился. Она училась рисовать, так ведь? И раз уж ей платили за рекламу по выходным в торговых центрах, когда она потела в карнавальном костюме, изображая какого-нибудь зверя, почему бы ей не получать хорошие деньги за рисунки? Она не пробовала этого раньше только потому, что не считала возможным.

Бенни достала альбом и положила его на столик. Рисование, как и кулинарные опыты, обычно проясняло голову, но сейчас она продолжала думать о папе и маме. Наверное, какая-то особая атмосфера была в этом кафе… Бенни собралась уходить, и в тот момент у нее созрело решение. Нынешней зимой она непременно вернется домой. Месяц прошел с тех пор, как мать оставила ей на мобильном голосовое сообщение.

«Бенедетта, пожалуйста, вернись домой».

Может быть, мама готова извиниться. Может быть, Бенни готова ее выслушать. К тому же мамин голос казался усталым. А мама никогда не говорила усталым голосом. Да, определенно, пришло время возвращаться.

Ожил телефон Бенни. Номер ее брата. Брат никогда ей не звонил. Все вдруг разом вступили в контакт друг с другом.

Прислонившись к стене своей старой спальни и чувствуя, как через свитер проникает холодок, Бенни не может отделаться от мысли: а вдруг сейчас она выйдет в коридор и увидит мать? Или отец заглянет в комнату с характерным прищуром: мол, что за странного цвета тут стены? Как хочется верить, что все еще можно исправить…

Байрон

Телефон Байрона вибрирует на кухонной столешнице, его экран вспыхивает – раз-два, раз-два, как молния, прорезающая толщу облаков. Байрон ощущает в себе такую же вибрацию. Где Бенни, черт возьми?

– Извините, я на одну секунду, – говорит он мистеру Митчу.

Он поднимается, чтобы выключить телефон, и узнает номер.

Линетт.

С тех пор как они разговаривали последний раз, прошло три месяца. Вероятно, она слышала о его маме.

В тот вечер, когда Линетт ушла от него, Байрон стер ее номер из списка контактов. Он с чувством удовлетворения нажал «Удалить», словно Линетт могла ощутить, как его презрение пульсирует в эфире, и это заставило бы ее пожалеть о поспешном разрыве с ним. Только позже до него дошло, что, перед тем как захлопнуть входную дверь, Линетт успела освободить свою половину стенного шкафа в спальне, положить свой ноут и зубную щетку в сумку, а недавно подаренные им серьги – на письменный стол в его кабинете.

Поначалу ничего из этих перемен Байрон не заметил, потому что вспыхнула ссора и все его внимание было сосредоточено на Линетт, которая яростно жестикулировала, заливаясь слезами. Последнее время она часто устраивала такие сцены. Плакала, кричала, приставала к нему с планами на будущее. Ну кто в наше время говорит о будущем? И вообще Байрону не нравилось, когда на него давили. Разве для нее ничего не значит то, что они живут вместе? А его предложение опекать ее племянника Джексона тоже не в счет? Почему, что бы ни делал Байрон, ей всегда мало?

Формально Байрон стал встречаться с Линетт уже после окончания съемок документального фильма, над которым они оба работали. И все же, едва увидев ее, он решил: попытка не пытка. Он точно знал, чего хочет, когда в перерывах между съемками уводил ее поболтать в уголок, захватив со стола сэндвичи и фруктовые салаты, привезенные кейтеринговой компанией. Он преследовал вполне определенную цель, пригласив домой на барбекю режиссера и всю съемочную группу. Он понимал, что делает, глядя, как Линетт выходит из его дома на террасу, как от созерцания чудесного вида медленно раскрываются ее губы и она полной грудью вдыхает морской воздух.

Чересчур банально было бы говорить, что он не мог устоять перед ее очарованием, что его покорили ее пышные волосы, или изгибы тела, или шоколадные пальчики с крошечными бордовыми ногтями, летающие по клавиатуре ноутбука, или то спокойствие, с каким она передвигалась в суматохе съемочной площадки. Линетт отличалась от других людей тем, что существовала в ином пространственном измерении, и Байрону хотелось остаться там с ней наедине.

Под конец Линетт стала очень требовательной к Байрону, хотя поначалу ее многое в нем привлекало. На первых порах она, казалось, ничего не имела против его статуса, профессионализма, дома с видом на Тихий океан. Потом между ними стали возникать недоразумения, и она вдруг захотела, чтобы он перестал тащить домой рабочие проблемы.

Линетт, которая не встретила бы Байрона, не будь он продюсером того документального фильма.

Линетт, которая, как он догадывается, в других обстоятельствах даже не взглянула бы на него.

Линетт, чья шея пахла мускатным орехом.

Линетт, хлопнувшая дверью, когда уходила от него навсегда.

И теперь, впервые за три месяца, на экране его телефона вспыхивает номер Линетт. Может, дело совсем не в его маме? Может, Линетт что-то от него нужно? Спросить про маму – это просто предлог. Его друг Кабель назвал бы его придурком за такие предположения. Кабель сказал бы, что, конечно, Линетт звонит, чтобы узнать о маме. И он не стал бы стесняться в выражениях, если бы думал иначе.

Байрон позвонит Линетт позже. Или, возможно, не позвонит. Ведь это она его бросила. Он ощущает эту застарелую боль за грудиной. Он взбешен тем, что Линетт пытается к нему подобраться. Байрон бросает еще один взгляд на вспыхивающий экран смартфона, а потом отклоняет вызов.

Байрон и Бенни

Байрон хочет дослушать до конца послание матери, но Бенни вышла и бродит по дому. Она всегда говорила, что ей нужно в туалет, когда хотела сбежать и заняться чем-то другим. Он без труда находит сестру в ее старой спальне. Бенни напялила на себя допотопный университетский свитшот и прижимает что-то к груди.

Она смотрит на него, нахмурив брови. Он знает, о чем она думает.

– Кто она такая, Байрон? – спрашивает Бенни.

Байрон качает головой.

– Не имею понятия, – отвечает он. – Я тоже впервые слышу о том, что у нас была сестра.

– Я не про сестру. Я говорю о Кови. Кто она такая? – Бенни ежится. – Какое отношение она имела к нашей матери? Должно быть, они знали друг друга, раз у них было так много общего. Остров, море, черный торт. Ты так не думаешь?

– Не знаю, честно говоря.

– На прослушивание уйдет слишком много времени. Давай пойдем и попросим мистера Митча быстро все объяснить.

– Нет, ты же слышала – он не собирается ничего рассказывать. Давай вернемся и послушаем.

Она кивает. У нее сейчас обиженное лицо шестилетней Бенни, и Байрон опять еле сдерживается, чтобы не обнять ее. Нет, не надо забывать, что она больше не его маленькая сестренка. Это женщина, которую он не видел восемь лет, которая не приехала на похороны отца, не была здесь на семидесятилетнем юбилее матери. С момента встречи они не сказали друг другу и десятка слов. Очевидно, оба они сильно изменились.

Байрон достает связку ключей.

– Что это? – спрашивает Бенни.

– Мне пришлось поменять замки на входной двери. Это твой комплект.

– Но я никогда не вхожу через переднюю дверь.

– У нас ведь есть передняя дверь, так что возьми ключи.

– Что случилось? Кража со взломом? – Бенни протягивает руку.

Байрон качает головой:

– Землетрясение. Дверная рама покорежилась.

– Ах да, теперь припоминаю.

– Неужели? – скривив верхнюю губу, язвительно спрашивает Байрон. – В каком смысле припоминаешь, Бенни? Тебя здесь не было. И кстати, ты даже не удосужилась позвонить и узнать, что с нами.

– В этом не было необходимости. Мама мне сообщила.

– Мама? Ты говорила с мамой?

– Нет, не совсем. Она время от времени посылала мне сообщения.

– Ты поддерживала связь с мамой? Все это время? Я думал, вы совсем не общались.

– Я же сказала, что иногда получала от нее послания. На день рождения, на праздники. И о землетрясении она сообщила.

– Но ты ни разу не приезжала повидаться с ней.

Бенни мотает головой:

– Она никогда не просила меня приехать. Даже не просила позвонить ей. Я пару раз звонила домой, но она не ответила. Не так давно я написала ей письмо, и она оставила мне короткое сообщение. Но ни словом ни обмолвилась о том, что больна.

Бенни хочет что-то добавить, но вместо этого снова качает головой.

– Последние несколько месяцев она принимала сильнодействующие лекарства. Конечно, она хотела тебя видеть. Она была очень обижена, понимаешь?

– Мама? Обижена? А как же я? Меня оттолкнули собственные родители.

– Они не отталкивали тебя, Бенни. Они были огорчены, потому что ты бросила их.

– Они огорчались не из-за меня. Мы оба знаем, почему они огорчались.

– А ты сделала только хуже. Ты уехала от них посреди каникул и даже ни разу не позвонила, чтобы извиниться. Ты не оставила им шанса. И я тоже очень огорчился, Бенни. Нет, постой, поправь меня. Я был страшно зол на тебя. Я до сих пор злюсь на тебя. А похороны отца, Бенни? Когда я позвонил тебе тогда, ты сказала, что приедешь.

– И я приехала на похороны, Байрон. Я проделала весь путь до Калифорнии, приехала на кладбище, просто…

– Что ты такое говоришь? Ты была там? Знаешь, мне показалось, я увидел тебя, но потом я сказал себе: «Нет, Байрон, тебе это померещилось». Значит, ты проделала весь этот путь, а потом у тебя хватило духу оставить нас одних?

– Вы с мамой не были одни, Байрон. Там была куча народу.

– И это твоя отговорка? Что, раз там было столько народу, тебе необязательно было присутствовать?

– Нет, я не это хочу сказать, просто я не могла…

– Что не могла, Бенни? Не могла что? Не могла вылезти из чертовой машины, чтобы прийти на похороны отца? Не могла вылезти из машины ради мамы и меня? А потом я получаю всего-навсего эсэмэску: «Мои соболезнования»?

– Все не так просто, Байрон.

– Нет, все не так сложно.

Байрон поворачивается и собирается выйти из комнаты, но тут замечает предмет в руках Бенни. Это мамина старая пластиковая мерная чашка. Он возвращается и отбирает у сестры чашку.

– Нет, Байрон! – кричит Бенни, спеша за ним по коридору. – Байрон!

Одной рукой она тянет его за свитер, другой пытается отобрать чашку.

– Перестань, – отрывая Бенни от своего свитера, говорит Байрон. – Это кашемир.

– Кашемир? – переспрашивает Бенни. – Это кашемир? Ты издеваешься надо мной, Байрон?

– Это нелепо! – Байрон сует чашку в руки Бенни. – Держи, если тебе от этого легче. Ты, наверное, чувствуешь себя хорошей дочуркой, раз хранишь эту чашку на память? Где, на хрен, ты была все эти годы, Бенни?

– Ведь на самом деле тебя это не волнует, Байрон, да? Ты не хочешь ничего слышать. Просто хочешь напомнить мне, что ты – Байрон Беннет, идеальный сын, которым все восхищаются и которого все принимают. А знаешь что? Не такой уж ты идеальный. На человеческие чувства способен только тот, кто понимает, что и у другого человека есть сердце.

Байрон ошеломлен. Вот как она о нем думает! Бенни вправду так считает?

– Почему ты не позвонил мне раньше, а, Байрон? Если мама была так серьезно больна?

– Почему я не позвонил тебе раньше? Ты хоть понимаешь, что говоришь? Знаешь, что сказала бы мама, услышав это? – Байрон поворачивается и идет по коридору, бормоча себе под нос: – Это совсем не в духе Беннетов. – Потом морщится. Он очень похож на отца.

Бенни кричит ему в спину:

– Неправда, Байрон! Это как раз в духе Беннетов. Не допускаются никакие промахи, нет места для взаимопонимания, нельзя иметь другое мнение.

Байрон останавливается, замирает на месте, но не оборачивается.

– Знаешь, я привыкла думать: это потому, что мы черные, – говорит Бенни. – Наши родители хотели, чтобы мы работали с двойным усердием, стали безупречными и добились-таки успеха. Но теперь-то я понимаю: наша безупречность и наш успех должны были прикрыть колоссальную ложь, на которой строились отношения в нашей семье.

Наконец оказавшись в гостиной, Байрон не обнаруживает там мистера Митча. Байрон слышит, как течет вода в гостевой ванной комнате. Ему невдомек, что мистер Митч просто стоит там, прислонившись к пыльной розовой стене и закрыв глаза, и делает вид, что не слышит всей этой перебранки.

Потерянные

Чарльз Митч видел и кое-что похуже. Ему встречались братья и сестры, которым было наплевать друг на друга. Родственники, озабоченные лишь своей долей наследства. Он понимает, что Байрон и Бенни не из таких, тем не менее между ними идет борьба. Они потеряли мать и, похоже, никак не могут найти общий язык. Да, Элинор предупреждала его, что все может обернуться именно так, тем более что в детстве Байрон и Бенни были неразлучны.

Прежде мир для Бенни заключался в ее брате. Когда он стал другим человеком? Или он всегда был таким? Байрон обвиняет Бенни в нежелании поддержать своих родных. А как насчет Бенни? Байрону, который привык к всеобщему восхищению, когда-нибудь приходило в голову, что Бенни в иные моменты тоже нуждается в поддержке?

Байрон не знает, что ему делать с Бенни. С ее приезда они не сказали друг другу ни единого доброго слова. Ее настроение меняется каждую минуту; она то проявляет враждебность, то требует внимания. Но в этом нет ничего нового. Бенни всегда делает из мухи слона. Это тянется уже давно, с тех пор как Бенни отчислили из колледжа. Ага, именно тогда это и началось.

Как добиться отчисления из колледжа

Бенни поступает в колледж мечты своих родителей.

Бенни в семнадцать – лучшая ученица группы.

Бенни проявляет интерес к союзу темнокожих студентов.

Бенни не совсем темнокожая. Бенни не совсем белая.

Бенни не совсем гетеросексуалка. Бенни не совсем лесбиянка.

Бенни одна в субботнюю ночь.

Бенни в постели, вся покрытая синяками.

Бенни подписывает документы в администрации.

Бенни спускается по мраморной лестнице.

Бенни отчислена из колледжа в девятнадцать лет.

О чем не говорят вслух

Как-то на третьем курсе колледжа Бенни была приперта к стенке двумя студентками, видевшими, как она флиртует с парнем из афроамериканского союза. Разборки происходили в общежитии. Студентки обозвали ее предательницей. Одна из них затолкала Бенни в свою комнату, и, когда та споткнулась о металлическую ножку кровати, девица стала пинать Бенни в лицо.

Скорее не удары мешали Бенни подняться, а шок от происходящего. В конце концов, в ней было росту шесть футов, и хотя она не так сильно, как родители и Байрон, увлекалась серфингом и плаванием, но все же занималась спортом и выросла довольно крепкой.

В конечном счете она отделалась синяками, которые так или иначе сошли. Но глубокая обида не проходила, поэтому Бенни приняла решение уйти из колледжа. Она-то рассчитывала, что, несмотря на несходство между ними, эти девушки поддержат ее, а они на нее набросились. Та, которая пинала упавшую на пол Бенни, однажды танцевала с ней в студенческом пабе, потом прижала ее к темной стене, пропахшей пивом и кроссовками, и поцеловала. Обе они заулыбались, а после вернулись на танцпол.

О таких вещах человек не говорит вслух. Незачем кому-то знать, что поначалу она радовалась, познакомившись в кампусе с этими студентками выпускного курса. Однако, вместо того чтобы протянуть Бенни руку дружбы, они отвернулись от нее. И пока одна девица била Бенни ногами в лицо, другая даже не пыталась остановить ее. Но Бенни никогда не донесла бы на них. Она никому не хотела давать шанс оглядывать ее с ног до головы, как это иногда делают люди, и говорить: вот видите?

Покинув колледж, Бенни сначала вернулась домой в Калифорнию, потом поехала в Италию, а затем в Аризону. На каждом этапе она всей душой стремилась к новой цели, но старалась особо не поддаваться эмоциям.

Аризона показалась ей хорошим местом для старта, раз уж она вознамерилась посещать художественный колледж. Она забралась как можно дальше от оставленного ею на северо-востоке университета, желая поскорее забыть обо всем, что с ним связано. Бенни хотела изучать то, что интересно ей, а не ее родителям. За время обучения она поймет, куда двигаться дальше, как найти свое место в деловом мире.

Бенни воодушевляли широкие и на первый взгляд бесплодные пространства, которые при ближайшем рассмотрении кипели жизнью. Мохнатые листья бархатистого мескитового дерева. Сине-зеленая кора и желтые цветки голубого пало-верде[12]. Щетинистые пека́ри, пятнистые аризонские ядозубы, молодые гремучие змейки, щелкающие крошечными хвостами, как бы предупреждая о скрытой в них мощи.

В Аризоне была отличная художественная программа, она вполне устраивала Бенни, а ее оценки позволили ей без особого труда поступить в колледж. И там Бенни познакомилась с Джоани, аспиранткой, проходившей ассистентскую практику на кафедре керамики. У нее был острый подбородок и волнистый конский хвост; он-то и привлек внимание Бенни, когда мимо нее по коридору прошла девушка в испачканном глиной комбинезоне.

Потом Бенни увидела голубую вазу. В конце первого семестра она вместе с другими студентами пришла на вечеринку в таунхаус Джоани. В гостиной холодил ступни голый цементный пол. Единственным ковровым покрытием здесь был бордовый настенный коврик, под ним на полу Джоани выставила на обозрение свою керамику. Гости сгрудились перед громадной голубой вазой.

Эту вазу только с натяжкой можно было назвать голубой, но все согласились с тем, что, по крайней мере, ее расцветка относится к синей части спектра. Бенни без малого час просидела, уставившись на арт-объект высотой в половину человеческого роста, переводя взгляд с изумрудного дна на яркую небесно-голубую середину и выше, к бледно-аквамариновым всплескам. У верхней кромки проступали крапинки золота и янтаря, и, наконец, часть горлышка и ободок оставались незакрашенными, сохраняя естественный красноватый тон керамики. Бенни долго созерцала вазу, потом глянула на Джоани. И та послала ей в ответ улыбку, смысл которой Бенни скоро постигла.

Они встречались уже четыре года, но Бенни так и не рассказала родным о Джоани, и ее скрытность в конце концов привела к конфликту. Джоани была на десять лет старше, она «уже это проходила». «К тому же, ради всего святого, мы живем в двадцать первом веке», – говорила она. Бенни старалась загладить свою вину перед ней. Она заполнила кухню Джоани – определенно, более симпатичную, чем ее собственная, – специями, готовила для нее соте. Рассылала имейлы для рекламирования выставок подруги. Каждую пятницу по вечерам поджидала Джоани у офиса, где та подрабатывала, и они вместе отправлялись ужинать пиццей.

Джоани, казалось, принадлежала к тем людям, которых совершенно не задевает чье бы то ни было пренебрежение. Так думала Бенни, пока они обе не перешли некую невидимую черту. И теперь настал ее черед гадать, что могло означать поведение подруги.

Приближались зимние каникулы, пора было строить планы на отпуск. И вдруг Джоани звонит и заявляет, что Бенни берет на себя слишком много, что она душит ее своими заботами, тогда как Джоани ни о чем не просила, кроме одного. Бенни помчалась к дому подруги. Едва та впустила ее, как Бенни увидела, что голубая ваза и еще пара предметов исчезли, их место на полу пустует. Еще Бенни заметила настенный коврик, свернутый в трубку и перевязанный бечевкой, а также картонные коробки, выстроившиеся у кухонной столешницы. Джоани сообщила Бенни, что решила перебраться в Нью-Йорк и заняться там преподаванием и что уедет перед Днем благодарения. Вот так-то, нет больше Бенни и Джоани.

Но это же только на время, говорила себе Бенни, отъезжая на машине от дома Джоани и вцепившись в руль изо всех сил. Это только на время, твердила она себе всю следующую неделю, когда гнала домой, в Калифорнию, стараясь следить, чтобы стрелка спидометра не перевалила за отметку девяносто миль в час.

Беннеты

День благодарения, 2010 год, здесь, в этом доме. Когда отец Бенни наконец уловил, о каких именно личных отношениях она пытается рассказать, он повысил голос. А папа был не из тех, кто часто выходит из себя. Она хотела вставить хоть слово, но он продолжал свою гневную тираду, не слушая ее. Потом вскочил.

– Не понимаю, как ты умудряешься вести приличную жизнь в таком бардаке! – рявкнул Берт.

– Приличную? – переспросила Бенни. – Ты хочешь сказать, что я потеряла всякое приличие?

– Тоном ниже, юная леди! – отрезал Берт.

– Папа, это ты на меня кричишь. Ты сам спросил, встречаюсь ли я с кем-нибудь. Ты сам предложил привести этого человека домой. Я всего лишь пыталась объяснить, что это может быть либо он, либо она.

– Значит, мы с твоей матерью должны радоваться тому, что ты спишь с кем попало?

– Я не сплю с кем попало, папа. Я четыре года была с одной женщиной. И до этого встречалась всего с парой человек. Но дело не в этом…

– Дело в том, что ты даже не знаешь толком, чего хочешь.

– Нет, знаю, папа. Я такая, какая есть. Я Бенни.

В глазах родителей появилось выражение, какого она никогда прежде не видела. Все затихло, как за секунду до закипания чайника. Она бросила взгляд на Байрона, но он продолжал сидеть, потупившись. Похоже, он не собирался ее поддерживать. Бенни боялась, что этим и кончится. Она задышала более размеренно. С каждым вдохом боль недавних воспоминаний проникала все глубже, и когда она, казалось, пронзила сердце насквозь, Бенни неожиданно для себя произнесла:

– Это ты не знаешь, папа. – Она с трудом сдерживала дрожь в голосе. – Не знаешь, любишь ли еще меня.

При этих словах отец отвернулся от нее и пошел прочь из комнаты.

Мать кинулась за ним, бормоча:

– Берт, Берт…

Бенни не хотела бы отмечать День благодарения в одиночестве, но сможет ли она остаться дома, после того как отец упрекнул ее в «неприличии» и ушел, а мать, едва не плача, поспешила за ним? И как теперь ей, Бенни, вести себя с толпой гостей, приглашенных на ужин?

Беннеты обыкновенно входили в свой дом и выходили из него через заднюю дверь, которая открывалась прямо в кухню, но сейчас парадная дверь была ближе, и, не желая пересекать весь дом, Бенни направилась прямиком к ней. Тугая дверь подалась не с первого раза, так это обычно и бывало, поэтому все домочадцы предпочитали черный ход. Наконец, рывком распахнув дверь и не сказав никому ни слова, Бенни вышла.

Она оставила дверь открытой, думая, что брат догонит ее, но он этого не сделал. Позднее, добравшись до квартиры в Аризоне, она проверила сообщения, надеясь, что Байрон свяжется с ней и пожурит: «О чем ты только думала, черт возьми?» Но он ничего не написал. По крайней мере, долгий путь обратно в Аризону имеет свои преимущества. Когда Бенни поздно вечером свернула на свою улицу, праздник уже закончился, и она была не единственной в квартале, кого видели бредущей по тротуару. Повернув ключ в замке, она включила свет в пустой квартире.

Бенни старалась утешить себя тем, что многие люди никогда не празднуют День благодарения.

Проблема состояла в том, что Бенни была воспитана иначе. Этот день ее родные традиционно проводили вместе с друзьями, произнося слова благодарности за все хорошее в своей жизни. Самым важным было собраться вместе, а Бенни просто лишили такой возможности.

В последующие недели иногда звонил ее городской телефон, загоралась панель определителя номера со словами «частный звонок», и Бенни нажимала клавишу для ответа, но никто не отвечал. Бенни говорила себе, что звонит мать, потому что отец не позвонил бы. Иногда после паузы агент по продажам приветствовал ее тем бодрым тоном, который обычно «включает» человек, ожидающий отказа.

Бенни всегда отказывала агентам вежливо, поскольку понимала, что они всего лишь рассчитывают заработать на жизнь, пытаются прожить очередную неделю, просто надеются на знаки одобрения.

Надеются на одобрение… Бенни кое-что знала об этом.

В тот же вечер она принялась разбирать свои вещи. Что-то надо взять с собой в Нью-Йорк, что-то отдать в благотворительную организацию. С одной стороны, повод расстаться с барахлом, с другой – почувствовать, что делаешь кому-то добро. Вскоре после этого Бенни отправилась в Нью-Йорк в надежде, что со временем Джоани простит ее, и даже не удосужилась сообщить родным свой новый адрес. Во всяком случае, у них был номер ее мобильного, но они не спешили звонить, узнав из ее сообщения, что она проведет Рождество не дома, а в другом месте.

Байрон в телевизоре

После ее переезда в Нью-Йорк брат Бенни стал настолько популярным, что она при желании могла бы видеть его в ежедневных теленовостях, вечерних ток-шоу или в своем ноутбуке. В последнее время Бенни смотрит документальный фильм о Байроне в смартфоне по ссылке. За братом всюду следует съемочная группа. Телевизионный Байрон кажется Бенни более доступным, чем тот, что сидит в гостиной с мистером Митчем.

Телевизионный Байрон рассказывает интервьюерам, что подавляющая часть Мирового океана остается неизведанной, что информация о глубине морей и профиле морского дна может использоваться во многих областях. Прогнозирование цунами. Контроль загрязнений. Добыча ресурсов для производства электроники, которой люди пользуются каждый день. «Все, что нам необходимо знать о нашем прошлом и будущем, находится здесь, – говорит Байрон на камеру, указывая на экран с изображениями дистанционного зондирования. – И возможные ответы на вопросы о том, кто мы такие и куда движется человечество, будут тестироваться с помощью технологии такого рода».

Роботы в морских глубинах помогают ученым выполнять основные задачи картографии, но Байрон говорит, что увеличение потока информации станет громадным испытанием для честности и добросовестности в глобальных масштабах. Необходимо делиться знаниями о каждой новой технологической разработке. Необходимо развивать и уважать договоренности. В противном случае возникнет опасность, что главной силой окажется человеческая алчность, как это было на суше.

«Что, если бы у меня при доме был сад и огород, – говорит он, – и всякий раз, когда к ужину нужна была бы кукуруза или томаты, я вытаскивал бы растения с корнем? Или срубал плодовое дерево, чтобы снять, к примеру, несколько яблок? Ну, вы сказали бы, что это лишено смысла, так ведь?»

Теперь Байрон указывает на полноэкранное изображение идиллического морского пейзажа: «Нам надлежит более бережно обращаться с нашими подводными ресурсами, потому что там находится самый обширный сад, какой только есть на Земле. Он может показаться бескрайним, но это не так. Нам следует оберегать морское дно, дать подводному саду пышно цвести».

Все то, что поначалу могло обернуться против молодого ученого-океанолога, в итоге превратило его в любимца СМИ. Байрон рассказывает о таких вещах, как гидролокация, топография и гидротермальные источники, языком, доступным для понимания обычных людей, он выглядит как модель, демонстрирующая высококлассную дизайнерскую одежду, и, разумеется, он темнокожий.

Байрон закончил свою докторскую диссертацию примерно в то время, когда наступил золотой момент для этнических меньшинств, когда их представителей поощряли получать степени STEM[13], хотя им не всегда доставались должности с хорошим потенциалом для профессионального роста. У Байрона была весьма специфическая идея по поводу своей карьеры. Он стучался во все двери, и, когда наконец перед ним распахнулась дверь одной недавно созданной организации («Неужели не слышала это название, Бенни?»), он прошел прямиком через приемную и получил работу своей мечты. Во всяком случае, так он рассказывал сестре.

Байрон поймал мяч и, не выпуская его из рук, продолжал гонку, а социальные медиа вели его оставшуюся часть пути. Вот хештеги, часто сопутствовавшие #Байрону Беннету: #океан #наука #под водой #приливы и отливы #цунами #глобальное потепление #окружающая среда #опасные геологические явления #нефть #газ #трубопровод #минералы #добыча полезных ископаемых #защита #афроамериканец #научные исследования и #холостяки.

Отслеживая Байрона онлайн, Бенни временами не верила, что они не виделись годами и целую вечность не разговаривали. Приходилось напоминать себе, что у нее больше нет брата, который может позвонить запросто, чтобы сказать «привет», который захочет узнать, как она поживает. У нее нет брата, который может, услышав среди ночи звонок и просьбу о помощи, сесть в самолет, постучать в ее дверь и крепко обнять.

Она понимает, что отчасти сама виновата в этом. Но ведь сейчас она здесь, правда? И все же, получается, Бенни может орать во всю глотку, а Байрон в другом конце коридора не услышит ее. Или сделает вид, что не услышал.

Байрон

Байрон и мистер Митч ссутулились в креслах и уткнулись в свои смартфоны, ожидая возвращения Бенни в гостиную. Байрон делает вид, что не ругался с сестрой, а мистер Митч притворяется, что не слышал этой перепалки.

Звонит телефон Байрона, и он видит, что это снова Линетт. На сей раз он отвечает:

– Линетт, как поживаешь?

– Нет, скажи лучше – как ты поживаешь? Я так сожалею о твоей маме, Байрон…

Странно, что этот преувеличенно вежливый разговор происходит после трех месяцев молчания, после их расставания. Нет, не так. После того, как Линетт бросила Байрона. Но сейчас, слыша ее голос, он рад, что она сделала попытку связаться с ним. Она действительно нравилась его маме.

Линетт обещает прийти завтра на отпевание.

– А мы сможем после этого поговорить? – спрашивает она. – У тебя будет время? Посидим где-нибудь вдвоем?

– Конечно, если хочешь, – отвечает Байрон.

– Да, – подтверждает Линетт, – хочу. На самом деле мне надо поговорить с тобой кое о чем.

Ах вот оно что… Значит ей действительно что-то от него нужно.

Линетт, Линетт, Линетт.

Обычно говорить с ней было легко. Но те счастливые дни давно миновали, потом начались ссоры, и она ушла от него. Сейчас Байрон очень хотел бы побеседовать с кем-то вроде прежней Линетт. Он рассказал бы ей о маминой аудиозаписи, о черном торте, засунутом в морозилку. Прежняя Линетт посмеялась бы насчет торта. Она сказала бы: «Это так похоже на твою маму, Байрон». И это рассмешило бы Байрона тоже, несмотря на горькую утрату, на пустоту в груди.

Начать с того, что Бенни увлеклась выпечкой благодаря маме и ее черному торту. Байрон не понимал, почему родители так удивились, когда Бенни заговорила о своем желании поехать в Европу на кулинарные курсы. Правда, они, конечно, были ошарашены, когда незадолго до этого Бенни бросила колледж, отказавшись обсуждать свое решение.

«Просто это не совсем мое, – твердила она. – Мне нужно попробовать что-то еще».

«Дайте ей время», – сказал тогда Байрон родителям.

Потом Бенни заговорила о национальных кулинарных традициях и интересующих ее рецептах, и Байрон уцепился за это. Он предложил Бенни восстановиться в колледже и выбрать специальность, хоть сколько-нибудь связанную с ее увлечением, например антропологию. Но Бенни только качала головой. Потом она уехала, а когда вернулась, решила изучать искусство. Байрон недоумевал: на какие средства Бенни собирается жить?

Было время, когда Бенни обсуждала с ним свои идеи, но сейчас она изменилась – в ней будто что-то надломилось. Лишь в кухне с мамой она становилась прежней, и он снова видел в ней свою младшую сестру.

Мать повторяла, что испечет черный торт к свадьбам Байрона и Бенни, но ее дети не спешили связывать себя узами брака. Вообще-то, Байрону приходилось признать, что мамин торт был произведением искусства. Откусываешь, а он такой плотный, вязкий, пропитанный, а какой вкус, какой аромат крепкого алкоголя! Однако Байрон никогда не разделял эмоциональной привязанности родителей к этому кулинарному рецепту. Традиция, говорила, бывало, мама. Но чья конкретно традиция? Черный торт был, по сути, рождественским плам-пудингом, переданным жителям Карибского региона колонизаторами из северной страны. Зачем присваивать кулинарные рецепты эксплуататоров?

Традиция? А как насчет кокосовой гиззады?[14] Как насчет мороженого из манго? А как же джерки[15] из свинины, рис с горошком, перец чили «шотландский берет», кокосовое молоко, желтые плантайны[16] и вся та вкуснятина, которой наслаждался Байрон благодаря стряпне матери? Вот это и называлось островной едой. Но нет, маме было мало этого. Именно при упоминании о черном торте в ее голосе звучали бархатистые нотки. А в глазах появлялся блеск.

Когда папа умер, мама положила ему в гроб то, что осталось от черного торта, испеченного на годовщину их свадьбы. Однако она продолжала хранить в нижнем кухонном шкафчике банку сухофруктов, замоченных в роме и портвейне. Она всегда помнила о Рождестве. Каждую зиму предвкушала, как будет вместе с Бенни готовить черный торт, – даже когда дочь стала жить отдельно. Но после того как Бенни ушла от них в тот День благодарения, мама никогда больше не делала этот раритетный десерт. Ну, во всяком случае, Байрон так считал.

Теперь он знает, что его мать испекла по меньшей мере еще один торт.

Длинная дистанция

Маятник качнулся. Теперь, после нескольких напряженных часов, Байрон и Бенни чрезвычайно вежливы друг с другом, их прежняя враждебность ослабла, пока оба сосредоточенно слушали рассказ матери.

– Ты знаешь этого парня? – спрашивает Байрон у Бенни, указывая на телеэкран палочками для еды. – Мама была им очень увлечена.

Они смотрят кадры с французом, которому пришлось из-за плохой погоды прекратить заплыв в Тихом океане.

– Угу, я читала о нем, – говорит Бенни. – Она увлекалась всякими такими вещами.

Бенни и мистер Митч кивают. Сделав перерыв в прослушивании маминой истории, они заказали тайскую еду навынос, после того как в дверь начали без конца стучать соседи, увидевшие в доме включенный свет. Немногим ранее, бросив один лишь взгляд на еду в холодильнике, принесенную посетителями на поминки, он решил: только не это. Впервые за день они с Бенни согласились хоть в чем-то.

– Имеет значение само намерение, – сказала Бенни, когда они стояли рядом, глядя на прямоугольные судки с запеканками, политыми соусом. – Важно только то, что эти люди взяли на себя труд приготовить эту еду и принести ее сюда, верно?

Байрон кивнул.

– И мы благодарны за это, правда?

– Да, – согласился Байрон. – Давай подадим все это завтра после похорон.

И Байрон принялся просматривать номера на смартфоне в поисках любимых маминых ресторанов, торгующих навынос. Но сейчас, сидя за кухонным столом, они ковыряются в тарелках и почти ничего не едят.

Уже слишком поздно, вряд ли еще кто-нибудь придет к ним. Они решают после перерыва не отвлекаться на мобильные и прослушать как можно больше из истории матери. Правда, у них не получится закончить прослушивание до завтрашних похорон. Просто они слишком устали. «Странно, – думает Байрон, – до чего трудно не смыкать глаз в такое время, пусть даже из жизни ушел самый важный для тебя человек, пусть даже ты слышишь голос матери, рассказывающей о том, что правда, которая была тебе известна о твоей семье, во многом оказывается ложью».

Право, жаль этого француза. Байрон тоже следил за его заплывом, в особенности с научной точки зрения: его интересовали сбор образцов, кампания по улучшению экологии океана. Но мать увлеклась самим противостоянием человека и водной стихии. Мама каждый день наблюдала в Сети за ходом заплыва. Можно было подумать, она сидит в сопровождающем катере, отмечает маршрут, поглядывает, нет ли акул, раздает бананы. Байрон почти ощущал, как учащается ее сердцебиение, когда она смотрит на экран.

Без сомнения, мать следила бы также за новостями об одном американце, который намерен посадить свою мини-субмарину в пяти самых глубоководных точках морского дна. Информация от ряда экспедиций поступит к ученым, занимающимся картографированием океана, как и Байрон. Но данный проект не слишком заинтересовал бы маму. Больше всего ее восхищало взаимодействие человеческого тела со стихией.

Однажды Байрон был заинтригован выражением лица матери, когда она просматривала сайт того француза. Такими глазами она вглядывалась в море, стоя в полосе прибоя. Не с тем ли пылом, думал Байрон, он сам бросался на борде в воду? Именно мать научила его скользить по волне, находить точку равновесия, предугадывать удобный момент. Именно мать научила его концентрироваться на своем желании, быть в гармонии с собой.

А вот отец показал Байрону, каким бывает мужчина, достигший всего этого. Родители Байрона были незаурядными людьми. Он сомневается, что когда-нибудь станет таким энергичным, как мать, и таким уверенным в своих действиях, как отец.

В данный момент по телевизору интервьюируют других пловцов на длинные дистанции, включая Этту Прингл, гранд-даму среди всех, темнокожую женщину, участвовавшую во всех знаменитых заплывах. Байрон понимает, что пора возвращаться к прослушиванию маминой записи, но не может оторваться от экрана: у Этты Прингл такой же акцент, как у мамы. Разновидность вест-индского с сильным влиянием британского. Старая школа. Прошлой зимой, когда мать сломала ногу после так называемого несчастного случая, Байрон возил ее в конференц-центр послушать выступление Прингл.

«Плавание на длинные дистанции напоминает многое из того, чем мы занимаемся в жизни, – рассказывала в тот день Прингл аудитории. – Ничто не заменит подготовку и тренировки, когда наматываешь мили для наращивания силы и выносливости. Но ни одна из этих составляющих не имеет большого значения, если у вас нет нужного настроя».

Пловчиха-марафонка постучала себя пальцем по голове и, кивнув, оглядела собравшихся. Прищурившись, остановила взгляд на матери Байрона. Ага, островитяне. Они узнаю́т друг друга за милю. Довольный тем, что матери удобно сидеть и интересно слушать, Байрон выскользнул, чтобы ответить на звонок по работе. Слово за слово, и, завершив разговор, он вернулся в зал к окончанию выступления.

Войдя туда, Байрон увидел, что выступавшая обнимает его мать, они вместе смеются, затем ассистенты провожают обеих к выходу в дальнем конце зала. Когда он вышел в фойе, там оставались лишь несколько замешкавшихся зрителей, в том числе его мать. Сноровисто выбрасывая вперед костыли, она направилась к сыну.

«Понравилось?» – спросил Байрон.

«Да, очень», – расплывшись в широкой улыбке, ответила мать.

«Что она сказала?»

«Она была рада, что я пришла на встречу».

Байрон хохотнул. «Нет, мама, я имел в виду, что сказала Этта Прингл о плавании? Что она сказала о правильном настрое?»

«Она сказала, что наша любовь к морю должна пересиливать страх перед ним. Надо любить плавание так сильно, чтобы быть готовым на все, лишь бы заниматься им. – Мать выглянула в окно автомобиля. – Понимаешь? Любить, как саму жизнь».

Теперь Байрон размышляет о двух девочках из маминой аудиозаписи. Пловчихах. Как именно мама познакомилась с ними? Что с ними случилось? И что такого ужасного произошло в те времена, раз ей пришлось дожидаться конца своей жизни, чтобы рассказать детям правду?

Тогда

Мама и Перл

Прежде чем мать Кови исчезла, они с Перл сумели привлечь немало заказчиков; имена их составляли весьма длинный список. Черный торт Перл повсеместно признавали лучшим в городе, хотя некоторых это раздражало. По их мнению, для темнокожей прислуги Перл была чересчур заносчивой. Перл обрела идеального партнера в матери Кови, умевшей делать для украшения выпечки непревзойденные цветы из глазури. Опять же, некоторые дамы из высших городских кругов считали это неподобающим. Мать Кови проявила недальновидность, родив ребенка от китайца.

Кови часто слышала всякие пересуды, ибо никто не думал, что у маленьких детей есть уши. Учителя в школьном коридоре. Покупатели, выбирающие на рынке морковь и картофель. Они болтали: мол, Матильда Браун так красива, что могла бы выйти замуж за мужчину выше себя по положению. Почему она не нашла себе кого-нибудь получше Джонни Лина Линкока? Этот человек всегда пропадает на петушиных боях, и любому ясно, что ничего хорошего из этого не выйдет. Просто загадка, почему с ним водят дружбу вполне себе приличные парни?

И все же перевешивали другие соображения. Например, чего стоило одно только удовольствие видеть, как потрясающий черный торт вкатывают на сервировочном столике в банкетный зал на свадебном ужине дочери. Торт, который будут после этого долго обсуждать. Мать Кови могла сотворить из сахарной глазури нежные цветки барвинка, а для более дерзких невест – ярко-красные цветки гибискуса или орхидеи темно-фиолетового или золотисто-желтого оттенка. А Перл могла заставить человека восторженно зажмуриться при одной мысли о ее выпечке.

Матильда и Перл прикарманивали и делили между собой выручку от продажи тортов, в процессе приобретая почитательниц своего таланта, – то были женщины с хорошей фамилией и достаточными средствами, помогающими добиться поставленных целей. Надо сказать, что иные богатые дамы со временем осознали, какие неприятности могут свалиться на женщину с меньшими материальными возможностями.

Однажды эти альянсы принесут свои плоды и изменят ход жизни Кови. Но до той поры она понятия не имела, что ее мама уедет с острова с помощью прежней клиентки. Кови не знала, что Перл останется на услужении у отца, чтобы присматривать за ней. Девочка была слишком мала и не понимала, что значит быть матерью и чего стоило Матильде уехать. Ей в те годы было ясно лишь одно: черный торт – это сестринская дружба и смех в кухне.

Кови

Весной 1965 года жизнь Кови пошла по пути, в конце концов связавшему ее с Элинор Беннет. В тот день пол в кухне был усеян стручками тамаринда, хрустевшими под ногами вошедшего отца.

– Мм… тамариндовые шарики, – сказал папа, выудив из миски чуточку мякоти, которую Кови растирала с сахаром.

Перл, считавшаяся лучшей стряпухой в округе, научила Кови перед формованием шариков подмешивать в мякоть щепотку перца чили и несколько капель рома. Правда, Кови предпочитала есть тамаринды свежими из стручка. Собрав плоды под деревом, она вскрывала стручки, очищала содержимое от волокон и окунала в чашку с сахаром, а потом целиком отправляла в рот, невольно скривившись от терпкости.

Кови слегка шлепнула отца по руке. Он рассмеялся, и она подметила в его смехе какую-то нерешительность, заставившую ее насторожиться. Когда же отец заговорил о Кларенсе Генри, она поняла, что это не к добру.

– Коротышка? – удивилась Кови. – Этот бандит? Какое у него к нам может быть дело?

– Кларенс Генри, – сказал Лин, называя этого человека его настоящим именем взамен прозвища, которое тот получил за свои массивные плечи при почти полном отсутствии шеи, – придет повидаться с тобой.

– Повидаться со мной? Зачем?

– Полагаю, он намерен ухаживать за тобой.

Кови отрывисто рассмеялась:

– Ухаживать за мной?

Она понять не могла, какое из предположений звучит более нелепо – что у Коротышки достанет учтивости на ухаживания или что она подарит благосклонность гангстеру и забияке почти такого же возраста, как ее отец? Насколько знала Кови, Коротышка был не из тех, кого радушно принимают в любом доме, даже в воскресенье.

– Ухаживать за мной? – Незаметно для себя Кови перешла на местный говор, и отец прервал ее негодующим восклицанием. Диалект был для нее под запретом. Она начала снова: – С чего вдруг этот человек решил, что может ухаживать за мной, если даже ты считаешь, что я недостаточно взрослая, чтобы ходить на пляж с моими друзьями?

– Я никогда не говорил, что тебе нельзя ходить на пляж, я сказал только, что нельзя одной плавать в море в разгар адского урагана.

– Это был не ураган, папа.

– Конечно нет, просто убийственный маленький шторм.

– К тому же я была не одна.

– Я тоже был там, помнишь? И видел, как тебе пришлось тянуть так называемую спасательную шлюпку к берегу. Хороша шутка! – Отец подбоченился. – Хотя это сейчас не важно, юная леди. Ближе к вечеру к нам придет Кларенс Генри, так что пойди и приведи себя в порядок.

– Пусть Кларенс Генри приходит и ухаживает за тобой, папа. Меня здесь не будет.

– О нет, ты будешь здесь, Ковентина! – Отец повысил голос, как часто это делал в подпитии, но его взгляд оставался мягким и словно о чем-то вопрошал.

Нет, то была мольба – и Кови похолодела:

– Что ты натворил, папа? Что произошло?

– Кови, просто сделай это для папы, ладно? – заискивающе произнес он. – Уважь человека. Сегодня воскресенье. Пусть придет, выпьет стаканчик чего-нибудь прохладительного… Я вел с ним одно дело, и он проявил интерес к…

Кови шмякнула ладонью по кухонной столешнице рядом с тем местом, где на пергаментной бумаге лежала небольшая горка конфет. Пара тамариндовых шариков скатились на пол.

– Ты вел дела с Коротышкой?! – воскликнула она. – Что за дела, папа? Азартные игры? Ты не задолжал ему денег, а?

Отец не отвечал, но гримаса на его лице говорила о многом. Кови повернулась и вышла, расплющив ступней упавший на пол тамариндовый шарик. Теперь она понимала, почему мать ушла от отца. Но как могла мама бросить ее, свою дочь?..

– Ковентина!

Она не обернулась на окрик отца, но при мысли о репутации Коротышки – безжалостного ростовщика, угрожавшего смертью своим должникам, – ее охватила дрожь. Кови открыла дверцы шкафа в своей спальне и выбрала платье. Когда она попыталась застегнуть молнию, пальцы все еще не желали слушаться.

Сначала она собиралась выскользнуть из дома, однако отказалась от этого намерения. Ее исчезновение могло обернуться для отца большой неприятностью. Как и любое слово, сказанное ею невпопад в разговоре с Коротышкой. Она постарается не забывать об этом позже, когда проведет Коротышку Генри в гостиную и он откинется на спинку канапе, стиснув шарик из тамаринда.

– Восхитительно, Ковентина! – Коротышка уставился на ложбинку между ее ключицами, потом его взгляд скользнул ниже, к талии. – Ты превращаешься в настоящую юную леди, к тому же очень красивую.

Ковентина подозревала, что не сможет скрыть выражение, промелькнувшее в тот момент на ее лице, если немедленно не надкусит тамариндовый шарик. Она подумала о матери, которая наверняка не стала бы маскировать свое презрение. Нет, ее мать уперла бы руки в боки и полоснула бы Коротышку таким взглядом, что он встал бы и потащился к двери, как это не раз бывало с папой. Но матери здесь не было. Именно в тот момент, когда Кови очень в ней нуждалась.

Кови вспомнила о ножах, которые Перл хранила в нижнем ящике в кухне; самые большие и острые из них предназначались для разделки мяса и очистки сахарного тростника. Однажды она пожалеет, что не прихватила с собой один из этих ножей.

Цена

Лин не знал, в какой именно момент на его пути по воле рока возник Коротышка. Когда первые отголоски той антикитайской шумихи привели к пожару в лавке, Лин уже успел влипнуть по уши. Ему не везло в петушиных боях, и он начал ставить на карту товары со склада, рассчитывая, что позже все отыграет, однако долги его росли.

Все стало еще хуже, когда от него ушла женщина, но он старался, чтобы у дочки всегда была новая школьная форма, – Кови ужас как быстро вырастала из нее. В этом вопросе Лин и Матильда всегда сходились. Кови получит хорошее образование, несмотря на то что она девочка.

В итоге финансовые дела Лина окончательно расстроились, и ему пришлось обратиться к Коротышке Генри. Лин мог бы сообразить и раньше… Он должен был догадаться, что Коротышка затребует свою цену и это лишь вопрос времени. Ибо, насколько мог судить Лин, большинство людей в этом мире заботит лишь цена, которую ты можешь предложить. И сильнее всего при этом пострадает его дочь – единственное дорогое для него существо. Потому что стремительно приближался тот день, когда Лину придется задать себе вопрос: «На что ты готов пойти?»

Кови

Той весной всюду по радио звучала группа «Уэйлерс»[17], и минутка-другая танцевальной музыки могла улучшить настроение Кови даже в такие времена. Перл уехала на целый день, и Кови, заколов волосы на затылке, чтобы охладить вспотевшую шею, включила радио и завертелась под музыку. Когда в дом вошел Коротышка, она как раз повернулась спиной к кухонной двери.

Со времени пожара отец не один раз напоминал ей, чтобы запирала входную дверь, когда остается дома одна, однако Коротышка вошел через черный ход. Наверное, Перл, уходя, оставила ворота открытыми. И Коротышка заявился в дом, даже не постучав в дверной косяк.

Коротышка приходил к ним по воскресеньям уже несколько недель подряд, и за это время отцовская лавка, поврежденная пожаром, была полностью восстановлена. Для Кови был очевиден сговор между двумя мужчинами, и это тревожило ее все больше, поскольку отец намекал на то, что Коротышка заинтересован в более близких отношениях с ней.

Стоило отцу упомянуть о нем, как Кови выходила из комнаты. Папа образумится, думала она, и Коротышка наверняка поймет всю абсурдность своих планов по отношению к ней. Тем не менее вот он – вошел тайком в семейную кухню на исходе воскресного дня, словно он здесь хозяин.

– «Уэйлерс», – сказал Коротышка. – Хорошая мелодия.

– Отца нет дома, – произнесла Кови.

– Знаю, – откликнулся Коротышка. – Поэтому я здесь. – Он подошел к Кови. – Разве ты мне не рада?

Кови застыла. Коротышка стоял рядом, и она чувствовала приторный запах его лосьона. Он придвинулся так близко, что она ощущала на лбу его дыхание.

– Мы могли бы получше узнать друг друга, – сказал Коротышка.

Он попытался поцеловать ее, но она отвернула лицо. Когда Коротышка вновь наклонился к ней, она оттолкнула его, но на этот раз он схватил ее за запястья, закрутил руки ей за спину и прижал к стене. Его хватка была такой сильной, что ей показалось: у нее сейчас треснут кости. В школе Кови рассказывали об азиатской жабе, которая, чтобы отпугнуть хищников, переворачивается брюшком кверху и притворяется мертвой[18]. Кови замерла, мысленно сфокусировавшись на одной картинке: ярко-красном жабьем брюшке с черными отметинами и кожей, наполненной ядом, – так, на всякий случай.

Сжав зубы, прищурив глаза и пытаясь выглядеть рассерженной, Кови не поворачивала к Коротышке лица, но не сомневалась, что он слышит бешеное биение ее сердца. Ни для кого не было секретом, что Коротышка не раз брал девушек силой. Она подумала о кухонном ящике с ножами. Сейчас они были от нее слишком далеко.

– Значит, ты у нас скромница, а? Или просто притворяешься? – Коротышка понизил голос. – Интересно, ты такая же робкая, когда ходишь на пляж с этим мальчишкой Грантом?

Так вот что подразумевают люди, говоря, что кровь стынет в жилах… Кови думала, что никто не знает про нее и Гиббса, за исключением Банни и Перл, в конце концов застукавшей их. Но Перл однажды сказала, что в каждой бухточке и деревне округа есть люди, задолжавшие деньги Коротышке и его брату. А если ты должен какому-нибудь опасному типу, то волей-неволей станешь шпионить для него. И чтобы оградить своих близких от беды, можешь даже навредить кому-то другому. Важно было не привлекать к себе внимания братьев Генри. Однако Коротышка уже успел взять Гиббса на заметку. Едва с его губ слетело «Грант», как Кови стало ясно, что Гиббс в опасности.

– Зачем только ты тратишь время на этого юнца, а? – отпустив ее руки, прошипел Коротышка.

Он отступил назад, но при упоминании о Гиббсе Кови почувствовала такую слабость в ногах, что не смела и шевельнуться.

– Думаешь, Гилберт Грант поможет твоему отцу выбраться из долгов, Ковентина? Думаешь, Гилберт Грант, которого больше интересует университет, чем гулянки и заработок для достойной жизни, когда-нибудь сможет раздобыть достаточно денег, чтобы твоего отца не полоснули мачете?

– Мой папа… – начала Кови.

– Твой папа, – перебил ее Коротышка, – азартный игрок, не сумевший даже удержать дома свою женщину. Не сумевший сохранить в собственности свои магазины. Ты знаешь об этом, Ковентина? Знаешь, что эти магазины больше не принадлежат твоему папе? Ах не знаешь? Но это правда. Они принадлежат мне. И если ты не хочешь, чтобы твой отец потерял этот дом и вы оказались в лачуге или еще того хуже, тебе, юная леди, придется следить за своими манерами в моем присутствии.

Коротышка повернулся и, не говоря больше ни слова, вышел из кухни.

На следующий день, когда отец сообщил ей, что Коротышка просит ее руки, у Кови не нашлось даже сил рассердиться. Она лишь прошептала:

– Нет, папа, прошу тебя, папа…

Ее охватило странное чувство, которому она не находила названия. Горло у нее стиснуло так, что пропал голос.

Она долго сидела в своей комнате, потеряв счет времени. Потом вышла во двор, прислушиваясь к жужжанию и щелканью в саду, к сопению отца, доносившемуся из окна его спальни. Она вдохнула влагу, которая оседала на листьях, отчего созревшие фрукты начинали гнить. Прихлопнув на щеке букашку, она смахнула слезу. Все оставалось прежним, но все было по-другому. Ей хотелось разыскать Гиббса и все рассказать ему, но она понимала, что нельзя. Не сейчас. Хотя он сам скоро обо всем услышит.

Оцепенение понемногу отступало. Откуда-то из глубины ее существа поднималось нечто напоминающее отдаленный гром, завывающий ветер с моря, шорох, говорящий о приближении дикого зверя. И вот она сама превращается в этого зверя, бросается в ворота и выбегает на улицу. Слезы струятся по ее лицу, стекают по шее, капают на рубашку, а она несется по дороге, и из ее горла вырывается крик, напоминающий рычание.

Кови и Гиббс

Кови не знала, как ей рассказать Гиббсу о Коротышке, но Гиббс уже был в курсе. На следующий день Кови, выходя из школы вместе с Банни, увидела Гиббса, спешащего к ним через дорогу, что тянулась между школой и береговыми утесами.

– Это правда? – громко спросил Гиббс.

– Ш-ш-ш, – зашикала на него Кови, глядя прямо перед собой и быстро шагая по дороге.

– Ну так правда? – понижая голос, повторил Гиббс. – Правда то, что говорят про тебя и Коротышку?

– Да погоди, погоди же, – пробормотала Кови.

Еще некоторое время они втроем шли, не разжимая рта, пока Банни не бросила на диалекте:

– Увидимся!

Она зашагала прямо, а Кови с Гиббсом свернули к пляжу.

– Когда ты собиралась рассказать мне о вас с Коротышкой?

– Нет никаких «нас», Гиббс, это все затеи отца. Обоих заклинило на том, что я должна выйти за Коротышку, но, конечно, я не выйду за него.

– Если Коротышка хочет на ком-то жениться, он это сделает.

– Да глупости все это, разве не видишь? До папы это скоро дойдет. А Коротышка? Можешь представить его женатым? Он забудет об этом, просто сейчас показывает, какой он крутой. Такой крутой, что может получить все, чего душа пожелает. Я не собираюсь выходить замуж за этого человека, Гиббс. – Кови обвила руками его шею. – Но прошу тебя, – добавила она, – не волнуйся за меня. Надо немного выждать.

– Выждать? Зачем? – спросил Гиббс. – Через две недели я уезжаю в Англию. Что же с тобой будет? – Он нежно обхватил ладонями лицо Кови.

Всего за несколько дней до этого Кови не так представляла себе свою жизнь. Она надеялась отправиться вслед за Гиббсом на следующий год, когда оформит школьные документы, получит спонсорскую помощь и купит билет на трансатлантический рейс. Она планировала переехать в Англию, чтобы быть с Гиббсом. Планировала выйти замуж за Гиббса, учиться в университете. Родить детей от Гиббса.

– Кови, пожалуйста, поедем со мной сейчас.

– Что – в Англию? Но я еще не готова.

– Тогда я дождусь тебя. Мы поедем вместе.

Кови чуть не задохнулась. Этого допустить нельзя. Нельзя, чтобы Коротышка встретил Гиббса.

– Нет, ты не можешь остаться. Как же твои занятия?..

– Другого пути нет, разве не понимаешь? – нахмурился Гиббс.

Но Кови удалось убедить его в своей правоте. Она обещала, что обязательно будет готовиться к отъезду, после того как уедет Гиббс.

– Не волнуйся, – говорила ему Кови накануне расставания, в последний день, проведенный вместе, хотя беспокойство и сомнения уже начинали грызть ее изнутри.

Работая ногами под водой, они удерживались на плаву в своем тайном месте на взморье. Они шли туда всякий раз, когда хотели поплавать вдвоем. Приникнув к Гиббсу и чувствуя на своих губах его соленые губы, Кови вдруг вспомнила, с каким выражением Коротышка произнес имя Гиббса в тот день, когда припер ее к стене в кухне. Гилберт Грант прозвучало как проклятие, как предостережение, как ультиматум.

Бракосочетание

По прошествии более четырех тысяч лет после того, как в Месопотамии были зарегистрированы первые брачные союзы, в августе 1965 года, подготовка к аналогичной церемонии проходила на северном побережье островка в Вест-Индии. Согласно традиции Ковентина Линкок должна была сочетаться браком с Кларенсом Генри, и не только ради личной выгоды Генри, но и во имя общественного блага. В данном случае свадьба привела бы к смягчению финансовых обязательств, связывавших отца Кови с Коротышкой.

Кови стояла на низенькой скамейке в городском ателье, чувствуя, как платье в разных местах скалывают булавками, и до конца не веря, что ее свадьба с Коротышкой Генри действительно состоится. Девушку привела сюда мать Коротышки, и она, в надежде потратить как можно больше денег и терпения своей будущей свекрови, выбрала самое уродливое платье из всех, с обилием буфов и оборок.

Наверняка отец Кови что-нибудь придумает. Должен найтись какой-то выход, размышляла она. А пока она отказывалась разговаривать с папой. Она рассматривала себя в зеркале портнихи, прикидывая, сможет ли спрятать нож из кухонного ящика Перл в складках свадебного платья – на крайний случай. Если до этого дойдет, достанет ли ей смелости воспользоваться им? Что она захочет сделать?

И что будет делать потом?

Кови продолжала надеяться, что отец обо всем договорится с Коротышкой и в последнюю минуту свадьба отменится. Все утрясется, они с Банни примут участие в заплыве через бухту, а на следующий год Кови поедет к Гиббсу. Но сначала Коротышке придется отступиться.

И лишь за два дня до назначенной церемонии, когда Перл отправилась в гостиницу, чтобы начать готовить свадебный торт, Кови показалось, что бракосочетания с Коротышкой не избежать. Она пока не подозревала о том, какие тонкие механизмы порой нужно задействовать, чтобы заработать себе на жизнь, и поэтому очень злилась на Перл. Как могла она согласиться приготовить торт на свадьбу, устроенную против воли Кови? Когда Перл с Банни перед самой церемонией пришли повидать невесту, та, не глядя на мамину помощницу, просто подставила ей щеку для поцелуя.

Банни крепко обняла Кови за плечи, покачивая ее из стороны в сторону, потом провела в холл, где ожидал отец. Он приподнял согнутую руку, и Кови оперлась своей рукой в перчатке на его локоть, почувствовав, как ее сознание отделяется от тела и воспаряет ввысь – точно так же, как происходило во время ее долгих заплывов, когда она будто бы сверху видела взмахи своих рук, оценивала скорость морского течения, расстояние до берега.

Сейчас в свадебном зале Кови парила над рядами гостей, над черными пиджаками и вычурными шляпами. Она зависла над лысой макушкой Коротышки, потом пронеслась мимо цветочных композиций и, вылетев через зеркальное окно, устремилась на северо-восток к Атлантическому океану, протягивая руки к Гиббсу на дальнем берегу.

Потом Коротышка впился ртом в губы Кови, и она вернулась в свое тело. Гости зааплодировали. Остальное было как в тумане. Подали обед, произносились тосты. Встал отец, с одутловатым лицом, и, повернувшись в сторону пары, поднял бокал и сказал несколько слов. Потом Кови очутилась в центре банкетного зала, откуда она наблюдала, как из кухни гостиницы в зал вкатывают сервировочный столик с черным тортом Перл. Кови почувствовала руку Коротышки на своей талии, и ее сердце сжалось, превратившись в крошечный стальной шарик.

Черный торт

События начали развиваться еще за два дня до свадебного приема. В тот четверг Перл развела огонь под большим котлом и открыла мешок тростникового сахара. Она глубоко погрузила мерную ложку в россыпь коричневых кристаллов, пахнувших землей и черной патокой. Это был отличнейший местный сахар-сырец, но его, не говоря уже о восьми часах труда, предстояло потратить впустую: торт свадебный, а брак-то, по сути, фиктивный.

Кощунство.

Согласно традиции жениху с невестой надлежало приберечь порцию ромового торта для празднования первой годовщины. Несколько современных пар, поженившихся по любви и имеющих дома электрические морозилки, теперь хранили порции тортов более длительное время, каждый год отрезая по куску. Но эта свадьба, думала Перл, не стоит такой чести. Для нее день свадьбы Кови будет скорбным днем, а 1965 год станет годом горьких прощаний.

Она знала Кови с ее рождения. Родители Кови наняли Перл через одну знакомую, и она стала служить у них на северном побережье, а отпуск брала только по случаю рождения двоих своих сыновей. Трудно поверить, что перед переездом сюда Перл никогда не покидала столицы. Она росла, слушая рассказы о знаменитой местной лагуне, но даже прелестнейшие южные пляжи не подготовили ее к подобной красоте. Это кажущееся бездонным водное пространство переливчатых оттенков… Пляжи вдоль аквамариновых бухт, окруженных пышной растительностью… Песок, озаряемый по ночам крошечными морскими «светлячками»…

Перл полюбила эту часть острова, полюбила местного мужчину. Она привыкла заботиться о Ковентине почти так же, как и о собственных детях. А мать Кови – мисс Матильда, как Перл называла ее в присутствии других людей, – подарила Перл нечто такое, на что она не рассчитывала. Дружбу.

Перл не порицала Матильду за то, что та сбежала от отца Кови. Ни дня в их доме не проходило без огорчений. Но она не понимала, как Матильда могла так долго быть вдали от собственного ребенка. В свое время она обещала прислать за Кови и оставила Перл денег на то, чтобы все устроить. Когда придет время, говорила Матильда. Но оно так и не пришло.

Минуло шесть лет с того дня, как исчезла мать Кови, и последние четыре года у Перл не было вестей от нее. Разумеется, Кови об этом не знала. Перл никогда не рассказывала Кови, что после ухода ее матери она поддерживала с ней связь. И Перл решила ничего не говорить Кови и впредь. Она гнала мысли о том, что с Матильдой могло случиться что-то ужасное, но еще мучительнее было предполагать, что та по какой-то причине передумала забирать дочь.

Перл всегда старалась окружить девочку материнской заботой, которой ей так не хватало. Но разве заменишь ребенку мать? Она следила за тем, чтобы Кови не ходила неряхой и хорошо питалась. А перед тем как вечером отправиться к себе домой, Перл крепко обнимала Кови – и не оставила этой привычки, даже когда девочка переросла ее. Но история со свадьбой изменила их отношения.

К своим семнадцати годам Кови превратилась в красивую девушку, привлекавшую всеобщее внимание, хотя она, казалось, этого не замечала. Похоже, ее волновали лишь Грант, Банни и плавание. Неизменно плавание. Однако Коротышка положил всему этому конец. Теперь он являлся к ним в дом почти каждый вечер. Голос его звучал наигранно-бодро, но взгляд был тяжелым.

Когда у Кови бывало плохое настроение, она пробиралась в кухню и, плюхнувшись на табурет, произносила имя Перл так, как привыкла с детства: П-е-е-ерл. Но по мере приближения дня свадьбы Перл стала замечать, что Кови избегает ее. Она перестала приходить в кухню. Молчала или роняла скупые ответы, когда к ней обращались. Все это ранило сердце Перл, хотя она понимала, почему это происходит.

Как-то на неделе Кови заглянула в кухню и застала Перл за подготовкой ингредиентов для свадебного торта. «Что это?!» – воскликнула девушка, увидев, чем занимается помощница по хозяйству. Та не успела ответить. Кови метнулась прочь, и с этого момента их дружба дала трещину. Перл догадывалась: Кови чувствует, что ее предали. Перл, отец – те, кто должен был защитить ее от подобной участи. Но как именно могла Перл помешать происходящему?

Кухонные хлопоты всегда прогоняли тревогу Перл. Она положила в кастрюлю сахар и вдохнула его аромат. Этот аромат вернул ее к жарким дням детства, к запаху свежих стеблей сахарного тростника, с которых снимали кожицу, к запаху сладкого сока, наполнявшего рот, когда она жевала волокнистые стебли, к тенистой пуансиане, усыпанной оранжевыми цветками… Когда Кови была маленькой, Перл угощала этим особым лакомством ее, а позже – своих мальчиков.

И вот теперь Кови хотела, чтобы Перл жила с ней в ее новом доме, но жених был против. Нескрываемая враждебность Коротышки к Перл лишь подстегивала ее решимость сделать следующий шаг. Сразу после свадьбы Перл оставит службу у отца Кови. Ее часто приглашали в услужение жены важных людей. Но она предпочла бы работу на виллах среди холмов. Там хорошо платят, а гости надолго не задерживаются, так что ей не придется вникать в подробности их жизни.

Оставался лишь один вопрос. Как Перл может помочь Кови освободиться от Коротышки?

От этого зверя.

Сахар начал темнеть и дымиться, пока Перл помешивала его. Когда он стал почти черным, она взяла небольшой ковшик с кипящей водой и вылила ее в сахар, отворачивая лицо, поскольку смесь начала шипеть и булькать. Она добавит эту черную мешанину в жидкое тесто, но сначала взобьет масло с яйцами, всыплет муку, положит специи и, наконец, смесь сухофруктов, которые несколько недель вымачивались в темном роме и портвейне. Этот торт будет произведением искусства.

Разбивая яйца и добавляя масляно-яичную заливку в тесто, Перл размышляла о том, найдется ли способ отравить часть торта, не подвергая опасности Кови и гостей свадьбы. У нее кое-что было – нечто способное быстро подействовать, и это нечто она, повинуясь порыву, засунула в карман фартука. Перл открыла банки с маринованными сухофруктами, и ноздри ей защекотал аромат алкоголя. Она вливала, размешивала, скребла и снова размешивала. К тому моменту, как она поставила в духовку первую пару противней с тестом, ее охватило уныние. Она уже толком не знала, что делать.

Безусловно, лишь немногие из гостей на свадьбе огорчатся, если Коротышка Генри отправится к дьяволу, однако невозможно атаковать столь могущественного человека, не навлекая беды. Даже если удастся отравить только кусок торта, предназначенный для Коротышки, горожане непременно возмутятся, вмешаются полицейские, а улики будут указывать непосредственно на Перл.

Она достала из кармана пузырек с ядом и повертела в руках, рассматривая этикетку. Нет, Перл не желала окончить свои дни в тюрьме. Она не вправе поступать так с детьми, не вправе тревожить память покойного мужа. И она больше не уверена, что это разрешит проблемы Кови. В случае внезапной кончины жениха семейству Коротышки не составит большого труда принудить Кови выйти замуж за его брата. Перл опустила пузырек в карман.

Ей надо было подумать. Перл понимала, какими глазами люди смотрят на нее. Лишь немногие сочли бы, что у женщины вроде Перл хватит средств и хитрости для осуществления определенных замыслов. Были свои преимущества в том, что некоторые смотрели на нее свысока. Именно поэтому Перл почувствовала уверенность в том, что сможет найти способ помочь Кови. Такой ход мыслей успокоил ее нервы. А кроме этого, утешали слова молитвы к Богу с просьбой избавить ее от адских мук.

Утром перед свадьбой Перл украсила торт россыпью цветов из глазури – нежных барвинков. Они восхитят гостей, но лишь Кови прочтет послание, заключенное в бледных лепестках. Перл подобрала для них сиреневый оттенок. Верхний ярус торта, украшенный цветами, отправят домой с женихом и невестой. Перл была уверена, что, несмотря на свою подавленность, Кови улыбнется при взгляде на барвинки. Она не любила сиреневый цвет. Точно так же, как ее мать. Кови поймет то, что пытается сказать ей Перл.

Перл вытащила из кармана фартука маленький пузырек, который три дня носила с собой, и поставила его на столешницу. Потом принялась накладывать глазурь из миски в кондитерский мешок. В этот момент она услышала: «Тсс!» – и, обернувшись, увидела в дверях Банни. Перл задвинула пузырек за миску и помахала Банни, приглашая войти.

– Ну-ка дай посмотрю на тебя, – сказала Перл.

Банни закружилась на месте, демонстрируя светлое воздушное платье, надетое в честь свадьбы подруги. Покачала ногой, потом другой вправо-влево, показывая туфли. Они подходили к платью по тону. Однако улыбка быстро сошла с лица Банни. Она приблизилась к Перл, оперлась на столешницу и опустила голову.

– Понимаю, Банни, понимаю, – сказала Перл. Потом кивнула на торт. – Взгляни.

– Это замечательно, Перл, – вздохнула Банни, едва сдерживая слезы. Потом поморщилась. – Но цветы… Они сиреневые!

– Да, это так, – важно кивнув, согласилась Перл.

– Ведь Кови терпеть не может этот цвет.

– Да, верно, – сказала Перл и подбоченилась, ожидая, пока Банни сообразит, что к чему.

Наконец та улыбнулась и медленно кивнула. Выпрямившись, она потянулась к миске и подцепила пальцем чуточку глазури с края. Слизнув глазурь, она снова протянула руку к миске.

– Нет, иди-иди! – замахала на нее Перл. – Мне надо тут закончить. Увидимся в зале.

– Хорошо, встретимся позже, – вытирая руки о полотенце, ответила Банни.

– Прогуляйся пока. – И Перл наклонилась, доставая из шкафчика под столешницей сахарную пудру.

Когда она выпрямилась, Банни была уже в соседней комнате.

В разгар торжества черный торт вкатили на столике в банкетный зал. Торт был прикрыт белым тюлем. Когда четверо гостей подняли тюль, на миг воцарилась тишина. В следующий момент раздались возгласы и аплодисменты – все оценили новое произведение Перл. Кови же стояла, уставившись на торт отсутствующим взглядом. Через несколько секунд выражение ее лица начало меняться. Поначалу у нее был озадаченный вид, совсем как у Банни, увидевшей торт утром. Кови взглянула на Перл, потом перевела взгляд на торт, и ее лицо смягчилось. Наконец она поняла смысл увиденного. Это было небольшое утешение, но все-таки…

Никто больше Перл не был поражен тем, что случилось вскоре. Сразу после четырех пополудни Кларенс Генри, он же Коротышка, тридцати восьми лет, безжалостный ростовщик, не гнушавшийся подчас убийством, поднялся из-за стола, за которым они с невестой Ковентиной Линкок по прозвищу Дельфин, неполных восемнадцати лет, доедали свои порции ромового торта, потом зашатался, повалился на стул и рухнул замертво на белый плиточный пол.

Перл бросилась через зал, пытаясь найти Кови. Но когда она пересекла его из конца в конец, Кови уже исчезла.

Лин

– Мистер Линкок?

Лин поднял глаза. Его давно не называли по английской фамилии. В основном люди обращались к нему «Лин», включая полицейских, часто наведывавшихся в его лавку. А имя Джонни он слышал только от школьных учителей да еще от своей женщины. Но в этот вечер он стал для всех мистером Линкоком. Пропала его дочь, которую подозревают в убийстве. Полиция действовала согласно протоколу. Сейчас к нему приближался молодой полицейский, а следом шла сотрудница полиции, подобравшая на песке свадебное платье дочери. С осторожностью, будто оно могло рассыпаться, она передала его Лину.

– Мы откладываем поиски до утра, – сказал полицейский.

Лин знал этого офицера. Он был старшим братом Банни. Лин ходил на петушиные бои с отцом этого парня. А ведь парень вырос у него на глазах. Когда-то называл его мистером Лином. Мальчуган был худым как тростинка.

Лин опустил взгляд на скомканное свадебное платье Кови у себя в руках. Он понадеялся, что брак Кови с богатым человеком решит все проблемы. Но она обвинила отца в том, что он продал ее Коротышке за долги. А теперь вот это. Его дочь убегает единственным известным ей путем – по морю.

– Ты не мог бы… – начал Лин и осекся. – Разве не…

– Мне жаль, мистер Линкок, – сказал полицейский. – Посмотрите на небо.

Прищурившись, Лин всматривался в темнеющий небесный свод, вслушивался в грохот волн. Приближался шторм. Даже Кови не смогла бы долго продержаться на воде. Он твердил себе, что уже слишком поздно… А что, если нет? Что, если они сдались преждевременно?

Полицейский, повернувшись к морю спиной, зашагал прочь. Лин побрел следом за ним, волоча ноги по песку и опустив голову, поэтому не заметил бегущих к нему двоих головорезов Коротышки. Брат Коротышки, не задумываясь, приказал напасть на Лина, несмотря на присутствие полицейских. Ни для кого не было секретом, что полиция терпела большинство незаконных проделок семьи Генри, получая время от времени конверты с наличными средствами. Но нападение на глазах у стражей закона переходило все границы дозволенного.

Когда бандитов оттащили от Лина, у того оказалась лишь пара царапин. Однако полицейские не арестовали бандитов, они лишь прогнали их, велев оставить Лина в покое. Разумеется, Лин не сомневался, что следующей попытки поквитаться с ним долго ждать не придется. Он поднял упавшее на песок свадебное платье дочери и встряхнул его. Шуршащий шифон издавал слабый аромат гардении, смешанный с запахами рома и глазури свадебного торта. Вероятно, в тот момент, когда тарелка грохнулась на пол, оставив липкие пятна на платье, Кови, как и всех прочих, отвлек жених, который, вскочив со стула, начал хрипеть и шататься.

– Она терпеть не может сиреневый цвет, – вслух произнес Лин.

– Прошу прощения, сэр? – спросил полицейский.

Покачав головой, Лин вновь скомкал платье. Кови ненавидела сиреневый цвет. Перл знала об этом и все же украсила свадебный торт сиреневой глазурью. Лин оглянулся на берег, уже скрытый завесой сумерек и штормовых облаков, и вспомнил, что совсем недавно видел Перл, которая вместе с группой зевак топталась на обочине разбитой асфальтированной дороги, огибающей песчаные пляжи. Все они, подавшись вперед, всматривались в море, словно, как и Лин, стремились вернуть Кови назад. Но теперь и Перл оставила свой наблюдательный пост.

Перл провела с его дочерью больше лет, чем родная мать. Возможно, она знала об этой девочке больше, чем сам Лин. И она любила его дочь, он не сомневался. Лин вспоминал, как Перл стояла на обочине прибрежной дороги, вытирая глаза краем фартука, и в его сознании начала зарождаться тревожная мысль.

Банни

Банни ощутила на лице брызги морской воды. Нехороший знак, ведь до прибоя довольно далеко. Она стояла на прибрежной дороге с Перл и другими женщинами, высматривая Кови в неспокойных водах бухты. Банни знала, что даже опытный пловец может не рассчитать свои силы. Но и при большой спешке Кови следовало подумать о том, какой дует ветер и что творится в небесной канцелярии. Она должна была понимать, что не сумеет очень долго продержаться в море.

А теперь Банни пыталась предугадать расчеты своей подруги. Далеко ли Кови сможет проплыть вдоль побережья, прежде чем ей придется выйти на берег? Разумеется, полицейские тоже задавались таким вопросом, но они уже вернулись с моря. Они отказались от намерения искать ее сегодня. В отличие от Банни им не понять Кови, и они не разбираются в морских течениях.

На днях, во время их последнего совместного плавания, море было спокойным. Они с легкостью рассекали теплую воду, потом сидели на песке, обсыхая на солнце, слизывая соль с губ, заплетая друг другу волосы. Молчали. После всех разговоров со слезами, после всех этих «а что, если» говорить больше было не о чем. Всякий раз, когда Кови шептала ей о своих планах поехать в Англию вслед за Гиббсом, сердце Банни немного щемило, но она рада была примириться с чем угодно, только не с тем, что подругу вынуждают идти замуж за человека, разрушающего все ее мечты.

Сумерки сгущались, и было очевидно, что надвигается шторм. Кови наверняка давно сообразила, что в воде оставаться рискованно, но Банни стала сомневаться, сумеет ли подруга доплыть до безопасного места. А вдруг она напорется на скалы или ее унесет в море? И дело тут не в скорости или выносливости пловца. А в том, что человек состоит из плоти и крови, из костей. Дело в уважении к силам природы. И поэтому Банни догадывалась, что именно Кови попытается сделать.

Конечно, думала Банни. Конечно. И, схватив Перл за руку, Банни потащила ее за собой и не отпускала всю дорогу до дома Кови.

Перл

– Она не умерла, – обращаясь к Перл, заявила Банни. – Я в это не верю.

Перл взглянула на Банни. Она чувствовала большую нежность к этой девушке. Сколько лет она ее знает? Немногим меньше, чем Кови.

– Банни… – только и смогла выдавить Перл.

– Нет.

Упрямство в голосе Банни едва не заставило Перл расплакаться. Банни, как и Кови, за одну ночь превратилась из ребенка в молодую женщину. А ведь она была совсем крошкой, когда впервые вбежала в кухню вместе с Кови, чтобы показать Перл свою первую медаль за плавание. Размахивая диском бронзового цвета, она случайно задела картофелины на кухонном столе, и те раскатились по полу. Эта девочка иногда по-прежнему все роняла и сшибала, однако выросла большой, крепкой и красивой, как молодое стройное деревце.

Мать Банни рассказала Перл, что неуклюжесть девочки началась с лихорадки. По временам у Банни снова появлялись боли, а утомившись, она начинала прихрамывать. Мать Банни говорила, что лихорадка не прошла даром и дочь не излечилась окончательно, но ей удавалось справиться с недомоганиями, когда она на чем-то сосредоточивалась. В этом ей помогло плавание. Теперь, в свои семнадцать, Банни возвышалась над Перл. Широкие плечи, ясный взгляд.

– Перл, если кто-то и мог там выжить, так только Кови, – сказала Банни.

Но минуло уже четыре часа с момента исчезновения Кови, и небо утратило последние персиковые проблески заката.

– Та большая гонка, для которой вы тренировались… – начала Перл. – Вы успели к ней подготовиться?

– Практически да.

– И сколько часов занял бы этот заплыв? Больше, чем она уже находится в море?

– Нет, меньше.

– Тогда как ей было выдержать там одной, да еще во время шторма?

Банни покачала головой:

– А она и не выдержала бы, Перл. Об этом-то я и говорю, не понимаешь, что ли? – Банни задела локтем стоявшую сзади кастрюлю, и крышка с грохотом упала на столешницу. – Думаю, она не стала бы и пытаться.

Перл подперла кулаками бока и внимательно посмотрела на Банни:

– О чем ты говоришь?

– Мы знаем одно место, – ответила Банни. – Близко от берега. Если Кови там, с ней должно быть все в порядке, – хрипловатым голосом добавила она.

Не говоря ни слова, Перл протянула Банни фонарик на батарейках – новый предмет роскоши из лавки мистера Лина. Водрузив на кухонный стол холщовый пакет для льда, она положила туда полотенце, сухую одежду и еду. Потом Перл вышла из кухни и вскоре вернулась с маленькой деревянной шкатулкой, в которой лежали банкноты. Шкатулка была единственной ценностью, принадлежавшей матери Кови, – красивая вещица с резьбой по краю крышки. После ухода Матильды Кови, бывало, сядет на краешек родительской кровати, держа в руках шкатулку, поднимет крышку и опустит, поднимет и опустит, снова и снова.

Перл оторвала полоску оберточной бумаги и написала на ней имя и адрес одной женщины, которой можно было доверять. В немалой степени потому, что эта особа пользовалась доверием довольно узкого круга влиятельных женщин и была оценена ими по достоинству, как и Перл. Ее имя никогда не произносилось в компании их мужей; при них дамы делали вид, что ничего не знают о ее существовании.

Когда Перл передавала Банни пакет, та задела фонариком бутылку растительного масла, и она опрокинулась.

«Сосредоточься, Банни!» – подумала Перл.

– Извини, Перл, – сказала Банни, подхватывая бутылку, но масло уже пролилось на столешницу.

– Оставь, – буркнула Перл, взяв тряпку. – Я сама.

Перл не могла поручить Банни работу на кухне, но знала, что может доверить ей поиски Кови, если та еще жива. Банни знала побережье не хуже подруги.

– Ты ведь понимаешь, я не могу пойти с тобой, Банни, – вздохнула Перл. – Повсюду шныряют люди Коротышки. Тебе придется идти одной. Веди себя так, будто ничего не произошло, Банни, и если найдешь ее живой, не оставайся с ней, просто отдай ей эти вещи и уходи. Иди медленно. Не спеши, а то споткнешься. – Перл ткнула пальцем в имя, написанное на клочке бумаги. – Втолкуй Кови, чтобы она не разговаривала ни с кем, кроме этой женщины. Она знает, что делать. – Перл подтолкнула Банни к двери. – И ни при каких обстоятельствах не приходи сюда раньше рассвета, слышишь?

Кови

Кови, на которой была лишь комбинация, надетая под свадебное платье, заползла на песок, израненная, вся в крови. Сначала ее затошнило. Потом она отключилась. Очнулась она от обрушившихся на нее потоков дождя. Разрыдалась. О чем она только думала? Куда ей идти? Кто ей поможет? Днем она слышала голоса, доносящиеся с берега. Кови сбежала. Полиция подозревает ее в убийстве Коротышки. Ей удастся спастись лишь в том случае, если ее сочтут мертвой.

Чуть раньше, пока еще не стемнело, Кови, подняв голову над водой в своем убежище за скалами, увидела отца. В подводных камнях была брешь, через которую она могла выныривать и дышать. Тут она не раз позволяла Гиббсу целовать себя. А теперь она в одиночку боролась здесь за свою жизнь, хватаясь за острые края скал, ныряя при приближении поискового катера. Раз он замедлил ход, но не вошел во впадину. Все знали, что ни один человек не сможет долго противостоять прибою вблизи скал, что его тело будет выброшено оттуда, как комок вырванных с корнем водорослей.

Кови смотрела, как отец отвел глаза от воды, потом опустил голову и пошел прочь. Держа в руках скомканное свадебное платье Кови, он остановился и оглянулся, шагнул было вперед, но вновь остановился. Кови, вынырнув в очередной раз, услышала крик. Она увидела, как двое мужчин повалили отца на землю, но подоспел брат Банни и оттащил их прочь. Вероятно, это были подручные Коротышки.

Отец нагнулся за ее платьем. У него был жалкий вид.

Папа.

Что ж, слишком поздно. Некого винить, кроме самого себя. Джонни Линкоку следовало дважды подумать, прежде чем ходить на эти петушиные бои, залезать в долги, прежде чем продавать ее, как мешок красных бобов. Да, пусть они все поверят, что Кови мертва, включая папу. Отец украл у нее судьбу, и теперь она намерена вернуть ее себе.

Кови вздрогнула. В темноте кто-то был. Она затаила дыхание.

– Кови!

Это была Банни.

Ну конечно!

Только Банни была в курсе того, насколько хорошо Кови знает эту пещеру, не считая Гиббса. Но Гиббс был слишком далеко и не смог бы помочь.

«Не задерживайся здесь слишком долго. Если передумаешь, – говорил он перед разлукой, когда Кови, рыдая, цеплялась за его рубашку, – напиши мне письмо, приезжай и разыщи меня».

Но сейчас она не может это сделать. Она не может даже связаться с ним по междугороднему телефону. Она скрывается от закона. Если у нее есть малейший шанс исчезнуть, если она хочет защитить дорогих ей людей, придется навсегда закрыть двери в прошлое.

Над ней стояла Банни с фонариком, который она включила, а потом быстро выключила. Милая, милая Банни, принесшая полотенце и сухую одежду, воду, еду и деньги от Перл. Банни, протягивающая ей листок с адресом того, кому можно доверять. Банни, любящая Кови так сильно, что обязательно поможет ей скрыться.

Лондон

Кови глянула в окно автобуса. Она увидела, что подъезжает к зданию университета, нажала на кнопку для остановки и на трясущихся ногах вышла наружу. Кампус раскинулся на обширной территории: углы, колонны и много зелени. Лондон в самом деле удивительный город! Так много камня и так много жизни! Кови нашла скамью и уселась на нее, рассматривая тех, кто спешил мимо по своим делам. Она поплотнее запахнула кардиган, всматриваясь в лица, то оживленные, то нахмуренные. И она могла быть стать одной из обитателей кампуса, жить их жизнью.

Среди прохожих встречались и люди с темной кожей – наверное, студенты. А вот этот, должно быть, профессор – седые волосы, вельветовый пиджак, вид, излучающий благополучие. Она все же не сомневалась, что без труда найдет Гиббса. Он наверняка выше и смуглее большинства. Кови не покидала уверенность, что он узнает ее, – пусть даже она состригла конский хвост, а кудряшки убрала под шляпку, надвинув ее на лоб. Она воображала, что Гиббс почувствует ее присутствие, что ее приезд будет для него чем-то вроде рифа на пути морского течения и он сразу устремится к скамье, на которой она сидит, а у нее сильно забьется сердце.

Кови приехала в Англию прошлой осенью, но ей казалось, что она провела здесь уже несколько лет. Ей вспоминалась темная полоса воды, отделявшая ее от корабля, когда она на причале считала минуты до момента побега с острова. Поднимаясь в толпе пассажиров по сходням, она все время оглядывалась через плечо, но ее беспокойство было напрасным. Оставшиеся дома считали, что она погибла. Им не пришло бы в голову искать ее здесь, на дальнем конце острова, на судне, отправляющемся в Лондон и Ливерпуль.

Закон о британском гражданстве 1948 года разрешал жителям Содружества свободный въезд в Британию. Осенью 1965 года Кови как раз исполнилось восемнадцать, и она путешествовала под фамилией матери в качестве няни. Одна семья, знавшая Перл, как говорится, из третьих рук, смогла обеспечить беспрепятственный переезд Ковентины Браун в Англию, несмотря на новый закон, ограничивающий миграцию с островов.

В обмен на проезд и поддельные документы Кови пообещала работать на своего нанимателя по меньшей мере год. Семья, взявшая на себя заботу о ней, не имела представления о возможных рисках. Они просто думали, что помогают молодой родственнице чьих-то там знакомых начать новую жизнь за границей. И они были достаточно обеспеченными и достаточно светлокожими, чтобы избежать пристрастных расспросов властей. Однако одна знакомая Перл из столичного города напомнила Кови об опасности быть схваченной и об ответственности перед теми, кто старался помочь ей.

«Знаешь, для тебя мы делаем нечто не совсем обычное», – сказала Кови женщина, чей адрес дала Перл. Ее называли «мисс Юнис», но полного имени Кови так не узнала. Было известно лишь то, что она акушерка, хорошо разбирается в народных средствах и консультирует женщин со всего острова по вопросам женского здоровья.

Мисс Юнис напомнила Кови, что против поддельных документов есть законы. Есть законы против перемещения под вымышленным именем. Есть законы против содействия побегу подозреваемого в убийстве. Попытки разыскать Гиббса, попытки связаться с Перл или Банни, даже общение с неподходящими людьми на круизном судне – словом, любая неосмотрительность, любая случайно брошенная фраза могут навлечь беду и на саму Кови, и на тех, кто помогал ей или заботился о ней.

Совет мисс Юнис был ясным: «Никогда не знаешь, кто из окружающих может проболтаться, да? Не забывай, что отправляешься в такое место, где не все люди темнокожие. Ты – женщина с островов, и тебе надо вести себя осторожно».

Кови должна была следить за прической и обувью, носить платья до колена или чуть выше. Ей не рекомендовалось ходить на танцплощадки и концерты. Следовало подальше держаться от уличных демонстраций. В те дни в Британии все чаще вспыхивали протесты цветных: они устали от жизни в трущобах, под вечной угрозой избиения полицейскими дубинками, возмущались тем, что, пройдя курс обучения, зачастую все равно лишались работы. Кови нужно было избегать больших рынков, где любили бывать островитяне. Свести к минимуму шансы на встречу с соотечественниками. «Будь осмотрительна, – говорила мисс Юнис. – Будь осторожна, не навлекай на себя неприятности».

«Другими словами, – думала Кови, – оставайся в одиночестве».

Но она все прекрасно понимала. Надо находиться как можно дальше от семьи Коротышки. Не высовываться, выждать время. В итоге она, вероятно, сможет возобновить учебу за границей. В конце концов, займется поисками Гиббса. В плохие дни, бессонными ночами Кови вспоминала о том, какие совместные планы строили они с Гиббсом. Но пока она не осмеливалась искать его. Еще слишком рано. Может быть, когда-нибудь. Может быть, никогда.

Больше всего она страдала от невозможности плавать. При каждом удобном случае Кови выходила на прогулку, удивляясь тому, что ее окружает, и это здорово отвлекало от проблем. В детстве она видела много снимков Лондона, смотрела кинорепортажи об этом городе и думала, что знает его, но оказалось, что ее представления далеки от реальности. Уличное движение, реклама, кирпичные здания магазинов. Живые манекены – молодые женщины, демонстрирующие одежду в витринах. Девушки из офисов, идущие по улицам в коротеньких юбках даже зимой. Свинцовые воды реки, рассекающей центр города, запах угля почти повсюду.

Иногда Кови, бродя по Лондону, натыкалась на кварталы полуразрушенных домов с грудами мусора на тротуарах. Там обитали и белые, и темнокожие люди, которые корчились от холода в своих лохмотьях. Она никогда не встречала подобной нищеты в своем родном городе. Это вызывало в ней воспоминания о том, чего она лишилась и чем не могла больше наслаждаться. Теплое, ласковое дуновение ветерка, аромат зреющих фруктов, солено-сладкий запах Карибского моря… По временам она тосковала даже по резкому запаху коровьих лепешек, высыхающих на солнце, по надоедливому жужжанию мух. Кови потребуется время, чтобы привыкнуть к новым условиям жизни.

Время, чтобы привыкнуть к упорным любопытным взглядам.

К тому, что на тебя ворчат.

Что на тебя не обращают ни малейшего внимания.

Что с тобой обращаются как с женщиной с островов.

Прожив таким образом несколько месяцев, Кови пересмотрела свое решение держаться особняком. Вскоре после этого она познакомилась с другими молодыми женщинами вроде нее самой – они приехали в Англию из стран Карибского бассейна и откликнулись на звучание знакомого выговора. Был один просторный дом, где приезжие могли встретиться, чтобы пообщаться и обменяться информацией. К счастью, там не было никого из родного городка Кови.

Слушая их истории, Кови поняла, насколько ей повезло с нанявшей ее семьей. Эти люди снабдили ее теплой одеждой, которая очень пригодилась в ту первую сырую и холодную зиму, и даже давали ей книги для чтения из семейной библиотеки. Другие мигрантки с трудом находили себе жилье, и за комнату с раковиной им приходилось платить гораздо больше, чем белым девушкам.

Наниматели Кови считались с ней, потому что дружили с одним высокопоставленным чиновником, имеющим некоторое отношение к Перл. Жена этого чиновника знала мисс Юнис, а та, как оказалось, была школьной подругой супруги оптового торговца, поставлявшего товары отцу Кови и другим владельцам лавок. Ни один из мужчин не слышал о мисс Юнис, однако каждая из женщин обращалась к ней за помощью в определенные моменты своей жизни. И все они покупали или пробовали черные торты Перл.

В отличие от Кови большинство женщин из числа ее новых знакомых рассчитывали вернуться в Карибский регион, как только завершат образование или скопят достаточно денег на обратную дорогу, но в действительности лишь немногим удалось осуществить свои планы. Одни влюблялись и оставались в Англии, другие просто исчезали – по слухам, уезжали куда-то, чтобы родить ребенка.

«А где Джудит?»

«Джудит? Давно ее не видела».

Потом молчание, кивок, перекрестные взгляды. И больше о Джудит не спрашивали.

Каждая женщина рассказывала о своей жизни до приезда в Англию. Не имея возможности открыть правду о собственном прошлом, Кови преподносила слушательницам выдуманную историю о своем детстве. Без отца-китайца, без сбежавшей матери. Она рисовала смутную картину жизни с бабушкой в некой деревне. Мифическая бабушка, получалось, прожила гораздо дольше ее настоящих бабок, а сельской части острова Кови никогда не видела.

Некоторых женщин завербовали с островов для изучения сестринского дела.

«Знаешь, в государственной системе здравоохранения постоянно не хватает медсестер, – сказала одна из них Кови. – Подумай об этом. Я могу тебе помочь».

Вскоре Кови прониклась этой мыслью. Она оставит работу няни и поступит в школу для подготовки медицинских сестер. Она не была уверена, что эта профессия ей подходит, однако нужно было двигаться вперед, научиться управлять своей жизнью. Она вспомнила об отце. Он потерял контроль над собственной жизнью, и вот теперь Кови расплачивается за это.

Кови когда-то хотела приехать в Британию, но не таким образом… Сильнее всего она страдала от одиночества вечерами. Порой, когда даже чтение не шло на ум, она садилась на край кровати и проводила ладонью по своей деревянной шкатулке. Крышка из эбенового дерева была гладкой на ощупь, как детская рука, резные края щекотали пальцы. Она поднимет, бывало, крышку и опустит, поднимет и опустит, снова и снова. Думая о матери. Думая о доме.

От острова у Кови остались лишь эта шкатулка и то, что она хранила в тайниках памяти и сердца. Она старалась не растравлять себя мыслями о том, увидит ли когда-нибудь Перл, или Банни, или Гиббса. Говорила себе, что рано или поздно ситуация может измениться и она станет свободной, заживет своей жизнью. Но до тех пор она не вольна распоряжаться собой. Кови оказалась здесь не только из-за легкомыслия отца и жестокости Коротышки, но также благодаря участию других людей. И ради них она обязана до поры до времени оставаться невидимкой.

Однако месяц проходил за месяцем, и Кови все труднее было не думать о том, что Гиббс где-то рядом, что они снова на одном острове. Иногда Кови говорила подругам, что идет в кино, а вместо этого ехала к университету, где должен был учиться Гиббс, пристально смотрела в окно, когда автобус подъезжал к старинному четырехугольному двору, а потом садилась на скамью, высматривая своего любимого среди студентов, высыпавших после занятий на лужайку.

Кови ездила в кампус не единожды и всякий раз выискивала в толпе Гиббса. Но в то же время она страшилась, что найдет его. Могла бы она увидеть Гиббса и не окликнуть его? Могла бы заговорить с ним и не прикоснуться к нему?

Да, Гиббс просил, чтобы она дала о себе знать по прибытии, это правда. Но она приехала с маленького острова, где все друг друга знают. Если вы родились и выросли в таком месте, то наверняка слышали немало историй о том, как опасные типы вроде Коротышки находят подручных и мстят обидчикам даже на другом краю океана. Кови не знала, что из этого правда, а что миф. Одно ей было ясно: сейчас лучше не наводить никаких справок о Гиббсе.

Рядом на скамью сел молодой человек и раскрыл книгу. Кови забеспокоилась: вдруг он услышит урчание у нее в животе? В конце концов она встала и перешла на другую сторону улицы. К остановке подъехал автобус. Она подождала, пока все пассажиры сядут в него, бросила последний взгляд на университетскую лужайку и шагнула на подножку, чувствуя, как в душе умирает надежда.

Сейчас

Миссис Беннет

Б и Б, к этому моменту вы, наверное, догадались, что я Ковентина Линкок, девушка, оказавшаяся в Англии под именем Ковентины Браун. Или, по крайней мере, я ею была. Это было пятьдесят лет назад, в другой жизни. И тем не менее все взаимосвязано, и ниточки из прошлого тянутся в настоящее.

Понимаю, для вас это шок. Простите. Но, кроме меня, никто не сможет вам все объяснить. Я могла бы оставить все как есть, ничего не рассказывать, предоставить вам жить своей жизнью, но что потом? У вас есть сестра. Если я не открою вам правду сейчас, до своего ухода, вы трое будете навсегда потеряны друг для друга. Я скрывала это от вас слишком долго, но сейчас обязана все рассказать. Вы должны знать о своем прошлом, ибо это и ваша история тоже.

Байрон и Бенни

Мама расстроена, Байрон слышит это по ее голосу. Он бросает взгляд на Бенни и видит ее горящие глаза. Мистер Митч спрашивает, не хотят ли они сделать перерыв. Байрон кивает. Байрону необходимо на время выйти, ему надо подумать. Так много имен, мест, дат. Стоит ли ему все записать? Нет, это будет выглядеть слишком странно. Он оглядывается на мистера Митча. Конечно, с ними же мистер Митч. Он сделает записи.

Вот что уяснил Байрон: его мать – сбежавшая невеста. У его матери был ребенок, о котором они не знали. Его мать могла оказаться убийцей. Или даже убила? Она не говорит. Но и не утверждает, что не убивала того мужчину, верно? Как могла мама сотворить такое с ними? Как она могла сбросить на них эту бомбу и оставить самостоятельно разбираться со всем этим? Байрон вновь поворачивается к Бенни. Сестра смотрит на него своими глазищами, нахмурив брови, а потом вдруг лицо ее разглаживается, она поднимается, и Байрон видит перед собой прежнюю Бенни.

Бенни, такая заботливая. Бенни, ненавязчиво предлагающая чашку кофе, чая или стакан воды, словно они собрались в гостиной, чтобы мило поболтать. Словно это всего лишь перерыв в дружеской беседе, а не предлог на время отстраниться от прослушивания маминой исповеди, не способ справиться с замешательством, царящим в этом доме.

Бенни знает, что кухонные хлопоты помогут ей успокоиться. Обдумывая услышанное, она медленно передвигается по кухне. Убила ли мать того человека? Нет, Бенни в это не верит. Она отказывается верить. Ее мать сбежала, потому что представился такой шанс. Но в голове не укладывается: неужели они с Байроном столько лет жили с мамой и не догадывались, что она что-то скрывает?

Бенни выбрасывает использованный кофейный фильтр, достает из коробки новый. Она слушает, как кофейные зерна падают с лопатки на бумажный фильтр, вдыхает аромат свежего кофе, выкладывает на тарелку сухое печенье, представляя рядом с собой маму. Та, кстати, никогда не называла печенье на американский манер, всегда употребляла британский вариант[19]. Потом Бенни выдвигает ящик со специями – просто посмотреть. Она трогает флаконы с душистым перцем, ямайской приправой для вяленого мяса, тмином и эстрагоном. Южные и северные приправы. Бенни в носках подходит к холодильнику, вспоминая, с каким звуком шлепали по полу мамины тапочки.

Бенни стоит перед холодильником, чувствуя, как прохладный воздух остужает ноги, и думает о последнем торте, испеченном матерью. Она знает, он лежит в морозилке, но у нее не хватает духу взглянуть на него прямо сейчас. Вместо этого она прислоняется лбом к верхней дверце холодильника. Это твое наследие, говорила мать, когда они вместе готовили черный торт, и Бенни казалось: она понимает, о чем идет речь. Но теперь ясно, что добрая половина смысла ускользала от нее.

Не так давно Бенни пришло в голову, что мама осиротела совсем маленькой и вряд ли научилась готовить черный торт дома. Бенни рассудила, что, вероятно, мама получила эти навыки у монахинь в детском приюте. Но разве такое бывает? Монахини, которые пекут черный торт? Это как сестры, изготавливающие сыр? Или монахи, делающие шоколад?

Рассказы матери о ее детстве всегда были расплывчатыми. Нестыковки по хронологии, отсутствующие подробности. Подробностей явно не хватало. Бенни росла с ощущением, что о некоторых событиях прошлого мать умалчивала. Самой Бенни внушали в детстве, что воспитание ее родителей шло не так гладко, как ее собственное, так что она не настаивала на разъяснениях. Что ж, теперь у нее появился шанс все узнать, и это ее пугает. Бенни кажется: чем больше она узна́ет о своей матери, тем больше будет ее потеря.

Миссис Беннет

Подчас истории, которые мы вынуждены скрывать, значат больше того, что мы можем рассказать о себе другим людям. Я говорила вам, что выросла в сиротском приюте, но, разумеется, это не так. Для подобной таинственности была причина. В Англии у меня появилась подруга, воспитанная монахинями в приюте. Он находился в другой части острова, не там, где росла я. Когда мы познакомились, я была по-прежнему совершенно одинокой, разлученной с дорогими мне людьми. И я не знала, увижу ли их когда-нибудь снова. Ну, она вроде как взяла меня под крыло, заполнила пустоту в моей жизни. Я очень нуждалась в этом. Если бы не она, меня здесь не было бы.

Простите. Погодите минутку. Можем мы на время прерваться?

Да, остановите запись.

Простите, это так тяжело.

Часть вторая

Тогда

Элли

Отец не вернется, напомнили Элли монахини. Ее отец отправился на небеса к ее маме, теперь другая семья хочет взять из приюта маленькую девочку. Когда пришло время собираться, монахини стали звать Элли, но ее не интересовали чужие люди. Она была занята выкапыванием ракушек на заднем дворе.

В этой части острова не было песка, не виден был морской берег. Сплошная желтовато-коричневая земля. И все же здесь находились морские ракушки, миллионы и миллиарды бежевых, белых и розовых ракушек. И даже Элли в свои годы знала, что ракушки волшебные; она была уверена, что живет в стране чудес, где может произойти все, что угодно. Например, папа вернется, чтобы забрать ее. Наверное, он сумеет взять ее на небеса, и они будут там втроем вместе с мамой, как-то раз сказала Элли, но монахини объяснили, что для этого слишком рано и она должна сначала пожить в другой семье.

Из травы выскочил сверчок, уселся на коленку Элли и почти сразу спрыгнул. Вот если бы Элли могла остаться здесь на чай, ей, наверное, достался бы кусочек торта. Сласти приносят сюда леди вместе с вещами для приютских детей. Элли на миг подняла глаза и почти ощутила сладкий аромат домашней выпечки, потом глубже засунула палочку в землю. Взяв щепотку земли, она положила ее в рот и немного пожевала. В этот момент к ней подошла сестра Мэри, чтобы отвести в дортуар, но девочка сделала вид, что не замечает ее. Когда сестра Мэри хотела взять ее за руку, Элли опустила голову.

– Сиди смирно, – говорила сестра Мэри, заплетая волосы Элли.

Ее ждали начищенные туфли и накрахмаленная выглаженная блузка. Сестра Мэри расправила ее воротничок.

– Полюбуйся-ка на себя, – сказала сестра Мэри. – Твой папа гордился бы тобой.

«Да вот же мой папа!» – хотела ответить девочка. Она смотрела на него. Она не раз видела отца в окне: его дух принимал облик порхающей между деревьями бабочки, крылья которой сверкали желтым и черным. Она прилетала, трепеща крылышками у самого стекла, чтобы проведать Элли.

– О-о, взгляни, это парусник, – указала на окно сестра Мэри, и в ее красных, слезящихся глазах появился блеск. Она была простужена, постоянно вытирала нос носовым платком. – Ты знаешь, что это самая большая бабочка во всем регионе? – спросила сестра Мэри, дотронувшись до щеки Элли.

Выдавив улыбку, Элли отрицательно покачала головой.

– Сейчас такие редко попадаются, – вздохнула сестра Мэри, взяла Элли за руку и повела к двери.

Они пошли по коридору как можно медленнее. Элли хотела бы остаться с сестрой Мэри, но у них уже состоялся долгий разговор на эту тему. Она подумала о своем отце-бабочке. Пусть мать настоятельница не желает видеть ее в приюте, – куда бы ни увезли Элли, она не будет одинока.

И говорить нечего, что мать настоятельница страшно разгневалась, когда несколько месяцев спустя новая семья Элли отказалась от нее. Девочка не подозревала, что такое может случиться. Но мать настоятельница сказала ей, что никому не нужна врунья. Она твердила, что Элли поступала дурно, рассказывая небылицы о своем отце. Но Элли не считала, что говорит неправду, у нее не было привычки лгать. Тем не менее ее вернули в приют к монашкам.

Единственная, кто обрадовался этому, была сестра Мэри – она крепко обняла Элли, расчесала ей волосы и велела:

– Теперь помолись и ложись спать. Уроками займешься завтра, пораньше, на свежую голову.

На следующий день сестра Мэри показала девочке фото бабочки парусника, которое вырезала из газеты и положила в ее тетрадь, и Элли поняла, что вернулась домой. И побежала в сад копать землю.

Со временем Элли узнала, что их остров не всегда был островом. Давным-давно извержения вулканов и сдвиги земной коры сместили сушу в море, где биологические наслоения и обломки пород образовали «мантию» из известняка, которая однажды поднимется из воды. И теперь, тридцать миллионов лет спустя, здесь оказалась Элли. Она погружала пальцы в теплую почву во дворе приюта, прислушивалась к гулу мира и уже тогда чувствовала, что не сможет жить без этих ощущений.

Элли не понимала, каким образом ракушки очутились тут, в этом конкретном месте, где она так любила бывать, – среди деревьев гуайявы, мамончилло[20] и зарослей цераси[21]. Ей просто нравилось зачерпывать ракушки пригоршнями, разрисовывать их акварелью, или размалывать в розоватый песок, или нащупывать в кармане блузы. Она складывала самые лучшие из них в картонную коробку, где хранила монетки и красивый старый гребень, выкопанный из земли.

По ночам в спальне Элли иногда часами вертела в руках ракушки. Позже она будет много читать и поймет, что эти ракушки не то чтобы находились не на своем месте, а скорее появились не в это время. Груди Элли едва начали набухать, когда она наконец поняла, что им с ракушками было предначертано найти друг друга. И это было первое осознание своей судьбы.

Элли родилась на свет для того, чтобы просеивать почву, выискивать историю и узнавать будущее, копаясь в окаменелостях, камнях и осадочных отложениях. Она надевала туфли, закалывала шпильками волосы, брала книги и отправлялась на уроки, но теперь ей было ясно: все это вещи поверхностные и не важно, что люди дают ей, как называют ее или что велят делать, – ничего из этого не имеет отношения к ее истинному месту в мире.

В Библии сказано, что человек взят из праха, и однажды Элли поняла, что это означает на самом деле. Она осознала, что всегда была частью этого мира, и навеки останется ею, и ей нечего бояться, совершенно нечего. И она сделает все возможное для воплощения своей мечты. Она будет изучать почву, ракушки и камни в самом сердце мира, потому что это ее судьба.

Ворота

7 июня 1692 года на острове произошли три мощных землетрясения. Земля превратилась в пыль, а огромная волна цунами смыла в море богатейший город острова в знаменитой пиратской гавани. Погибли три тысячи человек. Еще две тысячи умерли во время последующей эпидемии.

Весной 1961 года дети из приюта по очереди опускали в воду маленькое пластиковое ведро на отмелях марины. Девочки зачерпывали воду с мальками, ожидая, когда придет кораблик и отвезет их на маленький остров, и тут одна из них порезала ступню об обломки ворот трехсотлетней давности. Местные знали, что в бухте находятся развалины старых построек, но эти девочки приехали из внутренней части острова. Они никогда раньше не были в гавани, а некоторые даже ни разу не видели моря вблизи.

Тогда Элли не понимала, что благодаря этой травме ее жизнь пошла по новому пути. Девочка оказалась в госпитале с инфекцией и высокой температурой и едва не умерла, как говорили позже сестры-монашки. Но жар спал, и выздоравливающая Элли каждое утро смотрела, как медсестра делает ей перевязку, смазывая рану мазью и накладывая новый бинт.

– Вам нравится быть медсестрой? – однажды спросила ее Элли.

– Ну да, – ответила медсестра. – Это очень достойная профессия для молодой женщины. Ведь я помогаю людям. – Медсестра отрезала бинт ножницами, потом взглянула на Элли. – Может, захочешь заняться этим в будущем? – спросила она.

Элли пожала плечами.

– Я хочу поехать в Британию учиться, – сказала она.

– Что ж, в Британии весьма нужны медсестры, – заметила медсестра. – И правительство вербует наших женщин для обучения там. Тебе стоит об этом подумать.

Элли знала, что система здравоохранения Британии финансово поддерживает женщин из Содружества для получения сертификатов о сестринской подготовке в обмен на минимальные контрактные обязательства. Она услышала это по радио в кухне сиротского приюта. Учеба в школе медсестер могла бы стать первым шагом к осуществлению ее мечты. Когда Элли выписалась из больницы, в голове ее уже созрел план.

До окончания средней школы ей оставалась еще пара лет, но теперь она знала, что делать. В школе она будет усердно заниматься, а когда придет время, пересечет океан, чтобы изучить сестринское дело. Потом она сможет найти работу в больнице или кабинете частного врача. А после этого поступит в университет, где получит ту специальность, которая ее действительно интересует. Элли отыскала в книгах название своей будущей профессии. Она собиралась стать геологом.

Она выбрала удачное время. В те дни благотворители сиротских домов были довольно щедрыми и могли оплатить ее заморское путешествие. Результаты ее экзаменов были едва ли не лучшими на всем острове, что явилось предметом гордости спонсора. Шесть лет спустя, к моменту знакомства с Ковентиной Браун, Элли оканчивала курсы медсестер и уже обдумывала новый план.

Торт

– Давай, Элли, – сказала Ковентина.

Элли закрыла глаза, но сквозь веки все равно просвечивало мерцание свечей. Сделав глубокий вдох, она дунула. Ей исполнился двадцать один год. Не так давно она была худенькой девочкой, живущей в сиротском приюте за тысячи миль отсюда.

Элли десятилетняя, вечно голодная, томимая бессонницей.

Элли, ступающая босиком в темноте по холодным плиткам.

Элли, молящаяся о том, чтобы в коридоре не было скорпионов.

Элли у кухонной двери в поисках противня.

Элли, вдыхающая аромат вымоченных в роме сухофруктов.

Элли, выгребающая с противня крошки торта.

Облизывающая пальцы, закрывающая крышку.

Несущаяся к своей кровати в страхе, что проснутся монашки.

Теперь у нее был собственный торт. Для нее зажгли свечи на день рождения. Аплодисменты и объятия тоже для нее. Девушки, пользовавшиеся вместе с ней кухней в этой лондонской квартирке, несколько недель вымачивали сухофрукты и копили яйца, стараясь именно для нее. Элли, когда-то лишившаяся отца и матери, больше не была одинока.

– Вот, – сказала Ковентина, протягивая ей нож для разрезания торта.

Ковентина испекла торт, Эдвина сделала сахарную глазурь, и сирота Элли была счастлива. Она обрела новую семью в холодном сыром городе, стоящем по ту сторону океана от ее родного острова.

Элли не знала, когда вернется на остров. Могут пройти годы. В ее Библии между страницами лежала газетная вырезка с фотографией бабочки, подаренная ей сестрой Мэри. Она хранила картонную коробку с письмом от сестры Мэри, несколькими ракушками из приютского сада, старым гребнем и монетами, найденными в земле. Когда-нибудь она вернется на остров и покажет сестре Мэри фото девушек из школы медсестер. Нарядные и улыбающиеся, они стоят рядом, словно всегда были и всегда будут вместе.

Кови и Элли

Когда Кови познакомилась с Элинор Дуглас в учебной больнице, та сказала:

– Называй меня Элли – как «jelly» или «belly»![22]

На вид она была очень серьезной, но придумывала всякие штуки, чтобы рассмешить Кови.

Та понимала, что рискует, завязывая дружбу со своей землячкой и соглашаясь переехать в квартиру с женщинами, знавшими друг друга. И все же, когда Элли предложила перебраться к ним, это показалось Кови вполне естественным.

И лишь потом, привыкнув к мягкому смеху Элли, к ароматным горшочкам с тушеным горошком и рисом на кухонном столе, к совместным прогулкам по городу, Кови осознала, как тяжело ей приходилось до сих пор. Со времен плавательного клуба она была совершенно лишена общества. После Банни у нее не появилось ни одной настоящей подруги.

Когда по ночам они с Элли болтали слишком громко, другие девушки могли зашикать на них или постучать в перегородку. На этот счет существовали особые правила. Но пусть их лучше предупредят соседки, чем домовладелица. Однажды, вместо того чтобы лечь спать, они уселись на полу, рассматривая карту, которую Элли разложила на коврике.

– Значит, вот где мы, – говорила Элли. – Видишь – здесь. Скалы в этой части Англии одни из самых молодых. В основном покрыты глиной и другими наносами, оставшимися после ледников.

– Ледники… – повторила Кови.

Ее увлекла мысль об этой природной силе, колоссальной, неторопливой и холодной, подчинившей себе мир. Это заставило ее подумать о море. А еще о том, как в детстве их учили, что мир – это суша, окруженная водой, хотя фактически все было наоборот.

– Эту часть суши, вот здесь, – продолжила Элли, водя пальцем по вощеной поверхности карты, – вытолкнули наверх и приподняли мощные процессы, превратив в то, чем она является сейчас. – Она подняла брови. – Не так уж отличается от того, что произошло с нашим островом, понимаешь?

Кови кивнула, стараясь сдержать улыбку. В тот момент Элли скорее походила на школьную учительницу средних лет, чем на девушку немногим старше Кови.

– Все взаимосвязано в природе, и это становится ясно, если заглянуть в прошлое достаточно далеко.

Кови подумала об океане, простиравшемся между берегами той страны, где они находились, и далеким островом, на котором обе выросли. И совершенно помимо своей воли Кови заговорила о своей прежней жизни.

– Я плавала, – сказала она. – Привыкла часами плавать в море.

– Правда? – удивилась Элли. – Как здорово!

Кови призналась, что на самом деле жила на северном побережье острова, а не на южном, как утверждала раньше.

– У нас была красивейшая лагуна.

До этого момента Кови придерживалась выдуманной истории о своем прошлом. Она никогда не рассказывала Элли или кому-то еще ни о принудительном браке с Коротышкой и его убийстве, ни о Гиббсе, хотя обмолвилась подруге, что уехала из дому из-за неблагоприятной семейной ситуации. Теперь она останавливала себя, чтобы не проболтаться.

– Ты пыталась плавать здесь? – спросила Элли.

Кови скривилась:

– Пыталась, но не смогла. Слишком холодно. Это не для меня.

– Я никогда не училась плавать, – вздохнула Элли. – И была на взморье лишь один раз.

Кови тихонько охнула. Такого она и вообразить не могла. Не видеть моря, когда живешь на крошечном острове!

Тогда Элли рассказала Кови, что она выросла в глубине острова высоко над морем, там, где доисторический океан оставил в почве ракушки сердцевидки. Потом с сияющими глазами вытащила что-то из кармана кофты.

– Смотри. – Элли раскрыла ладонь, показывая три бело-розовые ракушки. – Вот мое будущее, – наклонившись к Кови, произнесла она, – вот чем я собираюсь заниматься после школы медсестер.

– Собирать ракушки? – удивилась Кови.

– Нет, – со смехом возразила Элли. – Изучать их. Геологию. Все о Земле. Об океанах, и о вулканах, и о ледниках, – сказала она. – Только сначала понадобится рекомендация, чтобы мне разрешили учиться в университете. Там учатся девушки, но…

Не договорив, она резко выдохнула. Кови кивнула. Можно было не продолжать. Она уже привыкла к тому, что некоторые вопросы вслух не обсуждаются. Не говорилось о том, как выходцев с островов воспринимают в европейском сообществе и какие роли им отводятся.

Вполголоса они делились своими страхами по поводу обидных прозвищ и других форм предвзятого отношения, с которыми сталкивались в метрополии, своей отчизне. Поскольку Великобритания была для них отчизной даже по прошествии пяти лет после обретения их островом независимости. Их детство прошло под британским правлением, и они получили британское образование.

Кови и Элли сошлись на том, что прежде всего чувствуют свою принадлежность к холмам, пещерам и пляжам родного острова, но вместе с тем не отделяют себя от культуры, повлиявшей на многие аспекты их повседневной жизни. Перебравшись в Англию, они как будто приехали погостить к родственникам. Чем не надежная гавань для двух молодых девушек, потерявших все?

Разумеется, когда они пересекли Атлантику, их ожидания оправдались не полностью. В Лондоне, по словам Элли, она ощутила некое раздвоение, диссоциацию. Ты вроде и дома, и одновременно на чужбине, тебе будто бы рады и в то же время не слишком. В конце шестидесятых годов послевоенная эйфория и оптимизм начали сходить на нет. Люди были обеспокоены ограничением ресурсов. Вопреки постоянным сообщениям о нехватке рабочей силы, восполнить которую правительство призывало иммигрантов, это лишь подливало масла в огонь ксенофобии.

– Не беспокойся, Элли, – сказала Кови. – Ты найдешь выход.

– Я знаю, – складывая карту, откликнулась Элли. – Найду. А как же ты?

– Я? – Кови медленно, глубоко вздохнула. «Ничего не говори, Кови. Ничего не говори». – Ну, сестринское дело для меня хороший вариант.

– Но твой сертификат не даст тебе возможности иметь хорошее жалованье и получить повышение по работе. Ты же знаешь, мало кому из девушек с островов разрешают получать сертификаты более высокого уровня.

Кови опустила взгляд на свои ладони, сухие и потрескавшиеся у основания пальцев. Похоже, у нее больше времени уходит на мытье подкладных суден и стульчаков, чем на лечение пациентов. Может, Элли права?

– Пока меня все устраивает, – не поднимая глаз, сказала Кови. – Не знаю, чем бы еще я могла заняться.

И это было правдой.

Но Элли видела, что Ковентина не прирожденная медсестра. Как и сама Элли. Для нее сестринское дело было средством для достижения цели, и она уже планировала свои следующие шаги. Она ни с кем не делилась своими планами до той минуты, когда рассказала Кови о своем желании изучать геологию. Она не говорила об этом даже сестре Мэри.

Когда пришло время, Элли обратилась к своему руководителю с просьбой помочь с поступлением в университет для изучения геологии. Это правда, что ее познания в науках в основном ограничивались биологией и химией, но она самостоятельно проштудировала много книг по геологии. Элли не сомневалась, что заслужит право пройти курс интересующей ее науки.

Излагая свои аргументы, Элли гладила ракушку, лежавшую в кармане кофты. Она заранее готовилась к тому, что убедить наставницу будет нелегко, но не ожидала неудачи. Женщина, всегда хвалившая ее за способности к наукам, теперь отказывалась дать ей рекомендацию. Элли так сильно сдавила ракушку пальцами, что та хрустнула.

Наставница напомнила, что государственная система здравоохранения предлагает большие возможности молодым выходцам с островов, получившим такую подготовку, как Элли. Может быть, предложила наставница, нужна рекомендация для продвинутого курса сестринского дела? Но Элли уже повернулась, чтобы выйти из кабинета. Ее мечта ждала осуществления.

В тот вечер по дороге домой Элли рассказала Кови о своем плане.

– Мне необходимо уехать туда, где меня не заставят работать медсестрой. Надо снова пересечь Атлантику, Кови. Меня отправят в Канаду.

– В Канаду? – удивилась Кови. – Но как?

– Возможно, мне и Канада не нужна. Однако, если здесь мне не помогут, я должна уехать, чтобы найти лучший заработок или меньше платить за аренду жилья. Надо скопить денег и придумать, как поступить в другой университет.

– Но по договору об обучении ты обязана остаться здесь.

– Да. Именно поэтому нам надо выбраться отсюда, и как можно скорее.

– Нам?

– Да, Ковентина. Нам. – Элли остановилась, загородив Кови дорогу. – Чем ты здесь занимаешься? Ты даже толком не спишь по ночам. Думаешь, я не заметила? Зачем тебе тут оставаться? Мы сможем переехать в другой город, более симпатичный.

Они могли отправиться на поезде в другой город – да, другой холодный город, – но стоящий на море. У Элли были знакомые, которые могли помочь им обеим получить канцелярскую работу в успешной торговой компании.

– Они ведут торговлю с островами, – сказала Элли. – В этой фирме работают люди из Карибского региона. – Ее глаза сверкали. – Может, ты встретишь хорошего парня, – добавила она.

Кови устала. Ей казалось, перемен и без того достаточно. Но Элли была готова уехать – как же Кови будет обходиться без нее? После Банни она стала ее первой настоящей подругой. И раз уж Элли твердо решила занять свое истинное место в мире, Кови, поддавшись ее влиянию, тоже погналась за этой мечтой. Подруги упаковали дорожные сумки и отправились в Эдинбург. Поезд мчался среди невероятно зеленых сельских пейзажей, и настроение Кови улучшилось. Она говорила себе, что это способ выжить, отгородиться от прежней жизни. Не оглядываться назад и с каждым днем все меньше думать о Гиббсе.

Стать Элли

Поначалу Кови помнила очень мало. Рев гудка, скрежет металлических колес о рельсы, падение, вращение, хаос.

Очнувшись, она вцепилась в ремень сумки Элли – первое, что различила в клубах пыли и дыма. Много позже в памяти всплывут ощущения: вопли, запах, боль во всем теле, горячий металл, обжигающий колени, когда она ползла куда-то и звала Элли. Вдруг на глаза ей попались знакомые часы на женском запястье – Элли купила их в универмаге и носила с гордостью. Кови схватила эту руку и несколько раз громко выкрикнула: «Элли, Элли!» Потом разглядела, что сталось с ее подругой, и потеряла сознание.

Кови открыла глаза в больнице, под капельницей. В висках сильно стучало. Она почувствовала запах собственных волос, разметавшихся по подушке, вонь горелого масла и дыма вперемешку с запахом стираных хлопковых простыней, спирта для протирки и с душком от судна. На стуле рядом с больничной койкой Кови увидела сумку Элли. А где же ее сумка? Где шляпка?

Она заглянула под одеяло. На ней была хлопчатобумажная больничная рубаха. Куда делась ее одежда? Перед поездкой Кови положила в потайной карман жакета, вшитый в подкладку, мамину деревянную шкатулку, набитую фунтовыми купюрами. В поездке она время от времени проверяла, на месте ли ее капитал. Не обращая внимания на боль, Кови повернула голову. Вот она! Жакета не было, но кто-то достал шкатулку и поставил на столик с колесиками. Кови попыталась дотянуться до нее.

Медсестра, заметив это, взяла шкатулку и подала Кови. Та положила шкатулку на живот, прижимая ее к себе дрожащими руками.

– Как ты себя чувствуешь, Элинор? – спросила медсестра.

– Кови, – поправила ее Кови.

Медсестра нахмурилась:

– Прошу прощения?

– Ковентина, – сказала Кови.

Медсестра поспешно ушла, потом вернулась с коллегой.

– Ковентина Браун?

Кови кивнула.

– Ковентина была твоей подругой?

Кови открыла рот, собираясь ответить.

– Мы так сочувствуем тебе, Элинор. – Вторая медсестра покачала головой. – Ковентина не выжила после аварии.

Они имеют в виду Элли, да? Кови сомкнула губы, запекшиеся уголки которых саднило от слез. Ей припомнилась безжизненная рука подруги. Бедная Элли! Почувствовав, как накатывает тошнота, Кови наклонилась над краем кровати.

Одна из медсестер поддержала Кови, потом снова уложила голову пациентки на подушку, промокнув ее влажное лицо полотенцем. Кови отвернулась было к стене, попытавшись лечь поудобнее, но вскрикнула из-за боли в ноге.

– Осторожнее, Элинор, – сказала медсестра. – Ты поправишься, но у тебя сильный ушиб.

– Кови… – пролепетала та.

– Я знаю, Элинор, нам очень жаль. Все это ужасно.

Кови, не скрываясь, заплакала. Она прокручивала в уме моменты, которые смогла вспомнить после катастрофы. Элли была еще жива, когда Кови нашла ее, она была в этом уверена. Когда Кови попыталась вытащить ее из-под груды обломков, Элли издала какой-то мяукающий звук. Если бы Кови не отключилась, смогла бы она спасти подругу? Потом она вспомнила, как выглядела Элли под завалом. Ответ на этот вопрос: вряд ли. Значит, ее и вправду больше нет?

Элли неизменно озаряла светом все вокруг. Неужели этот свет навсегда погас?

Кови то погружалась в сон, то просыпалась, иногда в темной ночной палате, где раздавалось лишь сопение и всхрапывание спящих. Сколько дней провела она здесь?

– Кому мы можем сообщить о тебе? – спросила однажды утром медсестра. – У тебя есть родня? Друзья?

– Элли.

– Элли? Это родственница?

– Элинор.

– О-о, Элли сокращенно от Элинор, – сказала медсестра. – Конечно. Так тебе больше нравится? Значит, называть тебя Элли?

У Кови не было сил спорить, но голова у нее начала проясняться. Ближайшие родственники? Ей нельзя было сообщать о родственниках и друзьях, а у Элли семьи не было. Кови подумала, что, возможно, о ней захотят узнать соседки по пансиону или та монашка с острова, о которой Элли любила вспоминать. А как насчет самой Кови? Будут ли объявления в газетах? Упомянут ли о ней как об одной из выживших?

Что, если кто-то с острова узнает, что она жива, и примется разыскивать ее? А если ее найдут, докопаются ли до участия Перл в ее побеге? Выведают ли про Банни? А как же семья, вместе с которой она путешествовала? Их дети пока еще малы, но Кови понимала, что, вознамерившись добиться расплаты, родня Коротышки ни перед чем не остановится. Нет, даже и сейчас она в долгу перед всеми, кто помог ей скрыться.

Ранним утром, пока все в палате еще спали, Кови достала сумку Элли и распотрошила ее на кровати. Губная помада. Фунтовые банкноты. Билет на поезд. Паспорт. В паспорт была засунута фотография сидящих рядышком, улыбающихся молодых женщин, в том числе и Кови с Элли. Кови улыбнулась, хотя по щеке ее покатилась слеза. Когда кто-то спрашивал, не сестры ли Кови и Элли, девушки смеялись. Но, глядя сейчас на этот снимок, Кови поняла, почему люди задавались таким вопросом. Одинаковая улыбка, манера вздергивать подбородок. Сходство подчеркивал даже оттенок кожи.

Элли…

Среди вещей подруги был маленький мешочек с ракушками, монетками и черепаховым гребнем – сокровищами Элли. Кови понюхала одну из ракушек, пытаясь уловить запах земли. Элли ни за что не хотела отказываться от своей мечты. Из-за решимости Элли они оказались в том поезде, идущем в Эдинбург. Теперь, когда она умерла, Кови вновь превратилась в человека без цели. Без друга. Что с ней станется?

Кови жалела о том, что никогда не рассказывала Элли о Гиббсе и их совместных планах. Наверное, стоило объяснить, как она пыталась отказаться от этой мечты и как ей было от этого тяжело.

Позже Кови вновь взяла сумку Элли и достала из паспорта фотографию, на которой улыбались девушки. Она долго лежала, глядя на фото и проводя пальцами по крошечным веселым лицам, на миг прижала карточку к груди, потом разорвала на мелкие кусочки и затолкала их вглубь сумки. Ее рука нащупала конверт авиапочты, лежащий на дне. Внутри было письмо от сестры Мэри. Кови дважды прочла письмо, после чего разорвала мягкую голубоватую бумагу на полоски и тоже спрятала их в сумке.

– Элинор Дуглас, – прошептала она. – Элинор Дуглас.

Она повторяла это имя снова и снова. Элли была ее подругой, но теперь она ничего не могла сделать для нее. Второй раз за два года Кови едва не умерла. Второй раз за два года ей был дан второй шанс. Второй раз за два года она намеревалась воспользоваться этой возможностью.

К ее кровати подошла медсестра вечерней смены.

– Как ты себя чувствуешь, Элли? – спросила она.

Ничего не сказав, Кови просто кивнула.

Элли, Элли!

Кто-то зовет Элли, но она очень устала. Она погружается в грезы. Она выкапывает в саду ракушки сердцевидки. Низко пролетая, бабочка-парусник трепещет крылышками у ее лица. Это земля чудес. В этом саду нет запаха горелого металла, нет боли, только кто-то зовет: «Элли, Элли!» – потом берет ее за руку, тянет за собой. Кто-то пришел, чтобы вернуть Элли домой.

Элинор Дуглас

Летом 1967 года газеты сообщили о том, что на севере Англии поезд-экспресс на большой скорости врезался в товарный вагон, сошедший с рельсов. Одной из жертв была молодая женщина из Вест-Индии, идентифицированная по найденным на месте катастрофы документам как Ковентина Браун, около двадцати лет. Мисс Браун направлялась в Эдинбург для поступления в одну компанию в качестве канцелярской служащей.

В этой торговой компании подтвердили предложение о трудоустройстве для одной из выживших в железнодорожной катастрофе, Элинор Дуглас, двадцати двух лет от роду, когда несколько недель спустя мисс Дуглас появилась в их офисе. Поначалу молодая женщина казалась несколько рассеянной, не всегда отзывалась на обращение, но она была вежливой и быстро все схватывала. Оказалось, она очень хорошо разбирается в счете, хотя никогда не пользуется офисным калькулятором, и ее начальник был вполне удовлетворен тем, что, взяв ее на работу, принял правильное решение.

Потеря

Байрон и Бенни вновь слышат, как их мать просит мистера Митча остановить запись.

– Ваша мать в тот момент очень сильно переживала, – говорит мистер Митч. – Потерять подругу Элли было для нее страшным ударом, а выдать себя за нее значило оказаться в точке невозврата.

Оба, Байрон и Бенни, упорно смотрят на свои руки.

– Продолжать?

Байрон и Бенни кивают. Ни один из них не в силах говорить.

Вот каковы бывают люди, думает Бенни. Смотришь на человека и даже не представляешь, что у него за душой. Интересно, думает она, знал ли об этом отец? Мама лгала ей и Байрону так часто, что Бенни вряд ли догадается, как сложится дальше ее история, откуда взялась сестра, о которой они не подозревали, а тем более что связывает это туманное прошлое с их нынешней жизнью. Неужели Бенни тоже часто лжет о себе? Нет, это не так. Ничего подобного.

Теперь Бенни ясно, что мать обманывала их по крайней мере в одном. У нее часто болела голова. Мигрень была настолько сильной, что мать весь уик-энд могла пролежать в постели. Даже тогда Бенни чувствовала, что мама страдает скорее не от физической боли, а от подавленности. Что-то болезненно угнетало ее.

В их семье мать всегда отличалась энергией и настойчивостью. Она подолгу ждала у воды, пока Бенни не научилась ловить гребень волны, чтобы встать на доску для серфинга. «Не торопись, Бенни, – говорила мама. – Смотри внимательно, и ты поймешь, когда надо действовать».

Бенни никогда особо не увлекалась серфингом, однако сохранила то ощущение, когда ей впервые удалось рассчитать нужный момент и вскочить на доску. Даже в трудные минуты это помогало верить, что жизнь рано или поздно снова поднимет ее на гребень. До той поры, пока она не призналась себе, что ей может понадобиться помощь.

Когда в прошлом году психотерапевт спросил у Бенни, есть ли в ее семье случаи депрессии, она ответила: «Может быть». Потому что ей вспомнилось, как мать порой вдруг затихала за обеденным столом или совсем пропускала обед, объявив, что у нее болит голова и ей надо полежать.

Иногда по утрам папа выгонял маленькую Бенни из родительской спальни со словами: «Маме надо поспать», причем мама проводила в постели весь день. Однажды отец оставил дверь спальни приоткрытой, и Бенни, заглянув в щель, увидела, что мама лежит без сна, уставившись в потолок.

Сейчас Бенни размышляет о том, чем были вызваны эти периоды депрессии у матери: только ли особенностью ее психики или тем, что ей пришлось пережить? Наверняка она временами ощущала непомерный груз своего прошлого, вдобавок требовались немалые усилия, чтобы это прошлое утаить. Понятно, что она многое скрывала, но какие тайны еще осталось разоблачить?

Миссис Беннет

Второй раз, когда я «умерла», было легче. Смерть Элли опустошила меня, но приоткрылась дверь, и я вошла в нее. В сумке Элли нашлись необходимые документы. Вспомните, Б и Б, Элли была сиротой, а люди, готовые принять нас на работу в Шотландии, не знали ни одну из нас лично, им было известно лишь то, что одна погибла, а другой по-прежнему нужна работа.

Мои коллеги и соседи в Эдинбурге были вполне дружелюбны, и я постепенно успокоилась. Со дня моего исчезновения с острова прошло два года, и я стала привыкать к мысли, что никто не явится меня искать. Элинор Дуглас была сиротой из удаленной части острова, а если кто-то в свое время и знал меня как Ковентину Браун или Ковентину Линкок, то официально я считалась погибшей. Не было никого, кто спросил бы, хорошо ли складывается у меня жизнь. Не было никого, кто побеспокоился бы обо мне и задал правильные вопросы, когда я исчезла в третий раз. Потому что, да, Б и Б, будет и третий раз.

Плавник

Джонни Лин Линкок оглядел бухту, в которой два года назад исчезла его дочь, спрашивая себя, что он сделал не так. Рядом на песке лежал огромный пла́вник, который никто никогда не пытался сдвинуть с места. Многие годы эта глыба дерева была на виду у прибрежных жителей острова. Они ежедневно проходили мимо нее, обнимались в ее тени, высматривали ее из воды, заплывая далеко от берега. Время от времени ночью мог исчезнуть небольшой ее кусок, чтобы потом оказаться в чьем-нибудь саду, или на террасе, или как нижняя часть столика со стеклянным верхом. Красота этой вещи оправдывала грабеж.

Гигантский плавник сохранил очертания природного ствола, только за много лет был омыт и отполирован морем, побит штормами и иссушен солнцем. Когда Лин прибыл на остров с родителями, глыба дерева уже лежала здесь, и она оставалась на этом месте, когда его дочь исчезла незадолго до своего восемнадцатилетия. У дочери Лина кожа имела тот же цвет, что и эта древесина, ноги и руки были крепкими, как ветви дерева, а лицо сияло такой прелестью, что Коротышка Генри захотел сделать ее своей собственностью.

Красота этой девушки оправдывала грабеж.

Теперь Лин стоял рядом с плавником, и голова у него была на удивление ясной. Сняв сандалии, он подошел к кромке воды. Он был человеком, которого никогда не мучают сомнения, однако теперь они одолели его. Он думал, что время поможет все забыть, но по-прежнему спрашивал себя: а что, если он поступал неправильно? Сперва его бросила мать девочки, потом погибла единственная дочь… Не прошло и четырех часов после бракосочетания с Коротышкой, как она кинулась в море и утонула.

Все видели, как Коротышка Генри начал задыхаться, зашатался, выронил бокал с шампанским и упал ничком на осколки стекла, изрыгая пену. Если бы люди не питали к этому человеку такой ненависти, они могли бы решить, что он умер от раннего сердечного приступа, однако никто не сомневался, что Коротышку убили. Очень многие горячо желали этого. Лин не сожалел о смерти Коротышки, но ему не хотелось думать, что к этому причастна его дочь.

Но все же Кови выбежала из банкетного зала, едва ее новоиспеченный муж упал на пол. Это показалось Лину убедительным доказательством вины. С тех пор как на пляже было найдено свадебное платье Кови, прошло два года. В первые несколько дней после происшествия Лин еще надеялся, что дочь выжила. Ведь тела так не нашли. Кови в полуобморочном состоянии могло выбросить на берег в другом месте, или она оказалась в воздушном кармане пещеры до отлива. Но в тот момент даже Лину пришлось примириться с тем, что он никогда больше не увидит дочь.

Лин понимал, что рано или поздно брат Коротышки убьет его, это лишь вопрос времени, но пока, казалось, родичам покойного зятя он был нужен живым. Лин по-прежнему числился у них в должниках, и он по-прежнему лучше других управлялся с магазинами, теперь принадлежавшими семейству Генри. Лин потерял свой бизнес и свою дочь, и эти его страдания, вероятно, приносили родне Коротышки некоторое удовлетворение.

Нравилось это Лину или нет, многие считали, что Коротышку отравила Кови, и избегали дружеского общения с ним. Только Перл, похоже, не волновала реакция семьи Коротышки. Она продолжала приходить в дом Лина по воскресеньям и готовила для него, хотя у нее была работа на вилле в холмах.

Бывая у Лина, Перл редко разговаривала с ним, но входила в кухню с таким видом, будто ничего не изменилось. Она всегда оставляла ему жаркое из бычьих хвостов или кастрюльку с рисом и горохом и немного жареных плантайнов, а порой каллалу[23] – эта еда могла постоять дня два, ведь он никогда не ел много. Лин сообразил, что познакомился с Перл в том году, когда родилась Ковентина. Конечно, он никогда особо не интересовался жизнью этой женщины, однако то, что она теперь редко появлялась в его доме, обостряло чувство утраты, если такое было возможно.

Будь Лин хорошим человеком, он отказался бы выдать Кови за Кларенса Генри. «Но какой ценой?» – размышлял он. Лин подозревал, что Коротышка все равно добрался бы до Кови, и это было бы еще хуже. Представить только, его единственное дитя, обесчещенное и оставленное без гроша… В конце концов, ей, наверное, лучше было умереть. Может, и Лину туда дорога. Печальная правда состояла в том, что, будь Лин хорошим человеком, он не оказался бы в такой ситуации.

Лин глубоко вздохнул и ступил в воду. Он уйдет так же, как ушла его дочь. И если по ту сторону жизни что-то есть, как верят многие, Лин может встретить там Кови… Он почувствовал под ногами песок, ощутил соль на губах. Постарался мысленно вызвать образ дочери, какой она была в свои лучшие дни. Море дарило ей столько счастья, что она всеми силами стремилась туда… Пусть это будет последней его мыслью перед смертью.

Позже Лин не сумеет вспомнить, в какой именно момент его схватили за воротник. Все было как в тумане. Затем он увидел двух истощенных мальчишек, стоящих над ним на песке. Над их тонкими ногами выпирали животы, похожие на коричневые тыквы. Вероятно, мальчики были из тех семей, что жили в лачугах вдали от побережья. Лин, бывало, отпускал этим людям в кредит кое-какой товар, пока брат Коротышки не положил этому конец.

Мальчишкам удалось перетащить Лина на сухой песок. Он лежал там, выдохшийся и пристыженный. У него толком не вышло даже покончить с собой. Вскоре после его возвращения домой к нему прибежала Перл. Она возбужденно размахивала руками перед своим лицом, совершенно не обращая внимания на то, как выглядит Лин.

Что она такое говорит? Она лепетала что-то о местном парне, которого все звали Куцая Рубашка. Разве эта женщина не видит, что Лин насквозь промок?

– Он работал на Коротышку, помните? – твердила Перл.

Парня, сказала она, поймали на попытке отравления брата Коротышки. Куцая Рубашка подсыпал что-то хозяину в питье. И теперь полиция обвиняет его в убийстве Коротышки, происшедшем два года назад. Разве мистер Лин не понимает? Кови больше не главная подозреваемая.

Вот оно как. Если повезет, то, значит, родня Кларенса Генри перестанет угрожать Лину и он сможет не опасаться, что кто-то стукнет его по голове и бросит в реку на съедение крокодилам. Но все же это случилось слишком поздно, дочь уже не спасти. И Лину придется по-прежнему работать, как кули[24], в своих лавках.

Более достойный человек вернулся бы на берег, чтобы повторить попытку самоубийства. Но Лин был, по сути, трусом. К тому же игроком. Он не мог не думать о том, что когда-нибудь найдет способ отыграть назад все. Все, за исключением своей дочери Кови.

Куцая Рубашка

Многие в городке знали Хиггинса по прозвищу Куцая Рубашка, но до того момента Перл ни за что не подумала бы, что он имеет отношение к истории Кови Линкок. Куцая Рубашка был длинным и худым как щепка, из-за чего и получил свое прозвище. Он долгое время прекрасно влезал в те рубашки, которые сшила ему сестра в восьмом классе, только нижний край поднимался все выше и выше, выставляя на обозрение его коричневый живот.

У такого бедного парня, как Куцая Рубашка, выбор был невелик: либо голодать, либо работать на Коротышку Генри. В итоге Куцая Рубашка стал получать достаточно денег, чтобы купить себе две рубашки по росту, закрывающие торс, и штаны, доходящие до сандалий. Однако прозвище к нему так и прилипло.

К тому времени как Куцей Рубашке минуло двадцать пять, никто, кроме родителей и сестры, не называл его по имени. Впрочем, его сестра почти перестала разговаривать. Незадолго до этого, в том же году, ее избили и бросили умирать под кустом олеандра. В полиции сказали, что личность преступника установить не удалось, но Куцая Рубашка знал, кто это сделал, и намеревался заставить его заплатить по счетам.

Еще прежде сестра Куцей Рубашки не раз жаловалась на настойчивые домогательства брата Коротышки, Персиваля. Но что было делать Куцей Рубашке, который работал на их семью? В больнице сестра сжала его руку и прошептала имя нападавшего, а потом потеряла сознание. Она вернулась из больницы очень слабой, с замедленной речью. Иногда у нее случались припадки, поскольку ее сильно били по голове.

Мать Куцей Рубашки невольно подтолкнула его к решению. Она выросла среди древних лесистых холмов и известняковых пещер в центральной части острова и научила своих детей обходить стороной такие ядоносы, как девичья слива[25], а также колючие кусты и лесные пожарища. Она заставляла их запоминать растения, которые нельзя брать в рот.

Однажды в 1967 году Куцую Рубашку схватили за руку, когда он капал воду на лист ядовитого растения, держа его над стаканом с напитком, приготовленным для Персиваля Генри. Уж кто-кто, только не Куцая Рубашка! Он не был похож на убийцу. Но разве не мог ожесточиться молодой человек, если его сестру, которую в семье называли принцессой, втоптали в грязь?

Никто не любил братьев Генри, с их темными делишками, но все соглашались, что нельзя отравлять людей, пока не убедишься, что это сойдет тебе с рук. После ареста Куцая Рубашка покаялся и объяснил свои мотивы, но упорно отрицал причастность к убийству Коротышки, происшедшему два года назад. В тот день его попросту не было в городе. В конце концов Куцую Рубашку отправили в тюрьму за попытку отравления Персиваля Генри, но его не привлекали к суду за убийство Кларенса Генри.

Перл знала, что Куцая Рубашка не мог убить Коротышку, но для нее самым важным было другое: его дело вызвало слишком много вопросов по поводу этого нераскрытого убийства, чтобы Кови оставалась главной подозреваемой. По городу ходили слухи, что, возможно, Ковентина Линкок просто воспользовалась фатальным приступом своего мужа и сбежала без оглядки. Да кто, говорили люди, не сделал бы то же самое? Может быть, однажды, думала Перл, Кови сумеет вернуться домой.

Перл пыталась сообщить Кови о том, что случилось с Куцей Рубашкой, но ее знакомые в Британии давно не имели вестей от девушки. «Пожалуйста, постарайтесь связаться с ней», – просила Перл. Наконец она узнала о ее судьбе. Произошла ужасная катастрофа. Почему такая участь постигла ребенка, испытавшего так много бед, ребенка, заслуживающего хоть немного счастья? Перл воздела руки к небу, осыпая бранью Бога, в милость которого ее учили верить.

Банни

Пока не пришло известие о том, что Ковентина Линкок, путешествующая под именем Ковентины Браун, погибла в железнодорожной катастрофе в Англии, большинство жителей ее родного городка не представляли, что она была жива. Те, кто оплакивал Кови с того момента, как она пропала в море в день свадьбы, теперь горевали вдвойне, включая ее отца и Гиббса Гранта. Когда произошла катастрофа, Гиббс учился в Лондоне. Только потом он осознал, как близко от него была Кови в течение долгого времени.

Когда Перл рассказала Банни о железнодорожной катастрофе, та побежала на берег. Она всматривалась в воды бухты и молила о чуде. Банни думала: вдруг Кови лежит там, почти без сознания, но еще живая, как было тогда, в день ее свадебной церемонии? Нужно было ехать с Кови в Англию, твердила про себя Банни, или отправиться следом за ней. А может, она напрасно помогла ей бежать и это стало роковой ошибкой?

Банни, не раздеваясь, вошла в море и поплыла прямо к горизонту, представляя, что впереди плывет Кови. Да, убеждала себя Банни, она там, впереди, как прежде. Но спустя два часа ей пришлось вернуться на берег и примириться с правдой. Она бросилась домой, всю дорогу рыдая на бегу; мокрая одежда липла к телу, как длинные плети водорослей. Дома Банни скинула ее и сразу легла в постель.

Минул год. Банни как-то раз сидела на скамейке в плавательном клубе, завернувшись в махровый халат, шевеля пальцами ног в резиновых тапках и поджидая тренера. Она повернула голову, слушая хит Джонни Нэша в стиле рокстеди, доносящийся из приемника на тренерском столе. Банни оплакивала подругу весь год, но потом пришла к выводу, что нужно идти дальше без нее, и если она хочет почтить ее память, то должна войти в ту дверь, которую Кови распахнула для нее. Тренер говорил Банни, что у нее дар к морским заплывам. Однажды она станет знаменитой, сказал он.

В бассейн вошла молодая женщина-полицейский. Пэтси как-ее-там. Она была на берегу моря с отцом Кови в тот день, когда Кови исчезла, и о ней писали в газете. Брат Банни, тоже служивший в полиции, говорил, что эта Пэтси что надо. Женщина взглянула на Банни и кивнула. Банни кивнула в ответ, и внезапная волна тепла, окатившая затылок, заставила ее подумать о Кови.

Каждый раз, надевая защитные очки и начиная заплыв, Банни вспоминала о Кови. Именно она впервые привела Банни на берег, и с тех пор та ощущала свою принадлежность к морю, несмотря на свои страхи. Тренер нашел ей второго инструктора по плаванию на большие дистанции, и это стало для нее откровением. Теперь Банни поняла, на что она способна.

В худшие часы она набиралась мужества, воображая подругу впереди себя в воде, и со временем ее перестало волновать, что Кови выглядела более счастливой, когда была с Гиббсом Грантом, а не с Банни. Со временем ее будет успокаивать просто воспоминание о том, что Кови была когда-то счастлива.

Сама же Банни после отъезда Кови очень страдала. Выручало только плавание. А еще Джимми, который с начальной школы помогал отцу ремонтировать лодки местных жителей.

Потом ей будет неловко объяснять Пэтси, как она могла позволить мужчине целовать себя и заниматься с ней любовью. Ее не принуждали к этому в первый раз, в отличие от многих других женщин. Нет, Джимми был веселым и неунывающим, к тому же хорошим работником и верным другом. Он всегда поощрял занятия Банни плаванием и не считал, подобно некоторым, что женщина, плавающая в открытом море, как Банни, это «мерзость пред Господом».

«Этот парень по уши в тебя влюблен», – сказала однажды Кови, когда Джимми перед очередным заплывом предложил сопровождать их с Банни на своем моторизованном каноэ.

Банни искоса взглянула на Кови, понимая, что подруга права.

Джимми никогда не расспрашивал Банни о ее мечтах, и, поскольку это было делом обычным, Банни не противилась ухаживаниям Джимми, его объятиям. Подчиняясь юношескому пылу, Банни чувствовала то же, что и другие девушки, и с Джимми ей было хорошо и спокойно. Она предположила, что лишь отсутствие Кови, вернее, утрата Кови заставляет меркнуть ее чувства и желания в сравнении с теми чувствами. И, только познакомившись с Пэтси, Банни поняла, что ошибалась. И Джимми тоже это понял.

Они перестали встречаться, а вскоре после этого Джимми погиб. Осаждая сельский автобус вместе с другими парнями, он уцепился позади, когда тот отъезжал от остановки. Когда автобус понесся по разбитой пыльной дороге среди полей сахарного тростника, Джимми сорвался и упал. Потом Банни поняла, что питала к Джимми нечто вроде любви, хотя никогда не стала бы его женой. Можно по-разному любить человека, и больно терять того, кто дорог. Эта боль укрепила ее в желании жить.

Когда Банни осознала, что ее живот растет не от хорошего аппетита, а из-за беременности, они с Пэтси уже собирались вдвоем отправиться в Англию. Между ними была договоренность, что через определенное время к ним приедет маленький брат Пэтси. Их мать умерла, и Пэтси с самого начала дала понять своей новой подруге, что будет всегда заботиться о брате, она обещала это отцу, и подобная преданность семье еще больше привлекала Банни.

В те времена считалось нормальным, если две одинокие женщины живут вместе. А что тут такого, это было в порядке вещей. Можно было легко пустить слух о том, что отец твоего будущего ребенка умер на островах. А теперь здесь, за границей, тебе приходится самостоятельно налаживать новую жизнь. И разве не удача для тебя, что нашлась соседка по комнате из числа соотечественников и эта добрая душа будет присматривать за тобой?

– Как же так? – удивился новый тренер Банни, когда она рассказала ему о себе. Именно он занимался ее переездом в Англию. – Как ты собираешься тренироваться, разрываясь между ребенком и работой? – спросил он. Затем его лицо смягчилось. – Ты ведь не подведешь меня, Банни?

Он делал ставку на свою репутацию тренера, воспитавшего молодое дарование.

– Нет, сэр, – ответила Банни.

– И выше голову, юная леди. Разве пристало чемпионке ходить понурившись?

Банни рассмеялась.

– Это другое дело.

Тренер подошел к Банни поближе, и, чтобы заглянуть ему в глаза, ей, при ее высоком росте, пришлось наклонить голову.

– На тебя рассчитывают многие, Банни, слышишь? Но единственное, что теперь имеет значение, – это ты сама и твое умение рассчитать свои силы там, за границей. Я не шучу. Если не будешь с уважением относиться к Каналу[26], он разорвет тебя на куски.

– Да, сэр.

Нашлись и другие люди, поддержавшие Банни, – те, кто был очарован пловчихой на длинные дистанции, уроженкой островов. Вопреки новым временам, вопреки растущей напряженности между местными жителями и иммигрантами в сфере жилья и в том, что касается прочих привилегий. Вопреки ее темной коже. Ибо они поняли, что необычные способности Банни и ее великолепная улыбка добавят блеска имиджу Содружества.

Но сначала Банни предстояло покорить стальные волны – в более холодной воде ей не доводилось плавать, – преодолеть аномальное течение, сбивающее с курса, изматывающую тошноту и глубокое отчаяние, порой охватывавшее ее, когда она начинала сомневаться, что сумеет пересечь Ла-Манш. И вместе с тем Банни твердо знала, что никакая другая жизнь ей не нужна.

Блестящее будущее

Новая Элинор Дуглас наконец перестала постоянно оглядываться через плечо из опасения, что ее кто-то узнает. Теперь она работала в торговой компании неподалеку от эдинбургского порта, а ее однокомнатная квартира находилась рядом с морем. Некоторое время после приезда девушка еще прихрамывала, но благотворное воздействие морской стихии было очевидным, хотя Элинор сомневалась, что сможет плавать в такой холодной воде.

Ее начальник оказывал ей всяческую поддержку. Он дал ей день на обустройство в квартире и освоение автобусного маршрута. Другие канцелярские служащие поначалу поглядывали на новенькую со смущением и разговаривали с ней тихим голосом. Она подумала, что они, вероятно, слышали ее историю. О том, как она выжила в железнодорожной катастрофе. О том, как потеряла подругу.

В этом новом городе, как и в Лондоне, она увидела транспортное столпотворение, огромные автобусы и серые улицы, по которым сновали розовощекие прохожие, тем не менее Эдинбург отличался от британской столицы. На фоне мрачных зданий бросались в глаза всплески ярких фасадов. Посреди города высился широкий приземистый холм, напоминающий огромную зеленую буханку выброшенного хлеба. На вершине его стоял грандиозный замок – какой потрясающий вид! Но в душе Элинор зияла пустота – слишком многое и слишком многие были вычеркнуты из ее жизни. Она гнала мысли о Гиббсе, а если все же думала о нем, то, поплакав, ложилась спать.

Начальник Элинор обнадежил ее, заявив, что у нее хороший старт. Добавил, что она способная и к тому же очень красивая. Он задерживался в офисе, чтобы познакомить ее со счетоводством. Он предрекал ей блестящее будущее. И через некоторое время Элинор невольно поверила в это.

Пока начальник не подошел к ней слишком близко.

Пока он не попытался поцеловать ее.

Пока не распустил руки.

Пока последствия случившегося не заставили Элинор проглотить язык.

Невероятное

Бенни встает, качая головой из стороны в сторону.

– Нет, не могу, – говорит она и выходит из комнаты.

Байрон наклоняется вперед и прижимает ладонь ко лбу. У него такой вид, будто он сейчас заплачет.

Мистер Митч наклоняет голову. Если бы только Элинор раньше рассказала об этом своим родным… До тех пор, пока одни люди могли безнаказанно притеснять других, женщины подвергались подобному насилию. Пора им перестать стыдиться этого.

Бенни проходит по коридору в комнату родителей. Она берет в руки маленькое фото в рамке, стоящее на тумбочке с маминой стороны кровати. Фотография матери и отца, снятая «поляроидом» у муниципалитета в день их свадьбы. Бенни большим пальцем смахивает со стекла пыль. Это мог быть снимок, сделанный по любому особому случаю. Два улыбающихся лица, светлое платье-шифт, коричневый костюм, небольшой букет пионов.

Бенни рассматривает лицо матери. В какой-то момент своей жизни ее мать встретила отца. Она вновь влюбилась. И была счастлива, верно? Можно испытать счастье даже после таких переживаний, какие выпали на долю ее мамы, так ведь? Бенни необходимо в это поверить. Нет, ей необходимо знать наверняка. Бенни ставит фотографию на место, выходит в коридор и возвращается в гостиную. Не глядя на Байрона и на мистера Митча, Бенни садится и прижимает к животу диванную подушку.

Миссис Беннет

Б и Б, мне жаль, что вам придется это услышать, но вы должны понять, что произошло. Должность в эдинбургской торговой компании дала мне прибежище, место, где я могла отдохнуть и вновь начать мечтать. Так что можете себе представить, как я чувствовала себя на следующий год, оказавшись в безвыходном положении. Когда оказалось, что я снова вынуждена бежать.

Я привыкла считать, что, сталкиваясь со злом, нельзя сидеть сложа руки, – надо бороться или спасаться бегством. Я уже доказала себе, что способна на это. Но на сей раз я словно вся одеревенела. Я действительно не знала, что делать. И не было никого, кому бы я доверяла настолько, чтобы обратиться за помощью.

На следующий день я пошла на службу, думая, что должна что-то сказать или что-то сделать, но мой начальник вел себя так, будто ничего не случилось. Но я-то знала, что это не так, – с того дня он почти не выходил из кабинета, редко показываясь в общей комнате; не оставлял меня после работы для занятий бухгалтерией и больше не заговаривал со мной, а обращался ко всей группе клерков сразу. Меня, наверное, должно было сильно задеть подобное охлаждение, но, по правде говоря, я почувствовала облегчение. Я тоже старалась не придавать значения случившемуся. Я продолжала ездить на работу, возвращалась домой, а на ночь загораживала входную дверь комодом, до утра лежа в кровати почти без сна.

Однажды во время выдачи жалованья я сказала своему работодателю, что возвращаюсь в Англию. Он сразу обещал написать мне отличную рекомендацию. Разумеется, он не просил меня остаться. И не поинтересовался, почему я уезжаю. Потому что осознавал содеянное. Разговаривая, он не смотрел мне в глаза. Листая стопку платежных чеков на своем столе, он не сводил с нее взгляда, потом протянул мне конверт.

«Следующий», – произнес он, кивнув стоящей за моей спиной служащей.

И хотя он отпустил меня, я до сих пор не могу подобрать слов, чтобы описать свои чувства. Не то чтобы это был гнев, не то чтобы страх, а какая-то сосущая тоска. И, только ощутив, как во мне толкается и шевелится ребенок, я сумела сосредоточиться на своей беде. Почувствовав это шевеление в своем чреве, я поняла две вещи. Во-первых, у меня будет девочка, а во-вторых, она никогда не узнает, какие обстоятельства сопутствовали ее появлению на свет.

Разлука

В 1970 году Элинор вновь оказалась в Лондоне с несколькими шиллингами в кармане и рекламной листовкой, которую кто-то сунул ей в руку. Крупным шрифтом на листе бумаги было напечатано: «Ты не одинока». Сначала она подумала, что речь идет о Боге. В те дни некоторые церкви делали себе рекламу, как универмаги. Потом до нее дошло, что в листовке говорится не о религиозном культе, а о женщинах вроде нее. Незамужних и беременных. В тексте, оттиснутом синими чернилами на копировальной машине, об этом не было сказано прямо, но фраза «молодые женщины в беде» бросилась Элинор в глаза как тайный код.

В конце концов, именно такого рода помощь была ей по-настоящему нужна. В торговой компании Элинор заработала достаточно денег, чтобы хватило на поездку в Лондон. В поезде она тряслась всю дорогу, пытаясь отогнать воспоминания о страшном происшествии, случившемся не так уж давно.

Об Элли.

Она отправилась в Лондон, потому что не знала, куда еще ехать. Но, ступив на перрон, поняла, что не может вернуться в знакомые места, прийти к знакомым людям. Нельзя допустить случайной встречи с кем-то знавшим ее или настоящую Элинор. И ей нельзя будет здесь оставаться, когда под платьем-трапецией станет заметен ее округлившийся живот.

Но вероятно, это уже стало очевидным, поскольку, пока она стояла на автобусной остановке, какая-то женщина средних лет сунула ей в руку эту листовку. Элинор доехала на автобусе по указанному адресу и очутилась перед невысоким кирпичным зданием в той части города, где раньше не бывала. Она вошла туда, и ей сразу дали еду и место для ночлега, сообщив, что она правильно поступила. Какое облегчение – оказаться в окружении других женщин, пусть даже и в большой общей спальне, где слышны вздохи, храп и плач.

Монахини сказали ей, что ребенку с такой матерью, как она, не видать достойного будущего. Но она не сделала ничего плохого, пыталась объяснить Элинор. Ее взяли силой. Это не важно, ответили они. Имеет значение лишь то, каким ей видится будущее ребенка. Надо же понимать, что Элинор не сможет найти хорошую работу, а для выживания чем только не побрезгуешь. И ее ребенок вырастет с клеймом на всю жизнь. Словом, важно лишь то, что невинный младенец заслуживает лучшего.

Монахини имели в виду, что ее ребенок заслуживает чего-то лучшего, чем могла дать ему Элинор. Другими словами, новорожденная нуждалась в заботе хорошей матери, а Элинор ею не была.

Она хотела бы сама воспитывать малышку, но, увы, ее вера в свои силы явно вызывала сомнение окружающих. Их представление о ней расходилось с ее собственным. И ведь не поспоришь с тем, что решительность и уверенность далеко не всегда помогают пробиться в этом мире… По сути дела, Элинор не могла утверждать, что с ней и ее ребенком все будет в порядке.

– Значит, у тебя будет лучшее будущее, – сказала Элинор, глядя на свой раздавшийся живот.

Она поклялась себе, что ее дитя никогда не узнает позора.

Ее дитя. Все произошло так быстро. Боль, влага, крики. Потом все закончилось; Элинор произвела на свет создание с длинными пальчиками, маленькой родинкой на бледном лбу и влажными черными прядками. Ребенок трогательно хныкал, и до этой минуты она не подозревала, что можно вот так любить другое человеческое существо.

Она дала дочери имя своей матери и нянчилась с ней шесть недель. При виде ребенка у нее начинали болеть груди, но лишь до того момента, пока розовый, как ракушка, рот младенца накрепко не прилипал к ее соску. Если она не кормила, то, стоя на коленях, скребла полы или стирала, вытирая пот с подбородка краем фартука.

Однажды одна из монахинь велела Элинор надеть ее лучшее платье. Ребенка положили в коляску, потом вместе с матерью посадили в такси и отвезли в офис с желтыми стенами, деревянными картотечными шкафами и плакатами, на которых были изображены товары по уходу за младенцами. Находящаяся там женщина дала Элинор подписать какую-то бумагу и взяла у нее ребенка.

– Нет, подождите, – сказала Элинор. – Можно мне просто…

Стоило женщине с ребенком на руках выйти в коридор, как хныканье перешло в громкий плач, и Элинор тоже расплакалась.

– Ш-ш-ш, перестаньте, – бросила на ходу монахиня. – Ведите себя как леди.

Элинор покинула приют для матерей-одиночек с твердым намерением однажды разыскать своего ребенка, найти способ вернуть его. С того дня, что бы она ни делала, ее не оставляла одна мысль: надо приложить все старания, чтобы суметь самостоятельно позаботиться о малышке. Элинор нашла пансион, получила секретарскую должность, из экономии ходила на работу пешком и, конечно, не по тем улицам, где в витринах вопреки законам вывешивали надпись: «Черным, собакам и ирландцам вход воспрещен».

Элинор питалась консервированной рыбой и фруктами, и ей удалось скопить немного денег. Через несколько месяцев она попыталась найти агентство по усыновлению, забравшее ее ребенка, но оно сменило адрес. Она поехала в приют, умоляя сестер монахинь сообщить ей, куда отправили ее дочь, но они стали угрожать ей полицией, называя ее психически неуравновешенной.

После этого ни одно из благ, встретившихся на пути Элинор, – ни любовь мужчины, ни радость нового материнства, ни погружение в море – до конца не успокоит глубинное течение, возникшее в ее душе и тянущее вниз.

В самые беспокойные ночи Элинор снилось, как она возвращается к дверям приюта для матерей-одиночек и заглядывает в пустую детскую коляску – не появился ли там каким-то чудом ее ребенок?

Миссис Беннет

Годы спустя я узнала, что в разных частях страны были и другие молодые женщины вроде меня – матери, считавшие, что их вынудили отдать своих детей. Но в то время об этом беззаконии не было известно. Я, к примеру, на протяжении многих лет пребывала в неведении, пока не начали появляться сообщения в газетах.

До сих пор помню дни после того, как ее у меня отобрали, и я бродила по улицам, присматриваясь к каждой матери с коляской, силясь увидеть, нет ли там моей крошки, останавливаясь, чтобы похвалить младенца, поворковать над ним, просто взглянуть на него… Сжатые пальчики, крошечный рот, всегда ищущий, всегда голодный. И я, одинокая, всегда ищущая, всегда голодная.

Воссоединение

Элинор привыкла говорить себе, что ее жизнь похожа на один долгий заплыв. «Дыши глубоко и размеренно, делай равномерные гребки». Когда проплываешь сразу несколько миль, мир кажется бесконечным. А вот когда пытаешься остаться невидимым в городе, где есть знакомые тебе люди, то улицы, высотные здания, автобусные линии и магазины сжимаются вокруг тебя наподобие тугой петли, пока не происходит неизбежное.

– Ну, я просто не знала, что и сказать! – вдруг услышала она знакомый голос.

Элинор стояла в очереди перед кассой бакалейного магазина, расположенного около ее офиса. Она взглянула на двух женщин в другой очереди, со смехом наклонившихся друг к другу, и увидела знакомое лицо. Это была Эдвина, соседка по пансиону, где жили они с Элли. Эдвина из тех времен, когда Элинор еще звалась Кови.

Эдвина отлично выглядела, на ее волосах ловко сидела шапочка медсестры. Элинор с трудом удержалась от возгласа. А так хотелось окликнуть ее, броситься к ней, обнять… Они с Элли когда-то хорошо проводили время с Эдвиной и другими девушками. Но все это должно было остаться в прошлом. В любой момент Эдвина могла оглянуться и заметить Элинор. Отвернувшись, Элинор поставила корзинку с продуктами на пол и быстро вышла из магазина.

Уже тогда она начала задумываться о том, чтобы покинуть Британию навсегда. Канада и Соединенные Штаты по-прежнему были открытыми для иммиграции образованных молодых женщин из Вест-Индии. У Элинор сохранился сертификат Элли об окончании школы медсестер, и, в конце концов, Северная Америка входила в планы подруги. Но в Англии оставалась дочь Элинор. И Гиббс. Разве могла она уехать так далеко?

Проходили месяцы, и Элинор вынуждена была признать: даже если ее поиски увенчаются успехом, ей не выдержать сравнения с удочерившей девочку семьей. Между тем, что она сможет дать своему ребенку, и той жизнью, какую обеспечит ему кто-то другой, будет целая пропасть. Она стала уговаривать себя принять горькую реальность, уповая на то, что ее крошке и вправду уготована лучшая доля. Хотя мысль об этом просто убивала Элинор.

Раскрыв зонт, Элинор выскочила под дождь и зашлепала по лужам. Стоял серый промозглый день. Подходя к своему дому, она услышала характерный карибский говор, подняла глаза и увидела небольшую группу парней на той стороне улицы. Они стояли под карнизом здания, пережидая дождь. Удачи, пробормотала она вполголоса. Потом остановилась и посмотрела на них еще раз.

Один из мужчин бросил на нее ответный взгляд. Ошибки быть не могло. Она знала этого человека. Это был Гиббс, и в тот же миг она снова стала прежней Кови. Это тот парень, от которого ей пришлось отказаться, когда отец выдал ее за Коротышку. Это ее любимый, который был предназначен ей судьбой. Человек, которого она уже не чаяла увидеть.

«Гиббс!» – попыталась крикнуть Кови, но голос не слушался.

Она сошла с обочины, чтобы перейти улицу, но ноги ее не держали.

Такое с Гиббсом случалось и прежде. Он был уверен, что видел Кови, хотя знал, что ее нет на свете. Время от времени она мелькала то в автобусе, то на мосту, то в магазине. Разлука имеет над тобой власть…

Когда до него дошла весть, что Кови пропала на берегу острова, Гиббс здорово приуныл. Он перестал понимать, чем вообще здесь занимается. Метрополия оказалась не столь радушной, как он ожидал, преподаватели относились к нему без той благосклонности, на которую он рассчитывал. Только его решимость доказать им, что они напрасно сомневаются в нем, заставляла его держаться. Как бы то ни было, что бы он стал делать, вернувшись домой и зная, что не найдет там Кови? Его никто не ждал, родителей уже не было в живых. Мать Гиббса какое-то время тяжело болела, а вскоре после ее кончины умер и отец. Из-за разбитого сердца, как сказал Гиббсу дядя.

А потом позвонила Банни по международной линии связи и рассказала ему всю историю. О том, как Кови выжила, как сбежала в Англию и почему Банни и Перл ничего ему тогда не сообщили. Так близко, она была так близко от него, но во второй раз смерть не пощадила ее! Кови погибла в той ужасной железнодорожной катастрофе на севере, и этот факт подтверждали документы, у властей было ее фото.

До того момента Гиббс не понимал, что значит незаживающая рана в сердце. Сначала родители, теперь Кови… Как человеку пережить такое? Он неделями не вставал с постели, пока один из преподавателей, самый отзывчивый, не предложил ему помощь, чтобы наверстать пропущенные занятия. Профессор подбадривал его, называя незаурядным студентом, и Гиббс взялся за ум.

Увидев Кови, стоящую на другой стороне лондонской улицы, Гиббс подумал, что это очередное видение. Он по-прежнему вспоминал об их совместных планах – как они с Кови будут учиться в Лондоне, как потом поженятся… Вспоминал о плавательном клубе, где впервые встретил ее, о пещере, где они в первый раз поцеловались. Прошло пять долгих лет, но сейчас он понял: эта встреча – не иллюзия. Он видел, что молодая женщина на той стороне улицы узнала его. Она беззвучно произносила его имя, протягивала к нему руки. Кови жива! Удивительно, что он не потерял сознание, как и она.

Гиббс перебежал дорогу и успел подхватить Кови, не дав ей упасть. Она очнулась в его объятиях, и он не отпускал ее от себя четыре десятилетия, до самого дня своей смерти. Кови и Гиббс вновь обрели друг друга.

Тогда

В те времена исчезнуть было легче, чем сегодня. Вы могли открыть новый банковский счет или получить водительские права с указанием лишь части имени, данного при рождении, и, возможно, даже прозвища. Тогда не у всех снимали отпечатки пальцев, не пользовались техникой распознавания лиц, не оцифровывали модель вашего ортотика[27] и не посылали по электронной почте результаты анализов крови. Не хранили в базе данных сведения о ваших любимых покупках и днях рождения каждого, кто хоть раз получил от вас подарочную упаковку шоколадного сыра. Тогда еще не зарабатывали деньги, занося в Сеть так называемые факты вашей биографии и подстегивая других людей платить за какую-то непроверенную информацию.

В те годы молодому человеку, единственному сыну уже умерших родителей, было проще укоротить свое имя, превратившись из Гилберта Беннета Гранта в Берта Беннета, без спешки должным образом переделать свои документы и оборвать все связи с прошлым ради того, чтобы быть с любимой женщиной. А молодой женщине было проще поверить в возможность создания собственной семьи в вакууме, ибо любовь и верность – единственные истинные ценности в этом мире. Берт и Элинор это доказали.

Сейчас

Бенни

Значит, и отец тоже лгал о своем прошлом. Бенни скорее не сердится, а печалится. Чем больше Бенни узнает о матери, тем больше убеждается: она не единственная в семье заплатила свою цену за то, что шла наперекор чужим правилам.

Правда, что Элинор Беннет в конечном счете была счастливее многих людей. Она воссоединилась со своей первой любовью, и они вместе вырастили двоих детей. Однако мать Бенни продолжала оплакивать свои потери, и они были так велики, что трудно даже представить. Первый ребенок. Родная семья. Собственная идентичность.

Бенни привыкла считать себя отважной, отстаивала свою независимость вопреки запугиванию, отчуждению от родных, страху одиночества. Она гордилась тем, что не прибежала домой поджав хвост, когда у нее не сложились отношения с Джоани, а потом со Стивом или когда сорвались ее планы. Но позже Бенни немного устыдилась того, что ей особо нечем похвастаться. У ее матери, по крайней мере, было больше поводов гордиться собой, если учесть, через что ей пришлось пройти.

Почему после всех своих злоключений в юные годы мама не могла понять, что происходило с Бенни? Почему она не давала дочери советов? Почему не старалась удержать ее дома? И что делать Бенни со всеми этими чувствами, если мамы больше нет рядом?

Байрон

Родители когда-нибудь вообще говорили правду?

Неужели они настолько умело скрывали ее? Или Байрон просто не хотел ничего видеть? Чем больше Байрон узнаёт, тем больше смысла обретают некоторые вещи. Год назад его уверенная в себе решительная мать притихла, размякла. Стала более сентиментальной, более рассеянной. Он чувствовал, что с ней происходит какая-то внутренняя перемена и она не связана с кончиной его отца или тоской по Бенни. Но Байрон не желал в это вникать.

Ему хотелось думать, что ее смятение уляжется само собой, как это бывало в его детстве, когда она чувствовала себя подавленной. Байрон и сам испытывал растущее беспокойство. Он был разочарован тем, как идут дела на службе, и недоумевал, почему это до сих пор так сильно его задевает. И еще Байрона расстраивала Линетт: она требовала внимания именно в тот момент, когда он пытался извлечь как можно больше выгоды из своей общественной жизни.

Теперь Байрон понимает, что вел себя эгоистично. Ему было необходимо, чтобы мать оставалась оптимисткой с ясным взглядом, которая всегда рядом и всегда готова дать хороший совет. «Достаточно найти точку опоры, и увидишь, Байрон, все у тебя получится». В конце концов, подумал он тогда, у его родителей все получилось, так ведь?

Часть третья

Годом ранее

Этта Прингл

Этта Прингл сбросила сандалии и ступила на деревянный настил, положенный прямо на песок, на ходу приветствуя собравшихся взмахом руки. Аплодисменты вызвали в памяти звуки ее детства. Море, шелест пальмовых листьев на ветру, предостерегающий возглас матери. «Юная леди никогда не снимет обувь на публике!» – скажет, бывало, она. При мысли об этом Этта улыбнулась, приготовившись к новому приступу ностальгии. По крайней мере, ее мать прожила долгую жизнь и увидела то, чего достигла Этта. Увидела, как растут ее внуки. Поверила, что у ее единственной дочери все сложилось хорошо.

Этта подняла лицо к солнцу и раскинула руки. Толпа разразилась приветственными восклицаниями. Еще двадцать четыре часа – и Этта сядет в самолет и улетит отсюда. Поскольку мать умерла, а брат жил в Англии, у нее не было повода задерживаться здесь, хотя она сама захотела, чтобы церемония прошла в ее родном городке, в этой бухте, где все начиналось. И где случилось много дурного.

– Этта Прингл не просто местная девушка, достигшая успеха, – говорит премьер-министр. – Этта Прингл – женщина, завоевавшая мир своими заплывами, которые начались в этой самой лагуне.

Кто-то выкрикивает ее детское прозвище, и Этта со смехом поднимает вверх оба больших пальца.

– А теперь, – продолжает премьер-министр, – эта доморощенная чемпионка изводит политиков вроде меня, чтобы мы делали больше для охраны окружающей среды, потому что ни одно море, даже наше, самое красивое в мире, не застраховано от стоков, от пластика, от повышения уровня воды и ухудшения климатических условий.

Еще аплодисменты, потом вручение медали, затем присвоение данному участку взморья имени Этты Прингл. Она смотрит, как волны пенятся, разбиваясь о скалы. Это та самая бухта, где более быстрая и сильная пловчиха, чем она, впервые довела ее до семимильной отметки, заставив понять, кем ей суждено стать.

Этта переплыла Магелланов пролив на юге Чили, обогнула остров Манхэттен в Нью-Йорке, пересекла Ла-Манш и выжила в ледяных водах у сибирского побережья. Она первая в мире темнокожая женщина, совершившая подобные заплывы. Вместе с другой женщиной она вырастила двоих детей в те времена, когда о таком вслух не упоминалось. Перед полными стадионами она говорила о преодолении препятствий. Но в ее жизни было одно препятствие, преодолеть которое Этта так и не сумела.

Этта окинула взглядом толпу. Вот они. Двое парней из семейки Генри. Кто-то из Генри всегда крутился возле людей, выжидая, когда кто-нибудь споткнется, чтобы предложить свою исключительную помощь на невыполнимых условиях. Выросло новое поколение Генри, и они продолжают эксплуатировать других. Они находят удовольствие в том, чтобы затаить обиду. Именно поэтому Этте необходимо вовремя убраться с острова.

Было такое место

Пока Этту Прингл чествовали на острове, Элинор Беннет дома, в Калифорнии, за три тысячи миль от той бухты, смотрела на экран ноутбука. Она с удовлетворением отметила, что Прингл в тренде социальных медиа. Муж Элинор, Берт, упокой Господь его душу, порадовался бы этому. Они с Элинор гордились тем, что женщина с островов, темнокожая пловчиха на длинные дистанции, стала такой знаменитой. А за пять лет, прошедших после смерти Берта, популярность Прингл выросла еще больше, теперь она известна молодому поколению своими мотивационными выступлениями.

И вот сегодня в ее честь назвали участок взморья. «Только представь себе, Берт», – подумала Элинор. Когда она смотрела по Интернету видео торжественной церемонии, глаза ее увлажнились. У Элинор возникло жгучее желание оказаться среди толпы островитян, ей захотелось вспомнить, какой она была, пока им с Бертом не пришлось расстаться с Вест-Индией. С тех пор они старались избегать встречи с земляками, с теми, кто мог бы их узнать. С жителями стран Карибского бассейна, – всегда поправлял ее сын. Да, это более политкорректное выражение. Не смешно ли, что ребенок учил ее, как называть свою отчизну?

Даже по прошествии всех этих лет в округе, где жила Элинор, не часто можно было услышать голос островитянина. Поэтому она села в машину и поехала на север, в Лос-Анджелес, благо уход на пенсию позволял резко менять планы. Был один магазин в районе Креншоу, куда Элинор иногда ездила за своей любимой островной едой. Гроздь плантайнов, баночка аки[28], баночка пасты из копченой сельди, бутылка острого перечного соуса… В этом магазине можно было также найти китайскую яичную лапшу и кочешок раннеспелой капусты пак чой, и не надо было никому объяснять, что такое чоу мейн[29]. Здесь отлично понимали, что это скорее не китайская, а островная еда.

Примерно час спустя Элинор расхаживала в проходах между полками, дотрагиваясь кончиками пальцев до банок и мешков, рассматривая по большей части смуглые лица покупателей, изучающих ярлыки, и слушая болтовню с разными акцентами и на разных языках. Возле кондитерского отдела продавщица в фиолетовой юбке и желтом топе, ловко действуя пухлыми руками, демонстрировала приготовление одного из изделий.

– Когда дело доходит до черного торта, – рассказывала женщина небольшой группе, – для получения качественной сахарной глазури очень важно сделать основу из марципана или миндальной пасты. – Говоря это, она обсыпала сахарной пудрой лежащую перед ней доску, покрытую тканью. – Когда торт испечен, перед нанесением сахарной глазури вам необходимо покрыть его слоем марципана. А иначе сахарная глазурь потечет из-за рома и другой пропитки, делающей ваш торт особенным. – Кивнув, она указала на доску. – Такое у вас случалось? Да?

Пока продавщица наносила миндальную пасту на поверхность, обсыпанную сахаром, покупатели задавали вопросы. Потом она взяла скалку.

– Кто-нибудь из вас видел на «Ютубе» эту англичанку? Ту, что рассказывает об этнической кухне? Вы же понимаете, о ком я говорю, да? Она ведет интересные шоу о национальных традициях разных стран. Так вот она утверждает, что черный торт – это не аутентичный карибский рецепт. – Женщина наклоняет голову набок и поднимает бровь. Из толпы доносится смех. – Она говорит, у нас не было бы черного торта, если бы в эту часть света не приезжали европейцы и не привозили с собой привычные для них продукты. По ее словам, этот рецепт происходит от смешения разных культур. Разных культур? Ну и что такое, по ее мнению, Карибский регион?

Некоторые поджали губы, кто-то в толпе зевак начал переговариваться.

Элинор вдыхала аромат миндаля, вспоминая кухню в родительском доме, марципановую пасту на кухонном столе, болтовню и хихиканье мамы с Перл. Элинор старалась не слишком часто возвращаться мыслями к тем дням – дням, когда ее звали Кови, когда мама была рядом. Но сегодня она позволила себе помечтать, как возвращается на остров.

Что, если бы она смогла побродить по родному городу незамеченной, пройти мимо старой школьной площадки, мимо плавательного клуба, посмотреть на дом, где выросла, – с его белыми оштукатуренными стенами, изрядно поржавевшей железной крышей, цветущим кустом красного гибискуса в углу ограды? Что, если бы она могла задержаться на минуту и сорвать плод саподиллы[30] в соседском саду или лист с карликовой кокосовой пальмы? Или заглянуть на задний двор, где отец обычно играл в домино с приятелями, и постоять у него за спиной – да и просто вновь стать его дочерью, пока его слабохарактерность окончательно не доконает его?

Что, если бы мама была по-прежнему там?

Что, если бы Элинор могла вернуться туда, не объясняя, где она была все эти годы? Тогда да – она вернулась бы, она подбирала бы с земли на заднем дворе стручки тамаринда и сидела бы на бетонных ступеньках террасы, любуясь оранжевыми цветками стрелиции, напоминающими райских птиц. Она научила бы своих детей открывать стручки, отдирать волокна и обмакивать мякоть в чашку с сахаром. Она отвела бы их на берег лагуны, чтобы поплавать в море.

Однако невозможно исчезнуть на пять десятилетий, а потом явиться как ни в чем не бывало. Во всяком случае, если не получится взять с собой всех троих детей, она не поедет на остров. Ведь по прошествии пятидесяти лет Элинор по-прежнему не имела представления, где находится одна из ее дочерей.

Достойный сын

Что подумал бы Байрон, узнай он всю правду о матери?

Элинор обняла сына, и он зашагал по подъездной дорожке к машине. Она проводила его взглядом, ясноглазого и стройного, как отец. Элинор знала: главное достижение ее жизни – это сын, и вообще нет ничего важнее, чем воспитать достойного молодого человека и отправить его в этот мир. Ибо мир нуждается в достойных даже в большей степени, чем в выдающихся, – впрочем, к их числу сын тоже принадлежал.

Но у этого красивого мужчины был недостаток. Упрямство. Например, он бывал непокладистым с Бенни. Сильная привязанность к младшей сестре помешала ему вовремя разглядеть, что она превратилась в молодую женщину. Бенни выросла и начала самоутверждаться, а Байрон противился ее личной эволюции, и, честно признаться, так же поступали и Элинор с Бертом. С годами Байрон стал холоднее относиться к Бенни, хотя та продолжала ходить за ним по пятам, глядя на него щенячьими глазами. В этом Байрон был похож на своего отца. Если он терял над чем-то контроль или переставал что-то понимать, то отдалялся от этого.

Потеряла бы Элинор уважение сына, скажи она ему правду?

Мужу Элинор было известно многое, но не все. Берт годами покрывал жену, поскольку верил, что защищает свою семью, и понимал, что у его любимой отняли судьбу. Но он так и не узнал обо всех ее потерях. Для него осталась тайной история рождения ее первого ребенка. Элинор лгала мужу все эти годы, считая: если хочешь, чтобы человек продолжал любить тебя, нельзя обременять его своими проблемами, нельзя раскрываться перед ним полностью. На самом деле никто не хочет узнать другого человека до конца.

Если, конечно, тот «другой человек» не заявит: «Видишь? Вот она, моя потерявшаяся девочка. Я нашла ее. Я все сделала правильно!»

Обнимая сына, Элинор почувствовала через рубашку стук его сердца: тук-тук-тук. Плоть от плоти… Она подумала о своем первом ребенке, бледненьком плаксивом младенце, затихавшем у ее груди, а потом через шесть недель вырванном у нее из рук. Элинор как будто ощущала сердцебиение той крохи под своей кожей и даже внутри головы.

Байрон развернулся в тупике и, высунув из окна мускулистую смуглую руку, медленно помахал матери. Посмотрите только на эту улыбку! Элинор хотелось побежать за машиной, окликнуть Байрона, позвать его домой, объяснить ему: нет, вырастить его самого и его младшую сестру было не самым важным делом ее жизни! Для нее большее значение имели не те вещи или люди, которые находились рядом с ней, а все то, что она не сумела удержать.

Почему она не порвала бумагу, которую ее заставили подписать в тот день, когда забрали ее крошку? Почему не выскочила из такси, пока ребенок был у нее на руках? Почему она не стучалась во все двери, не ограбила банк, не продала себя, не сделала ничего, чтобы оставить у себя малышку?! Просыпалась ли по ночам ее дочь все эти годы, думая, как и сама Элинор, о бросившей ее матери? Неужели она испытывала такую же острую боль, задавая себе вопрос: «Где моя мама?» – как это бывало с самой Элинор?

За пятьдесят лет времена изменились. В новостях появлялись сообщения о принудительном усыновлении. Показывали седеющих женщин вроде Элинор – с блестящими от слез глазами они обнимали своих родных детей. От правительства требовали извинений. Кто-то даже снял фильм. Элли задумалась о возобновлении поисков дочери, об обращении к властям за помощью. Но она каждый раз сомневалась. Ее дочь, теперь уже женщина средних лет, захотела бы узнать об отце. И дети Берта тоже спросят об этом человеке.

Она пыталась представить себе, что предпочла бы ее дочь. Элинор думала о собственной матери, бросившей ее навсегда. Хотела бы Элинор узнать, что заставило ее так поступить? Вдруг правда ранила бы ее больше, чем тоска? Элинор могла бы рассказать своей первой дочери, что много лет назад встретила красивого парня и поддалась искушению. В наши дни люди привыкли говорить о таких вещах. Но она боялась, что дочь посмотрит ей в глаза и поймет, что она лжет.

Стала бы дочь ненавидеть ее? И если так, то за что больше – за то, что она отказалась от нее, или за то, что все-таки появилась в ее жизни?

И потом, было еще одно немаловажное обстоятельство. Если Элинор Дуглас приедет в Англию, кто-то может установить связь между ней и Ковентиной Браун, урожденной Ковентиной Линкок, о которой сообщалось, что она погибла в железнодорожной катастрофе в 1967 году, и которая ранее пропала без вести в другой стране, будучи под подозрением в совершении убийства. Убийства, оставшегося нераскрытым.

История, выдуманная Элинор для блага ее близких, стала сетью, в которую попалась она сама. И как будто этого было мало, Элинор вдобавок упустила свою младшую дочь. Она позволила Бенни отдалиться от нее с Бертом в то время, когда та, пожалуй, больше всего нуждалась в родителях. Только тогда Элинор этого не понимала.

Элинор любила своих детей больше всего на свете, а Берт ради нее от многого отказался. Скрывая правду, он рисковал своей карьерой. Она хранила преданность человеку, все эти годы любившему и защищавшему ее и детей. Когда Берт проявлял свой упрямый характер, Элинор принимала его сторону. Невозможно объяснить такое своему ребенку. Невозможно быть с ним честным, если только не признаться, что твоя жизнь была соткана из паутины лжи. Муж Элинор умер пять лет назад, а Бенни так и не вернулась домой…

Для девушки вроде Бенни мир не мог быть уютным местом. Так что время от времени Элинор пыталась связаться с дочерью. Она посылала ей сообщения с телефона. Ей хотелось, чтобы Бенни знала, что ее мать думает о ней, любит ее, несмотря на все разногласия. Но Бенни не звонила, не приезжала повидаться.

Очевидно, Бенедетта решила жить своей жизнью, без матери. И с чем осталась Элинор? Кто она теперь, без своих девочек, без мужа, единственного человека, знавшего хоть какую-то правду о ней? Она словно никогда не существовала…

После того как Байрон уехал, Элинор вошла в свой дом, простоявший сорок пять лет и купленный мужем как раз к рождению маленького Байрона. Она чувствовала, что устала. Устала от всего. Закрыв за собой входную дверь, она прислонилась к ней спиной и приняла решение.

Несчастный случай

Через пять лет после смерти мужа Элинор Беннет пошла в гараж, взяла свой лонгборд, села в машину и поехала на юг вдоль побережья, выискивая подходящие волны и надеясь, что потом удастся списать все на несчастный случай. Ее овдовевшие подруги предупреждали, что так бывает. Они советовали ей не поддаваться эмоциям и продолжать жить, и она так и делала. Она начала даже встречаться с мужчиной. Но внутри оставалась пустота. Берт ушел, а это значило, что и Гиббс ушел. А если ушел Гиббс, то и Кови тоже.

Элинор всегда гордилась тем, что умеет выживать. Она выросла сильной. У нее хватило мужества и воли, чтобы бежать с острова, отказаться от своего прошлого, высоко поднять голову и идти вперед. И в течение прошедших лет многое из того, что она получила взамен, – семья, дом, дни радости – служило подтверждением, что выбор был сделан правильно. Очень часто Элинор думала: то, что довелось ей испытать, стоило этого. Но не все. Не самое важное. Элинор продолжала надеяться, что в конце концов все получится, что она разыщет свою первую дочь, все объяснит другим детям, перестанет терзаться этой болью.

Надежда угасла.

Хватит, хватит, хватит. Условия подходящие, хорошая южная волна. Может быть, власти проявят мягкость по отношению к ее детям; скажут, к примеру, что последний вздох Элинор был напоен солнцем и соленым воздухом и что в последние мгновения она жила полной жизнью.

Но дело в том, что в Южной Калифорнии зимой пышногрудая темнокожая женщина шестидесяти с лишним лет, на доске для серфинга, без гидрокостюма, не могла остаться незамеченной. За Элинор следил дежурный спасатель, и он поднял тревогу. К тому времени как он с напарником добрался до нее, она была в плачевном виде. Борд взлетел вверх и ударил ее по голове, ее потащило к берегу, и она сломала голень. Позже она не сумеет вспомнить, как ее вытаскивали из воды.

Элинор оказалась в больнице со штырями в ноге, сломанными ребрами и пугающей раной на голове, но, можно сказать, она легко отделалась. Когда сын вечером приехал к ней в больницу, она лежала, напичканная лекарствами, но бодрствующая, уставившись в экран телевизора и надеясь, что седативные средства скроют всю глубину ее печали. Она не знала, от чего ей хуже – от сознания того, что выжила, или от мысли, зачем это сделала.

Байрон

У Байрона был друг по прозвищу Кабель; когда они были детьми, он любил смотреть кабельное телевидение со старыми классическими фильмами из детства их родителей. Он знал все картины, в которых у темнокожих были хорошие роли, хотя обожал и всю классику, если только черные горничные или носильщики не изображались там с выпученными глазами, что, конечно, страшно бесило. Но и тогда он не отрывался от экрана. Они с Байроном здорово ссорились из-за этого.

Кабель любил старые фильмы за то, что в них все было понятно и все было как надо. Хорошие парни в конце совершают подвиг. Или же умирают героями. Кабель верил в человеческую доброту, верил в самопожертвование, верил в искупление. Он верил, что можно с честью выйти из худших обстоятельств. Кабель был тем другом, какой нужен каждому мужчине.

Кабель позвонил и пригласил Байрона на пиво, но тот отказался, сообщив, что его мать в больнице.

– Несчастный случай на серфинге? Миссис Беннет? И ты мне не сказал?

– Прости, старина, это случилось вчера утром, – повинился Байрон. – Ушибла голову. Здорово повредила ногу. Пришлось оперировать. Но она поправится.

Через двадцать минут Кабель приехал в больницу.

– Серфинг, да? – прихлебывая в кафетерии кофе из чашки, спросил он. – Где это случилось?

– На Бальбоа, – ответил Байрон.

– Ньюпорт-Бич?

Байрон кивнул.

– Клин?[31]

Байрон снова кивнул. Они какое-то время сидели в молчании, и Байрон почти слышал, как щелкают шестеренки в мозгу Кабеля. Байрон знал, о чем думает его друг, их мысли наверняка совпадали. Он сам занимался серфингом на Клине, мать лишь наблюдала за ним с берега, подбадривая его. Это был рай для борд- и боди-серферов, с самыми большими волнами в Южной Калифорнии, но место весьма опасное.

– Что она там делала? – спросил Кабель.

Байрон медленно покачал головой из стороны в сторону.

– Ты уверен, что твоя мать не собиралась покончить с собой, Байрон? Такое было с моей мамой после смерти папы.

– С твоей мамой? Но она как будто в порядке.

– Сейчас ей лучше. Тебе следует присматривать за своей старушкой, Байрон. Твоя мать – опытный серфер и должна понимать, что она не настолько хороша.

Байрон снял очки и в упор посмотрел на друга детства:

– Я услышал тебя, Кабель. Но прошло уже пять лет со смерти папы. Думаю, моя мать немного заскучала. И решила, что может попробовать покататься, но затея провалилась.

Кабель ничего не сказал, только поднял брови и сделал глоток кофе. Байрон отвернулся и вздохнул.

– Ч-ч-черт, – прошептал он.

– Так или иначе, надо что-то делать. Мы должны найти ей мужика, Байрон. То есть я со всем уважением к мистеру Беннету, ты же знаешь, я любил этого человека, как родного дядю, но твоя мама одна, и это нехорошо. Нам необходимо найти мужчину, который подходил бы ей. И он должен быть по меньшей мере на пятнадцать лет моложе ее. Как минимум.

Покачав головой, Байрон рассмеялся.

– Почему ты смеешься? Перестань!

Каждому нужен такой друг, как Кабель. Он мог в самые трудные моменты рассмешить Байрона. Дома Байрон проснулся среди ночи, думая о том, что Кабель говорил про его мать.

Мысли о самоубийстве?

В его душу закралось какое-то паническое чувство. Он взял мобильный, чтобы позвонить Бенни, потом положил телефон на прикроватную тумбочку. Он подумал: Бенни должна узнать, что случилось, Бенни нужно быть здесь. Матери необходимо, чтобы дети были рядом. Но позвонить должна сама мама. Либо так, либо пусть Бенни сама поднимет свою эгоистичную задницу и начнет общаться с семьей. По доброй воле. В противном случае им придется продолжать в том же духе, как было до папиной смерти.

Без Бенни.

Без его младшей сестры, отсутствие которой просачивается в трещины их существования.

Много позже Байрон поймет, что мамин инцидент с серфингом был поворотным моментом их жизни. После выписки матери из больницы Байрон отменил пару командировок и вернулся в дом своего детства. Его мать, пока лишенная возможности водить машину или работать волонтером в общественном саду, на пару недель взяла напрокат инвалидное кресло и запланировала несколько «детских праздников», как она любила это называть. Байрон возил ее на старую киностудию, в музей, на концерт. Как-то раз он отвез ее в конференц-центр на встречу с одной известной темнокожей пловчихой. К тому времени мама научилась ловко управляться с костылями и выглядела более счастливой, чем прежде.

Именно в этот период Байрон впервые встретился с мистером Митчем, адвокатом, очевидно знавшим о Байроне и Бенни больше, чем они сами. Он мог бы догадаться, что мать что-то задумала и мистер Митч, как многие до него, поддался ее обаянию.

Как обычно

Метеорологи говорили, что 2017 год по результатам многолетних наблюдений оказался самым жарким в Калифорнии, и это нисколько не удивило Байрона. Для него весь этот год был каким-то странным. Он еще не знал, что наступающий год будет последним для его матери. Он лишь хотел, чтобы закончились все эти неприятности. Лесные пожары. Несчастный случай с матерью. Неудача с продвижением по службе. Размолвки с Линетт. Они постоянно ссорились, и в половине случаев он не понимал, из-за чего именно.

– Мама? – позвал он, топая ботинками на коврике у входа.

С подошв посыпалась беловатая пыль, смешанная с пеплом, – его принесло ветром из зоны пожаров, леса горели севернее их дома.

– Привет, сын! – раздался голос матери из коридора. – Как прошел день?

Похоже было, по мере выздоровления настроение матери улучшается.

– Как обычно, – ответил Байрон.

Самый страшный из калифорнийских пожаров унес человеческие жизни, уничтожил дома. Кроме того, холмы, лишенные зеленого покрова, становились более уязвимыми к оползням после дождей. А потом это приведет к эрозии почвы, загрязнению источников воды, замедлению прорастания семян и, в свою очередь, к осыпанию склонов холмов. Каждый год журналисты просили Байрона прокомментировать влияние ливневых вод и загрязненных стоков на океан, хотя его работа фактически затрагивала другие сферы исследований.

Байрон пользовался популярностью в школах. Этому способствовало большое количество его подписчиков в соцсетях, к тому же он являлся как ученым, так и спортсменом. Последняя характеристика особенно привлекала педагогов, приглашавших Байрона в государственные школы, чтобы донести до сознания учащихся мысль о том, что занятия спортом и научные достижения прекрасно совмещаются и нет причины отказываться от одного в пользу другого.

Байрон был рад служить ученикам образцом для подражания, в особенности детям из тех групп населения, которые в силу демографических проблем были слабо представлены в научных и технических профессиях. Однако, стремясь к тому, чтобы ученики не боялись выбирать карьеру, школы зачастую скорее укрепляли стереотипы, нежели их разрушали.

Примером служила история со спортом. Все хотели, чтобы Байрон рассказал о своих университетских победах в легкой атлетике, все спрашивали, играл ли он в баскетбол. Ожидалось, что в беседах с городскими детьми он упомянет именно эти виды спорта. Никто ни разу не спросил Байрона о спорте, наиболее ярко характеризующем его как жителя Калифорнии: о серфинге.

Именно мама научила Байрона серфингу. Они всегда привлекали к себе внимание: маленький темнокожий мальчуган и его высокая мать, объезжающие свои доски для серфинга в те времена, когда многие жители Лос-Анджелеса считали этот спорт изобретением белых людей. Иногда она отправляла его на берег, а сама продолжала скользить по волнам под его одобрительные возгласы.

«Некоторые считают, что серфинг – это взаимодействие с морем, – однажды сказала ему мать, когда Байрон барахтался в воде, – но на самом деле серфинг – это взаимодействие с самим собой. Море никому не подчиняется». И она подмигнула сыну. «Очень важно понимать, кто ты есть и где находишься в каждый момент времени. Это касается того, как нужно находить и удерживать баланс. И это поможет тебе подняться на волну. А потом надо смотреть в оба и соображать: или надо больше тренироваться, или вообще приближается шторм, или волна просто чересчур велика для тебя. Ты можешь даже решить, что не создан для серфинга, и это тоже нормально. Но ты не сумеешь понять правду, если перед выходом в море не приведешь в порядок свои мозги».

Это справедливо для серфинга и справедливо для жизни в целом, сказала мама.

Сегодня, готовясь к посещению двух средних школ, Байрон сделал кое-что по-другому. Положив рюкзак и ноутбук на пассажирское сиденье своего джипа, он вернулся в дом и взял один из своих бордов. Укладывая доску в багажник, он спрашивал себя, почему не додумался до этого раньше.

– Есть ли такой у кого-то из вас? – спросил Байрон, обращаясь к аудитории, состоящей из разных классов, и показал им лонгборд, который держал перед собой вертикально.

Поднялись лишь две руки, однако Байрон поймал волну, выстраивая взаимосвязи между серфингом, физикой и профессиональным исследованием морского дна.

Идея поговорить о серфинге пришла Байрону накануне вечером, когда он сидел в машине, ожидая, пока полицейский проверит его водительские права. Уже четвертый раз за этот год его останавливала дорожная полиция, и, чтобы держать нервы под контролем, Байрон стал глубоко и медленно дышать, представляя себе, как бежит к воде с бордом под мышкой. Именно тогда он решил немного изменить свое обычное выступление, посвященное профориентации.

– Как и большинство из вас, я родился здесь, в Южной Калифорнии, – начал Байрон, обращаясь к тысяче школьников, сидящих в спортзале на открытых трибунах. – В этом штате я ходил в начальную школу, среднюю школу, учился в двух университетах, всегда поблизости от побережья. – Придерживая доску, Байрон три раза постучал по ней пальцем. – Как вы знаете, Калифорния знаменита серфингом. И я люблю заниматься серфингом, только за все годы жизни в округе Ориндж я редко видел на борде другого темнокожего парня. Как вы думаете, в чем тут дело?

Один парнишка поднял руку.

– Традиция? – произнес он.

– Традиция… – повторил Байрон. – Понимаю, почему ты так думаешь. Но о чьей традиции мы сейчас говорим? – Он прислонил борд к кафедре и вышел к детям. – Темнокожие люди занимаются серфингом в странах Карибского бассейна, откуда родом мои родители. Фактически серфингу меня научила моя мать. И в странах Африки, где живет более миллиарда людей и где, как вы знаете, люди в основном имеют черную или коричневую кожу, народ тоже занимается серфингом. А как насчет Азии? У них там длинная история серфинга. Так почему не здесь, в мировой столице серфинга?

Некоторые школьники подались вперед.

– Не поймите меня превратно, – сказал Байрон. – К северу отсюда есть целая группа чернокожих серферов. Они даже дают уроки по выходным. Но когда я рос, у нас в округе не было ни одного. Существует несколько причин, почему серфингом занимаются только определенные группы людей в Калифорнии.

Байрону нравилось, что целый зал подростков внимает ему.

– Но я не собираюсь вдаваться во все детали, это совсем другая история. А сказать я хочу вот что. То же самое справедливо в отношении моей работы. Продолжая учиться в университете, я был единственным темнокожим парнем в программе по защите степени доктора наук. – Байрон поднял обе руки. – Теперь вы, наверное, думаете, что речь идет о неолите.

Смех.

– Но это было не так уж давно. Я рад сказать, что окончил учебу и теперь занимаюсь полезной работой, которую люблю. В настоящее время я вижу, как в мою исследовательскую работу включаются студенты различной расовой принадлежности. Времена изменились, это правда. Однако число студентов, занимающихся наукой и стремящихся получить докторскую степень или желающих найти работу, которая предлагала бы реальные возможности для продвижения, не так велико, как хотелось бы. Итак, к чему я клоню?

Лес рук, волнение в зале.

– Хорошо, через минуту я буду готов выслушать ваши вопросы, но позвольте мне закончить такими словами: если хотите заниматься серфингом, не тратьте время на поиски кого-то, похожего на вас. А если вас интересует моя специальность, океанология, а также дистанционные измерения, химия, биология или информационные технологии, не ждите чьего-то разрешения. Просто дерзайте, учитесь, участвуйте в разных программах там, где это возможно, потому что нам нужна талантливая молодежь, а выиграть, не играя, не получится.

Байрон взглянул на парнишку, сказавшего слово «традиция»:

– Значит, традиция… Угу, приверженцы традиций иногда утверждают, что только определенные люди должны изучать определенные предметы, или заниматься определенными видами спорта, или играть в оркестре и тому подобное, но традиция относится к тому, что люди делают или не делают, а не к тому, на что они способны. И она не имеет отношения к тому, что они будут делать в будущем.

В спортивном зале была установлена доска. Байрон подошел к ней, взял мел и начал писать.

– Я рад, что директор пригласил меня сюда для беседы с вами в качестве, так сказать, образца для подражания. Но позвольте, я повторю еще раз: если в какой-то области вы не встретили никого похожего на вас, все равно надо дерзать. – Он повернулся к ученикам. – Неужели человека на пути к цели должно остановить то, что люди думают о нем и каких действий ждут от него? – Он улыбнулся, вспомнив о словах матери, сказанных ему, когда он еще учился в школе. – Знаете, я не склонен предаваться безграничному оптимизму, говоря, что не существует реальных препятствий вроде финансовых трудностей и стереотипных представлений. Над этими проблемами работают те, кто старше вас на поколение. Но сделайте себе одолжение – заранее подумайте об этом, ладно?

Байрон шагнул в сторону, чтобы привлечь внимание к тому, что написано на доске: «ОСЕДЛАЙ ВОЛНУ».

– Вот что я хочу сказать вам, ребята, – в жизни надо поймать волну и оседлать ее. Но что, если на вашем пути не встречаются хорошие волны? Надо искать. Не переставайте искать, ладно? И один из способов продолжать поиск – это учеба. Не надо недооценивать стараний, приложенных вами в школе. Потому что невозможно выиграть… – сказал Байрон, прикрывая уши ладонями.

– Не играя, – откликнулась аудитория.

По окончании разговора с вопросами и ответами некоторые подростки подошли к нему, спрашивая о научных программах, интернатуре и прочем. Он заметил, что кто-то просто хотел получше рассмотреть его борд. Это нормально, подумал Байрон, делая селфи вместе со школьниками. Но он понимал, что одних советов этим ребятам недостаточно. Вот почему он намеревался в будущем учредить свою стипендию.

– …Значит, хороший был у тебя день, сынок? – спрашивала мать, пока перед его внутренним взором мелькали кадры этого дня.

– Угу, мама, как обычно. Как твоя нога?

– Лучше, Байрон. С каждым днем лучше.

После несчастного случая на побережье она все еще ходила с тростью. Уж мама-то должна была видеть, что та волна ей не по зубам! Рассуждения о том, что надо четко представлять, кто ты есть и где находишься в каждый момент времени, не уберегли ее от безрассудного поступка, и она едва не сломала себе шею. Если только, как предположил Кабель, мама не знала в точности, что делает.

Больше, чем кто-либо другой, больше даже, чем отец, мать внушала Байрону, как важно иметь стратегическое мышление и просчитывать каждый шаг. Он привык думать, что похож в этом на мать, но в последнее время она проявляла черты безрассудства, ускользающие от его логики. Поэтому Байрон начал нервничать.

Совсем как Бенни.

Меня зовут Бенни

За год до смерти матери Бенедетта Беннет стояла за кафедрой зала собраний в Среднем Манхэттене и говорила:

– Добрый день, меня зовут Бенни.

Едва произнеся эти слова, она поняла, что совершила огромную ошибку. Бенни тряслась всем телом, а в микрофоне раздавался издевательский свист. Пауза затянулась. Затылок у Бенни вспотел, кожа под поясом брюк зудела. Она вновь подняла глаза на слушателей, съежившись под их прямыми взглядами.

Тридцать пар глаз. В эти секунды теплой братской любви собравшиеся не понимали, что с ней творится. Эти взгляды заставили ее в конце концов броситься прочь со сцены и поспешить по проходу к двери. Эти люди не подозревали, в каком состоянии она находится. Они не могли знать, что за полчаса до этого она, охваченная отчаянием, едва не рухнула на обледеневший тротуар у дерева, облюбованного собаками.

Так вот, незадолго до того Бенни вышла из автобуса, на котором ехала с работы, и, поскользнувшись, чуть было не грянулась оземь. В этот момент с ней поравнялся незнакомый мужчина, и они случайно встретились взглядами. Он повернул к какому-то зданию и стал подниматься по ступенькам ко входу. На лице этого сорокалетнего господина со стрижкой кинозвезды и кашемировым шарфом на шее как будто отражались душевные муки самой Бенни, но она прочла на этом лице и некую надежду на избавление. Мужчина открыл громадную дверь и, помедлив, оглянулся на Бенни. Дверь была оттенка лесной зелени – любимого цвета Бенни. И она направилась следом за незнакомцем.

Бенни прошла через плохо освещенный вестибюль, пахнувший пыльной бумагой и школьными буднями, и оказалась в просторном теплом зале с рядами складных стульев и столом с закусками и рекламными листовками. Она кивком поблагодарила человека, вручившего ей бумажный стаканчик с кофе и печенье без глютена. Ей доставляли наслаждение негромкие приветствия, спокойствие, написанное на незнакомых лицах, тепло стаканчика в руках. Она почувствовала себя лучше и могла бы остановиться на этом и уйти, но не ушла. Вместо этого она уселась между молодым человеком в синем свитере с катышками и женщиной в алой юбке. И волна доброжелательности вкупе с потребностью в катарсисе в какой-то момент вынесли ее на импровизированную сцену.

До этой минуты никто не интересовался, кто она такая, откуда пришла и зачем, потому что в конечном счете каждый явился сюда по одной главной причине, и почему именно они сегодня вечером находятся здесь, и кто именно они такие, не требовало уточнения, если только сам человек не захочет взять слово.

И вот теперь она одной рукой держится за край кафедры, а в другой сжимает надкушенное печенье.

– Меня зовут Бенни, и я алкоголичка.

Этими несколькими словами Бенни испортила встречу выздоравливающих алкоголиков, за неимением другого места, где ей сказали бы: «Входи», невзирая ни на что. Где ее поддержали бы, расскажи она им, что не пришла на похороны собственного отца. Объясни она, почему так получилось, ее не осудили бы. Где она могла бы довериться людям, пусть не понимающим, но способным выслушать ее сетования. Ведь она устала оттого, что другие отказывают ей в праве быть собой, либо навязывая ей совершенно неподходящие роли, либо сомневаясь, что она осилит те роли, которые ей по душе.

Бенни поняла, что надо без лишних слов уходить из этого зала. Но печенье было домашнее и пахло имбирем… И впервые за долгое время кто-то ее слушал. Итак, она заговорила. Она рассказала им все. Она рассказала о неприятии со стороны отца, о разочаровании матери, о брате, не желающем разговаривать с ней, о любовнике, обидевшем ее. Она призналась, что попала на собрание обманным путем, поскольку не знала, что ей делать. Бенни сказала, что никого не хотела задеть и что уйдет прямо сейчас. Отступив от микрофона, она быстро направилась к выходу, качая головой и бормоча:

– Простите меня…

Когда она проходила между рядами стульев, какая-то женщина громко произнесла:

– Знаете, существуют группы поддержки для таких ситуаций.

А другой человек добавил:

– По крайней мере, вы были честны.

А мистер Прическа Кинозвезды, невольно заманивший Бенни сюда, сказал:

– Удачи вам.

Лицо Бенни горело, и вместе с тем у нее возникло чувство, что это первое и единственное собрание анонимных алкоголиков, на котором она побывала, в чем-то ей помогло.

Выйдя из здания, Бенни сорок минут шла пешком до своей квартиры. Опустившись на диван, она закуталась в одеяло, радуясь теплу и сохранившемуся с прошлого вечера чесночному запаху. Хватит, хватит, хватит. Бенни включила мобильный и набрала номер дома, но ответа не было. Потом она все просчитает и поймет, что в то время мать находилась в больнице после несчастного случая на серфинге, а Байрон не удосужился сообщить об этом Бенни по телефону. Такие вещи случаются, когда слишком долго не общаешься с родными.

Торт

Бенни несколько часов лежала без сна, размышляя над тем, что бы она сказала, если бы мать взяла трубку. В четыре часа утра она встала с кровати, пошла в кухню и протерла столешницу. Потом освободила духовку от кастрюль и сковород, хранящихся там, достала из холодильника несколько яиц и полезла в нижний шкафчик за самым важным ингредиентом – сухофруктами, замоченными в роме и портвейне. Она вылила смесь из банки в миску и добавила финики и коктейльные вишни. Правда, решила обойтись без цитрона. Ей никогда не нравились цитроны. Как и ее матери.

До ухода на работу Бенни успела выполнить все необходимые манипуляции, после чего выложила на верх плиты два торта для остывания. Ей все еще хотелось поговорить с мамой, но у нее не хватило смелости позвонить снова. Ее посланием будут торты. Она сделала несколько снимков в ходе приготовления. Мать получит их вместе с письмом.

Пусть мама увидит, чему Бенни научилась у нее, насколько внимательно она отнеслась к каждой мелочи и как улучшила ее технологию. Потому что печь черный торт – все равно что выяснять отношения. Написанный на бумаге рецепт довольно прост. Успех зависит от качества ингредиентов, но в большей степени – от умелого обращения с ними, от времени, затраченного на различные процессы, и от переменных величин, таких как влажность воздуха или работа термостата духовки.

Бенни не слишком удавались отношения с людьми, но она прекрасно знала, как испечь торт.

Фото номер один: банка с сухофруктами, а рядом коробка с яйцами. Однажды Бенни придумает вариант этого рецепта без яиц, потому что времена меняются и еда должна меняться вместе с ними, но это будет эксперимент, который, возможно, ужаснет ее мать.

Щелк.

Фото номер два: получение жженого сахара. Из кастрюли поднимается дымок, горелка выключена как раз вовремя, из кастрюли торчит деревянная ложка. Щелк.

Фото номер три: две формы для торта, заполненные тестом, каждая ставится на поднос с водой в духовку. Щелк.

«Это единственное, что у меня осталось, после того как я потеряла родных, – сказала однажды мать Бенни, постучав пальцем по своей голове. – Все это я сохранила здесь. Рецепт черного торта, мое ремесло, моя гордость».

Фото номер четыре: крупный план черного торта, который остывает на столешнице. Цвета влажной земли, с божественным ароматом. Щелк.

Приготовление сахарной глазури займет еще целый день работы, после чего Бенни сделает фото своего фирменного знака: большого цветка гибискуса, красного со светло-оранжевым, обрамленного темно-зелеными листьями на простом белом фоне. Она готова была поспорить, что ее мама не видела ничего подобного. Мать гордилась бы Бенни. Она звонила дочери редко, обычно по особым случаям вроде дня рождения, но однажды без всякого повода прислала ей сообщение на голосовую почту.

«Помнишь, как мы пекли торты? – спрашивала мать. – Когда мы надолго занимали кухню, твой отец и Байрон просто бесились». Бенни слышит, как мама улыбается. Немного помолчав, она сказала, что у Байрона все хорошо, он часто путешествует и его постоянно показывают по телевизору. Мать оставила это сообщение среди ночи по времени Восточного побережья и должна была знать, что у Бенни выключен телефон. Создавалось впечатление, что мать протягивает ей руку помощи, но таким образом, что Бенни не может за нее ухватиться.

Мама всегда звонила ей из дома. Предполагалось, что у нее должен был появиться мобильный, но Бенни не знала номера.

В одном из недавних сообщений мамы было следующее: «Я кое-что прочла и задумалась о людях вроде тебя. Людях со сложными взаимоотношениями». Мать по-прежнему не могла заставить себя назвать все своими словами, но попытки делала. Бенни догадывалась, что, если бы не сопротивление отца, мать давно связалась бы с ней. Мама всегда делала все по-своему. Если только это не касалось папы Бенни.

И эту безусловную преданность Берту Беннету мама передала Байрону. Бенни любила отца, восхищалась им и тоже была ему предана, пока он однажды не перестал доверять ей. Именно тогда он переступил черту.

Разве нет?

Мама в одном была права. В том, что отношения Бенни с окружающими были сложными. Люди склонны выбирать определенный тип отношений, а Бенни и ей подобные мечутся между двумя полюсами и не могут примкнуть ни к одному – ни то ни се, серединка на половинку, так о них говорят. Это справедливо, если дело касается политики, религии, культуры, и чертовски справедливо, когда речь идет о законах взаимного влечения.

Надо быть внимательной, думала Бенни, тесто не любит слишком долгого замеса. Она разволновалась, вспоминая, что ее называли чудачкой, смутьянкой, лицемеркой. Пытаясь жить с открытой душой, Бенни добилась того, что ей перестали доверять. Слава богу, трудные университетские дни миновали, времена изменились. Но по-прежнему вокруг нее царило непонимание.

А когда люди чего-то не понимают, они часто чувствуют угрозу.

А когда люди чувствуют угрозу, они зачастую прибегают к насилию.

Бенни пишет письмо

Фотографии разных этапов изготовления торта были напечатаны и вложены в конверт с мягкой подложкой. Пододвинув табурет к столешнице, Бенни взяла ручку.

«Дорогая мама», – начала она.

Первой ошибкой Бенни было то, что она писала от руки. Вторая ошибка: она напрасно надеялась на то, что сможет объясниться на бумаге. Не только потому, что о многом надо было сказать, но и потому, что описания некоторых подробностей могли выглядеть крайне жалко. И все же она решила попробовать, хотя после смерти отца прошло уже пять лет.

«Я знаю, мы давно не разговаривали. Я слушала твои голосовые сообщения. Хочу, чтобы ты знала, что ценю это и постоянно думаю о тебе. Мне очень жаль, что я не пришла на похороны папы, прости меня. По сути, я была там в тот день, просто не дала о себе знать. Я видела тебя в платье персикового цвета, которое так любил папа, и я рада, что ты была в нем, а не в обычном черном. Могу себе представить парочку тех леди (ты знаешь, кого я имею в виду), увидевших вдову уважаемого Берта Беннета в таком ярком платье на похоронах мужа! Папа посмеялся бы над этим.

Есть причина, почему я не подошла к тебе и Байрону. Понимаю, что прошло много времени, но я хочу объяснить…»

Бенни написала о Стиве, о колледже, о том, чего она хотела достичь, о своих разочарованиях. Ей жаль, писала она, что молчание так затянулось, но она не станет извиняться за то, какой была, хотя сейчас ясно понимает, что ее искания не принесли ей большого утешения. Бенни закончила письмо и запечатала его, однако пройдет немало дней, прежде чем она отважится опустить конверт в почтовый ящик. Когда она это сделала, наступила осень 2018 года, и теперь Бенни знает, что у матери время было уже на исходе.

Сейчас

Миссис Беннет

Б и Б, я знаю, ваш отец порой бывал строг с вами, детьми. Он возлагал на вас обоих такие надежды! Да и я тоже. И теперь понимаю, как сильно это угнетало вас. Но ваш отец был моей единственной любовью, и он подарил мне прекрасных детей, мальчика и девочку, а уж любил вас обоих больше, чем можно себе представить. Может быть, когда-нибудь у вас будут свои дети, и тогда вы поймете это.

Бенедетта, сейчас я думаю о тебе. Наверняка ты знаешь, что отец был глубоко к тебе привязан. Ты была его любимицей. Но ты выросла, стала взрослой женщиной, однако не такой, какой мы ожидали тебя увидеть. Это не значит, что мы тебя не любили. И это не значит, что мы не верили в тебя. Ну да, у нас были собственные взгляды, и мы надеялись, ты прислушаешься к нам. Мы волновались, получится ли у тебя пробить себе дорогу в этом мире.

Я понимаю, что времена изменились. Прежде солидное образование могло очень пригодиться в этой стране, особенно для людей вроде нас, учитывая предрассудки, которые зачастую становятся поперек пути. Похоже, теперь никто уже толком не знает, как молодому человеку сделать карьеру или наладить стабильную семейную жизнь. Теперь у вас, молодежи, столько свободы, даже в выборе объекта любви! Но в то же время, несмотря на все эти подсказки в Интернете, мне кажется, вы несколько дезориентированы. Так много вариантов для выбора, что почти невозможно найти для себя правильный путь. А предрассудки остаются. В некоторых случаях менее формальные, но они есть.

В любом случае мы считали, что диплом колледжа не повредит, не говоря уже о дипломе престижного университета. Когда ты бросила колледж и отказалась вернуться туда, нам показалось: рвется то, что мы упорно создавали для тебя, некое подобие страховочной сети, которая, по нашему мнению, могла прослужить тебе всю жизнь. И хотя мне неприятно об этом говорить, признаюсь: после всего, что мы сделали для тебя, нам было немного обидно.

Наверное, ты не осознаешь, Бенни, как тебе повезло, – ты так хорошо училась в школе! Как ты могла пренебречь этим? Не считая единственного раза, когда у тебя в средней школе снизилась успеваемость, – впрочем, тебе удалось быстро исправить оценки, – ты была первой в классе. Было очевидно, что у тебя большие способности к учебе, Бенни, и нам тогда показалось, что ты отмахиваешься от них.

Теперь о том Дне благодарения. Я знаю, мы с отцом всегда учили вас, что любовь и преданность важнее всего остального. Но что происходит, когда любовь и преданность входят в противоречие друг с другом? Я люблю вас, своих детей, больше всего на свете, но фундаментом нашей семьи являлась моя преданность вашему отцу. Я должна была быть рядом с ним, как и он всю жизнь был рядом со мной. Ради нас. Без него никто из Беннетов ничего бы не достиг. Твоему папе просто нужно было немного времени, чтобы свыкнуться с тем, что ты пыталась рассказать нам о своей личной жизни. Но потом ты ушла, и взыграла его гордость. Полагаю, твоя тоже.

Я не думала, что в итоге мы расстанемся на восемь лет. Сначала ты сбежала из дому и ни разу не позвонила. Потом заболел твой отец. И я решила, что, как только ему станет лучше, я свяжусь с тобой и попрошу приехать домой повидаться с нами. Но папа скоропостижно умер. А потом мы не увидели тебя на похоронах, и это было уже слишком, даже для меня. Действительно, после этого мне не хотелось разговаривать с тобой. Я чувствовала: надо держать дистанцию, чтобы не свихнуться. И какой же я была глупой, Бенни! Опять я впустую потратила время.

Время от времени я оставляла на твоем мобильном голосовые сообщения, однако ты никогда не отвечала. Но теперь у меня есть твое письмо – то, со снимками торта. С фотографиями, которые ты собиралась отправить мне по почте еще несколько месяцев назад. Увидев их, я позвонила тебе. Я оставила тебе сообщение. Мне нравятся эти фотографии! И теперь я знаю, по какой причине ты бросила колледж. Знаю про Стива. Почему ты не рассказала мне об этом раньше? Почему не попросила помощи? Почему мы, женщины, позволяем стыду вторгаться в наше благополучие? Я считала, что с тех пор, как закончилось мое детство, времена изменились, но, очевидно, они изменились недостаточно.

Обманут

Обманут.

Именно это чувствует Байрон, слушая слова матери. Он даже не понимает, о чем она говорит. Он не знает, что случилось с Бенни. И вообще, кто такой этот Стив? Байрону понятно одно: его отодвинули. Его, делавшего все для матери, пока Бенни была бог знает где.

Сколько раз Байрон порывался увидеться с Бенни, но из-за своей преданности матери останавливался на полпути и не звонил сестре. Сколько раз проклинал он сестру за то, что она не пытается преодолеть разрыв, не идет на контакт. Сколько раз расспрашивал он знакомых о том, где сейчас находится сестра, чтобы не звонить ей самому. А теперь он выясняет, что мать и сестра общались друг с другом и ни одна не удосужилась сказать ему об этом!

Какое-то время Байрон был сильно рассержен на Бенни из-за того, что она не пришла на похороны отца, и не хотел даже разговаривать с ней. Это был последний в череде тех поступков, которые сильно взволновали мать. Исключение из колледжа. Переезды из одного города в другой. Кулинария в Италии, живопись в Аризоне. Нежелание рассказывать о своей жизни. Байрону казалось, что его младшая сестра, девочка с душой нараспашку, превратилась в зацикленную на себе стерву. «Не говори так о женщине!» – возмутилась бы мать, но у Байрона на языке вертелось именно это слово. И разве это не правда?

После того как в прошлом году мама едва не свернула себе шею на серфинге, Байрону очень хотелось позвонить Бенни и сказать: «Бенедетта, пожалуйста, вернись домой». Ибо Байрон чувствовал, как почва уходит из-под ног при мысли: что же мешает его упрямой, эксцентричной матери пожить хоть немного для себя теперь, когда отца больше нет?! Но потом он подумал: а почему он должен звонить сестре? Когда в последний раз она сама звонила Байрону?

Хотя бо́льшую часть своей сознательной жизни Байрон ощущал, как непросто быть афроамериканцем и как уязвимы его позиции – с точки зрения работы, популярности, даже физической безопасности, – переступая порог дома, где прошло его детство, он чувствовал себя в спокойной гавани. Фактическое исчезновение сестры и затем утрата отца пошатнули основу его жизни, однако именно так называемый несчастный случай с матерью и связанное с ним состояние ее души грозили окончательно сдвинуть с места краеугольный камень его существования.

В последний раз, когда его остановил полицейский, Байрон едва удержался, чтобы не позвонить Бенни. Им овладело желание поговорить с ней, услышать ее голос, когда она произносит его имя, рассказать Бенни о случившемся, убедиться, что, по крайней мере, ей ничто не угрожает, хотя сам он вечно балансирует над пропастью. Иначе просто не бывает. Не мог он разговаривать о таких вещах с матерью. Нельзя обсуждать с родителями их худшие ночные кошмары. Взяв телефон, он нашел в списке имя сестры, но в какой-то момент дрогнул и продолжал сидеть в машине, не шевелясь. Только руки тряслись.

Во всяком случае, Байрон знает, что его мать не оказалась на смертном одре без вестей от Бенни. Это хорошо, верно? И все же он чувствует себя обманутым. Он понимает, что им с Бенни скоро предстоит серьезный разговор. Просто он не представляет, с чего такой разговор начать.

– О-о, постойте, – говорит Байрон. – Что там было?

Он просит мистера Митча остановить запись, понимая, что пропустил часть маминого рассказа. Мистер Митч нажимает на паузу и тянется к коробке с салфетками на кофейном столике. Байрон видит красный нос мистера Митча. «Что такое с мужиком? Не плачет же он?»

– Извините, меня доконала аллергия, – поясняет мистер Митч.

Конечно, думает Байрон, аллергия в это время года.

– Хотите чашку чая или принести вам что-нибудь еще, мистер Митч? – спрашивает Бенни.

– Нет, все в порядке, спасибо. Но прошу вас, называйте меня просто Митчем, без «мистера». Или Чарльзом. Так меня называла ваша мать. Чарльз.

От того, как он произносит «ваша мать», в голове Байрона что-то щелкает. Разумеется. Почему он раньше не догадался? Между Чарльзом Митчем и мамой что-то было, так? Чарльз Митч тоже ее оплакивает.

– Хорошо, – кивает Бенни.

Она снова тискает диванную подушку – так же, как в детстве, прижимает ее к животу. Может быть, не ту самую подушку, а другого цвета. Старую подушку мать много лет назад отдала в ночлежку. Она часто отдавала маленькие частицы их жизни в бедные семьи. Старые игрушки, книги, одеяла. «Это просто вещи, и ничего больше», – говорила она. Правильно. Если только речь не шла о ее ужасном диване. Сколько раз Байрон уговаривал маму расстаться с ним. И вообще, кто только изобрел тисненый бархат?

Байрон скучает по младшей сестренке. Но эта персона, сидящая напротив, на самом деле не его Бенни. Это женщина, которая последние восемь лет жила своей жизнью, без него. И сейчас она смотрит на него так, словно ожидает, что он все позабудет. Типа она сейчас здесь, значит все остальное не имеет значения. Ну а как насчет обид? Обиды имеют значение. Завтра похороны матери, а что потом? Конец всему? Они с Бенни разбегутся и каждый пойдет своей дорогой? И ничего не останется от той, прежней жизни?

Мистер Митч

По поводу идентичности. Есть история твоей семьи, есть то, каким ты себя видишь, и потом, есть то, как тебя воспринимают другие. Из этих элементов складывается твоя идентичность, нравится тебе это или нет. Чарльз Митч – достойный представитель государственной ассоциации чернокожих юристов, но, по его подозрениям, своим многолетним успехом он обязан тому, что многие люди фактически не замечают его африканских корней.

Людям сложно смотреть сквозь пальцы на цвет кожи Чарльза. Несмотря на его участие в движении за гражданские права (и его студенческие снимки). Несмотря на его волонтерскую работу с цветными малолетними правонарушителями (хотя и другим детям он тоже помогал). Несмотря на внешность его детей (унаследовавших красоту своей матери, да упокоится она с миром).

Дело в том, что у него нос белого человека. Когда у тебя душа болит, все видят это, потому что краснеют твои нос и глаза. Неудивительно, что многие мужчины в Америке пытаются спрятаться от своих чувств. Да, у Чарльза Митча болит душа. Жена Чарльза была любовью всей его жизни. А потом он снова влюбился, на этот раз в Элинор Беннет, вдову своего коллеги-юриста, женщину, которая со временем откроет Чарльзу, что она призрак.

Чарльз Митч

Чарльзу уже год было известно, что Элинор на самом деле не Элинор. Они уже какое-то время встречались, но она не рассказывала ему об этом до той поры, пока он не пришел навестить ее в больнице после несчастного случая с серфингом. Он не сразу понял то, что она говорила ему. По ее словам, несчастный случай не был несчастным случаем, не считая того момента, что она фактически выжила.

– Только мой муж на самом деле знал, кто я такая, – сказала Элинор Чарльзу в тот день. – У меня такое чувство, что меня никто уже не узнает.

«А я?» – хотелось спросить Чарльзу, но он не спросил.

– Это нормально, – ответил Чарльз. – Ты прожила с Бертом больше сорока лет. Вы вместе вырастили детей. Когда умерла моя жена, я чувствовал, что ухожу вместе с ней. Я держался только потому, что дети были еще маленькими.

– Но это совсем другое, – вздохнула она.

Потом Элинор рассказала ему, что именно совершили они с Бертом. Как они переехали в Калифорнию, отчасти для того, чтобы быть подальше от других выходцев с Британских Карибов, обосновавшихся на Восточном побережье Штатов.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – откликнулся Чарльз.

Но на самом деле он думал: «Все же я знаю, кто ты… Или мне только предстоит тебя узнать?»

Чарльз познакомился с Элинор несколько лет назад в доме общего знакомого, который вместе с Чарльзом и Бертом Беннетом на добровольных началах оказывал бесплатную правовую помощь, по большей части – малоимущим семьям чернокожих. Некоторое время спустя после смерти жены, постепенно свыкаясь с мыслью о возможности новых отношений, Чарльз осознал, что ему лучше держаться подальше от Элинор. Он не мог равнодушно смотреть на нее, она вселяла радость в его сердце, но эта женщина была замужем, и не в характере Чарльза Митча было отбивать чужих жен.

Он припомнил, что Берт не любил говорить о своей жизни на островах. Берт рассказывал Чарльзу, что они с Элинор были сиротами. Чарльз также припомнил то, какие взгляды Берт и его жена бросали друг на друга, говоря о своих детях. Нет, Чарльзу никогда не удалось бы увести у этого человека жену, даже если бы он попытался.

Чарльз по-настоящему переживал из-за кончины Берта, последовавшей после тяжелой болезни. Ему было больно смотреть на Элинор, стоявшую у могилы мужа. Она опускала глаза на гроб, потом устремляла взгляд вдаль, словно ожидая, что Берт сейчас покажется из-за деревьев. Только много позже Чарльз понял, что она высматривала Бенни.

После смерти Берта Элинор обратилась за юридической консультацией к Чарльзу, и их знакомство переросло во что-то более личное. Со временем некоторые раны в сердце Чарльза начали залечиваться.

В тот вечер в больнице медсестры разрешили Чарльзу допоздна остаться в палате Элинор. Она говорила, а он слушал ее, наклонившись вперед и опираясь локтем о подушку рядом с ее головой. При следующей встрече она улыбнулась, и Чарльзу показалось, что они словно отступили от края пропасти. Как только Элинор поправилась и ее сын вернулся в собственный дом, они с Чарльзом снова стали вместе появляться на людях. Элинор планировала пригласить его на обед и познакомить с Байроном, но дополнительные медицинские обследования показали, что у нее есть проблема.

В начале 2018 года, через несколько месяцев после инцидента с серфингом, в медицинской карте Элинор было указано, что ей без малого семьдесят три года, в то время как миссис Беннет, урожденной Ковентине Линкок, только что исполнилось семьдесят, о чем врачи не ведали. Все остальное, впрочем, было правильно. Группа крови – первая отрицательная. Заболевание прогрессирующее. Шансы на выживание через год – примерно пятнадцать процентов.

Элинор Дуглас Беннет, урожденная Ковентина Линкок, спокойно приняла новость. Она была дочерью игрока. Она дважды умирала и дважды воскресала. Она всегда шла наперекор судьбе. «Но что, если на этот раз не получится?» – спросила она Чарльза. Она не может оставить детей в неведении. Ей необходимо кое-что ему рассказать.

Конец истории

Сегодняшняя процедура мучительна для Чарльза. Ему снова приходится слушать, как Элинор рассказывает свою историю, потому что он, ее адвокат и друг, дал ей слово. Он пообещал Элинор, что поможет ее детям пройти через это. Переживаний им хватит с лихвой. А вот кто поможет Чарльзу?

В 1970 году в Соединенных Штатах в юридические колледжи было принято менее четырех тысяч чернокожих студентов. Одним из них был Чарльз Гарви Митч. Почти за сорок лет, прошедших до его частичного выхода на пенсию, Чарльз повидал всего понемногу как в профессиональном, так и в личном плане. Так что он не был шокирован, когда к нему в кабинет неуверенной походкой вошла Элинор Беннет, все еще опиравшаяся на трость после инцидента на серфинге, и сказала, что ей надо рассказать Чарльзу остальную часть своей истории, касавшуюся ребенка. Из опыта он знал, что люди редко говорят всю правду друг другу с первого раза. Особенно если они любовники.

До этого дня Чарльз не понимал, была Элинор очень несчастной или, напротив, гораздо счастливее многих после всех перипетий, которые довелось ей пережить. Она заявила, что пришла к нему в офис с сугубо деловым визитом, хотя они с Чарльзом уже были близки. И попросила его о юридической помощи. Тогда-то Элинор и рассказала ему о дочери. Не о той, про которую он знал. О другой.

Чарльз согласился помочь Элинор и предложил ей провести адвокатское расследование. Разумеется, он будет консультировать ее по всем возникающим вопросам. Но нелегко ему будет играть эту двойственную роль. Чарльз предвидел, что у него могут возникнуть трудные ситуации. Что ж, нелегко приходилось в пятидесятые и шестидесятые, когда он рос мальчуганом со светло-коричневой кожей. Спустя годы он потерял свою жену, еще очень молодую, и до сих пор проклинал коварную болезнь, унесшую ее. Он вырастил двоих сыновей, недосыпая от тревоги и думая о том, как защитить их от этого мира, потому что его мальчики были афроамериканцами. Он научился контролировать свои чувства. Но это не означало, что у него их нет.

После смерти жены Чарльз встречался с женщинами. Но с Элинор все было по-другому. Это была любовь. Он близко к сердцу принял рассказ Элинор о том, что она испытала в молодости. Ни одному мужчине не следует слушать о подобных вещах. Ни одна женщина не должна подвергаться таким невзгодам. После их встречи Чарльз отправился домой один. Пошатываясь, он переступил порог, закрыл дверь и прижался к ней лбом, а потом, повернувшись, соскользнул на пол.

Тогда

Берт

В начале 1970-х Берт и Элинор Беннет въехали в дом, построенный в стиле бунгало, со светлыми стенами, в небольшом городке вблизи Анахайма, где агенты по недвижимости соглашались показывать жилье семьям темнокожих. В округе Ориндж был Диснейленд, были морские базы и пляжи, севернее располагался Лос-Анджелес. В пределах досягаемости от их дома находились аэрокосмический, автомобильный заводы и завод по производству каучука. Работы было предостаточно даже для цветной пары. Южная Калифорния стала ответом на поиски места для жизни молодой семьи. Здесь для них было больше возможностей, чем для выходцев с Карибов в Нью-Йорке, и меньше риска, что их узнают.

Берт устроился на работу на завод по производству каучука, а Элинор получила административную должность. Начальство Элинор, быстро обнаружившее ее внимание к деталям и умелое обращение с цифрами, постепенно продвигало ее по службе, оплатив ей бухгалтерские курсы. К тому времени как Бенни пошла в школу, Лос-Анджелес избрал первого чернокожего мэра, а Берт начал адвокатскую карьеру. Предшествующее изучение права в Англии помогло ему протиснуться в те невидимые ворота, которые закрывали для многих афро- и латиноамериканцев путь в юридические колледжи.

В тот вечер, когда их взрослый сын наконец стал соискателем докторской степени в Сан-Диего, Берт и Элинор, откинувшись на подушки, «чокнулись» обручальными кольцами, как бокалами, и взялись за руки. У них бывали и плохие времена, а теперь к ним пришла удача, и они говорили друг другу, что будет еще лучше. А потом еще лучше.

Все эти годы Берт и Элинор не могли вернуться на остров, но Элинор хотелось передать детям какую-то семейную традицию. Вроде черного торта. Этот торт – все, что у нее осталось от детства, повторяла она, настаивая на том, чтобы и в жизни детей он занял свое заслуженное место. Это сводилось к тому, что на пару уик-эндов каждой зимой Элинор оцепляла кухню наподобие военной зоны, внутри которой находились они с Бенни, а Берт с Байроном были вынуждены торчать снаружи, тогда как они жаждали насладиться утренней неспешностью и домашней ленью выходного дня.

Элинор утверждала, что она ничего не имеет против равенства между мужчинами и женщинами, просто Бенни – единственный человек в семье, проявляющий неподдельный интерес к приготовлению выпечки на Рождество. Они вырастили дочь, внешне очень похожую на Берта, но с тем же блеском в глазах, что и у матери, когда та, нацепив фартук, с разбитой яичной скорлупой в руке стояла у плиты. Мать и дочь любили работать в кухне вместе, манипулируя таинственными ингредиентами, способными расти и жить своей жизнью.

И все это, как и следовало ожидать, каждый год приводило к одной и той же перебранке.

– Ма-а-а, – затянет, бывало, сын Берта со стопроцентно американским недовольством в голосе, без намека на акцент родителей.

– Нет! – последует из-за ширмы ответ Элинор.

– Ко-о-офе.

– Нет, сэр.

– Всего лишь чашечку кофе – это все, о чем я прошу.

Между ширмой и стеной покажется один глаз Элинор.

– Тебе известны правила. Я занимаюсь этим всего лишь месяц в году, и ты знаешь правила.

– А я бываю дома в редкие выходные, и ты отказываешь мне в чашке кофе?

Элинор всегда хотела иметь кухню с дверью, которая отгородила бы ее от остального пространства дома. В Британии она впервые увидела «глухие», по ее определению, кухни и потом периодически подступала к Берту с просьбой о переделке кухонной зоны, когда дети уже жили отдельно.

Если Берт приводил Элинор в ресторан, она бросала тоскующие взгляды в сторону распашной двери, ведущей в кухонную зону. «Хочу кухню, как эта, – скажет, бывало, она, – с такой же дверью».

Когда они переехали в Калифорнию, там не продавались дома с закрытыми кухнями. Да и в любом случае Берт и Элинор не знали, надолго ли тут задержатся. Но конечно же, и годы спустя они продолжали жить в одноэтажном доме на одну семью на побережье Тихого океана, с кухней открытой планировки, кактусом в человеческий рост за окном спальни и калифорнийскими детьми – мальчиком и девочкой, – научившимися объезжать океанские волны, затмевавшие все то, что видели в юности Берт и Элинор.

К своим пятнадцати годам Бенни почти сравнялась ростом с Бертом, но по-прежнему закидывала руки ему за шею и тянула: «Па-а-апочка», заставляя его фыркать от смеха. Потом с ней начали происходить перемены. По временам на нее нападала угрюмость, и школьные оценки колебались синхронно с ее настроением. И это особенно тревожило, потому что, вообще говоря, чтобы стать лучшей ученицей класса, Бенни достаточно было войти в классную комнату и сесть за стол.

Элинор говорила, что это просто проблемы взросления, но Берт начал волноваться за свою крошку.

День благодарения

2010 год

Берт не понимал того, что говорила Бенни. Или, возможно, понимал, но не мог уяснить, какое это имеет отношение к его дочери. Плохо, что Бенни не вернулась в колледж, плохо, что не могла сосредоточиться на приобретении профессии и получении экономической стабильности. И вообще, что это за чушь с каким-то концептуальным кафе? Но на этот раз даже не кафе разозлило Берта.

Последние годы они с Элинор уговаривали Бенни пригласить домой своего друга на День благодарения, но она ни разу этого не сделала. Бенни жила в Аризоне, в сутках езды на машине. Родители хотели больше узнать о ее друзьях, хотели по-прежнему участвовать в ее жизни. В конечном счете Бенни согласилась привести кого-то на Рождество, но с оговоркой: мол, сначала ей надо кое-что объяснить родителям.

Господи помилуй… Неужели ей действительно нужно было рассказывать все это? Какой реакции от родителей она ожидала? Не из-за этого ли она бросила колледж? Не потому ли хотела запереться в какой-то концептуальной дыре? Отгородиться от реального мира с реальными взаимоотношениями? И она собиралась вести приличную жизнь в таком бардаке?!

Берт, продолживший изучение права в Соединенных Штатах под новым именем, Берт, отрезавший себя от жизни на островах и в Британии, чтобы защитить жену и детей, Берт, учивший свою маленькую девочку ездить на велосипеде, экономить карманные деньги, писать успешные курсовые работы, теперь чувствовал, что его предали. Для чего он трудился все эти годы? Кто эта женщина, которая стоит сейчас перед ним с перекошенным лицом и кричит на него?

Это не та дочь, которую он воспитал. Это человек, пренебрегший возможностями образования, которые он с великим трудом предоставил ей. Она металась от одного занятия к другому, а сейчас не может выбрать, с кем встречаться? Бенни продолжает усложнять свою жизнь, в то время как он всегда пытался все упростить для нее. Девочка, которую он вырастил, должна быть более благодарной. Девочка, которую он вырастил, должна сказать: «Прости, папочка» – и броситься в его объятия.

Повернувшись, Берт вышел из комнаты. Жена выбежала вслед за ним, глаза ее были полны слез. Элинор обняла его сзади и прижалась к нему.

– Берт… – только и сказала она, не в силах больше вымолвить ни слова.

Потом Элинор сделала то, что умела лучше всего. Она просто осталась с ним – стояла за его спиной, не шевелясь и ничего не говоря, чтобы он чувствовал, что она рядом, вот и все. Однажды, давным-давно, они едва не потеряли друг друга навсегда. Они едва не упустили свой шанс создать эту чудесную семью, которая у них теперь была. После этого Элинор никогда не покидала его.

– Просто дай мне минутку, ладно? – сказал он. – Всего минутку. Потом я пойду и поговорю с ней.

Но когда Берт и Элинор вернулись в гостиную, Бенни уже исчезла, а через кухонную дверь входили первые гости, приглашенные на День благодарения. И Берт так и не понял до конца, что произошло в тот день.

Если бы только

Если бы только Берт знал, что через полгода его не станет, то вышел бы из машины. Пересек бы улицу, постучал в зеркальное окно, улыбнулся… Вместо этого он остался на заднем сиденье такси, остановившегося у нью-йоркского ресторана, где работала Бенни, и наблюдал за дочерью через стекло. Ему хотелось поговорить с ней, но что он мог сказать? Прошел год, и его по-прежнему беспокоила ее жизнь. Коснись это кого угодно, но не его собственного ребенка, он оставил бы все как есть. Резюмировал бы: каждому свое, главное – это любовь. Но речь-то идет о его малышке!

Молодые люди всегда стремятся делать все по-своему, и Берт не был исключением. Только в наше время, похоже, у человека появляется навязчивое желание проглотить все, что предложено, и немедленно сообщить об этом окружающим, вместо того чтобы сначала разобраться во всем самому. Нет, любовь – это не единственная важная вещь на свете. Большое значение имеет и то, что слова и поступки других людей могут причинить вам боль. Вот, пожалуй, что он сказал бы Бенни, если бы решился: «На что ты готова пойти? И стоит ли оно того?»

Так или иначе, чем все это время занимается Бенни здесь, на Восточном побережье? Есть ли у нее друзья в Нью-Йорке? Воспринимает ли она дружбу так, как он сам и ее мать? А как насчет преданности? Девочка переехала сюда, даже не прислав им своего нового адреса, просто потому, что Берт и Элинор не смогли сделать вид, что все одобряют. Она так легко отказалась от них… Имеет ли она представление о том, чего им стоило построить жизнь для нее и ее брата?

Непросто было присматривать за Бенни. Второй раз подряд Берт говорил жене, что едет на встречу за пределы штата, но сколько контрактных обязательств может быть за пределами Калифорнии в течение года у юриста, лицензированного только в штате Калифорния? Их штат был первым, разработавшим подходящие законы против преследования. Не будь он отцом Бенни, он мог бы обвинить себя в слежке за дочерью. Однако Берту необходимо было увидеть Бенни собственными глазами. И он ничего не хотел говорить Элинор об этом, пока не придумает, что сказать Бенни.

Он наблюдал, как Бенни помогает пожилой женщине надеть пальто. Посмотрите только, какая она заботливая. В дочери пока сохранилось уважительное отношение к людям. Она всегда была доброй девочкой. Но что-то изменилось. После их ссоры в День благодарения Берт с удивлением обнаружил, что Бенни ушла из дома, был ошеломлен, когда она не вернулась к званому ужину, а позже сильно рассердился, потому что она даже не соизволила позвонить и извиниться. Это было совсем не похоже на Бенни. Во всяком случае, на прежнюю Бенни.

В тот день Бенни обвинила Берта в неискренности, но сама она в последнее время стала более скрытной, менее терпеливой, не хотела отвечать на вопросы близких. Она сбежала, потому что не могла прямо смотреть в глаза отцу и матери, не могла принять их сомнения. Да и когда хоть кто-то из их семьи нуждался в одобрении других?

Где были бы все они сегодня, если бы Берт опасался ходить вечерами на юридические занятия – единственный темнокожий и самый старший студент в группе? Где был бы сегодня он сам, если бы побоялся переехать в штат, со всеми этими восколистными растениями, гремучими змеями, землетрясениями и говорливыми людьми? Если бы постыдился создать семью с женщиной, которую лишили прошлого? Из-за которой от своего прошлого отказался и он, Берт? Иногда он вспоминал о дяде и кузенах, оставшихся на острове. Ему хотелось снять трубку и узнать, как они поживают. Но это могло разрушить его жизнь.

Берт поерзал на сиденье, дотрагиваясь до того места, где у него болело. Наблюдая за дочерью, которая кивнула и улыбнулась пожилой посетительнице, он поймал себя на том, что тоже кивает. Наверное, он слишком о ней беспокоится. Это по-прежнему его Бенни, посмотрите-ка на нее! Она еще молода. Она найдет свой путь, она направит свою жизнь в нужное русло. Однажды она вернется к нему и к матери, его прекрасная девочка.

Моя малышка

В день похорон Берта Беннета левая рука Бенни была на перевязи, ребра ушиблены, распухший глаз не открывался. Половина лица была закрыта повязкой. «Падение с велосипеда», – сказала она шоферу, накануне везшему ее из аэропорта. «А-а-а», – ответил он с интонацией профи сферы обслуживания.

Тот же самый водитель заехал за ней в гостиницу перед похоронами. Взявшись за ремень безопасности, он помог Бенни пристегнуть его. На улице уже становилось жарко, но Бенни опустила стекло, вдыхая запах разогретых тротуаров, цветущего жасмина, вскопанной земли и солоноватого западного бриза. Запах дома.

Кладбище возникло в то время, когда в Лос-Анджелесе жило менее тридцати тысяч человек и округ был скорее сельскохозяйственным районом. Это было первое кладбище Южной Калифорнии, с широкими травянистыми лужайками, напоминавшими место для пикника. Бенни вспомнила о барбекю, которые устраивали ее родители в парке рядом с домом. Она, бывало, помогала папе привязывать к деревьям воздушные шарики с бумажками, на которых было написано: «Тусовка Беннетов», и веселье в кругу многочисленных друзей семьи длилось до захода солнца.

Бенни представила, как сбрасывает туфли и идет босиком по траве к могиле отца. Но сегодня она не выйдет из машины. Она дотронулась до раны на щеке.

Она попросила водителя ехать по дороге через кладбище, пока не увидела толпу людей, и белых, и темнокожих, стоявших со склоненной головой, в костюмах и платьях черного и темно-синего цвета. Ее отец был известным человеком, успешным адвокатом, столпом чернокожего сообщества. Он славился как сторонник «наведения мостов», как толерантный человек, однако два года назад, в последний раз, когда Бенни видела его, он отказался ее выслушать.

Родители всегда внушали ей, что чем сильнее человек способен любить, тем выше его человеческие качества. Но когда Бенни попыталась напомнить им об этом принципе, отец словно отгородился от нее стеной, потом встал и вышел из комнаты. И больше они не виделись.

Когда толпа у могилы начала расходиться, Бенни заметила брата с матерью. Обнимая мать, склонившись к ней, Байрон вел ее к веренице припаркованных машин. На маме было солнечное, воздушное платье, которое очень нравилось отцу. Глядя на это платье, Бенни улыбнулась, хотя по лицу ее струились слезы.

Бенни смотрела, как брат открывает перед матерью дверцу машины, как поддерживает ее за руку, помогая сесть. Точно так же Байрон обычно опекал и Бенни.

– Хорошо, – сказала Бенни водителю. – Теперь можем уехать.

Пока машина кружила по территории кладбища, Бенни утешала себя мыслью, что отец ни за что не захотел бы увидеть ее в таком состоянии. Они не разговаривали два года, и все же она была уверена: расскажи она папе о том, что случилось с ней всего за несколько дней до этого, он обнял бы ее, как маленькую, и уткнулся бы подбородком в ее волосы, бормоча: «Моя малышка».

Этта Прингл

Этта Прингл опустила глаза на программку, которую держала в руке. «Познакомьтесь с Эттой Прингл, пловчихой на длинные дистанции и мотивационным спикером». Теперь она так много путешествовала, что, перед тем как начать говорить в микрофон, еще раз проверила дату и место. «27 февраля 2018 года, Анахайм, Калифорния».

Этта улыбнулась, когда ведущий представил ее как «девушку с маленького острова, завоевавшую мир». Он рассказал о том, как она переплыла Каталину и Ла-Манш, обогнула остров Манхэттен. Как выдержала самые холодные заплывы на планете.

Она всегда открыто говорила с аудиторией о вызовах, с которыми сталкивалась, но об одном трудном испытании не рассказывала никогда. Хотя, куда бы ни отправилась Этта Банни Прингл, она никогда не забывала о своей дорогой подруге – Кови Линкок. А иногда Этте казалось, что она видит ее.

Потери имеют над тобой власть…

После смерти Кови Банни посчастливилось снова полюбить, и эта любовь была взаимной. В Британии они с Пэтси вырастили сына Банни и младшего брата Пэтси. На их глазах мальчики превратились во взрослых мужчин; они выбрали научные специальности, каждый обзавелся семьей и детьми. Пэтси стала одной из первых чернокожих женщин, поступивших на службу в Скотленд-Ярд. И все это время Банни хранила любовь к морю, которое постоянно устраивало ей проверку на смелость. Если посчитать хорошенько, то за семидесятилетнюю жизнь наберутся целые годы, проведенные в море, и Банни уже много лет плавала без Кови, гораздо дольше, чем вместе с ней, но по-прежнему, преодолевая волны и свои страхи, воображала, что подруга совсем рядом, в нескольких гребках впереди.

Вдруг Банни заметила зрительницу, чем-то неуловимо напоминающую Кови. Когда завершилось выступление и в зале зажегся свет, она хорошенько рассмотрела женщину, сидящую в проходе. Та в свою очередь смотрела на Банни так, как умела смотреть лишь ее любимая подруга. Банни отвела взгляд, потом, прищурившись, вновь устремила его на эту женщину. Банни, приучившая свое тело к изнурительным тренировкам, которые длились по шесть декад, Банни, более сильная, чем большинство людей вполовину моложе ее, испугалась, что от шока у нее сейчас подкосятся ноги.

Когда человек часто выступает на публике, подобно Банни, он перестает обращать внимание на отвлекающие моменты во время своей речи. Люди входят и выходят. Кто-то говорит по телефону. С жужжанием летает муха. Но к такому Банни была совершенно не готова. Она сунула босые ноги в туфли и спустилась по ступенькам с края сцены. Каблук зацепился за складку на ковролине. «Сосредоточься, Банни!» – сказала она себе.

Идя по центральному проходу, она ответила на последний вопрос. Аудитория любила такого рода общение. Людям нравилось видеть, что женщина, покорившая сильные течения пролива Молокаи, – тоже из плоти и крови. Им нравилось, что она слегка прихрамывает, что у нее на щеке родинка, что она пользуется духами, которые мог бы приобрести кто-то из них.

Банни дважды прошлась по проходу туда и обратно, удостоверившись в том, что на сей раз ей не почудилось, что это не фантазия, навеянная печалью. Она остановилась. Сомнений не было. Женщина с коротко остриженными волосами, сидящая в зале, – это Кови. Но как такое возможно? Банни захотелось наклониться и немедленно поднять Кови с места, но она понимала, что этого делать нельзя. Повсюду были видеокамеры. В конце мероприятия Банни дождалась, пока толпа разойдется, и бросилась к Кови.

– Банни… – только и смогла вымолвить та.

Перехватив костыли в одну руку, Кови обняла подругу, но в следующую минуту сжала ее предплечье и что-то зашептала ей на ухо. Банни выпрямилась и чуть отступила, держа в своих руках ладонь Кови.

Потом Банни заговорила своим лучшим «публичным» голосом.

– Я так рада, что вы пришли на мое выступление! – произнесла она. – Повторите, пожалуйста, как ваше имя?

– Меня зовут Элинор Беннет, – ответила Кови. – Я увидела анонс вашего выступления и решила, что нельзя пропускать такой случай, ведь зал находится недалеко от моего дома. И приехала сюда, несмотря на то что пока приходится пользоваться вот этим. – Она покачала костылем.

– Где это вас угораздило?..

– Сломала ногу на серфинге.

– На серфинге? – удивилась Банни.

Кови кивнула. Обе рассмеялись.

– Что ж, очень надеюсь вскоре увидеться вновь, – вкладывая свою визитку в ладонь Кови, сказала Банни.

«У Кови седина на висках. Кови прекрасна. Кови жива!»

Молодая женщина со светлыми косичками и в черном брючном костюме поманила Банни к боковому выходу. Следом поехало несколько телевизионных камер, заслонив подругу детства от Банни. И все же казалось, что зал наполнился светом. И этот свет еще долго будет сиять для Банни. Как же ей повезло, у нее была хорошая жизнь, которая теперь будет еще лучше!

Вернувшись в гостиницу, Банни едва успела собрать сумки перед поездкой в аэропорт. Когда ассистентка постучалась к ней, пловчиха громко смеялась от счастья.

– Этта! – позвала ассистентка.

– Еще десять минут! – крикнула Банни через дверь. – Увидимся в холле.

Усевшись на край кровати, Банни упала навзничь и раскинула руки, глядя в потолок.

И воспарила.

Ей надо немедленно поговорить с Кови! Банни взяла телефон, но сообразила, что не знает номера, забыла спросить… Она сказала, что ее зовут Элинор. Элинор Беннет. Но где она живет? И как Банни найдет человека с таким распространенным именем? Она попытается разыскать ее, но, возможно, придется дождаться, пока подруга сама свяжется с ней. Так или иначе, Банни не сомневалась, что это скоро случится.

Элинор

Она поговорила с Банни едва ли минуту, но очень приободрилась. Когда Элинор увидела Банни в конференц-зале, когда обнялась с подругой после долгих лет разлуки, в голове все встало на свои места. Впервые она внутренне примирилась с переменой судьбы, с тем, что теперь ее имя Элинор Беннет. И впервые за много лет осознала, что осталась прежней Кови.

Если бы это касалось только ее, Элинор желала бы избавиться от пожизненного притворства, открыто называть людям свое настоящее имя, даже вернуться на остров, махнув рукой на любые угрозы. Но суть в том, что ты связан с другими людьми, даже если живешь под чужим именем. За тобой тянется след, – вернее, твои поступки могут иметь последствия. Твоя судьба не принадлежит только тебе, и нельзя забывать об этом, если рядом те, кто тебе небезразличен.

Ибо люди, которых ты любишь, – это часть твоей идентичности. Возможно, самая значительная часть.

Часть четвертая

2017 год

Марбл

Сколько бы раз Марбл Мартин ни участвовала в телешоу, ее постоянно поражала страшная суета, кипевшая вокруг ведущих и гостей вплоть до последней секунды перед выходом в эфир. На этот раз второй гость, кофейный магнат в голубом свитере, подлил масла в огонь, устроив Марбл разнос во время рекламной паузы.

– Полагаю, вы говорите это, потому что пытаетесь продать вашу книгу, – бросил он.

– Постойте-постойте, – вмешалась ведущая, – оставим это для шоу.

Женщина с бирюзовыми ногтями уже делала пассы, подавая знак, что пора начинать следующий эпизод. Ведущая вынула изо рта жвачку, завернула в бумажку и передала ассистенту. Секунду спустя зажглась индикаторная лампочка, и ведущая подалась к камере, словно собираясь доверить другу какой-то секрет.

– Марбл Мартин, – произнесла она, – гуру этно-еды и автор бестселлера о традиционной еде «Кое-что настоящее» утверждает, что такой вещи, как итальянский кофе, не существует. Однако главе «Кофе топ» Ренцо Барале не нравятся эти слова. Что скажете на это, Марбл?

– Я не говорю, что нет такой вещи, как итальянская культура кофе, – ответила Марбл. – Италия знаменита купажированием кофе и техниками его заваривания. Лично я обожаю неаполитанский эспрессо. Я просто говорю, что во многих случаях нельзя игнорировать сельскохозяйственный и исторический вклад других стран и предъявлять права на стопроцентную кулинарную традицию.

– Мы не пытаемся игнорировать, как вы сказали, вклад других стран, – заявил кофейный гуру. – Наш высокосортный кофе купажируется из зерен, поступающих из десятка разных стран, и мы ценим их происхождение. Но именно мы отбираем зерна для наших купажей, именно мы изобрели техники заваривания кофе, делающие итальянский кофе лучшим в мире.

Свитер кофейного гуру, заметила Марбл, был цвета Атлантического океана.

– Я хочу сказать, – продолжила она, – что некоторые продукты питания появляются, с последующим развитием их производства, в рамках специфической географической зоны или пищевой культуры. Другие импортируются и, да, со временем находят свою нишу в новой культуре, но они не попали бы туда без дальних путешествий, коммерческого обмена и, во многих случаях, эксплуатации.

– Мы не эксплуатируем производителей кофе из других стран, – возразил Знаток Кофе. – Мы покупаем зерна, заключая соглашения о торговле на условиях взаимной выгоды.

– Я не имела в виду, что ваша компания эксплуатирует производителей кофе, а лишь указала на тот факт, что некоторые продукты, в том числе привычные ингредиенты многих европейских рецептов, производятся в других странах, где в прошлые века торговля ими зависела от рабского или весьма низкооплачиваемого труда. Например, сахарный тростник. – Марбл поняла, что кофейный гуру наконец стал слушать ее. – А это вызывает в памяти другой пример. Что скажете о классическом рождественском фруктовом торте? В Британии его часто готовят с тростниковым сахаром из тропиков. На Карибах его делают с изюмом и смородиной, импортируемыми из более холодных стран. Моя бабушка, англичанка, прожившая многие годы на Тринидаде со своими родителями-миссионерами, пекла божественный ромовый торт в карибском стиле. Она называла его черным тортом. Но разве он действительно карибский? В этой части света сахарный тростник прежде не рос. Его завезли из Африки, а туда он попал, в свою очередь, из Азии. Так скажите мне, чей это торт? – Марбл тихо засмеялась над собственной логикой. – Не всегда можно сказать, где заканчивается одна культура и начинается другая, – добавила она, – особенно в кулинарии. В моей книге рассматриваются семейные традиции, присущие одной географической зоне и культуре или, по меньшей мере, так долго привязанные к местному сельскому хозяйству и традициям, что если у этих рецептов и есть корни, то для более внимательного изучения нам придется вернуться назад более чем на тысячу лет. – Она потянулась за экземпляром своей новой книги и подняла его повыше, чтобы камера сфокусировалась на обложке. – Так что я могу рассматривать, к примеру, французский мед во французском рецепте или валлийскую соль в валлийском рагу. Для меня они отличаются от упомянутого мной ромового торта, в котором могут использоваться ром с Ямайки, портвейн из Португалии, смородина и изюм из Северной Америки или Европы, финики из Туниса и специи из Индонезии.

– Значит, вы кулинарный пурист, – заметила ведущая.

– Отнюдь, – ответила Марбл. – Диаспора еды, так же как диаспора людей, помогает в формировании многих культурных традиций. Но меня действительно восхищают аборигенные сельскохозяйственные культуры, как и местные кулинарные традиции, и об этом я написала в своей книге.

– А как насчет вашей культуры питания, Марбл Мартин? – спросила ведущая. – Какая кулинарная культура вам по-настоящему близка?

Марбл с улыбкой откинулась назад.

– Мои вкусы – это отражение меня самой, а я, как и многие другие люди, представляю собой некую сумму слагаемых. Я родилась и прожила много лет в Лондоне. Отец – с севера Англии, а бабушка по материнской линии росла в семье миссионеров в Вест-Индии. В детстве у меня были разнообразные предпочтения в еде, но мои любимые блюда – родом с Карибов.

– Например?

– По утрам в холода мама обычно готовила кукурузную кашу, как в свое время делала и ее мать, с добавлением ванили и мускатного ореха.

Для Марбл кукурузная каша была чем-то божественным. Когда горячая каша остывала, на ее поверхности образовывалась толстая корочка. Разламываешь ее ложкой – и над тарелкой поднимается струйка пара с пряным молочным ароматом.

– Но нельзя сказать, что этот рецепт появился в семье моей бабушки, – пояснила Марбл. – Ее родители переняли такую традицию, пока жили на Карибах, а потом привезли ее домой в Британию. А специи изначально импортировались из Азии. Так что, полагаю, это делает меня продуктом пищевой диаспоры. – Марбл с улыбкой повернулась к кофейному гуру. Она ощутила в его одеколоне нотку бергамота. – Итальянцы готовят что-то более густое, чем кукурузная каша. Это полента, которую можно подать с пикантными тефтелями под соусом. Конечно, кулинарная история с кукурузой началась не раньше, чем Христофор Колумб привез этот злак из Нового Света в Европу. Однако вместо вариаций на кукурузную тему в моей книге вы найдете рецепт древней поленты из конских бобов и полбы – подобное блюдо задолго до открытия Америки могли бы подать к столу у древних римлян. Есть также другой рецепт с использованием каштанов.

Знаток Кофе закивал. После шоу он попросил у Марбл визитку, вручив ей собственную, и пригласил посетить головной офис его компании, когда она снова окажется в этом городе. Она почти пообещала, что придет. И кстати, заметила, какие у него мозолистые, хотя и ухоженные, руки. При следующей встрече он объяснит, что любит заниматься садоводством и к тому же играет на гитаре. Он скажет, что хочет снова с ней увидеться, хочет узнать ее ближе.

И Марбл ответит, что эта мысль ей нравится… Правда, ей мешало растущее чувство неуверенности. Дело в том, что она точно не знала, кто она такая: да, кто эта персона, которую Знаток Кофе, если верить его словам, хочет узнать ближе? Еще несколько лет назад в «презентации для лифта»[32] Марбл описала бы себя как «искусствоведа родом из Лондона, ныне эксперта по питанию». И добавила бы, что она еще и мама. Но в данный момент Марбл просто сказала: «Я пишу о еде с сильной привязкой к месту». Потому что это было броское выражение, хотя и неточное, и потому что она не хотела в тот момент говорить о своей жизни ничего другого.

Рецепт любви

Пребывание Марбл в Италии было предсказуемо. Она приехала из Британии для изучения истории искусств и осталась из-за любви к мужчине. Но поначалу было только искусство. И еда, конечно. Однажды она рассматривала древнеримскую мозаику с изображением блюда с грибами, и ей в голову пришла мысль написать книгу историй, связанных с традиционными рецептами.

Книга начиналась как хобби, любимое дело. Позже, когда Марбл стали приглашать на телевизионные шоу и конференции, она подумала: а почему бы и нет? Разве люди постоянно не открывают себя заново? Схема Марбл была проста. Она исследует один традиционный рецепт, затем отыщет какую-нибудь забавную историю в современной семье, сообществе или ресторане, где этот рецепт был в ходу.

Помимо рельефа и климата пища зачастую отражает историю: кто кого колонизировал, кто где находился в военное время, кому и чем приходилось кормить детей в голодные годы. И конечно, кулинария также касается географии, поэтому Марбл решила сфокусировать внимание на традиционных блюдах на основе местных ингредиентов и продуктах, которые производятся в данном регионе более тысячелетия.

Марбл давно поняла одну шокирующую вещь: заработать себе на жизнь изучением искусства или археологией – задача почти невыполнимая, в то время как разговорами о питании можно сколотить целое состояние. Она смотрела телевизионные реалити-шоу, она видела заголовки книг в Интернете. Итак, у Марбл созрел план. Она заявит, что будет рассказывать о рецептах, а на самом деле поговорит об истории, культуре и всем таком прочем.

Первым шагом в плане Марбл было изменение имени. Она предприняла тщательно подготовленную кампанию, добиваясь того, чтобы в социальных медиа ее упоминали как Марбл, а не Мейбл. Потом она подала заявку на грант для изучения истории кулинарных рецептов. Старинные рецепты как действующие лица культурных нарративов и семейных хроник.

И вот так она познакомилась со своим будущим мужем. Ее пригласили рассказать богатым туристам о выращивании полбы в Умбрии, а он приехал сюда на уик-энд из Рима, чтобы попрактиковаться в английском.

Химия между людьми – странная штука. Много позже Марбл сумеет перечислить несколько моментов, позволивших установить связь между ней и мужчиной, за которого она в конечном счете выйдет замуж, но суть в том, что химия между ними возникла сразу, как ветерок, который пролетает над оливковой рощей и заставляет мириады крошечных листьев шелестеть, отливая серебром в солнечном свете. Не только секс. Химия. Последнее определяется не только первым.

Уже через минуту после знакомства она могла представить себя с ним в постели, но с той же легкостью воображала, как, взявшись за руки, они бредут по мосту, разговаривая о еде, споря о политике, просто болтая о разных пустяках. Но в то время Марбл понятия не имела, какой может быть любовь, когда она все усиливается, несмотря на возникающие культурные и личностные различия, несмотря на споры и разочарования. Тогда она еще не знала, что через несколько лет другой человек может стать частью ее ДНК.

Когда у тебя такой богатый любовник, можно с легкостью решиться на замужество. И вот они вместе – молодая англичанка и итальянец средних лет, в 1990-е путешествующий из города в город. Разумеется, Марбл понимала, о чем думают люди. Богатый бизнесмен и охотница за деньгами, вероятно готовая на крайние меры. Но когда ее замужество действительно окончилось, все произошло не так, как ожидали многие.

Однажды в субботу вечером Марбл легла спать немного навеселе после вечеринки, на которой они побывали, а на следующее утро проснулась вдовой. Ее муж мирно умер во сне – подумать только! Правда, это случилось по меньшей мере лет на сорок раньше предполагаемого срока.

Еще долгие годы Марбл будет мерещиться характерное постукивание – муж, вставляя ключ в замочную скважину, задевал портфелем о входную дверь. Марбл будет по-прежнему разбирать его половину кровати, как привыкла это делать, ожидая его позднего возвращения. Она будет воображать, как говорит маленькому сыну: «Это твой папа, милый, он пришел домой». Только ее муж умер слишком рано, так и не узнав своего ребенка.

Сахар

Марбл вызвали в кабинет исполнительного директора из-за эпизода с сахаром. Она уже несколько месяцев не была в офисе Джорджа, с тех пор как начала встречаться с кофейным магнатом. В этом не было необходимости. Она виделась с Джорджем не чаще, чем того требовали деловые отношения между главой медийной компании и одной из звезд телешоу. Во всяком случае, когда она возвращалась в Лондон, они обычно вместе обедали.

Иногда к ним присоединялась жена Джорджа Дженни. Марбл нравилось видеть их вместе. Поддразнивания, шутливые протесты, касания рук. Джордж был хорошим парнем, и Марбл переживала, что сегодня он чувствует себя неловко. Ему позвонил влиятельный зритель по поводу эпизода с сахаром. На языке Джорджа это означало, что ему на персональную линию связи в обход редакционной группы позвонил богатый рекламодатель с жалобой на шоу.

– Это было слово на букву «с»? – спросила Марбл.

– Полагаю, да, – ответил Джордж.

Марбл в той передаче напомнила публике о вещах, известных каждому, поскольку кто-то из зрителей написал в прямом эфире: почему она не описывает больше рецептов с тростниковым сахаром?

«Как знают многие мои зрители, я уделяю основное внимание традиционной, местной еде. В некоторых старых рецептах, объявленных традиционными, используется тростниковый сахар, но я предпочитаю говорить исключительно о еде на основе ингредиентов местного происхождения, о блюдах аборигенной кухни, о продуктах, производимых в данной местности по крайней мере тысячу лет. Поэтому я стараюсь не касаться рецептов с использованием тростникового сахара, если только они не происходят из Азии, где, насколько нам известно, они возникли. Тростниковый сахар проделал долгий путь из туземных территорий, его перевозили из Азии в Африку и другие части света, включая обе Америки. К началу семнадцатого столетия сахарный тростник и сладкая жидкость, отжимаемая из его стеблей, завоевали популярность в странах Карибского бассейна, превращая одних людей в королей коммерции, а других – в рабов».

Марбл гордилась этим эпизодом.

– Ну не сердись, Марбл, – говорил Джордж. – Я лишь довожу это до твоего сведения. Просто ты уже поспорила в передаче с тем итальянским кофейным магнатом на тему об эксплуатации производителей. А теперь говоришь, что любая еда, производимая в Европе с сахаром, не может считаться традиционной.

– С тростниковым сахаром.

– А?

– Тростниковым. Не сахаром из сахарной свеклы.

– Верно.

– И не просто традиционная.

– Что?

– Местная. Традиционная еда из продуктов местного происхождения.

– Правильно.

– К тому же мы не спорили с кофейным гуру, у нас просто было расхождение во взглядах. В итоге он понял мою мысль.

Фактически тогда между Знатоком Кофе и Марбл возникло лишь несколько напряженных моментов, после чего они выговорились на том шоу, через месяц поужинали вместе, засидевшись допоздна, а спустя неделю провели уик-энд в Милане и, перед тем как расстаться и разъехаться на поездах по разным городам, попрощались долгим нежным поцелуем. Но она не собиралась рассказывать об этом Джорджу. Ведь он сразу подумает о том, что ее покойный муж тоже был итальянцем. Она не хотела, чтобы Джордж жалел ее.

– Просто тебя должны воспринимать как эксперта по питанию, а не как политического комментатора.

– О чем ты говоришь, Джордж? Неужели я должна просто давать рецепты, ничего не рассказывая людям о еде, о том, откуда она появилась? Я этим не занимаюсь, я не шеф-повар. Ты же знаешь, я занимаюсь происхождением разных видов пищи. И если рассказывать о том, как еда перемещается по свету, то невозможно не затронуть стоящие за этим социальные, экономические и политические факты. Это не значит, что я даю политический комментарий.

Джордж поднялся, обошел письменный стол и сел в кресло рядом с Марбл.

– Марбл, я твой большой поклонник, и ты это знаешь. Мне так понравился тот эпизод со стручками бамии!

– Ты поклонник денег, которые я приношу, – подняв бровь, заметила Марбл.

– Денег, позволяющих тебе делать шоу на свой вкус, – парировал Джордж.

– О-о, сейчас ты просто придираешься.

– А ты ведешь себя как дива.

Оба рассмеялись.

– Но Джордж, я, право, не знаю, чего ты от меня ждешь. Ты пытаешься меня контролировать?

– Уф, я даже не знаю, чего от тебя жду. Нет, я не пытаюсь тебя контролировать, но может быть, в следующий раз тебе следует более вдумчиво выбирать выражения? Безусловно, необходимо уделять внимание истории, но мы же не хотим, чтобы наши зрители испытывали чувство вины, съев полную ложку сахара.

– А-а, – медленно кивая, выдавила Марбл.

– Тебе же известно, что наша цель – продажа дистрибьютерских прав на международные рынки.

– Мм-гм, – промычала Марбл. Поднявшись, она наклонилась к Джорджу и клюнула его в щеку. – Как там Дженни?

– Хорошо. Скучает по детям. Почему бы тебе не заглянуть к нам? Для Дженни будет проще в конце дня. Обед – это всегда напряжно.

– Обязательно. Я ей позвоню.

Марбл не сердилась на Джорджа, но телефонный звонок ее немного разозлил. Вернувшись домой и сев за письменный стол, она кликнула на веб-ссылку, открыв тот эпизод с сахаром.

«Полагаю, мы не можем в полной мере притязать на традицию, если не желаем признавать то, что на протяжении длительного времени заимствовали из других культур, хорошо это или плохо».

Сидя за столом и наблюдая за своим выступлением на экране, Марбл поняла, о чем будет ее следующая книга. Она повернет на сто восемьдесят градусов. Взяв карандаш, она написала: «САХАР».

Ванда

Она была прелестной девочкой, старательной и милой, в меру озорной и никогда не попадала в настоящие неприятности. Но много позже дочь Ванды Мартин испытала жестокие удары судьбы. После внезапной кончины мужа ей пришлось тяжко, и она с трудом доносила ребенка до положенного срока. Ванда и ее муж умоляли Мейбл остаться в Лондоне, но та настояла на возвращении в Италию с ребенком. И шестнадцать лет спустя она продолжала оставаться там, хотя ее сын бо́льшую часть года проводил в пансионе здесь, в Британии.

Слава богу, Мейбл время от времени наведывалась в Лондон по делам. Ванда испытывала счастье, когда дочь была рядом с ней. Ее радовали вполне обыденные вещи: поездка на велосипеде к дочери, совместное чаепитие в ее квартире. Пока Мейбл вглядывалась в ноутбук, Ванда осторожно поливала ее орхидеи. Еще несколько минут, и Ванда отправится домой, но сначала привалится бедром к спине дочери и прочтет несколько строчек на экране.

– Нет, мамочка, – заслоняя ладонями монитор, говорит Мейбл.

Ванде нравилось, что ее дочь, которой было уже без малого пятьдесят, продолжает называть ее мамочкой. Ей все же удалось что-то подсмотреть.

«Сахарный тростник. Растение со стеблями толщиной с бамбук, из которых получают сладкий сок, в конечном счете изменивший мир».

– Я правда не хочу, чтобы сейчас кто-то читал это, мамочка.

– Что это такое, дорогая?

Не поднимая глаз, дочь ответила:

– Хочу написать новую книгу. Это просто заметки, которые пригодятся мне, когда я вернусь домой.

Мейбл сказала «домой»? Или Ванде послышалось и она произнесла «в Рим»?[33] Нет, она не сказала «домой». Потому что ее дом здесь, в Лондоне, рядом с ними. Здесь средоточие всего того, что нужно в жизни ее дочери и внуку, разве нет? Достижению этого посвятили свою жизнь Ванда с мужем. Ибо прежде всего они были мамой и папой Мейбл.

Тогда

Потому что деньги решают все

Поскольку деньги решают все, смуглого младенца женского пола, рожденного зимой 1969 года незамужней секретаршей из Вест-Индии, не отдали на усыновление по официальным каналам, а вместо этого передали прямо в руки обеспеченной супружеской паре из Лондона, щедро заплатившей за эту привилегию приюту для матерей-одиночек. Ванда и Рональд Мартин не расценивали это как покупку младенца. Они расценивали это как ускорение процесса. Они заполнили заявку, прошли собеседование. Они ждали и ждали, не теряя надежды. Но в конце концов почти потеряли ее.

К тому времени как девочка достигла подросткового возраста, ее приемные родители, оба белые, давно уже поняли, что она, вероятнее всего, принадлежит к так называемой смешанной расе, но предпочитали этого не замечать. Во всяком случае, само понятие расы уже устарело, разве не так? Но их дочь действительно внешне сильно отличалась от них. Более смуглая, более высокая и плотная. Они сказали ей, что она похожа на одного из своих дедов. Себе они говорили, что она всегда была и остается их девочкой, их малышкой и никто никогда этого не изменит.

Рост

И только когда Мейбл Мартин расцвела, достигнув поры девичества, ее начала беспокоить непохожесть на родителей. Вскоре после того, как тот вонючий американский сопляк из школы облапал ее, назвав шоколадкой, ее стала донимать мысль о том, что она переросла парня из семьи Рэндалл – тот жил через два дома от нее, и она неожиданно и отчаянно в него влюбилась, – хотя раньше ее мало волновал собственный бюст и рост.

К своим семнадцати годам Мейбл была выше и гораздо крупнее родителей. Ее мать говорила, что дочь унаследовала свою стать, а также нос от деда с материнской стороны, которого Мейбл не знала, но который смотрел на нее с истертого, пожелтевшего снимка, стоявшего на туалетном столике матери. «Видишь?» – с улыбкой спрашивала мать. Нет, Мейбл не замечала сходства, но тоже улыбалась и кивала.

Почти тридцать пять лет спустя Мейбл, теперь Марбл, сидя под феном в салоне красоты в Риме, ощутит вибрацию своего телефона. Увидев всплывающее на экране слово «имущество», она моментально поймет: имейл от американской юридической фирмы, название которой она видит впервые, имеет какое-то отношение к тому факту, что росту в ней шесть футов и что лицо ее лишено розового оттенка, присущего коже обоих родителей. Марбл осозна́ет, что бо́льшую часть жизни ждала этого письма.

К тому времени ей будет совершенно ясно: если ее мама и папа все эти годы лгали ей относительно ее происхождения, то лишь из любви, или от страха, или от того и другого вместе. Потому что при получении письма именно эти чувства нахлынули на Марбл и заполнили каждую клеточку ее тела. Любовь к родителям, страх перед тем, что она может узнать, что может почувствовать. Да, в основном страх.

Ведь независимо оттого, что в ее жизни всегда присутствовали папа и мама, которые любили и баловали свою дочь, помогали ей осуществить мечты юности, в душе Марбл не утихал смутный ропот – он гнездился где-то глубоко и с годами звучал все громче. Внутри занозой сидело ощущение, что кто-то много лет назад мог решить, будто малышка Мейбл не стоит любви и заботы.

Когда родился ее сын и одутловатое личико новорожденного начало принимать более четкие очертания, сомнения Марбл по поводу своей родословной только усилились. Его красноватая, испещренная жилками кожа постепенно приобрела ровный темно-оливковый оттенок, и у него отросли мягкие пышные волосы.

– Твой внук ничуть не похож на тебя, правда, мама? – однажды язвительно выпалила Марбл.

– Нет, не похож, дорогая, – ответила мать. – Ты сейчас держишь на руках маленького итальянского мальчика, вот в чем дело.

Это могло бы стать весомым аргументом, не будь муж Марбл блондином с бледной кожей. Когда ее сын Джио достиг подросткового возраста, единственное, что проявилось в нем с отцовской стороны, был его веснушчатый нос.

Отправив Джио в пансион в Британии, Марбл продолжала жить за границей бо́льшую часть года. Она боялась, что, если будет проводить много времени с отцом и матерью, они заметят в ее глазах растущее сомнение. Она не раз касалась этой больной темы, замечая, что родители не расположены обсуждать возможность ее появления на свет в другой семье.

Иногда Марбл чувствовала себя глубоко обиженной. На других. Глядя, как у мамы с папой с возрастом истончаются руки и сутулятся плечи, она испытывала чувство вины. Сына она считала самым прекрасным даром в своей жизни. Наверное, родители чувствовали то же самое по отношению к ней. Должно быть, волновались, что могут потерять ее. Как будто это было возможно.

Или все же было?

Сейчас

Миссис Беннет

Б и Б, вы, наверное, думаете, что по прошествии пятидесяти лет я могла бы уже смириться с мыслью, что никогда не найду своего первого ребенка, но это не так. Точнее говоря, мне было особенно трудно жить с этим после смерти вашего отца, когда я чувствовала себя такой одинокой. Как вы знаете, мне было так плохо, что я взяла свой борд, поехала на мыс и едва не сломала себе шею. Глупо, понимаю, но не могу сказать, что бесконечно сожалею о своем поступке, – ведь, как ни странно, именно несчастный случай привел меня к вашей сестре.

Не окажись я в больнице, после чего мне назначили обследование, я вряд ли узнала бы так скоро о своей болезни. В те дни я еще чувствовала себя хорошо. Так что, если бы врачи не начали химиотерапию и я однажды не осталась бы дома, сидя перед двумя флаконами пилюль и имея силы лишь на просмотр видео на компьютере, вы могли бы не услышать мою историю целиком.

Б и Б, вы знаете, что я делаю эту запись, потому что не надеюсь прожить долго. Не буду лгать, мне тяжело уходить так рано. Но за этот краткий промежуток времени, начиная с того дня, когда у меня возникла дурацкая идея покончить с собой, мне довелось испытать счастье, которого хватило бы на всю жизнь. А теперь я хочу поделиться им с вами.

Чайот

Элинор Беннет как раз закончила заполнять свой органайзер для таблеток на неделю и сидела за ноутбуком, выискивая данные о питательной ценности различных блюд, поскольку решила, что единственный способ замедлить прогрессирование своей болезни, если таковой вообще есть, – это диета. Она чувствовала, как препараты вымывают «добро» прямо из ее семидесятилетних костей. Пока она читала статью в Интернете, на экране всплыла одна из этих надоедливых реклам с изображением чайота, мексиканского огурца. Вид его колючей зеленой кожуры напомнил Элинор о ранних годах жизни на острове.

Когда исчезла мать Кови, Перл проявила к девочке поистине материнское участие и каждый вечер перед уходом домой крепко обнимала ее. Ее объятия, отдающие тальком, дарили большое утешение покинутому ребенку все дни недели. Кроме понедельника, потому что в понедельник вечером варился особый суп. Не буйабес, не перечный суп, а говяжий с овощами, в том числе с этим ужасным чочо.

В Калифорнии Элинор научилась называть этот овощ чайотом. Она обнаружила, что чочо, местное название чайота, звучит как слово, которым испаноязычные люди называют женские гениталии. После всех лет неприятия этого пузатого, зеленого, как ящерица, овоща, воняющего помоями, эта необычная ассоциация вызвала у Элинор извращенное чувство удовлетворения. Ей нравилось думать, что, будь чочо человеком, он бы немного смутился. Она не могла даже представить, что однажды он, этот овощ, вызовет у нее большое потрясение.

Одного вида чайота на экране компьютера было достаточно, чтобы уголки губ Элинор опустились, но она все же кликнула на видеосюжет. Рассказчица объясняла, что чайот появился на одном сельском рынке в Италии.

«Не в Карибском регионе, – продолжила ведущая, – не в Азии, а прямо здесь, на юге Европы».

Элинор знала эту женщину… В ее голосе было что-то знакомое. В этот момент камера переместилась вверх, с чайота на полную шею рассказчицы, потом скользнула выше, и миссис Беннет поймала себя на том, что всматривается в глаза женщины средних лет, весьма похожей на нее, только кожа у той была светлее, а волосы – темнее. А голос, как поняла теперь Элинор, сильно напоминает ее собственный.

Все происходило здесь, прямо у нее перед глазами, но Элинор твердила себе, что это невозможно. Невозможно, чтобы она долго и тщетно разыскивала дочь и вот теперь та просто появилась на экране компьютера. Ее крошка Матильда. Это невероятно. Или все же… На видео было имя. Элинор открыла окно поиска и набрала: «Марбл Мартин». Вот ее фотография. А вот биографическая справка. Она родилась в Лондоне в 1969 году. Эта женщина – ее малышка Матильда. Элинор чувствовала, это правда, потому что ее сердце внезапно начало расти, шириться, заполняя давнишнюю пустоту.

Несмотря на потрясение, Элинор сумела уловить иронию момента. В самые горькие ночи за прошедшие пятьдесят лет, пока она лежала, обессилев от тоски, заново переживая потерю первенца, пока безуспешно разыскивала свою дочь, скрывая боль от мужа и младших детей, она мысленно обращалась к вечерам понедельника из своего детства, когда ее главной заботой было уклониться от ужина с чайотом, когда она еще надеялась, что мать вернется домой… В то время она не знала, что можно любить ребенка, даже если его насильно затолкали тебе во чрево.

Отныне воспоминание о том, как ее заставляли съесть дымящуюся миску «понедельничного» супа и как после этого она тонула в теплых объятиях Перл, стало для нее самым большим утешением.

Прогноз

Прогноз. Прогноз. Прогноз.

Все эти годы Элинор хотела одного: найти свою первую дочь. Теперь, узнав, кто она и как связаться с ней, Элинор осознала, что не сможет это сделать. Слишком поздно. Это было бы неправильно: неизлечимо больной, незнакомой и непрошеной войти в жизнь дочери для того лишь, чтобы сказать, что ее биологическая мать скоро умрет.

– Думаю, она все-таки захочет познакомиться с тобой, – утверждал Чарльз. – По-моему, она будет признательна, услышав, что ты постоянно искала ее и на самом деле вовсе не хотела отказываться от нее. Представь, какой это будет для нее подарок.

Чарльз был великодушным. Он умел быть убедительным. Но на следующее утро Элинор уже передумала.

– Все происходит слишком быстро, – сказала она Чарльзу. – Сначала пусть узнают другие мои дети. Потом мы сможем позвонить ей. – Элинор взяла Чарльза за руку. – Жаль, что для нас все так обернулось, – вздохнула она. – Эта дурацкая болезнь…

Наклонившись, Чарльз поцеловал ее в лоб, потом в щеку, потом в изгиб шеи, зарывшись в него носом, пока она не засмеялась.

Ее малышка

Она позвонила ей один раз, но не осмелилась заговорить.

У Элинор был номер мобильного Марбл Мартин в Британии. Из кипы бумаг, которые дал ей Чарльз, Элинор вычитала, что Марбл жила на два города, переезжая из Лондона в Рим и обратно. Еще Элинор узнала, что Марбл – это что-то вроде сценического псевдонима, а при крещении ее нарекли Мейбл Матильдой. Сердце Элинор сильно забилось, когда она впервые услышала второе имя своей дочери. Матильда – так звали ее пропавшую мать. Люди, удочерившие ребенка Элинор, сохранили данное ею имя.

Она соберется с духом и позвонит в другой раз. Не хотелось пугать или даже шокировать Матильду, и ни к чему подводить людей, которые растили ее, любили и пятьдесят лет считали своей дочерью. Это нужно было сделать тактично. К тому же дочь может отказаться разговаривать с ней. Элинор и к этому должна быть готова.

А пока довольно было услышать, как дочь говорит: «Добрый день. Привет!» Каково это – услышать эхо собственного голоса на другом конце линии. Это подтверждало, что после всех лет разлуки малышка Элинор продолжает оставаться ее частью, что, отлученная от ее груди, она взяла что-то с собой.

Игуана

Когда зазвонил телефон, Марбл лежала на спине, наблюдая за игуаной. Она думала, что правильно сделала, приехав на этот дальний пляж. Как она ни старалась, ей не удавалось примириться со своими сомнениями относительно родителей и своего происхождения. Надо было подумать. Лучше всего думать в таком месте, где никто ничего от тебя не ждет. И она такое место нашла. Она поняла это в тот самый момент, как увидела нацеленный на нее сверху блестящий черный зрачок. Пока она любовалась игуаной, та испражнилась на песок почти под самым носом у Марбл, но ее это нисколько не смутило.

Это существо с бахромчатым гребнем вдоль спины застыло на ветке дерева, вцепившись в нее гибкими пальцами, – настоящее произведение искусства. Марбл перевела взгляд на бирюзовые волны, накатывающиеся на белоснежный песок, вдохнула пряный запах собственной кожи, разогретой на солнце, потом стала просматривать в планшете заголовки новостей.

Пожар на атомной электростанции во Франции, очередное сильное землетрясение в Италии, беженцы, тонущие в Средиземном море. И почти повсеместно боевые действия. Люди сталкиваются с проблемами, большими проблемами, но у Марбл есть и собственные трудности, на которых она хотела сосредоточиться в течение этих нескольких дней. Забыть о фотосессиях, микрофонах и залах заседаний, позволить чувствам свободно воспарить. Праздно глазеть на пятнистую ящерицу величиной с ее собаку. Марбл подумала об оставленной дома собаке, понадеявшись, что соседский парень не станет ее перекармливать.

«Как дела, щен?» – обычно обращался к ее собаке этот мальчик, а Бобби всегда радостно подскакивал. Маленький сосед, теперь уже почти мужчина, ходил в одну начальную школу с Джио, лазал вместе с ним по деревьям, часто заглядывал к сыну, когда тот приезжал из пансиона на каникулы. Когда Джио снова возвращался в Англию, соседский мальчик садился на ступеньки их дома и водил палкой по земле, пока Марбл не открывала дверь. Шли годы, и она старалась не смотреть на его раздавшиеся вширь плечи, на пушок над верхней губой; этот мальчишка рос и мужал у нее на глазах, в то время как сын был далеко. Но парень знал Джио, можно сказать, с пеленок, поэтому однажды Марбл предложила ему: «Хочешь присмотреть за моей собакой?»

Игуана задвигала шеей, потом вновь застыла, как серо-белое изваяние. Марбл закрыла глаза, представляя себя ящерицей, превращающейся в покрытый мхом камень, спящей в долгие часы прохладной ночи и оживающей лишь от солнечного тепла. Она была поглощена этой мыслью, когда завибрировал ее мобильный.

Незарегистрированный номер.

– Алло? – отозвалась Марбл.

Никто не ответил, но она услышала легкий вздох.

– Алло-о?

Ничего. Сигнал пропал.

Немного подождав, она отложила телефон. Она понимала, что человек перезвонит, если это важно.

Но никто не перезвонил.

Сейчас

Наследие

Бенни в ванной моет руки, глядя на себя в зеркало. Она всегда замечала свое сходство с отцом. Плюс кривоватая улыбка, как у матери. Теперь она знает, что еще унаследовала с материнской стороны. Например, цвет кожи. По сравнению с братом и родителями у Бенни настолько светлая кожа, что она могла бы усомниться в своем происхождении, не будь она так похожа на Байрона. Вероятно, эта особенность досталась ей от отца матери.

Раньше ее никогда не волновало, что она мало знает о своей семье. Бенни и Байрону с детства внушали, что их родители – сироты. Некоторые вопросы оставались без ответов, и это было в порядке вещей. Они всегда были афроамериканской семьей родом с Карибов, из клана с тайными историями и малоизученной культурой.

Теперь у Бенни просыпается интерес к истории поколений, предшествующих ее родителям, прибывших из отдаленных регионов, интерес к их жизни, к различным культурным влияниям. Бенни также задумывается о наследии другого рода, о духе неповиновения, исходящем, как она понимает теперь, от ее матери. Мать, вопреки чьим-то ожиданиям, чьим-то представлениям о том, какой женщиной ей следует быть, тоже боролась за право выбора своего пути. Ее мать тоже захлопывала за собой двери и шла вперед.

Если бы только она сказала об этом раньше.

В своей аудиозаписи Элинор рассказывает, что папа Бенни действительно потерял обоих родителей, только он был уже в юношеском возрасте. После того как Гиббс Грант переехал в Британию для учебы, а потом пропал с радаров, его родные на острове, видимо, решили, что Гиббса, как и многих до него, захватил поток новой эмигрантской жизни. Очевидно, родственники матери пытались его разыскать, но наверняка не могли предположить, что он будет прятаться у всех на виду под измененным именем вместе с женщиной, которую считали погибшей.

Мать говорит о том, что после смерти отца Бенни и Байрона ощущала себя призраком, ведь не осталось никого, кто признал бы в ней человека, каким она действительно являлась. До Бенни начинает доходить вся суть положения матери. Шло время, и Элинор Беннет отдавала себя постепенно, пока не растеряла бо́льшую часть своей идентичности. Семья, страна, имя, даже ребенок. И она стеснялась назвать свои потери. Неужели Бенни и Байрона было недостаточно, чтобы заполнить образовавшуюся пустоту?

Бенни и Байрона действительно было недостаточно.

Бенни снимает с вешалки полотенце, садится на крышку унитаза и зарывается лицом в махровую ткань, стараясь, чтобы брат и мистер Митч не услышали ее рыданий.

Байрон в кухне мелет кофе, глядя на свои руки. Они с Бенни так похожи, они могли бы сойти за близнецов, если бы не девять лет разницы и разные оттенки кожи. Очевидно, Бенни похожа на отца их матери, того Линкока, человека, чьи промахи заставили маму бежать с острова. Будучи потомками жителей Карибского региона, Байрон и Бенни всегда предполагали, что у них могут быть предки с различным происхождением. Но в душе Байрон – калифорниец и прежде всего темнокожий. Это его идентичность. Конечно, по мнению других людей, он, во-первых, во-вторых и всегда, темнокожий, что было бы прекрасно, если бы не исключало всего остального.

Будь у Байрона хоть какие-то сомнения относительно значения цвета кожи в его мире, ему стоило только взглянуть на Бенни. Сестра всегда была небрежным водителем, способным нагнать страх на автостраде, однако дорожная полиция никогда не останавливала Бенедетту Беннет с ее песочной кожей, в то время как у Байрона требуют документы в среднем три или четыре раза за год.

Доходит до того, что Байрон боится ездить вечером. Какое там, он отклоняет приглашения определенных друзей навестить их в определенных районах после определенного часа – не из-за боязни ночных преступлений, а из страха быть остановленным полицией. А в последний раз, покупая новую машину, он выбрал менее эффектную модель, чтобы она не бросилась в глаза человеку, не допускающему, что чернокожий может владеть транспортным средством вызывающего вида. Но Байрон никогда никому не признался бы в этом, разве только Кабелю.

Интересно, как выглядит его британская сестра? Как она ориентируется в своем мире? Байрон не в силах устоять перед искушением. Он заходит в Интернет на телефоне и начинает искать Марбл Мартин. Наверняка в Британии у нее куча подписчиков. Он листает, и кликает, и наконец находит ее фото. Он поражен. Знает ли эта женщина по имени Марбл, думает Байрон, как она похожа на их мать? У Марбл такая же светлая кожа, как у Бенни, но эти глаза, нос и рот невозможно не узнать. Эти глаза, нос и рот – совсем как у его матери, и на Байрона накатывает чувство, похожее на ностальгию.

Байрон открывает морозильную камеру, чтобы положить туда кофейные зерна, и видит круглую форму, завернутую в фольгу. Вот он. Черный торт. Байрон дотрагивается до него. «Я хочу, чтобы вы сели рядом и угостились тортом, когда придет время, – написала мать в записке. – Вы узнаете когда». Теперь он знает это.

Анонимность

Бенни открывает чемодан и достает из него свой серебристо-серый свитер. Она не желает одеваться в черное на завтрашние похороны матери. Встряхнув свитер, она вешает его на спинку старого кресла, стоящего у письменного стола. Она не рассчитывала, что окажется в своей старой спальне. Ни разу она не спала в родительском доме без родителей.

Бенни думала, что проще будет провести эту ночь в другом, нейтральном месте. Она всегда чувствовала себя комфортно среди незнакомых людей – в одиноких поездках, на ничейной территории залов в аэропорту, в арендных автомобилях с их запахом пластика, с гостиничными ключ-картами в кармане, начисто стирающими твою идентичность при выписке. Все эти вещи были лишены эмоциональной нагрузки. Но на этот раз получилось по-другому.

Перед приездом Бенни забронировала гостиницу в округе Ориндж, но, оказавшись в стандартном двухместном номере поблизости от родительского дома, она преисполнилась печали, которую не объясняла даже кончина матери, и на нее веяло холодом, когда она прикасалась к хромированным кранам в ванной, выключателям в спальне, крошечным упаковкам со сливками у кофемашины.

Номер был просторным, чистым, тихим, ковер на полу приглушал звук шагов – что может быть лучше для отдыха после перелета через всю страну! Но гостиница находилась всего в трех милях от родительского дома… Когда Байрон предложил остаться на ночь, Бенни сначала не согласилась. В сущности, Байрон толком не поговорил с ней, упомянув лишь обязательные вещи. Ключи, кофе, кремация. Но, прослушав первую часть маминой записи, пожелав мистеру Митчу спокойной ночи, Бенни взглянула на отцовское кресло и поняла, что не сможет вернуться в гостиницу. Разумеется, могла бы и догадаться, что так случится. В конце концов, она же сразу привезла свой чемодан домой.

Глубина

На кухонной столешнице вибрирует телефон Байрона. Он совсем забыл о назначенном на утро визите к парикмахеру. Стрижка, без окрашивания. Он ничего не имеет против седины на висках, но мастер предупредил: может быть, придется следить за тем, чтобы седины не становилось больше. Байрон отменяет визит, у него мало времени, хотя он знает, что мама не отменила бы. Его мама не пошла бы на похороны, если бы не успела привести в порядок волосы.

Его мать сказала бы, что аккуратная прическа, опрятная одежда, новая рубашка – это признаки самоуважения. Она действительно была подчас консервативна, хотя, как убедился Байрон, это касалось не многих вещей. Но одна из главных мантр матери во времена их с Бенни детства звучала так: «Одевайся с чувством собственного достоинства!» Это не менялось никогда.

Когда Байрон стал работать по специальности, он с удивлением наблюдал за мужчинами-коллегами с ухоженными бровями и женщинами с наращенными волосами. Времена меняются, и люди вправе улучшать свою внешность в соответствии с трендами. Просто он никогда не предполагал, что для геологов, инженеров и математиков станет профессиональной потребностью в любой день недели быть готовыми появиться в «Инстаграме». Это уже больше чем самоуважение – это желание показать товар лицом.

Байрон полагает, что должен быть благодарен соцсетям за то, что множество людей посвящены в его деятельность. Несомненно, он по-прежнему увлечен своей работой. С помощью современной техники гидролокации его команда за одну глубоководную экспедицию может обследовать тысячи квадратных километров, создавая карты высокого разрешения. В иные дни Байрона просто распирает гордость, отчего он заливается счастливым смехом.

Байрон верит, что многие его онлайн-подписчики действительно понимают всю важность подводного картографирования, что дело тут не только в технологии, позволяющей увидеть рельеф морского дна. Это и прогноз погоды, и предсказание цунами, и территориальная оборона, и рыболовство, и прокладка интернет-кабелей, и контроль загрязнения, и многое другое. Это касается нашего будущего. И разумеется, денег. Куда же без них.

Иногда по утрам Байрон лежит в кровати, подолгу глядя в потолок и размышляя о том, какая часть его работы приносит пользу обществу, а какая лишь открывает двери для искателей прибыли, которые воспользуются информацией для добычи драгоценных металлов, редких элементов, нефти и других полезных ископаемых в ранее не обследованных зонах морского дна. Хотя Байрон понимает, что и сам сможет извлечь выгоду из многих исследований.

Люди рассуждают об ответственном управлении природными ресурсами, об устойчивом развитии и умеренном потреблении, однако за двадцать с лишним лет своей карьеры Байрон мало что из этого видел. Он полагал, что, хорошо выполняя свою работу, привлекая общественность, нацеливаясь на директорский пост, он делает доброе дело. Но теперь, когда его родители умерли, он сомневается, что за свою жизнь кому-то помог или что-то изменил к лучшему.

Его родители многим пожертвовали, чтобы дать ему и Бенни хорошую жизнь. Правильно ли он живет? Достаточно ли делает?

Байрон уже не уверен, осчастливили его родители или оказали ему плохую услугу, все эти годы внушая сыну, что он особенный, исключительный человек. По крайней мере, он надеется, что занятие этой профессией имеет значение для ребят, похожих на него и желающих пойти по его стопам, или для тех, кому важно знать, что они успешны и к ним относятся с уважением.

Наблюдение

В 1978 году НАСА запустило на околоземную орбиту первый спутник, созданный для дистанционного исследования океанов планеты. Сорок лет спустя, посещая местные школы, Байрон рассказывал ученикам о чернокожей женщине, менеджере океанографической программы. Но ученикам всегда было интереснее узнать, что та же женщина участвовала в разработке ранних технологий GPS.

Как и большинство людей, Байрон, учась в школе, ничего не знал о подобных технологиях, но его всегда привлекало это направление. Двадцать минут на машине до побережья. Серфинг. Навыки реагирования на землетрясение. Байрон рос, понимая, что Земля и ее океаны находятся в состоянии постоянного возмущения, и ко времени поступления в колледж он знал, что хочет посвятить свое время наблюдению за морями.

Байрон слышит шорох и звяканье в комнате Бенни, которая готовится к похоронам матери. Байрон давно заметил, что дистанционное наблюдение, то есть получение информации о разных объектах без физического присутствия на них, намного проще, чем постижение другого человеческого существа, пусть даже оно находится в одной комнате с вами. Он понятия не имеет, как разгадать Бенни, как разговаривать с сестрой. Не существует приборов, которые помогли бы понять такие вещи.

Прощание

Это не похороны в полном смысле слова. Тела их матери здесь нет. В ближайшее время Байрону и Бенни доставят в урне прах Элинор Беннет. Однако пастор говорит, что здесь, в этой церкви, где Элинор Беннет была волонтером и где обрела так много друзей, присутствует ее дух.

Бенни берет Байрона под руку, и, к счастью, он не отстраняется. Ей кажется, сейчас сгиб локтя Байрона – это единственная ее опора. Бенни старается не думать о тайнах, окружавших жизнь матери. Они с Байроном пока не знают всей ее истории. Им предстоит дослушать аудиозапись, встретиться с сестрой, о которой стало известно только накануне. Им необходимо узнать, осталось ли на их долю воспоминаний хоть что-нибудь от той, прежней мамы.

Пастор попросил Бенни что-нибудь сказать, но она не смогла. Байрон вышел вперед и поблагодарил всех за то, что почтили похороны своим присутствием, добавив, что мама оценила бы их внимание, потом вернулся на место. Слава богу, есть мистер Митч. Во всяком случае, он поднялся и взял слово от имени родных. Или Бенни так показалось. Она перестала слушать после фразы: «Каждый из нас знал Элинор Беннет с разных сторон. Мать, друг, волонтер…» Бенни очнулась от своих мыслей лишь в тот момент, когда Чарльз Митч, сдерживая слезы, сошел с кафедры и, с розовеющими, как пионы, глазами и носом, скользнул на скамью рядом с Байроном.

Люди продолжают говорить речи. Все это становится невыносимым. Бенни прислоняется к плечу Байрона. Байрон накрывает ее руку своей ладонью, и это прикосновение, теплое и сухое, освобождает ее душу от всякого сора.

Кто-то поглаживает Бенни по лицу, заключает в объятия, с нежностью произнося имя ее матери. Бенни уже думает, как бы ей выйти отсюда. Она оглядывает толпу в гостиной в поисках Байрона и видит, что он пробирается в кухню. Идет вслед за братом, и на миг ей чудится, что она видит маму у раковины рядом с ним. Мама шутит и смеется.

Ее мама…

Если бы Бенни услышала раньше о прошлом своей матери! Сбежавшая невеста, вынужденная скрываться снова и снова, пытающаяся обрести точку опоры после очередной потери или неудачи… Знай Бенни об этом, она могла бы рассказать родителям о своих бедах в колледже. И тогда, возможно, между ними не возникла бы эта стена непонимания. Бенни сомневается, что отец одобрил бы ее исключение из колледжа или ее любовные дела, но для Берта Беннета гнев в ответ на плохое обращение с любимой дочерью мог перевесить все прочие соображения.

Но этого не произошло, и Бенни отстранилась. Хуже того, после размолвки с семьей у нее вошло в привычку не высовываться, она старалась ладить с людьми, не раздражать их, чтобы ей не сделали больно. В чем тогда смысл ее эскапады?

По правде сказать, Бенни очень хотела поступить в университет, что совпадало с желанием родителей. Но когда она решила, что стала взрослой и больше никто не будет душить ее свободу, а ее мир скоро расширится до границ нового окружения, оказалось: нет, кроме прочего, существуют жесткие рамки расы, сексуальной ориентации или политики и надо в них вписаться.

По большей части достаточно было чужого взгляда, напоминающего, что она нарушила некие условности. Вроде того взгляда, каким окинула ее белая подруга, увидев, как Бенни выходит из парикмахерской для чернокожих. Или того взгляда, какой бросила на нее однажды чернокожая соседка по кампусу, когда Бенни вошла в общую комнату и стала хихикать с белыми девушками. Или когда на нее поглядывали, но не заговаривали с ней на собраниях кампуса. Но взгляды – штука скользкая, вложенный в них посыл не так-то легко доказать. А вот пинок в лицо – вещь более конкретная.

Девица, толкавшая и пинавшая Бенни, перед тем донимала ее несколько недель. «Думаешь, ты лучше остальных?» – сказала она Бенни в тот вечер. Нет, Бенни не считала себя лучше других. Она просто не понимала, почему она чем-то хуже.

Потом она увидела разочарование в глазах родителей и смущение Байрона. Поэтому уехала в Европу, подальше от них, и начала изучать кулинарию.

В Италии Бенни влюбилась в новый город, в другую женщину и примерила на себя образ того человека, которым могла бы быть. Она думала, что ответом на то, что ее итальянская возлюбленная называла «disagio» – «дискомфорт», могло быть решение остаться здесь, за границей, чтобы удаленность от родного города сделала менее заметной пропасть, пролегавшую между ней и ее родными. Но дискомфорт Бенни преследовал ее.

Однажды она ужинала с интернациональной группой носителей английского языка. Все эти люди были «знакомые знакомых». Они весело и шумно устраивались за общим столом, вдыхая доносящиеся из кухни ароматы и обсуждая названия блюд из меню, и тут кто-то спросил:

– А откуда ты родом?

– Я? – переспросила Бенни. – Из Калифорнии.

Даже несмотря на то, что перед поездкой в Италию Бенни переехала из этого штата в другой, она в душе прежде всего оставалась девчонкой из Калифорнии. Она привезла бы с собой калифорнийский паспорт, существуй такая штука. Поправка: из Южной Калифорнии. Потому что это разные понятия.

Но прежде чем она заговорила о своих родителях, кто-то вылез со словами:

– Бенни родом из Вест-Индии.

Почему другие люди всегда отвечают за нее на этот вопрос? За Бенни, которая и во Флориде-то никогда не была, а тем более на островах? Да и кто в наше время говорит «Вест-Индия»?

– А ты? – не желая вдаваться в подробности, спросила Бенни у другой соседки по столу. Она хотела переключить внимание с себя на кого-то другого.

Женщина, ответившая за Бенни, рассмеялась над ее вопросом:

– Она американка! Не видишь, что ли? Взгляни на эти светлые волосы.

Бенни машинально прикоснулась к своим волосам, к мягким темным завиткам у висков.

Три недели спустя, после размолвки со своей итальянской возлюбленной, Бенни решила, что по окончании курса обучения вполне может вернуться домой. В конце концов, она уже не ощущала большой разницы между жизнью в Европе и пребыванием дома.

Разумеется, Бенни начала забывать, что прежде всего привело ее за границу. Скорее не кулинарная школа, а потребность дистанцироваться от семьи. Потому что легко забыть о каких-то там неурядицах, когда тоскуешь по дому. Оглядываясь назад, Бенни думает, что бо́льшую часть своей взрослой жизни жаждала снова оказаться дома, а теперь, наконец вернувшись, чувствует, что ничто и никогда не было таким, как она полагала.

Мать Бенни ушла навсегда во многих смыслах этого слова, и единственное, что осталось от матери, – это записанный в аудиоформате голос, который не устает доносить до Бенни это послание.

Миссис Беннет

Бенедетта, ты пишешь, что сомневалась, пойму ли я, почему ты не говорила о своих проблемах, но я, разумеется, понимаю. Насилие влияет на жизнь большего числа людей, чем нам хочется думать. И поэтому многие из них вынуждены молчать, а это, в свою очередь, тоже может поменять чью-то судьбу. Когда я забеременела твоей сестрой, все произошло помимо моей воли, и никто из моих близких не знал об этом буквально до сих пор. И мне пришлось сделать так, чтобы и она не узнала. Отчасти поэтому я поддалась уговорам отдать ребенка.

И мне было очень стыдно. Все случившееся явилось для меня полной неожиданностью. В Эдинбурге я считала, что устроилась в хорошую компанию со щедрым работодателем. Я полагала, что мне ничто не угрожает. Позже меня одолевали мысли: «Что я сделала не так? Чем навлекла на себя беду?» Но эти вопросы были неуместны. Подобные вопросы всегда неуместны, когда кто-то намерен причинить нам боль. Но мы все же задаем их, и они тяготят нас. Они могут сокрушить нас. К счастью, тогда я поняла, что мне просто надо уволиться.

Бенни, вот что я хотела сказать тебе при личной встрече, но не могу больше ждать. Когда мы с твоим отцом не выказали тебе немедленного одобрения, не поспешили обнять тебя, ты убежала. Конечно, жаль, что тебе так же, как и нам, не хватило терпения, ты обиделась на нас и поспешила уйти. Это был жест самозащиты. Я была сильно разочарована, но со временем поняла, что могу разделить твои взгляды. Надеюсь, ты не побоишься вновь сделать подобный выбор, если почувствуешь, что тебе это нужно, чтобы выжить. Задавай себе вопросы, но не сомневайся в себе. Это разные вещи.

Просто не думай, что все это может принести успех в твою жизнь, – я имею в виду завязывание знакомств, а потом быстрое расставание. Так ты никогда не получишь легкого разрешения своих проблем. Я прожила достаточно долго и понимаю, что моя жизнь определялась не только низостью одних людей, но и добротой других, их готовностью выслушать меня. И вот в этом-то мы с твоим отцом подвели тебя. Ты не встретила поддержки в родном доме, поэтому не нашла в себе смелости остаться рядом с нами.

Бенни и Стив

Рано или поздно наступал момент, когда вопреки здравому смыслу Бенни отвечала на телефонный звонок Стива, когда он заставлял ее смеяться, когда она соглашалась встретиться с ним. Но на этот раз, услышав гудение телефона в сумке и увидев, что снова звонит Стив, Бенни решает не отвечать. Ни сейчас, ни потом.

– По-моему, подал голос твой телефон, – говорит Байрон.

– Да, – отзывается Бенни.

Она блокирует вызов и смотрит на время. Мистер Митч в патио беседует с кем-то, сидя перед ноутбуком. У Бенни еще есть время поговорить с Байроном. Она поворачивается к брату.

– Байрон, я хочу кое-что рассказать тебе, – произносит она.

Бенни начинает с того, как ее травили в университете. Потом рассказывает про Стива. Поначалу у них со Стивом все было хорошо, пока они не наткнулись на бывшую подружку Бенни. Последовала ссора.

«Но мы же обсуждали это, Стив», – сказала тогда Бенни.

«Прости, – повинился Стив. – Просто никак не могу привыкнуть к этому».

Это, очевидно, относилось к Бенни, к ее сути. Стив считал, что она сбита с толку, растеряна, но Бенни не припоминала, когда в последний раз чувствовала себя растерянной. Она помнила только, что чувствовала себя отвергнутой. Ссора переросла в скандал. Бенни перешла на крик. Стив ударил ее. Потом извинялся, умолял не уходить.

– Мы пытались помириться, – говорит Бенни Байрону. – Иногда я виделась со Стивом. Но ничего не получалось. И Стив становился все более агрессивным. – Склонив голову, она прикладывает ладонь ко лбу. – Байрон, это Стив виноват в том, что вы не увидели меня на похоронах папы.

Она чувствует, как Байрон берет ее за руку. Он глубоко вздыхает, пока она рассказывает ему о том, что произошло в тот вечер, шесть лет назад.

То, что сказал ей Стив в тот вечер, прежде чем швырнуть ее о сосновый стол, было отвратительно. То, что он сказал – прежде чем она схватилась за скатерть, роняя на пол тарелки, приборы, стаканы и свечи, прежде чем упасть лицом в осколки голубой керамической посуды, прежде чем услышать хруст своей левой руки, – было слово, немыслимое, как ей казалось, в устах мужчины, который занимался с ней любовью.

Потому что это была именно любовь, Бенни в этом не сомневалась. Когда она пыталась встать с пола, из динамиков звучал голос Леонарда Коэна. Оба они любили Леонарда Коэна, и Мэри Джей Блайдж, и оперного певца Рене Папе, и оба были наэлектризованы музыкой. И хотя она снова и снова объясняла Стиву, что встречается с ним, потому что хочет этого, вот и все, он продолжал беситься, потому что они опять натолкнулись на Джоани. Что же делать, спрашивала Бенни Стива, если Джоани живет по соседству?

Сначала Стив был просто раздражен. Он не захотел доедать ужин, приготовленный Бенни, он не стал даже пробовать пирог со сладким картофелем. Это новый рецепт, сообщила она. С вымученной улыбкой она убеждала его быть ее дегустатором. Но потом Стив повысил голос, произнес то слово, и не успела Бенни опомниться от шока, как он дернул ее за волосы с такой силой, что вылетела заколка.

Потом удар о стол.

Потом падение на пол.

Потом кровь.

Вот такие дела. Бенни решила немедленно разорвать с ним отношения, только сперва ей пришлось вызвать «скорую помощь». Проведя ночь в отделении экстренной медицинской помощи, Бенни на следующее утро вернулась домой, и тут ей позвонил Байрон, сообщив, что их отец умер.

– Самое скверное вот в чем, – говорит она Байрону. – Я поклялась себе, что больше не увижу Стива, только вышло иначе. Я все надеялась, что он одумается, что ему нужно время, тогда он примет меня такой, какая я есть.

Байрон качает головой.

– Знаю, Байрон, знаю. Нужно было сразу соображать. Просто со мной никогда ничего подобного не случалось. На самом деле я знала, что нельзя допускать такое, но, когда во что-нибудь влипнешь, не видишь того, что очевидно другим людям.

Байрон кивает.

– А теперь я думаю о маме, обо всех испытаниях, выпавших на ее долю, о том, как она говорила: «На что ты готов пойти?» Помнишь, Байрон? И как она заметила в своей аудиозаписи, что иногда самое правильное – это уйти. Может быть, мне не стоило стремглав убегать от всех вас, а вот дверь перед Стивом надо было закрыть уже давно.

Байрон смотрит на Бенни, на эту женщину тридцати шести лет, ростом в шесть футов, и в изгибе рта, и в линии плеч видит маленькую девочку, которая ходила за ним по пятам. Ему хочется крепко обнять ее, но он замечает ее вздернутый подбородок, маленький блестящий шрам на щеке, и что-то останавливает его. Вместо этого он встает и подает ей руку, помогая подняться.

– Бенни, мне очень жаль, – говорит он.

Бенни кивает, не разжимая рта.

– Я серьезно, мне правда жаль. Я вел себя как говнюк.

Она снова кивает, не выпуская его руки. Потом говорит:

– Я тоже.

– Угу, – подняв брови, мычит Байрон.

Оба разражаются смехом.

Красивая девочка

Бенни шесть лет, она бегает взад-вперед по проходу в супермаркете, пока ее мать выбирает продукты. Бенни наталкивается на приятную леди, которая говорит ей, какая она хорошенькая, какая милая. И сколько ей лет? И как ее зовут? Посмотрите только на эти чудесные волосы, восторгается леди, дотрагиваясь до кудряшек Бенни. Та вне себя от счастья. Но тут за ней приходит старший брат, говорит: «Вот ты где, пойдем к маме», а приятная леди пристально изучает высокую темную фигуру Байрона, потом переводит взгляд на Бенни и, поджав губы, отворачивается. Бенни чувствует, что ее восторг улетучивается, она больше не нравится этой леди, но это не важно, потому что брат крепко держит Бенни за руку, сжав длинными коричневыми пальцами ее маленькие бледные пальчики. Бенни знает, что, пока она с Байроном, все будет хорошо.

Бенни

Бенни сидит на маминой кровати. Родительской кровати. Ей следовало бы понять кое-что относительно ее родителей – успешных, идеальных матери и отца, требующих такой степени совершенства от своих детей, что это едва не раздавило Бенни. Она должна была раньше догадаться, что их требования и их сопротивление ее ориентации отчасти объяснялись страхом.

Бенни листает номер «Нэшнл джиографик», лежащий на маминой прикроватной тумбочке. Там есть статья о человеке, покорившем Эль-Капитан без страховки. Господи… Ее мама действительно интересовалась такими людьми. Покорителями гор, Антарктики, теми, кто в одиночку переплывал на судах океаны, кто совершал самые известные заплывы. Бенни, искавшая в этом мире лишь теплоту и комфорт, была рождена кабинетной искательницей приключений.

Нет, не совсем кабинетной. Иногда, вытащив Бенни и Байрона из воды, их мама возвращалась в море одна. Она с каждым разом выводила доску для серфинга все дальше, нацеливаясь на волны, которые были ей явно не по силам. Временами, пытаясь взлететь на высокий гребень, мать здорово расшибалась и с трудом выбиралась на берег. Когда Бенни была маленькой, ее приводили в ужас те моменты, когда мать исчезала в волнах. Но отец, казалось, никогда не тревожился, он лишь смеялся и откидывался на полотенце. И мать, которая еле плелась по песку, тоже смеялась.

Ее родители всегда вели себя так, словно с ними не могло произойти ничего страшного, словно самое трудное для них уже позади. Бенни видела родителей рассерженными или встревоженными, но никогда по-настоящему испуганными – вплоть до того дня, когда усадила их, чтобы рассказать о себе, о той жизни, которую она для себя выбрала. В тот момент в их глазах мелькнуло это новое выражение. Ей нужно было бы осознать, что это не просто неодобрение. Элинор и Берт Беннет опасались, что их дети не сумеют жить в мире с той легкостью, на какую они надеялись, после всего, что родители для них сделали. И поэтому дети стали частью проблемы.

Бенни берет конверт, переданный ей мистером Митчем. Внутри кассовые чеки, взятые матерью из отцовских документов. Авиаперелеты, гостиницы, рестораны плюс страничка, вырванная из календаря 2011 года. Бенни вновь смотрит на адреса и даты, и это для нее как бальзам на душу. Ее отец, оказывается, не раз летал в Нью-Йорк. На календарной страничке он нацарапал разные адреса. Квартира Бенни, ресторан, где она работала, студия, где она занималась живописью по субботам.

После того злосчастного Дня благодарения 2010 года Бенни ни разу не разговаривала с отцом, но теперь она знает, что он никогда не выпускал ее из виду.

Миссис Беннет

Байрон, сынок… В день твоего рождения отец взял в руки твою крошечную ступню и, сомкнув вокруг нее пальцы, взглянул на меня. Эти чувства невозможно описать словами. Потом родилась ты, Бенни, ты улыбалась со дня своего появления на свет, и благодаря вам, детям, и вашему отцу я вновь обрела любовь к жизни. Но не проходило ни дня, чтобы я не думала о вашей сестре. Я постоянно ощущала это как огромную потерю, как смерть любимого человека. Однако я была не единственной, кто ведет двойную жизнь: явную, напоказ, и тайную, запрятанную глубоко.

За все эти годы ваш отец так и не узнал о ребенке, отданном в чужую семью. Я никогда не рассказывала ему о том, что случилось в эдинбургской торговой компании. Просто не могла, мне было так стыдно… Он знал лишь, что начальник заигрывал со мной и что я решила уволиться. Ничего необычного в этом не было. Женщинам часто приходилось идти на такой шаг. Обстоятельства вынуждали их отступать. Вести себя так, словно это чепуха, хотя в их жизни все переворачивалось вверх дном.

Я продолжала повторять себе, что, найди я способ разыскать дочь, Берт узнал бы о ней. Уверена, он бы понял меня, простил за долгое молчание и принял эту девочку. Но ее след потерялся, поэтому я держала все в тайне. Шли годы, и я чувствовала, что у меня уже язык не повернется рассказать об этом вашему отцу.

Я знала, Берт не стал бы винить меня за то, что сделал мой начальник. Но как насчет остального? Муж мог бы задуматься, что привело меня к такому исходу. Ведь я решилась в одиночку отправиться в Шотландию после смерти Элли. За четыре года до этого я осталась на нашем острове со своим отцом, вместо того чтобы уехать с Бертом, о чем он умолял меня. В конце концов я не сумела воспрепятствовать тому, что агентство забрало моего ребенка. Я боялась, что Берту придут в голову все эти мысли, так же как приходили они и мне.

После смерти вашего папы мне больше не надо было беспокоиться о том, что он подумает, но каждое утро, глядя в зеркало, я погружалась в сомнения. В глубине души я понимала, что загнала себя в тупик желанием всегда поступать по-своему, отказом принимать свою жизнь такой, какой она виделась другим людям. Много времени ушло на то, чтобы перестать тешить свое самолюбие.

И это заставляет меня подумать о тебе, Бенедетта. Понятно, что мы с отцом могли вызвать твой протест, фактически поставив тебя перед выбором: либо оставаться собой, либо получить нашу поддержку. А ты, Байрон? Неужели мы вынудили тебя идти у нас на поводу – хотя это означало бросить сестру на произвол судьбы, – потому что ты чувствовал, что иначе не получить родительского одобрения? Наши намерения, поверьте, были очень далеки от такого поворота событий. Мы так сильно любили вас обоих и ценили вас настолько высоко, что нам и в голову не приходило, будто вы можете в этом сомневаться.

История про рыбу

Байрон тихо посмеивается. Теперь, когда поминальная служба позади, у него отлегло от сердца. После вчерашнего наплыва гостей они с Бенни наконец-то одни в кухне, и он чувствует, что без смущения может переходить от печали к смеху и обратно.

– Что такое? – спрашивает Бенни. – Что?

Байрон достает из раковины форму для запекания с изображением рыбы на дне. Дослушав последнюю часть маминой записи, Байрон и Бенни приготовили для мистера Митча поздний завтрак, выложив на блюдо несколько оставшихся порций еды. Мистер Митч сейчас в гостиной раскладывает бумаги для последующего обсуждения. Он говорит, что уже отправил электронное письмо сестре Байрона и Бенни.

Им приходится учиться произносить это вслух. Наша сестра.

– Рыба! – Байрон давится от смеха. Он показывает Бенни керамическую форму изнутри. На дне изображена рыба. – Помнишь рыбу?

– Рыба! – вторит Бенни, сгибаясь пополам от хохота.

Озеро Кастаик. Бенни восемь, Байрону семнадцать. Их с Тихоокеанского побережья повезли внутрь материка порыбачить на искусственном водохранилище. Мать называла этот план смехотворным, но в итоге им все понравилось. Вокруг зеркальной водной глади – поросшие кустарником холмы. До этого дня младшие Беннеты не представляли себе, что вода может быть такой спокойной.

У них были заброшены две удочки, и через какое-то время отец с криком «Поймал, поймал!» дернул вверх удилище. Из воды вылетел большеротый окунь, засверкав на солнце чешуей и с размаху шлепнув маму по лицу.

Элинор пронзительно вскрикнула, замахав руками и отталкивая мужа.

«О-о! Ты испугалась маленькой рыбешки? – воскликнул Берт Беннет. Сняв рыбу с крючка, он бросил ее в ведро. Он смеялся. – Перестань, милая, не сходи с ума».

Нет, не «милая». В тот день отец назвал маму Кови[34]. Байрон точно запомнил это обращение, но лишь тридцать лет спустя оно обрело смысл. Тогда ему показалось, что папа оговорился. Но два дня назад Байрон узнал, что так звали женщину, а именно – его мать. Ему и сейчас слышится, как отец произносит: «Перестань, Кови…» Это насмешило Байрона.

Ну а мама бросила на отца хмурый взгляд, схватила ведро с бьющейся рыбой и, опрокинув его, выпустила рыбу в воду.

«О-о! – закричал отец. – Это была моя рыба!»

«Уже нет», – ответила мать.

Байрон и Бенни хохотали до слез.

«А вы, оба, успокойтесь», – сказала мама, но они засмеялись пуще прежнего.

На следующее Рождество отец в качестве шутки подарил маме эту керамическую форму, и мама часто ею пользовалась. Она готовила в ней запеканки, картофельный гратен, иногда даже кофейный кекс, правда рыбу – никогда.

Байрон и Бенни продолжают тихо посмеиваться, утирая выступившие слезы. Бенни протягивает руку, берет у Байрона «рыбную» форму и насухо вытирает ее полотенцем. Она смотрит на него, их глаза так похожи. Улыбнувшись ей, он обнимает ее, а она начинает плакать.

Рецепт

Оставшись одна в кухне, Бенни собирается изучить содержимое крайнего верхнего ящика. Его приходится трясти и дергать, иначе не выдвинешь. Это единственный способ открыть ящик – способ, оставшийся неизменным за прошедшие годы.

Здесь ее мать хранила огрызки карандашей, заляпанные пастой шариковые ручки, дармовые блокноты из аптеки и службы по устранению засоров, разноцветные канцелярские кнопки и много другого ненужного хлама.

Мама, бывало, вытащит что-нибудь из этого ящика и спросит: «Что это такое?» И Бенни, прищурившись, рассматривает непонятный предмет, поворачивая его так и этак, поднося поближе к глазам и пытаясь угадать его назначение. Зачастую ей это удавалось. А сейчас Бенни ощупывает боковую сторону ящика. Вот она, там, где лежала всегда, – сложенная страничка из блокнота, на которой мать записала рецепт своего черного торта.

Бенни разворачивает страничку и водит пальцем по перечню ингредиентов: «Ром, сахар, ваниль». И подходящие глаголы: «Добавить… растереть… смешать». И только сейчас до Бенни доходит, что в рецепте совсем нет цифр, не указаны вес или объем. Постойте, так было всегда? Это запись из детства, она в этом уверена. Сейчас Бенни понимает, что рецепт матери был скорее не четкой инструкцией, а наметками для выполнения процесса.

Бенни училась у матери, наблюдая за ее работой, близко общаясь с ней, доверительно разговаривая. И если она чему-то и научилась, так это полагаться на собственную интуицию.

Байрон

Звонит телефон Байрона. Это Линетт. Все-таки она не приехала на поминальную службу. В голову сразу лезут мысли о том, что случилось с Бенни несколько лет назад и по какой причине она не явилась на похороны отца. Байрон не может смириться с фактом, что они с матерью не имели ни малейшего представления о проблемах Бенни. Невозможно предугадать, какие испытания выпадут на долю человека.

Байрон отвечает на вызов. Линетт рыдает в трубку. Он с трудом ее понимает.

– Что-что? – спрашивает он.

– Разбили заднюю фару, Байрон… – всхлипывает Линетт. – Джексон просто пытался достать свой бумажник с правами, а полицейский направил на нас пистолет. Я думала, нам крышка.

– Джексон? Господи, он в порядке?

Джексон, племянник Линетт. Отличный парень. Байрон гордился тем, что Джексон сам прокладывает себе дорогу в профессиональный мир. Молодой ученый, добившийся первых успехов; молодой афроамериканец, перед которым должны открыться все двери.

– Понимаешь, он просто хотел отвезти меня к врачу.

– К врачу? Ты что – заболела? Что случилось?

– Нет, Байрон, я не заболела. Просто мне немного нездоровилось. Позже объясню. Мы надеялись попасть на похороны твоей мамы, но Джексона арестовали.

– Что?!

– Я серьезно. На него надели наручники, Байрон. И за что? Мы этого не знаем, потому что в конце концов его отпустили. Никаких обвинений, но это было ужасно. Мы сидели в машине, и было такое ощущение, будто мир вокруг замер, понимаешь? Будто одно мгновение все длилось и длилось…

Байрон слышит в трубке прерывистое дыхание. Он представляет Линетт, сидящую в машине рядом с Джексоном. А ведь могло случиться что угодно. Он старается не думать об этом, хотя на самом деле что-то могло пойти не так… Но разве избавишься от тревоги? Это все равно что пытаться изменить цвет кожи.

– Понимаю, Линетт. Понимаю. Ты справишься?

– Думаю, да, спасибо, Байрон, – отвечает Линетт, но ее голос дрожит.

– Я сейчас приеду, – говорит Байрон. – Можно?

– Мм, гм, – мычит она сквозь слезы.

Завершив разговор, Байрон смотрит новости на своем ноутбуке. Видео с Джексоном стало вирусным.

Что должен делать парень, которого попросили предъявить водительские права?

Или чернокожим в Америке запрещено пользоваться руками?

Байрон хочет надеяться, что эта эпидемия жестокости, это издевательство над безоружными чернокожими людьми – всего лишь локальная вспышка, хотя и затянувшаяся, и ее можно взять под контроль. Он хочет сохранять доверие к сотрудникам правоохранительных органов, а также уважение к их рискованной работе, понимая, что каждый день они вступают на незнакомую территорию. Ему надо знать, что в случае необходимости он может снять трубку и вызвать полицию. Но гнев копится, как и обида. Чем все это может кончиться – для черных, белых, для кого угодно, – если ситуация не изменится в лучшую сторону? Что сказал бы его отец, узнай он, что в Америке в 2018 году все остается по-прежнему? У Байрона мелькает кощунственная мысль: может, оно и к лучшему, что папы уже нет и он не видит того, что происходит вокруг?

Байрон поворачивается к мистеру Митчу и Бенни.

– Посмотрите, – говорит он, показывая им фото в телефоне. – Это моя… – начинает Байрон. Он не хочет произносить слово «девушка» и стесняется сказать «бывшая». – Это племянник моей подруги в машине.

Бенни берет его смартфон, секунду смотрит на экран, потом принимается листать новости в собственном телефоне.

– Извините, мне пора, – говорит Байрон. – Я должен уйти прямо сейчас.

Протест

Большинство людей вокруг Байрона вытянули вверх руки со смартфонами и слегка покачивают ими над головой, словно совершая некий обряд. У кого-то в руках маленькие свечи, освещающие лица снизу. Байрона мутит от сладковатого запаха плавящегося воска. Байрон просто стоит в толпе, опустив руки. Он не участвует в уличных протестах, и Линетт это знает.

Байрон считает, что наилучший путь к активистской деятельности – это приобрести статус, накопить средства и оказывать влияние на властные структуры. Но Линетт говорит, что для всех людей, которым не так повезло на дороге, как Джексону, самый действенный протест – это пикетирование. «Включая нас», – кивает она. Жертвы сто́ят того, чтобы их оплакали, а после этого надо с ясной головой вернуться в мэрии, залы суда, конференц-залы и классные комнаты, чтобы поработать на благо перемен.

Джексон находится в первых рядах со своим адвокатом и с родителями. Там же – мистер Митч, он знает организаторов пикета. Похоже, мистер Митч знает всех – как в свое время отец Байрона. Перед микрофоном выступают политики, активисты и даже знаменитый актер. Наконец вперед выходит группа для исполнения песни. Линетт говорит, что Джексон не хотел привлекать к себе столько внимания, но он желает, чтобы полицейские внесли ясность в ситуацию, чтобы они признали, что обошлись с ним несправедливо. Байрон бросает взгляд на Бенни. Ее глаза закрыты, и она поет вместе с толпой.

Байрон старается думать о Джексоне, а сам неотрывно смотрит на живот Линетт, выпирающий из пальто. Линетт ничего ему не сказала, но очевидно, что она уже на большом сроке. Она не упоминала о другом мужчине. У них не было времени поговорить о чем-то другом, помимо истории с Джексоном. В том числе и о том, что случилось с Линетт. Когда через несколько часов после происшествия с полицией Байрон отвез ее домой, Линетт все еще дрожала.

«Мне надо поговорить с тобой кое о чем», – заявила Линетт по телефону накануне поминальной службы. Не о своей ли беременности она хотела ему сообщить? Так много всего происходит в последнее время, Байрону необходимо во всем разобраться.

А пока надо постараться не пялиться на ее живот.

Ожидание

Они сидят напротив друг друга в дальней комнате дома Линетт, и она говорит Байрону, что ей рожать через три месяца. Если он хочет удостовериться, что ребенок от него, можно будет сделать тест ДНК, но лично она в этом не сомневается. И все же Линетт настаивает: прежде всего, это ее ребенок. Байрону нет нужды чувствовать себя обязанным. Они могут встретиться еще раз и все обсудить, если он действительно желает принять участие в жизни и воспитании мальчика.

«Нет нужды чувствовать себя обязанным»? Как понимать эти слова?

Байрон не намерен оставлять все как есть. Но он не собирается повышать голос на Линетт. Он не покинет ее дом, хлопнув дверью. Но почему она так с ним обращается? Ребенок – ее? В большей степени, чем его? Это она бросила Байрона. Почему она не сказала ему о своей беременности? Почему не дала ему шанса с самого начала быть рядом?

Окажись здесь мать Байрона, она, вероятно, поддержала бы Линетт из тех соображений, что та дает ребенку жизнь. С другой стороны, отец Байрона наверняка согласился бы с сыном – Линетт должна была сразу сказать Байрону о своей беременности. Но все это не меняет того факта, что Байрон стоит ночью один перед кухонной столешницей, гадая, будет ли мальчик, которого скоро родит Линетт, похож на него. Думая о том, в какой именно момент Линетт решила, что сможет прожить жизнь без Байрона. Жалея, что не может вернуть тот момент и как-то изменить его.

Пока Байрон стоит у столешницы, ночное небо начинает понемногу светлеть. Спать уже некогда. Через два часа в дом вернется Чарльз Митч, чтобы закончить прослушивание маминой записи. Но сначала Байрону необходимо поговорить с Линетт. Правда, он не знает, что сказать. Как ему убедить ее, что он мечтает снова с ней увидеться? Он очень хотел бы наблюдать, как растет этот ребенок, хотел бы оберегать его. Пусть Линетт подскажет Байрону, что делать, пусть объяснит, чего желает она сама.

Теперь ему ясно, что он годами совершал одни и те же ошибки, не умея поддержать тех, кого любит.

Байрон приводит себя в порядок, одевается и набирает номер Линетт. В трубке слышны бесконечные гудки. Байрон набирает номер снова, но Линетт не отвечает. Он с бьющимся сердцем хватает ключи от машины и открывает дверь черного хода, но по подъездной дорожке уже идет мистер Митч.

Кто я такая

Б и Б, не знаю, какие чувства переполняют вас теперь, когда наконец вы услышали все, что я должна была рассказать. Я сбегала, я меняла имя, я выдумывала прошлое. До сих пор вы, мои дети, даже не знали, откуда я родом или как я жила до приезда в Соединенные Штаты. Вы не имели понятия, что у вас есть старшая сестра. Я знаю, все это может вас шокировать. Вероятно, вы начнете задаваться вопросом, кто я такая на самом деле и можно ли верить моим словам. После смерти вашего отца у меня тоже были моменты, когда я думала: «Кто же я такая? Что от меня осталось?» Но потом я осознала, что ответ был все это время прямо у меня перед глазами. И я хочу, чтобы вам обоим стало ясно: вы всегда знали, кто я такая. Я ваша мать – вот кто я. Это самая подлинная моя часть.

Марбл

Эсэмэска от адвоката Элинор Беннет приходит в тот момент, когда Марбл сидит с откинутой головой, а парикмахер теплой водой смывает с ее волос ананасовый шампунь. Она находится в одном из салонов Рима, специализирующемся на наращивании волос у африканских женщин, причем в данном случае термин африкана относится не к континенту, а к широкому кругу клиенток из стран Африки, Европы и обеих Америк.

Марбл не единственная «не-африкана», посещающая этот салон. Одни женщины знают, что здесь можно качественно нарастить волосы по доступной цене, другие, которые не нуждаются в подобных услугах, как Марбл, находят мастера, умеющего работать с густыми упругими волосами. Марбл любит расслабляться в салоне красоты, подтанцовывая в кресле под музыку, звучащую из аудиосистемы, и обмениваясь остротами со словоохотливыми женщинами с кожей разных оттенков из этой маленькой многоязычной общины.

Из сумки Марбл доносится гудение мобильного. После того как ее волосы оборачивают полотенцем, она достает телефон и проводит пальцем по экрану. Потом пару раз читает электронное письмо. В теме указано: «Имущество Элинор Беннет». Юрист предлагает запланировать телефонный разговор по конфиденциальному делу, актуальному для Марбл и имеющему отношение к этой женщине, Беннет. По формулировке имейла трудно догадаться, в чем дело. Будь Марбл миниатюрной и светловолосой, как ее мама, она пожала бы плечами в недоумении. Не живи она с растущим ощущением беспокойства по поводу своей идентичности, письмо озадачило бы ее.

Договорившись с американским юристом о звонке назавтра, она остается сидеть в кресле. Ее пробирает дрожь. Она должна побороть искушение позвонить матери в Лондон. Ее мама – первый человек, к которому обращается Марбл, когда ей нужно посоветоваться. Так было всегда, даже когда был жив ее муж. Но это не та новость, которой дочь может поделиться с матерью по телефону. И она не имеет права излить свой гнев в телефонную трубку. Марбл листает экран в поисках рейсов. Ей нужно вечером лететь в Лондон.

Ванда

Ванда и Рональд Мартин как раз садятся ужинать в своем лондонском таунхаусе и вдруг слышат, как кто-то вытирает ноги о коврик перед входной дверью. Это Марбл. Они узнают ее тяжелую поступь. Они узнают ее манеру нажимать на кнопку звонка.

– Я не знала, что она в Лондоне.

– Я тоже.

– Почему она не открыла сама?

– Может быть, забыла ключи в Риме.

Ванда распахивает входную дверь, переполненная тем радостным чувством, какое всегда вызывает у нее приезд дочери, но, увидев лицо Марбл, сникает. Она моментально понимает, почему дочь приехала без предупреждения.

Пятьдесят лет…

Их дочери без малого пятьдесят.

Ванда надеялась, что по прошествии пяти десятилетий они смогут больше не беспокоиться.

Ванда думала, что им с Рональдом никогда не придется заводить с Марбл этот разговор о другой женщине, молодой и незамужней уроженке Карибских островов. О биологической матери их дочери. Настоящая жизнь Ванды началась, когда она много лет назад взяла маленькую Мейбл на руки. Сейчас, глядя в лицо дочери, Ванда опасается, что чудесная жизнь, которая была у них с Рональдом и с их малышкой, вот-вот разрушится.

Бенни

Какое странное чувство… Сейчас Бенни впервые встретится со своей давно потерянной сестрой. Марбл Мартин прилетает в Соединенные Штаты, а Бенни, которая провела несколько недель в Нью-Йорке, возвращается в Калифорнию к Байрону. Когда в материнской аудиозаписи прозвучало имя Марбл, Бенни подумала, что где-то уже слышала его.

Но пришлось основательно покопаться в памяти, прежде чем она вспомнила: еще осенью приятельница рассказала о британской телеведущей, которая выпускает передачи, посвященные аборигенной еде. Бенни внесла это имя в «повестку дня», но в суете позабыла о нем. У нее была уйма планов. Заработать на жизнь, взять бизнес-кредит, сходить к психотерапевту. Потом умерла мать Бенни, и Бенни вернулась в Нью-Йорк, отягощенная информацией, которую только что узнала о своей семье.

Марбл Мартин.

Бенни решила, что не станет искать ее в Интернете. Байрон говорит, Марбл Мартин похожа на их мать. Бенни не хочет проверять в Сети, так ли это. Она подождет до встречи.

Бенни склоняется над альбомом в зале аэропорта, и тут рядом с ней останавливается женщина в изумрудно-зеленом жакете.

– Симпатично, – говорит женщина. Она такая же высокая, как Бенни. И красивая. – Гребень для волос? – спрашивает она.

– Да, пейнета, – отвечает Бенни, поднимая альбом, чтобы женщина лучше рассмотрела рисунок.

– О да, одна из этих штук, которыми пользовались испанские дамы для закрепления мантильи, – говорит женщина, подняв правую руку жестом, вызывающим в памяти фламенко.

Широкий рукав ее жакета спускается, обнажив запястье цвета меди и браслет с камнем, напоминающим радужку глаза.

– Точно, – посмеивается Бенни.

– Однако ваш гребень очень необычный.

– Так и есть. Он принадлежал моей матери. Черепаховый.

– Или имитация. В наше время не разрешается изготавливать вещи из черепахи.

– Я знаю, но этот гребень действительно старинный.

– Правда? – Женщина качает головой.

Помедлив, Бенни проводит пальцем по рисунку:

– Ну… у меня есть идея сделать что-то в этом роде для украшения свадебного торта. Выходит замуж моя парикмахерша в Нью-Йорке.

– Замечательная идея! Вы делаете торты?

– Да.

– И вы художница?

– Я действительно занималась в художественном колледже, – поясняет Бенни, – а также окончила кулинарные курсы.

– Вы берете комиссионные?

– За торты? Или за рисунки?

Женщина смеется. Она протягивает Бенни визитку.

– Мне бы хотелось взглянуть на рисунок этого гребня, когда он будет готов. – Она указывает на свою визитку. – Можете мне его прислать? Мы постоянно ищем хороших иллюстраторов.

Бенни смотрит на визитку. Художественный редактор отечественной брендовой компании. Высокого класса. Эта женщина действительно хочет увидеть другие рисунки Бенни? Когда она уходит, Бенни подносит визитку к носу. Сандаловое дерево с нотками ванили и какао. Бенни улыбается.

Марбл

Кто-то должен был давно рассказать об этом Марбл. Кто-то должен был подготовить ее к этому моменту. Она должна была заранее узнать об этом доме – на одну семью, в стиле бунгало, в округе Ориндж, Калифорния, неподалеку от Тихоокеанского побережья, с ароматом жасмина на заднем дворе и с гостиной, в которой полно фотографий смуглой женщины, очень похожей на Марбл.

Вероятно, электронных писем и телефонных звонков от адвоката было недостаточно, чтобы подготовить ее. Похоже, недостаточно было трансатлантического перелета и утреннего погружения в ванну гостиничного номера. Марбл сейчас пытается делать то, что делает обычно перед телевизионной камерой, когда она обращает минимум внимания на все сигналы вокруг нее, на все перемещения и жесты режиссера и команды сбоку и за камерой, а думает лишь об одном: о человеке, находящемся напротив, о человеке, с которым ей предстоит общаться.

В данный момент происходит то же самое: она пытается сфокусироваться на этих двух незнакомых людях, вызвавших ее сюда и теперь наблюдающих за каждым ее движением. Она старается следить за своими манерами, старается тепло, но не слишком широко улыбаться. Она идет вслед за ними в обеденный уголок, где накрыт стол – тосты, джем, яйца, кофе, чай и аппетитные булочки. Марбл приказывает себе сконцентрироваться только на людях, но в этом доме многое отвлекает ее. Вот диван, вот шторы, вот кофейник – вещи, которыми ее биологическая мать пользовалась всего несколько недель назад.

Кто-то мог бы предупредить Марбл об этой сумятице чувств, нахлынувших на нее. Кто-то мог бы сказать ей, что за завтраком с братом и сестрой она почувствует себя как на свидании вслепую – тщательно подобранные туалеты, разговор ни о чем и робкие взгляды с той и другой стороны. И недоумение Марбл: зачем она согласилась на это, зачем позволяет отрывать себя от собственного «я»? Эти люди, этот дом, этот кофейник – все говорит ей о том, что она не та, кем себя считала.

Ей не следует находиться здесь, верно? Она может сейчас же встать и выйти из этого дома. Ей ничего не стоит забыть ворон, галдящих в конце подъездной дорожки, и дурацкий кактус на заднем дворе и улететь к маме и папе. Просто этот Байрон и эта Бенни такие высокие и ширококостные, совсем как Марбл, и в их массивности есть нечто такое, перед чем ей трудно устоять. Плюс все эти фотографии Элинор Беннет, с которых на Марбл смотрит ее собственное лицо…

Возможно, ей станет лучше, когда она немного отдохнет. Марбл устала от вчерашнего длительного перелета и раздражена тем, что утром ей пришлось менять гостиничный номер. Комната, в которую ее поселили поздно вечером, была отделана в сиреневых тонах, и на следующий день Марбл поспешила убраться оттуда. Где еще на свете, возмущалась она про себя, можно найти лампу с сиреневым абажуром?

Марбл смотрит на Байрона и Бенни. «Мой брат и моя сестра», – думает она. Марбл призывает на помощь свои профессиональные навыки, стараясь излучать заинтересованность и дружелюбие и не позволяя смятению вырваться наружу. Она уклоняется от важной темы, рассказывая о своих родителях, о покойном муже и об учебе сына. Она говорит о своих планах навсегда вернуться в Великобританию.

Единственное, о чем не упоминает Марбл, так это о том, как тяжело ей будет уехать из Италии, оставив позади воспоминания о муже, хотя прошло уже больше пятнадцати лет с его смерти. Будет жаль расстаться и с ее случайным любовником. Со Знатоком Кофе. Впрочем, она догадывается, что он, если придется, будет летать в Англию, чтобы увидеться с ней. А придется наверняка. Она знает, что пришло время перемен. Она ощущает это с тех пор, как отправила сына обратно в Британию в приготовительную школу.

Как начать все сначала? У Марбл в итальянском доме – одежда в шкафах, припасы в кладовке, комнатные растения. У нее есть пес Бобби. Ее гнетут мысли о том, что придется посадить бедного Бобби в переноску и увезти в Лондон, что придется освободить дом мужа. Но это ее личные проблемы, не касающиеся Байрона и Бенни.

Глядя на них сейчас, Марбл чувствует себя немного обиженной. Она понимает, что оба они не имеют никакого отношения к тому, что ее бросили в младенчестве, но правда в том, что Байрон и Бенни выросли в доме Элинор Беннет, а Марбл отдали в другую семью. Байрон и Бенни тогда еще не родились, конечно, но их мать, по сути дела, предпочла их Марбл.

Марбл вынуждена задаться вопросом: что могло заставить Элинор Беннет сделать такой выбор? Это произошло пятьдесят лет назад. Марбл может свободно распоряжаться своими финансами и имеет достойное положение в обществе – вправе ли она судить женщину, чья молодость пришлась на иные времена, чья жизнь подчинялась иным обстоятельствам?

И все же…

Завтра Марбл узнает больше об этих событиях прошлого. Адвокат сказал, что Элинор Беннет перед смертью оставила ей письмо и аудиозапись. Может быть, стоило сначала съездить в офис адвоката, но от одной мысли об этом у Марбл страшно пересохло в горле. «Не бери в голову», – подумала она в ту минуту, но сейчас многочисленные вопросы сводят ее с ума. Что расскажет Элинор Беннет? Будет ли этого достаточно, чтобы повернуть мысли Марбл в другое русло?

«Она не так уж и хотела ребенка».

Размышления о биологической матери заставляют Марбл ужасно скучать по сыну. Ее Джованни, ее мальчик Джио… Ее так и подмывает рассказать Байрону и Бенни, что у нее, Марбл, никогда не было сомнений в том, хочет ли она этого малыша, даже когда она осталась вдовой, молодой, беременной, и все ее надежды на будущее рухнули. Пусть спросят у нее прямо сейчас: «Какой он, ваш сын, на кого похож?» И она достанет свой мобильный и покажет фотографии сына.

Марбл могла бы сказать: и сегодняшнюю встречу с Байроном и Бенни, и возможность узнать что-то о своей биологической матери она с радостью променяла бы на уверенность в том, что сын будет ждать ее дома, в своей комнате, а не где-то далеко в пансионе. Ее настоящая семья – это Джио, вовсе не эти двое, сидящие с ней за одним столом.

Байрон – забавный тип. Похож на кинозвезду, но смотрит на Марбл с немым изумлением, словно она отняла у него любимого плюшевого медведя. Ей кажется, она не очень-то ему нравится. Бенни милая, но какая-то жалкая. Марбл замечает, что она пододвигает свой стул все ближе. Потихоньку, полегоньку. Это приводит Марбл в замешательство.

– Расскажите о вашем сыне, – вдруг говорит Бенни.

Марбл вздыхает.

– Значит, он ходит в школу в Англии?

Марбл кивает.

– Но вы живете в Италии?

– Я езжу туда-сюда. Сначала Джио учился в итальянской школе, но потом я захотела, чтобы он приобщился к британской системе. После этого он сможет жить и работать, где пожелает.

– Значит, ваш сын не будет ни настоящим итальянцем, ни истинным британцем?

– Полагаю, он будет и тем и другим. Разносторонней личностью, как и многие люди.

Хотя в данную минуту Марбл ощущает, что одна сторона ее натуры преобладает над прочими. Она – мама Джованни, и она допустила, чтобы сын рос вдали от нее. О чем только она думала?

Прошло пять лет, и Марбл печалилась из-за каждого месяца, который сын проводил не с нею. Он учился вместе с ребятами, которых она не знала, ночью ложился спать под крышей чужого дома, приезжал домой на каникулы, и она не узнавала в нем прежнего Джио, настолько он успевал измениться за время разлуки. Она не понимает, зачем многие родители вроде нее из года в год, из поколения в поколение делают одно и то же – отправляют одиннадцатилетних детей в пансион, поскольку могут себе это позволить, поскольку убедили себя, что это единственный путь обеспечить ребенку лучшее будущее.

В какой-то момент Марбл подумывала забрать сына домой, но ей казалось, что он так привык к этой школе… Теперь слишком поздно. Впереди выпускные экзамены, поступление в университет. Чего Марбл не понимает, так это того, почему за минувшие годы ни одна из мамочек, чей сын или дочь учились в интернате, ни разу не отвела ее в сторонку – на ужине ли, в супермаркете или в приемной врача, – чтобы сказать: «Я ненавижу это, я хочу вернуть ребенка домой». Наверняка не только Марбл знакомы эти сомнения.

– У вас есть фотографии? – спрашивает Бенни.

Марбл чувствует, как напряжение спадает. Она открывает фотогалерею в телефоне и протягивает его Бенни.

– О-о, посмотрите-ка, он замечательный! – восклицает та.

Марбл кивает.

– И хорошо учится в школе?

Марбл снова кивает, не в силах произнести ни слова. У нее ком в горле.

Бенни кладет ладонь на ее руку.

Байрон

У Байрона все еще трясутся руки. Он пытается свыкнуться с этим призраком, разгуливающим по комнатам дома, где он вырос. Эта женщина говорит с британским акцентом. Она – копия его матери, только кожа у нее цвета древесины бука. Когда в аэропорту Марбл Мартин вошла в зону прибытия, Митч и Байрон поздоровались с ней за руку, а Бенни обняла ее. По дороге в аэропорт у Бенни был счастливый вид.

Байрон открывает и закрывает кухонные шкафчики и вдруг замечает в дальнем углу нижнего отделения большую стеклянную банку, засунутую за пакеты с рисом и сахаром. Сухофрукты. Он позабыл о сухофруктах для черного торта. Что делать? До прослушивания маминой записи он мог набраться смелости и выбросить эту смесь в мусоропровод, раз уж были вынесены мамины книги, одежда и мебель и на лужайке перед их родным домом была поставлена табличка: «Продается».

Он вытаскивает банку, поднимает ее обеими руками, словно ребенка, и водружает на столешницу. «Это твое наследие», – неустанно повторяла ему мать, но он до конца не понимал этого. Теперь понимает. Сбежав с острова, его мать потеряла все, но сохранила в памяти этот рецепт. Да, этот рецепт, а также истории, которые всю жизнь скрывала от своих детей, – нерассказанную быль их семьи. Каждый раз во время приготовления черного торта мать словно произносила заклинание, вызывая в памяти эпизод из своего подлинного прошлого, мысленно возвращаясь на остров.

Пять лет назад Байрон жил у матери, пока та восстанавливалась после плановой операции, доставившей ей некоторые неудобства. Однажды, закончив мыть посуду после ужина, он услышал характерный скрип каркаса дома, потом звон каких-то хрупких предметов – вероятно, фарфора в маленьком материнском буфете, том самом, который она сорок лет назад получила от их отца в качестве запоздалого свадебного подарка и который с тех пор возвещал о начале каждого землетрясения.

Большинство толчков в Южной Калифорнии происходило именно так, после чего среди соседей, офисных коллег и покупателей у касс супермаркетов начинались разговоры о том, когда и как грянет Большой толчок, с последующим обсуждением эффективности строительных норм или угрозы от дремлющих спор, высвободившихся при сотрясении сухих склонов холмов.

Вся эта говорильня, как правило, вела на скользкую дорожку и в итоге скатывалась к дискуссии вокруг других природных угроз – эрозии почвы, зимних паводков – и связи этих явлений с человеческой активностью. Темы сменяли одна другую: расчистка земли под строительство жилья, сельское хозяйство, бурение нефтяных и газовых скважин… Однажды женщина-психотерапевт, которую Байрон встретил в супермаркете с упаковкой бутилированной воды в тележке для покупок, сказала ему, что ее клиенты, в основном дети, начинают проявлять беспокойство по поводу окружающей среды. Она написала об этом статью. По ее мнению, проблема требовала внимания, хотя Байрон подумал, что это скорее маркетинговый ход.

Однако нынешний подземный толчок показался не совсем обычным. Он завершился ощутимым сотрясением и мог быть предвестником более сильного толчка. Байрон широко распахнул входную дверь, оставив ее открытой, и вытащил из стенного шкафа в прихожей «сумку ЧП», чемодан на колесиках, заранее заполненный сменной одеждой, лекарствами, водой и копиями документов. Он слышал голоса соседей на улице, решающих, что делать дальше. Байрон вернулся за матерью, но она уже шла по коридору, хоть и медленно, и смогла самостоятельно надеть уличную обувь.

…Ко времени наступления следующего толчка, сотрясшего фундамент, Байрон с матерью уже вернулись в дом, чтобы лечь в постель. У пары машин сработала сигнализация.

– Опять началось, пора уходить! – крикнул Байрон.

Мать с трудом поднялась с кровати. Байрон взялся за ручку чемодана, другой рукой подхватил мать под локоть, и они пошли по подъездной дорожке в сторону улицы. Байрон жестом приветствовал пару соседей, потом побежал обратно в дом за маминой сумкой и запасным одеялом для автомашины. Входная дверь еле открылась, ее будто заклинило.

– Нет, Байрон, нет! – прокричала вслед ему мать.

Она стояла, опираясь о машину и прижав руку к больному месту.

Байрон остановился и, нахмурившись, взглянул на мать:

– Что? Что случилось?

– Фрукты, Байрон, фрукты!

Фрукты? Она, наверное, шутит. Байрон долгим взглядом посмотрел на мать. О нет, она говорила вполне серьезно. Чертовы сухофрукты, напоминание Байрону о том, что он не только калифорниец, но и американец с карибскими корнями и что его всю жизнь будет изводить чрезмерное пристрастие матери к черному торту. Но это заходит уже слишком далеко! Мать ждет, что единственный сын с риском для жизни кинется в кухню за двухлитровой стеклянной банкой, наполненной месивом цвета черного дерева, которая весит шестьдесят восемь унций и вдобавок засунута в дальний угол, за пачки сушеных бобов, риса, сахара и перца горошком. Подвиг на пике сейсмической активности, уж никак не меньше! Счастливого финала не будет, и думать нечего.

Сейчас Байрон улыбается, вспоминая все это. Он так и стоит перед банкой замоченных в роме сухофруктов, когда в кухню входят Бенни и Марбл. Одна сестра похожа на его отца, другая – точная копия их матери, но, когда они устремляют взгляд на банку, на их лицах появляется одинаковое выражение. Две единоутробные сестры смотрят друг на друга, а потом на Байрона, сияя одинаковой улыбкой. А он начинает рассказывать про маму.

Заглянув в кухню позже, Байрон увидит, что женщины очень заняты. Банка открыта, рядом стоит блюдце с налитой в него ложкой черной смеси. Сестры по очереди будут писать что-то на клочке бумаги. Байрон подойдет к ним, но они даже не взглянут на него, словно не замечая, пока он не обнимет Бенни за плечи.

Еще одно послание

Мистер Митч назначил Марбл встречу на следующий день, а Байрон и Бенни договорились увидеться с ней за обедом. Но они не застали сестру в офисе мистера Митча, и она не ответила на их звонки и эсэмэски.

– Думаю, ее немного покоробило то, что она услышала. – Это было все, что счел нужным объяснить мистер Митч.

– О чем говорилось в послании нашей матери?

– Вам прекрасно известно, что я не вправе разглашать подробности, – отвечает мистер Митч, – но на самом деле для вас там не было ничего нового. Просто дайте ей время.

Байрон и Бенни кивают. Между собой они решили, что называть мистера Митча Чарльзом как-то неловко. Может быть, когда-нибудь… Или, допустим, они будут обращаться к нему «Митч», без «мистера», но пока лучше думать о нем как об адвокате матери, а не как о ее бойфренде.

Они согласны, что Марбл надо прийти в себя, но на третий день начинают беспокоиться. Приехав в гостиницу, они обнаруживают, что Марбл выписалась. В конце недели наконец приходит электронное письмо, в котором она сообщает, что вернулась в Британию.

«Мне необходимо время, чтобы это осмыслить, – пишет Марбл. – Спасибо за все. Всего наилучшего».

Всего наилучшего? Байрон и Бенни заходят в ресторан и выпивают по две кружки пива, но не притрагиваются к еде. Всего наилучшего? А как же черный торт, который оставила им мать?

– Ладно, хватит уже, пора, – говорит Байрон. – Мама хотела, чтобы мы вместе с Марбл угостились черным тортом? Что ж, у нее был шанс, а теперь ее здесь нет. Давай съедим.

– Не знаю… – сомневается Бенни.

Вернувшись домой, они вместе идут в кухню, открывают дверцу морозильной камеры и пристально смотрят на завернутый в фольгу торт. Потом переглядываются и закрывают дверцу. Бенни облокачивается на столешницу, поглаживая ладонью поверхность цвета авокадо. Это так напоминает о семидесятых, о маме… Через неделю Бенни возвращается в Нью-Йорк, а Байрон едет на конференцию. Они планируют вскоре встретиться, чтобы освободить дом матери от оставшихся вещей, и удивляются, почему до сих пор нет вестей от Марбл. В конце концов Байрон говорит, что они всю жизнь обходились без нее и могут продолжать в том же духе. Но на всякий случай брат и сестра решают оставить торт на прежнем месте.

Торт

Вернувшись в Нью-Йорк, Бенни приготовила свой лучший черный торт. Она подсыпа́ла, сбивала, осторожно перемешивала ингредиенты, постоянно обращаясь к воспоминаниям о том, как они делали это с мамой в кухне. Она старалась побороть разочарование от затянувшегося молчания Марбл. И твердила себе, что там, в Калифорнии, им все же удалось пару часов поговорить по душам. Если бы не это, она сейчас не занималась бы тортом.

В тот день в маминой кухне Бенни с Марбл посмеивались над своим общим интересом к кулинарии. «Какое совпадение!» – сказала Марбл, а Бенни возразила: «Это не совпадение, это у нас в крови». Что, если бы Бенни увидела видео с Марбл или ее фото до того, как узнала о тайном прошлом своей матери? Потрясение было бы велико. Но неменьший шок испытала Бенни, глядя, как белая женщина с лицом и голосом мамы входит в дом ее детства, стоит в маминой кухне.

Как оказалось, Бенни и Марбл по-разному воспринимают кулинарные традиции, но после проведенного вместе часа в маминой кухне Марбл дала Бенни отличный совет для следующего визита в банк.

Значит, вот так. Бенни заворачивает черный торт в вощеную бумагу, кладет в коробку и приносит в банк. Бенни говорит банковскому служащему: ей, мол, известно, что городу не нужно очередное обычное кафе, она же предлагает нечто особенное. Бенни объяснит, что концептуальное кафе выдвинет на первый план диаспору еды, миграцию культур в эту страну через кулинарные рецепты, смешение традиций, вливающихся в современную Америку. Это будет место для узнавания и размышления. Здесь люди будут вместе.

Бенни расскажет, что работает над программой для обучения детей с привлечением местных педагогов. Она не станет угощать детей черным тортом, поскольку в его состав входит алкоголь, просто покажет им образец, чтобы они могли рассмотреть его и даже понюхать, и на примере своего любимого торта пояснит, что нельзя верить тем, кто стремится посеять рознь между людьми и воздвигнуть границы между разными культурами.

На свете существуют итальянские рестораны, и китайские, и эфиопские, а также польские гастрономы и многое другое, ну а в меню Бенни войдут рецепты из разных культур, появившиеся при смешении традиций, смешении судеб, смешении историй. Кроме того, ее мать оставила ей достаточно средств для финансирования ежедневной работы кафе на протяжении двух лет, после чего Бенни надеется получать прибыль, поэтому, учитывая изменившиеся обстоятельства, не согласится ли банк пересмотреть ее предыдущую заявку на бизнес-кредит?

О любви

Как это начинается. На парковке у торгового центра в пригороде.

– Пока не врубаюсь, кто вы? – спрашивает мужчина и берет у Бенни буклет.

– Я Мэнни Сурикат, – отвечает Бенни, понижая голос в соответствии с ролью.

«Мэнни Сурикат» – одна из ее воскресных подработок наряду с прочими, которые ей придется совмещать, пока она не получит подтверждения финансирования для своего кафе.

– Сурикат?

– Сурикат.

Бенни распрямляет спину, поднимает голову и вздергивает подбородок, вглядываясь вперед сквозь небольшие прорези для глаз. Она изображает суриката, и вдохновил ее висящий на стене ее кухни календарь с фотоснимком группы сурикатов, застывших на месте и осматривающих горизонт на предмет угрозы. Каждый хрупкий зверек может стать легкой добычей для хищника, но они инстинктивно понимают, что их сила – в объединении.

Впервые увидев Бенни, менеджер из «Мэннис электроникс» сказал, что прежде не нанимал на такую работу людей ее типа, имея в виду, вероятно, пол и цвет кожи или то и другое, но добавил, что она получит работу благодаря своему росту и крупной фигуре, и Бенни постаралась-таки никого не разочаровать. Не важно, что она закутана в двадцать пять фунтов поролона, обтянутого флисом. Видимо, это необходимое условие для торговли электроникой вразнос. Не то чтобы Бенни не ценила электронику, просто ей не очень комфортно в этом костюме.

– Смотрите не пропустите скидки, – говорит Бенни в роли Мэнни мужчине, взявшему у нее буклет.

– Гм, ладно, – отвечает тот и отходит, оставляя за собой легкий шлейф древесного аромата.

Потом он останавливается, идет обратно, и Бенни надеется, что он станет расспрашивать ее о распродаже электроники с сорокапроцентной скидкой. Она хочет, чтобы он немного задержался, прежде чем направиться к своей машине и нажать маленькую кнопку, которая заставит машину мигать и по-птичьи чирикать. Пусть он отложит возвращение домой. В руке у него небольшой пластиковый пакет. Один пакетик, а не мешки, забитые провизией. Возможно, он не семейный человек, думает Бенни. Возможно, холостой.

Бенни надеется, что этот мужчина зайдет в магазин, помахивая рекламной листовкой со скидкой, и это будет доказательством того, что Бенни в роли Мэнни Суриката хорошо справляется с привлечением покупателей, несмотря на разговоры об очередном экономическом спаде.

Вместо этого мужчина, нахмурившись, говорит:

– А почему вас тут не целая толпа? Разве сурикаты не сбиваются в кучу и не делают вот так?

Он поигрывает мышцами рук и плеч, вызывая ассоциацию скорее со вставшей в круг перед схваткой футбольной командой, чем со сбившимися в кучу маленькими зверьками с прямой шеей и блестящими глазками.

Бенни начинает потеть под костюмом суриката. Слегка болезненное ощущение предвещает начало месячных. А ей работать еще два часа. Она напоминает себе, что каждый час приближает ее к оплате расходов за месяц. Деньги, оставленные ей матерью в завещании, должны пойти на бизнес-план, и ни на что другое.

– Ой, посмотри, это Сид из «Ледникового периода»! – слышит Бенни детский голосок.

Она чувствует, как сбоку кто-то несильно тянет ее за костюм.

– Это не Сид, – говорит мать ребенка. – Сид – ленивец, а не бурундук.

Малыш отступает, и теперь Бенни может рассмотреть его. Ясно, что женщина скорее няня ребенка, чем его мать. У мальчика очень светлые, почти белые волосы, а у няни цвет кожи, как у Байрона. Бенни замечает, что женщина говорит с акцентом, похожим на карибский, что одета она безупречно, как полицейский в штатском или одна из тех религиозных особ, которые стоят на перекрестках и раздают буклеты.

Есть большая вероятность, что эта женщина работает у состоятельного телевизионного босса, юриста, финансового аналитика или кого-то в этом роде. И она может пересылать часть заработка на остров. После чего, должно быть, у нее в конце месяца остается больше денег, чем у Бенни, которая изображает суриката, выгуливает чужих собак или время от времени выпекает роскошно украшенные торты на заказ для тех, кто достаточно обеспечен и достаточно занят, чтобы оценить такую продукцию.

За один свой эскиз Бенни могла бы получить больше, чем иные зарабатывают за месяц, но это не гарантирует постоянного дохода, в отличие от выгуливания собак.

– Это не бурундук, – говорит мужчина (Бенни удивлена, что он все еще околачивается поблизости). – Это сурикат.

Бенни замечает, что у мужчины очень волосатые предплечья. Практически ковер. Белокурый с рыжиной. В наши дни такое не часто увидишь, ведь все делают себе эпиляцию тут и там. Он одного с ней роста, этот рыжий увалень.

– Ты видел сурикатов в зоопарке, помнишь? – легко касаясь плеча мальчика, спрашивает няня.

– О-о, я их знаю! – кивает мальчуган. – Они стоят маленькими группами и делают так. – Он живо изображает насторожившегося суриката.

Этот ребенок справился бы с работой Бенни. Женщина улыбается и ерошит ему волосы. Бенни продолжает раздавать листовки проходящим мимо людям, которые даже не смотрят на нее.

Тот мужчина подходит к Бенни ближе, и она чувствует, как у нее начинает гореть лицо. От его одеколона с привкусом дыма ей становится щекотно ниже пупка. Бенни никогда не понимала, что именно привлекает ее в человеке. Но всегда улавливала импульс, исходящий от того, на кого она обратила внимание.

Сигнал пошел.

– Вы ведь девушка, да? – спрашивает мужчина.

– Женщина.

– О, конечно, простите.

Бенни улыбается под маской.

– А вы знали, – говорит Бенни, – что стаей сурикатов руководит альфа-пара и что доминирует в этой паре самка?

Он вглядывается в прорези для глаз в ее маске. Его лицо лучится улыбкой, и от уголков глаз разбегаются морщинки.

– Сурикаты пьют кофе? – интересуется он.

Голова «суриката» наклоняется вбок. Этот мужчина никогда не видел Бенни. Он даже толком не представляет себе ее фигуру. И все же он заинтригован.

Сигнал идет!

Бенни пока не знает, чем окончится их встреча, но эта открытость для любви сама по себе – настоящий подарок.

Больше самой жизни

Щелканье металла о металл выводит Марбл из ступора. Она сидит одна в полумраке, держа на коленях остывшую чашку чая. Она не сообщила родителям, что приехала в Британию, и два дня провела одна в квартире. У них уже состоялся долгий мучительный разговор о ее удочерении, когда их голоса глухо звучали от слез, и с тех пор они почти не общались. Родители напомнили о себе лишь пару раз, чтобы узнать, благополучно ли она добралась до Калифорнии, а потом вернулась в Италию. Они не спрашивали, как прошла встреча. Она знала, что не спросят. Они будут ждать, когда она сама заговорит.

С того момента отношение Марбл к родителям успело смягчиться. Из послания Элинор Беннет она узнала, что ее родители оставили ей имя, выбранное биологической матерью. Малышка Матильда стала Мейбл Матильдой, и, даже изменив имя на Марбл, давний псевдоним, она невольно сохранила имя своей родной бабки. Может быть, родители и не желали признавать, что удочерили Марбл, но при этом не стремились стереть любое напоминание о ее настоящей матери.

Когда Марбл слышит, как в замке поворачивается ключ, она пугается: вдруг ограбление? – но потом вспоминает об орхидеях. Ее мать всегда приезжает полить растения, которые Марбл упорно держит в доме, хотя бывает здесь лишь наездами. Ее мать неизменно волнуется, боясь, что, открыв однажды дверь, увидит увядшие цветы, однако Марбл напоминает ей о выносливости орхидей, о том, что они растут в естественных условиях на каждом континенте, что в одном саду в Сингапуре есть орхидея, цветущая уже больше столетия.

– Марбл! – зовет ее мать.

Та не поднимается с места, чувствуя, что не в силах это сделать. Она смотрит на стоящую перед ней миниатюрную женщину. В волосах матери, от природы темно-русых, в последние годы благодаря искусному тонированию появились блестящие пряди, которые эффектно смотрятся в сочетании с сединой. Мать окидывает Марбл долгим взглядом, подходит к дивану, забирает у нее чашку с блюдцем и ставит на кофейный столик. Потом садится рядом с Марбл и берет ее за руку.

Марбл включает аудиозапись. Потом дожидается, когда мать перестанет плакать. Позже они дадут послушать запись отцу. Пусть услышит голос женщины, так напоминающий голос его дочери. С особой проникновенностью он звучит в той части, где Элинор Беннет говорит, в какую прекрасную, совершенную женщину превратилась малышка Матильда и что все это их заслуга.

Отцу Марбл дадут прочесть письмо, в котором Элинор выражает вечную благодарность ему и его жене за то, что стали для ее ребенка надежной и любящей семьей, и уверенность в том, что если они испытывают к Марбл хотя бы долю того чувства, какое испытала она, впервые взяв ребенка на руки, то наверняка любят ее больше всего на свете, больше самой жизни.

Воссоединение

Когда Бенни достает черный торт из морозилки, от алюминиевой фольги поднимается холодный пар. Именно этого и хотела Элинор Беннет – чтобы собрались вместе трое ее детей. Марбл вернулась. Прошел целый месяц после того, как от нее было получено последнее сообщение, но вот они снова здесь, в кухне, где Бенни по целым дням занималась с матерью выпечкой, вокруг стола, за которым Элинор кормила Бенни с Байроном, пока те росли. Они сейчас в доме, где их мать лелеяла надежду обрести свою старшую дочь, которая потерялась, но в конце концов нашлась.

Байрон и Бенни находят некоторое утешение в том, что их мать незадолго до смерти узнала о судьбе своей старшей дочери. Мама покинула этот мир в надежде, что однажды все ее дети соберутся вместе в этой комнате, чтобы исполнить ее предсмертную просьбу. Когда после прослушивания обращенного к ней послания Марбл уехала в Англию, Байрон подумал, что они могут больше не увидеться с ней, однако Бенни не сомневалась, что встреча состоится. Не сомневался и мистер Митч, продолжавший выполнять распоряжения в соответствии с пожеланиями Элинор. Он сказал: она хотела, чтобы ее дети встретились с некоторыми людьми.

Но сначала вот что.

Согласно воле матери ее дети должны сесть за общий стол и угоститься черным тортом, который она приготовила для них. «Вы узнаете когда», – написала она Байрону и Бенни. Что значит это «когда»? Бенни берет нож и протягивает его Марбл.

– Ты старшая, – говорит Бенни.

– Нет, лучше ты, – возражает Марбл.

Бенни смотрит на Байрона. Они вместе берутся за рукоятку ножа, как делали их родители, и погружают его в торт. В конце своей записи мать сказала: «У нас так и не было свадебного торта. Не хватило времени. Да и кто стал бы праздновать с нами?» Но, перебравшись из Лондона в Нью-Йорк, а потом в Калифорнию и почувствовав, что начинается новая жизнь, мама наполнила банку сухофруктами и испекла первый торт в цепочке празднований годовщины свадьбы.

– О-о! – вскрикивает Бенни.

Нож натыкается на что-то твердое. Разрезав торт, они находят внутри маленькую стеклянную баночку, широкую и плоскую. Их мать в свое время разрезала торт по горизонтали и, вынув серединку, спрятала там баночку.

Бенни вытирает ее и откручивает крышку. Первым делом они выуживают сложенный измятый листок бумаги. Это черно-белый снимок трех юных пловцов, позирующих на фоне моря. Они стоят на пляже. Байрон и Бенни видят лица своих родителей – тогда еще подростков. Рядом девочка в шапочке для плавания, с немым восторгом сжимающая руку Кови. Байрон и Бенни никогда с ней не встречались, но легко узнаю́т ее – знаменитую чернокожую женщину, единственную в своем роде. Пловчиха на дальние дистанции Этта Прингл.

Перевернув фотографию, Байрон читает на обороте имена, написанные рукой их отца:

– «Гилберт Грант, Ковентина Линкок, Бенедетта Прингл».

Он смотрит на Бенни:

– Бенедетта? – спрашивает он.

– Этта – сокращенно от Бенедетта! – поясняет Бенни.

Видимо, Бенни была названа в честь маминой подруги детства. Той самой, что помогла их матери скрыться с пляжа в тот вечер, когда ее сочли утонувшей. Все трое сидят в молчании, размышляя о скромном наследстве с глубокими корнями. О нерассказанных историях, определяющих человеческие судьбы и в тот момент, когда правду утаивают, и в тот, когда наконец открывают.

На дне баночки лежат обручальные кольца с одинаковой надписью на внутренней части: «К и Г». Бенни помнит, что однажды увидела эту надпись и спросила о ней у матери. Мать сказала ей, что эти буквы обозначают компромисс и гармонию – два качества, важные для удачного брака. Теперь Бенни знает, что это первые буквы подлинных имен родителей. Ковентина и Гилберт, Кови и Гиббс. Все это время истинные имена и личности родителей были спрятаны прямо здесь, в этом доме, в этих кольцах, в этой фотографии.

Баночку переворачивают вверх дном, и остаток содержимого вываливается на кухонный стол. Три раковины сердцевидки, беловатые снаружи и розовато-бежевые изнутри. Должно быть, мать обнаружила это в сумке Элли – настоящей Элинор Дуглас, девушки, дружившей с их матерью и невольно давшей ей шанс на совершенно новую жизнь.

Байрона охватывает волнение. Шок остался позади, он готов узнать больше. Он хочет поехать на остров. Хочет увидеть место, где росли его родители. Хочет понять ту часть своего «я», о которой не подозревал. Он должен так поступить. А иначе как ему справиться с этим?.. С этим внезапно навалившимся на него ощущением, что жизнь утекает, как песок сквозь пальцы.

Есть еще одна штука, застрявшая внутри баночки. Узкая полоска бумаги с надписью: «ШКАТУЛКА». Байрон и Бенни переглядываются и кивают. Они уже успели найти шкатулку из черного дерева с откидной крышкой, принадлежавшую когда-то матери их матери, Матильде. Мама держала шкатулку на полке в своей гардеробной. Внутри лежат четыре монеты из желтого золота с отчеканенным на них крестом и старинный гребень для волос. Байрон и Бенни помнят, как играли этими монетами. А однажды на Хеллоуин мать разрешила Бенни заколоть гребнем волосы и накинуть сверху вуаль, как некогда носили испанские дамы.

Они знают эти предметы досконально. В детстве оба, бывало, подолгу водили пальцами по тонким изгибам на поверхности черепахового гребня, по кресту на аверсе каждой монеты. Бенни идет в родительскую спальню и возвращается, прижимая к животу деревянную шкатулку.

Бенни и Байрон уже говорили об этой шкатулке. Мать хотела, чтобы они подарили шкатулку Марбл. Они подарят малышке Матильде кусочек детства, которого она была лишена, поскольку не росла в их семье. Они подарят Марбл единственные предметы, оставшиеся от прежней жизни их матери.

– Шкатулка с безделушками нашей мамы, – поясняет Бенни. – Она постоянно говорила, что шкатулка принадлежала ее матери, но что монеты и гребень она нашла на заднем дворе детского приюта. Мы полагаем, эти вещицы принадлежали Элли, настоящей Элинор.

Бенни протягивает шкатулку Марбл:

– Мы часто играли с ними, Марбл. Теперь твоя очередь.

При виде шкатулки Марбл улыбается и проводит рукой по гладкой поверхности, подносит шкатулку к лицу и вдыхает древесный запах, а потом откидывает крышку. Увидев то, что лежит внутри, она от изумления открывает рот. И надевает очки.

– Господи! – Марбл охает и касается пальцем одной из монет. – Это не безделушки. Это золото. Весьма старинное. Возможно, этим монетам место в музее.

Приосанившись, Марбл напоминает, что, перед тем как заняться кулинарными рецептами, она изучала историю искусств. Она достает из сумки свой планшет и принимается искать в Интернете новости о дайверах, в последнее время находивших золотые монеты в местах, где затонули старинные корабли. Она показывает Бенни и Байрону эти монеты крупным планом. Они идентичны монетам матери.

– Гребню тоже должно быть около трехсот лет. Возможно, он с того же корабля.

– Чувиха, ты шутишь, – говорит Байрон.

При слове «чувиха» Марбл бросает на Байрона взгляд, который он расценивает как чрезвычайно британский.

– Но если мы предадим это огласке, – замечает Бенни, – разве нам не придется объяснять, откуда взялись эти вещи? Без рассказа о родителях тут не обойтись. А наши родители не зря придумали эту историю, чтобы скрыть, кто они на самом деле.

– Но их больше нет, – говорит Байрон.

– Да, их нет, – соглашается Бенни. – Но еще живы люди, которых они знали. К чему это приведет? Что произойдет, если мы изменим хотя бы часть этой истории? А как насчет убийства?

– Что «насчет убийства»? – переспрашивает Байрон.

– Мы до сих пор не знаем, кто убил Коротышку, да?

– Точно, – кивает Марбл. – Думаете, это была ваша мать? В смысле… наша…

Байрон и Бенни бросают на Марбл одинаково изумленный взгляд. Марбл еще нужно привыкнуть к словам «наша мать». Или нет? Она рада, что наконец узнала о своей настоящей матери. Но это совершенно не отменяет того, что у нее есть мама Ванда и она навсегда останется ее мамой.

– Я долго думал об этом, но, право, ни к какому выводу не пришел… – вздыхает Байрон. – Год назад я сказал бы, что моя мать не способна убить человека, но тогда мы многого не знали. В своей записи она фактически нигде не отрицает, что убила Коротышку.

– Если и так, то я ей не судья, – хмурится Бенни. – Дело в том, что на протяжении многих лет родители без конца лгали нам. Мы можем никогда не узнать, какую часть правды рассказала нам мама.

– Может быть, мы узнаем это на острове.

– Да как мы туда поедем, Байрон! Мы плохо представляем себе, во что ввязываемся. Есть люди, которые помогли нашей матери скрыться. Мы ведь не хотим навлечь на них неприятности, верно? После всего, что они для нее сделали… Что скажешь, Марбл?

Марбл ничего не говорит. Она берет со стола монеты и гребень, кладет их в деревянную шкатулку и закрывает крышку.

Кораблекрушение

В 1715 году ураган, обрушившийся на Карибский регион, потопил два испанских судна, а восемь других выбросил на отмель вблизи побережья Флориды. Позже в том же году с острова туда направились два пиратских корабля и возвратились домой с грузом сокровищ, большую часть которых испанцы уже вывезли с разбитых судов. В Порт-Ройале мародеры разгрузили золотые слитки, кружева, красители, табак и другие ценные товары. Некоторые из них не были занесены в декларации погибшего флота, что обещало получить хорошую прибыль на черном рынке.

Двадцать лет спустя из зарослей в центральной части острова вышел беглый раб и прокрался на плантацию, откуда сбежал четыре месяца назад. Под покровом темноты он снова выбрался оттуда вместе со своей женщиной, носившей под сердцем ребенка. Она почти ничего с собой не взяла – ушла в одежде, что была на ней, с двумя гуайявами в кармане и с большим гребнем, принадлежавшим хозяйке дома. Хозяйка по случаю своего бракосочетания с хозяином поместья год назад получила этот гребень, ящик с золотыми монетами и прочие подарки от одного высокопоставленного чиновника – тот, по слухам, посылал своих людей во Флориду за сокровищами с затонувших испанских кораблей. Чиновник, впрочем, всегда это отрицал.

Рабыня мечтала о свободе. На протяжении четырех лун она ждала по ночам сигнала, хотя удача могла пройти стороной, и женщине это было известно. Она понимала, что ее мужчина может не вернуться за ней. Когда наконец настал нужный момент, у нее было лишь несколько минут на сборы. Она уже бежала по раскисшему от дождя полю, крепко держась за руку мужчины, и тут поняла, что ей что-то мешает: оказалось, за пояс ее юбки засунут хозяйский гребень. Будь у нее время, рабыня успела бы в тот вечер вымыть его и положить на туалетный столик госпожи, но стремление к свободе заставило ее забыть обо всем и мчаться сломя голову, спотыкаясь о корни деревьев и скользя в грязи.

Госпожа довольно хорошо обращалась с ней. Лучше, чем обычно обращаются с рабами. Господин не был так добр. Не раз он поступал с молодой женщиной вовсе не ласково. Но ребенок, которого она носила, будет принадлежать ей, а не ему. Ребенок вырастет в холмах, на свободе, среди тех, кому удалось сбежать от рабовладельцев и кто мог научить детей старым обычаям. На бегу она выбросила гребень в поле. Он упал в жидкую грязь, и его смыло в сад дождевыми потоками, а потом лопата работника закопала его глубже в землю. Рабыня вспомнила о монетах, которые по одной таскала из хозяйского дома и зарывала на краю поля. Доставать их времени не было. Оставалось время только на то, чтобы выжить.

Пройдет более двухсот лет, прежде чем девочка-сирота по имени Элли, росшая в детском приюте на месте бывшей плантации сахарного тростника, найдет в саду покрытый коркой земли гребень вместе с раковинами сердцевидки, сохранившимися с доисторических времен, и упитанного садового ужа, которого ловко отшвырнет в сторону. Она вымоет гребень в корыте, где ее купали по вечерам, а позже спрячет в свою жестянку с сокровищами. В жестянке уже лежали четыре золотые монеты, найденные Элли у картофельных грядок год назад.

Картографирование океана

Ученые разработали новые способы картографирования самых глубоководных участков океана. Одно время многие представляли себе морское дно темной песчаной равниной, усеянной безглазыми рыбами или хрящевыми гигантами и, возможно, скудными зарослями кораллов, способных существовать без света. Но появилась технология, подтвердившая то, о чем всегда догадывалась Этта Прингл: морское дно – это вселенная подводных хребтов, долин и рек, залежей минералов и драгоценных камней, это целые континенты жизни. Голубые, зеленые, желтые, черные.

Узнав, что в ближайшее время предстоит исследование самых отдаленных уголков морского дна, Этта уверилась в том, что не зря исполнила свое предназначение на земле, плавая в разных морях. Она должна посвятить остаток жизни напоминанию о том, что Земля в большей степени вода, чем суша, что наша планета – это живой организм и о ней надо заботиться, охранять ее и бережно пользоваться ресурсами, чтобы не допустить их истощения и смертельно опасных загрязнений.

Существуют сложные машины и механизмы, но они лишены чувств. Они не расскажут исследователям, каково это – стать частичкой моря, импульсом с руками и ногами, с маленькой раковиной рта, и скользить по соленой поверхности Мирового океана. Кому-то интересно узнать, что испытывает человек в полете. Этте знакомо это ощущение. Она продолжает летать по воде и не отступится от борьбы за ее охрану.

Этта путешествует по миру, чтобы выступать перед публикой и встречаться с политиками, и главная ее цель – защита океанов и морей, последнего барьера между жизнью на Земле и забвением. С трибуны межправительственных ассамблей она говорит о том, что даже у существ, обитающих на глубине десять тысяч метров от поверхности моря, было обнаружено внутри пластиковое волокно. Чем это, спрашивает она, может угрожать в будущем нашим детям?

И еще эта проблема с картографированием.

Этта знает, что карты составлены для сравнительно небольшой площади морского дна. Но незнание может быть опасным. Вспомнить хотя бы подлодку, несколько лет назад врезавшуюся в подводную гору. Этта понимает, что люди нуждаются в большем количестве информации и увеличении ресурсов. Но не только. Люди всегда хотят большего. Это одна из черт человеческой натуры. Что помешает использовать карты в чьих-то корыстных интересах?

Итак, Этта борется, потом плавает и, погоревав, выходит на берег, чтобы вновь бороться. Она выступает в защиту моря, вырастившего ее, подарившего ей дружбу, научившего любить. Она больше не покоряет прежние дистанции, но за ней остается пара мировых рекордов. Люди приходят на ее выступления, берут автографы, делают селфи, но она спрашивает себя: многие ли прислушиваются к ее словам? Некоторые, вместо того чтобы поддержать нормальный диалог, публично оскорбляют ее. Это тоже одна из черт человеческой натуры. Если ты на виду, то становишься мишенью.

Хотя в большинстве случаев Этта чувствует любовь публики.

Однажды, закончив выступление и желая незаметно удалиться, прежде чем начнется организованный специально для нее прием, она поднимает глаза и оказывается лицом к лицу с мужчиной, еще довольно молодым, лет сорока, может, сорока пяти. Его лицо кажется ей хорошо знакомым. Он похож на человека, которого она не видела несколько десятилетий.

Он похож на Гиббса Гранта.

Мужчина заговаривает с ней. Он работает над составлением карт морского дна. Просит уделить ему внимание для обсуждения этой темы, когда будет удобно. Однако Этта почти не слушает, ее отвлекают его глаза и… кривоватая улыбка, при которой опускается левый уголок рта. Ошибки быть не может – это рот Кови. Мужчина протягивает руку для пожатия, и Этта тонет в море юношеских воспоминаний.

Она с дрожью берет руку незнакомца в обе ладони. Вдруг из поредевшей толпы выступают вперед две женщины, подходят к мужчине и встают рядом, у обеих кожа соломенного оттенка. Одна похожа на бледную фотокопию ее давно пропавшей подруги Кови.

Бенедетта Банни Прингл делает шаг назад. Она оглядывается по сторонам, преисполненная мрачных предчувствий. Где же Кови?.. Они заранее договорились встретиться в этот день здесь, в Лос-Анджелесе, на выходе из конференц-зала.

Когда они виделись с Кови в последний раз, та поспешно прошептала ей на ухо: «Я нашла его, Банни. Я нашла Гиббса. Мы изменили имена. У нас есть дети. Мы живем здесь». Времени ни на что другое не хватило. Этта дала Кови свою визитку, надеясь, что подруга вскоре объявится, но этого не случилось. Тогда Этта попросила одного из своих ассистентов разыскать миссис Элинор Беннет, живущую поблизости от Анахайма. Осенью 2018 года она позвонила по номеру, который ей дали.

– Говорит Этта Прингл, – сказала Этта, стараясь сохранять ровный, профессиональный тон. – Хотелось бы услышать миссис Элинор Беннет.

– О-о, Банни, – ответила женщина на другом конце линии, и Этта поняла, что это Кови.

– Миссис Беннет, скоро в том конференц-центре, где мы встретились, состоится очередная презентация.

– Элинор. Пожалуйста, называйте меня Элинор.

– Элинор, сможете ли вы прийти? Мы могли бы встретиться после мероприятия и поговорить. Я могу оставить вам два пропуска, для вас и для мужа, или больше, если хотите.

Тогда Кови и сказала ей, что Гиббс умер. Обе они примолкли, потом договорились встретиться в этот день. Не было необходимости говорить: больше никаких звонков, никаких имейлов, никаких писем. Они вновь обрели друг друга. Но им надлежит быть осмотрительными.

А сейчас Банни стоит перед детьми Кови, оглядываясь по сторонам, выискивая глазами Кови. Молодая женщина, очень похожая на Гиббса, качает головой.

– Наша мама… – начинает она. – Она болела.

Глаза женщины наполняются слезами. Банни несколько мгновений смотрит на нее, и наконец до нее доходит.

Кови умерла.

Она прикрывает рот ладонью. Потом раскидывает руки и обнимает всех троих детей своей подруги.

Письмо

У Байрона то же лицо, того же темного оттенка кожа, те же широкие плечи, что и у его отца, только он плотнее, чем был Гиббс Грант, – во всяком случае, тот Гиббс, которого запомнила Этта. Когда он уехал с острова, ему едва исполнилось двадцать, и Этта больше никогда не видела его. И не потому, что не пыталась. Она хотела связаться с Гиббсом вскоре после того, как переехала с Пэтси в Лондон, после рождения ребенка, но Гиббс, похоже, исчез. Теперь Этта знает почему.

Сын Гиббса и Кови, которому уже за сорок, протягивает Этте конверт. Надорвав его, Этта достает лист бумаги. Она чувствует, как при виде почерка старой подруги у нее начинает гореть лицо.

Милая моя Банни!

Пишу тебе сейчас, потому что, боюсь, не смогу увидеть тебя снова. Мне так жаль. Я помню, у нас были планы встретиться, но здоровье меня подводит. Не хотелось расстраивать тебя. Я думала, что самочувствие позволит мне приехать на наше маленькое рандеву. Не могу выразить, как чудесно было увидеть тебя в конференц-центре по прошествии стольких лет. Я всегда следила за тобой в новостях, Банни, за каждым твоим заплывом, и я так горжусь твоими достижениями. Даже не представляешь, как часто мне хотелось связаться с тобой еще в прошлые годы, – ну что ж, нам обеим известна ситуация. В конце концов я рискнула и приехала повидаться с тобой в тот день, и я так рада этому.

Банни, ты была мне настоящим другом. Ты сделала для меня так много, и я перед тобой в неоплатном долгу. И прости меня, пожалуйста, что прошу тебя оказать мне эту услугу. Это касается моих детей. Им нелегко будет все это пережить. Ты сможешь им помочь? Чарльз Митч, мой адвокат и близкий друг, более подробно расскажет тебе о моей просьбе. От него ты узнаешь о том, что происходило в нашей жизни.

О многом я хотела бы сама тебе рассказать, но боюсь, если не случится какое-нибудь чудо, мне придется сказать тебе «до свидания». Но только «до свидания», Банни, не «прощай». Обещаю, я далеко не уйду. Я буду в воде, здесь, с тобой, всякий раз. Как была всегда.

Береги себя, дорогая подруга, и опасайся этих противных медуз.

Твоя навсегда,

К.

Этта прижимает письмо к груди, стоит несколько секунд с закрытыми глазами. Потом убирает письмо в конверт, опускает его в карман жакета и кивает детям Элинор.

– Хорошо, – говорит Этта, – мне надо увидеться с Чарльзом Митчем. Можете отвезти меня к нему?

Перл

Что до острова, на котором выросла Перл, то немало людей в конечном счете покидает его. Они могут уехать в поисках работы или отправиться за море вслед за взрослыми детьми, как это сделала Перл. Так или иначе, многие из них хранят что-то в глубине души – историю или воспоминание, которыми они по той или иной причине никогда не делятся с другими. К их числу принадлежит и Перл. Поэтому для нее всегда очень важно, когда в город приезжает Банни Прингл.

Банни знает о Перл больше, чем кто-либо другой. Банни понимает, что мать Кови была не просто ее нанимателем. Матильда стала подругой Перл, и, когда мать Кови ушла, та старалась заботиться о девочке, только этого было мало. На глазах Перл Кови из добродушной маленькой проказницы превращалась в жесткую и целеустремленную молодую женщину. Перл видела, что под бравадой юности скрывается глубокая, как море, печаль.

Всякий раз, проезжая через эту часть Флориды, Банни заходит в гости. Она теперь бабушка. Трудно в это поверить, хотя сама Перл – прабабушка. Просто дело в том, что дети всегда остаются для родителей детьми независимо от возраста. Банни должно быть сейчас семьдесят три, может быть, семьдесят четыре, но она по-прежнему занимается своими безумными заплывами. Давным-давно тренер сказал Банни, что она когда-нибудь станет чемпионкой, – и посмотрите-ка на нее сейчас.

Много лет подряд Перл видела Банни по телевизору, а теперь может полюбоваться на нее и в своем мобильном. Она помнит тот телерепортаж, когда часть побережья на их острове назвали в честь Банни. Перл просматривала в Интернете фото той церемонии на морском берегу, и к ее гордости за Банни примешивалась печаль: Кови тоже могла бы увидеть это, будь она жива.

Вот Банни выходит из машины в конце подъездной дорожки у дома Перл. Следом за ней из машины появляются еще трое: мужчина и две женщины. Хорошенько присмотревшись к ним, Перл едва не лишается чувств. Ей нужно хотя бы десять секунд, чтобы поверить своим глазам, понять, что произошло нечто невозможное, чудесное, хвала Господу. Банни говорила ей, что привезет с собой гостей, но Перл ни за что не догадалась бы, кого именно. Какую же историю рассказывает ей сейчас Банни? Что это за история!

Перл, стараясь сохранять невозмутимый вид, стоит на заднем дворе в окружении детей Кови. Потом подходит к краю канала, указывает на мангровые деревья, на птиц и рыб. Почему это, шутит Перл, здесь можно увидеть лишь тех рыб, которые то и дело выпрыгивают из солоноватой воды, а потом плюхаются обратно, – они слишком невзрачные, поэтому так спешат покрасоваться?

Дети Кови смеются негромким заливистым смехом, совсем как мистер Лин. Подумать только…

Сын Кови и одна из дочерей похожи на Гиббса, хотя у девушки цвет кожи, как у мистера Лина. Но от старшей дочери глаз не оторвать! Потому что эта белая женщина – вылитая Кови, вплоть до манеры улыбаться. Откинет голову – и все зубы напоказ. Ну и ну, все эти годы Кови была жива и растила детей вместе с Гиббсом!

После того как Гиббс Грант уехал в Англию и больше не возвращался, стали поговаривать, что, видно, парня гордость обуяла, раз ему недосуг написать родному дяде. Или, может, с ним что-то случилось, думала Перл. Но нет, все это время Гиббс жил с Кови в Калифорнии. Право, неисповедимы пути Господни.

«Если бы только…» – думает Перл. Если бы только Матильда их увидела. Детей своей дочери. Эта мысль заставляет Перл в тысячный раз задать себе вопрос: что случилось с Матильдой? Еще один человек, который просто исчез. Это тоже часть нерассказанной истории Перл о том, как Матильде удалось убежать из дому. Она решила воспользоваться долей денег, накопленных от продажи тортов, а остальную часть оставила Перл для Кови. Мистер Лин понятия не имел, сколько может заработать женщина на выпечке приличного торта для свадьбы. Он никогда не воспринимал всерьез работу женщин в кухне. Что было само по себе хорошо. А иначе он мог отыскать спрятанные деньги и проиграть их.

Лин

Достигнув того возраста, когда обычно отходят от дел, Джонни Лин Линкок стал богатым человеком. Переехав в пригород Майами, где у него были знакомые с острова, он заработал на черном рынке хорошие деньги, вложил прибыль в акции и облигации, а потом обналичил свои доходы до кризиса 2008 года. Он научился держаться подальше от соблазна. Никакого казино, покера, никаких петушиных боев, никакого спорта. Ставки и так стоили ему слишком многого. Он потерял двух жен и единственную дочь, о которой не переставал горевать.

Лину весьма пригодилось его вновь обретенное богатство. Он обзавелся третьей женой с двумя ребятишками, которых радушно принял в своем доме, хотя они были от других мужчин. Он отправил мальчиков в дорогие университеты, с удовлетворением наблюдая, как окупаются его вложения. Теперь у пасынков были свои дома и семьи, и их дети называли его Папа Лин, в отличие от Папы Шоу, отца их матери.

Лин имел достаточно средств, чтобы нанять частного детектива для поисков своей дочери Кови. Много лет назад сообщалось, что она погибла в железнодорожной катастрофе в Англии, но на самом деле, как узнал Лин, она жила в Калифорнии. Лин видел фотографию своей дочери с Гилбертом Грантом, который, как и Кови, изменил имя и фамилию, оставив прошлое позади.

Идея разыскать дочь после стольких лет пришла Лину, когда он посмотрел онлайн-видео с кулинарным экспертом, белой женщиной, настолько похожей на Кови, что он буквально сполз с дивана. Потом Лин встретился с детективом и рассказал тому все, что мог вспомнить о Кови, включая историю с Гиббсом, а заодно о собственном отъезде с острова.

Лин не пытался связаться с дочерью. Он не сомневался, что если она хотела бы встретиться с ним, то нашла бы способ. Найти его было бы несложно. По сути дела, половина острова жила теперь в Майами. Однако Кови не подавала о себе вестей. Когда Лина одолевала обида при мысли о том, что дочь отвернулась от него, он убеждал себя: у нее не оставалось выбора. Похоже, Ковентине Линкок лучше было оставаться мертвой для знакомых людей даже полвека спустя после ее исчезновения. И правда, любая молодая женщина в ее ситуации могла сбежать в день убийства Коротышки независимо от того, была она виновата или нет. Но все же…

С тех пор прошло много лет, и Лин состарился. Не так давно он подумал, что надо забыть о гордости и все-таки наладить отношения с Кови. Тут как раз пришло электронное письмо от Банни Прингл. Она писала, что у нее появились важные новости и она позвонит ему. По телефону она сообщила Лину, что речь пойдет об их общей знакомой, мисс К. Банни сказала, что Кови все эти годы жила в Калифорнии и недавно умерла после тяжелой болезни.

«Ковентина… Это неразумное дитя…»

По словам Банни, у Кови осталось трое взрослых детей. Трое детей? Детектив упоминал лишь о двух. Так или иначе, Банни заявила, что они хотят встретиться с Лином. Это весьма удивило его, если вспомнить о том, что случилось с их матерью. Но он согласился и сейчас сидит в своей светлой комнате, ожидая их приезда.

Лин много лет не встречался с Банни, видел ее только в новостях. Она прославилась своими заплывами. Она всегда была другой, эта девочка Прингл, но отличалась добротой и была его дочери верной подругой. Банни защищала доброе имя Кови и никогда не подвергала сомнению ее невиновность, даже когда сам Лин сомневался в этом.

Возможно, именно эта последняя мысль в конце концов рассеивает тот туман в его мозгах, которым был окутан день исчезновения Кови. Мысль о Банни и Кови, похожих, как близнецы, стоящих щека к щеке в своих блестящих платьях. Когда это случилось, когда Коротышка упал прямо перед ним замертво, Лин был уже изрядно пьян. Но все же находился довольно близко, чтобы увидеть то, что осмыслил лишь сейчас. Действительно ли он все позабыл, накачавшись спиртным в тот день? Или же, подобно большинству мужчин в критические моменты жизни, попросту отказался принять нечто очевидное, потому что не хотел?

Звонок в дверь. Когда дети Кови входят наконец в дом Лина, шок от созерцания той женщины, очень похожей на его дочь, затмевает все остальные мысли. Лишь потом, когда Банни заденет бедром кофейный столик, – все такая же неловкая эта девочка! – Лин окинет лучшую подругу своей дочери долгим пристальным взглядом, и память вновь перенесет его в тот день 1965 года.

Встреча с Лином

Они заворачивают за угол, проезжая мимо дома, утопающего в зарослях кротона с желтыми и оранжевыми листьями. Веранда-ланаи[35] затянута противомоскитной сеткой. Припарковав машину на подъездной дорожке, Байрон направляется к ближайшему входу и замечает под верандой небольшой бассейн. Кромка бассейна выложена плиткой с изображением дельфинов. На входной двери висят ветряные колокольчики и знак «Добро пожаловать» в форме дельфина. «Вполне по-флоридски», – думает Байрон, вытирая пот со лба и отлепив рубашку от взмокшего тела. Поневоле он вспоминает прохладный утренний воздух Тихоокеанского побережья.

Дверь открывает маленькая полная женщина. У нее зубы, как на рекламе зубной пасты, и кубинский акцент.

– Входите, мистер Лин ожидает вас в задней части дома, – говорит она, провожая их через просторную комнату с полами кремового цвета.

Байрон на ходу качает головой. Зачем они здесь вообще? Им действительно необходимо встречаться с этим человеком? Нервозность, в которой он пребывал всю дорогу от гостиницы, перерастает в нечто вроде раздражения, усугубляемого присутствием Марбл. Конечно, Джонни Линкок и ее дед тоже, но для нее все обстоит иначе. Если уж проводить сравнения, то ее отношения с их матерью и семьей в целом – это две большие разницы.

Войдя в следующую комнату, Байрон решает разобраться с этим человеком. Этим человеком, который считается его дедом. Человеком, чье безответственное поведение и предательство заставили мать Байрона скрыться, едва не убили ее, стали причиной того, что она потеряла все и почти всех, кого знала. И в конечном счете столкнулась с обстоятельствами, которые могли бы сломать жизнь любой молодой женщине.

Байрон видит престарелого китайца с черными как смоль волосами, сидящего на плетеном диване. Рядом с ним – трость и столик со стеклянным верхом, уставленный фотографиями в рамках. Наклонив голову и опираясь на трость, старик поднимается с дивана. Он высокий, этот Джонни Линкок, но изможденный старостью, только волосы густые, ровного черного цвета, словно парик. На столике – фотографии детей. У этого человека, вероятно, есть другие внуки. Но он не заслуживает того, чтобы его называли дедом.

«Всегда уважай старших», – говорила, бывало, мать Байрона. Мама имела в виду: будь всегда вежливым, будь всегда внимательным. Но нет, думает Байрон. Если мы действительно хотим уважать людей зрелого возраста, то должны признавать в каждом полностью сформированную личность с долгой историей, мы должны быть готовы воспринимать их такими, какие они есть, и не бояться называть дерьмо дерьмом независимо от возраста. Как в случае с этим человеком, разрушившим жизнь их матери. Этот человек не заслуживает вежливости Байрона.

Джонни Линкок не здоровается, не обменивается с ними рукопожатиями, не приглашает сесть. Он просто с открытым ртом пялится на Марбл. Потом тычет Бенни в плечо и указывает пальцем попеременно то на нее, то на Байрона.

– Вы, двое. Очень похожи на вашего отца, – кивая, бормочет Джонни Линкок. – Копия Гилберта Гранта.

Потом он вновь переводит взгляд на Марбл. Повернувшись к столику с фотографиями, он выбирает одну из них и сует в ее руку. Байрон видит, что это черно-белый снимок девочки-подростка в школьной форме – в клетчатом сарафане поверх белой блузки. Ошибиться невозможно. Девочка чертами лица очень напоминает Марбл, только гораздо смуглее. Бенни берет фотографию из рук Марбл.

– Наша мама! – говорит Бенни.

Байрон чувствует, как сдавило горло. Он смотрит на старика. Кем тот возомнил себя, раз держит в гостиной фотографию мамы? Байрон не испытывает никаких чувств к этому человеку. Но потом Джонни Линкок улыбается кривой улыбкой. Это улыбка его мамы. О Иисус, это улыбка самого Байрона! И Байрону хочется схватить старика за грудки и трясти до тех пор, пока тот не рухнет на пол.

Джонни Линкок бредет обратно к дивану. Этта отшатывается, чтобы дать ему дорогу, и натыкается на кофейный столик. Старик опускается на диван и устраивается поудобнее.

– Банни Прингл! – произносит он тоном, смысл которого непонятен Байрону.

Таким тоном взрослый обычно бранит ребенка. Нет, в его голосе есть что-то еще. Что-то более резкое. Дело в том, что она знала, так ведь? Она знала, что Кови выжила, после того как бросилась в море много лет назад. Знала и все же не сказала ему.

– Мистер Лин… – произносит Этта, садясь на другой край дивана и не глядя на Джонни Линкока.

Байрон, Бенни и Марбл делают то же, что и Этта. Каждый садится на стул напротив дивана.

– Марисоль! – зовет Джонни Линкок.

В комнату входит женщина, открывшая им дверь; она катит перед собой сервировочный столик с напитками и закусками вроде арахиса.

– Лайм с содовой, – указывая на столик взмахом руки, говорит он.

Марисоль расставляет стаканы. В каждом плавают ломтики лайма и коктейльная вишенка.

– Помнишь лайм с содовой, а, Банни? – обращается Лин к Этте. – Вы с Кови любили этот напиток. Вы любили одни и те же вещи, правда? Всегда все делали вместе, как сестры.

Этта ерзает на диване.

– Конечно, я выпью, – не поднимая глаз, говорит она и берет стакан с напитком.

Байрон поверх своего стакана наблюдает за Эттой. Харизматичная женщина, при первой встрече тепло обнявшая Байрона, прямо у него на глазах превращается в холодное существо, лишенное эмоций. Это человек, способный всю жизнь хранить тайну. Человек, затаивший гнев глубоко внутри. Она не изжила своей обиды на Джонни Линкока, так? Что ж, теперь их двое.

Этта Прингл сейчас здесь, потому что мама попросила ее устроить встречу с их дедом. И вот они здесь. Но у Этты плотно сжаты губы, и Байрона начинает немного мутить. С другой стороны, Бенни и Марбл как будто очарованы встречей с отцом их матери. Подавшись вперед, они слушают комментарии Джонни Линкока по поводу людей, снятых на других фотографиях.

Как будто им есть до этого дело!

А теперь Джонни Линкок рассказывает что-то о прежних днях, но Байрон почти не слушает. Он принял решение. Он намерен встать и выйти из комнаты. Нельзя бить девяностолетнего старика, но Байрон боится, что, оставшись здесь, именно это он и сделает.

– Нужен туалет? – спрашивает Линкок, когда Байрон поднимается. – Марисоль, покажи Байрону, куда идти.

Тот кивает. Перед уходом не помешает пит-стоп. Шагая вслед за Марисоль по мраморному полу, Байрон слышит, как Линкок говорит:

– Знаете, я здорово увлекался игрой.

Остановившись, Байрон оглядывается. Отец его матери, опираясь на трость, наклоняется к Бенни и Марбл:

– Я любил играть в азартные игры, любил выпивать. Из-за этого я и потерял свою дочь.

Байрон поворачивается и подходит к старику:

– «Потерял свою дочь»? – Он осознает, что повысил голос. – Вы сказали, что потеряли дочь? – Теперь Байрон нависает над Линкоком. – Вы ее не потеряли, вы вышвырнули ее! Продали преступнику!

– Неправда. Все не так просто, – оправдывается Джонни Линкок. – У меня не было выбора.

– Не было выбора?! – Байрон выхватывает трость из руки старика и швыряет ее на пол.

– Байрон! – вскрикивает Бенни.

– Вы хотя бы имеете представление о том, на что обрекли ее? – гневно кричит Байрон. – Знаете, как нашей матери пришлось бороться за выживание? – Он указывает на Марбл. – Эта женщина, – говорит он, – первенец вашей дочери. Знаете, как ваша дочь забеременела ею?

– Хватит, Байрон, – увещевает брата Бенни.

– Знаете, что с нею произошло?

– Бай-РОН! – повторяет Бенни, повышая голос. Она никогда не говорила со старшим братом таким тоном.

Байрон смотрит сначала на Бенни, потом на Марбл, которая уставилась на него, сдвинув брови и приоткрыв рот. Байрон утирает пот со лба. Не следовало ему этого говорить. Во всяком случае, при Марбл. Ему хочется взять свои слова обратно, но это невозможно, поэтому он выходит из комнаты и направляется прямиком ко входной двери.

Четверть часа спустя, проехав по дамбе полпути до гостиницы, Байрон соображает, что у Этты, Бенни и Марбл нет второй машины и что он увез их багаж.

«Черт!»

На перекрестке Байрон поворачивает назад. Подъехав к дому Джонни Линкока, он видит трех женщин, стоящих у конца подъездной дорожки, словно они путешественницы, ожидающие на причале паром. Бенни и Этта обнимают Марбл за талию. Стоя на пороге, Марисоль наблюдает, как они садятся в машину и захлопывают дверцы.

Немыслимое

Поскольку некоторые вещи просто немыслимы, мозг Лина сделает то, что должен. Он пошлет сигнал, который заблокирует поток кислорода, несущий недопустимые мысли. Он затопит кровью свой тыл и замкнет накоротко мысль, пытающуюся проскочить через кору головного мозга. И у Лина останется лишь это: воспоминание о десятилетней Кови, которая вместе с Банни и соседскими детьми, выбравшись из заднего отсека его универсала, с восторженным визгом бросается к водопаду и прорывается сквозь завесу воды. Ее смех и вопль «Посмотри на меня, папа!» мешаются с грохотом водопада, эхом отдаваясь под сводами грота у нее за спиной.

Посмотри на меня, папа!

Марисоль вернется в дом, где прослужила последние десять лет, и найдет Лина с перекошенным лицом и неестественно повернутой головой, лежащей на диванной подушке с рисунком из цветков гибискуса. Женщина пощупает его пульс, возьмет трубку, наберет 911 и, разговаривая с диспетчером, сядет рядом с Лином, похлопывая его по руке.

– Держитесь, мистер Лин, – скажет она, – сейчас приедет помощь.

Потом она приведет в надлежащий вид съехавший набок парик Лина и заправит пряди ему за уши.

Насилие

Лин заплатил частному сыщику. Он узнал почти все о жизни своей дочери на протяжении многих лет. Но пока Байрон не вспылил в гостиной его дома, Лин не знал, что произошло с Кови в Британии. Он и в тот момент не имел представления об этом, но вполне мог догадаться.

Красота оправдывает насилие над нею.

И нет ничего прекраснее бесстрашной девушки.

Байрон

Никто не скажет, как жить с этим гневом, раздражающим, как невыносимый зуд. В мифах, внушенных тебе с детства, есть нечто такое, что в конце концов определяет твою жизнь. Когда в итоге узнаешь, что люди, которым ты безгранично доверял, лгали тебе много лет – даже если потом понимаешь их мотивы, – это осознание отравляет все другие взаимоотношения.

Ты начинаешь пересматривать чьи-то поступки и комментарии, не понятые тобою до конца, выдумывать слова, которых никто не собирался произносить, мысленно возвращаться к случаям, чрезвычайно напоминающим недоказуемый заговор в определенных целях. Ты всех подозреваешь, а потом принимаешься барахтаться в болоте многолетней лжи, которую сам себе внушил. Будто все хорошо, тебя ценят, относятся к тебе с симпатией. И кругом друзья, и все вы одна большая команда, а некоторые вещи – это просто бизнес, Байрон, ничего личного.

Потом все меняется.

И ты не можешь повернуть это вспять.

Однажды, проснувшись, ты оказываешься на краю зияющего проема наподобие открытого люка самолета, откуда прыгают с парашютом для развлечения, только тебе не до забавы, потому что земли не видно и ты не понимаешь, что делаешь, ясно одно: предстоит броситься туда, но КУДА в точности – неизвестно; ты знаешь только то, что твоя настоящая жизнь начнется именно с этого момента.

Байрон выуживает из кармана джинсов телефон и в который раз набирает номер Линетт. И наконец она отвечает.

Консультация

Байрон просит мистера Митча найти ему юриста. Хорошего юриста, имевшего дело с вопросами дискриминации на рабочем месте. Того, кто разбирается в проблемах устойчивых, глубоко укоренившихся ведомственных барьеров – расистских, гендерных или других. Байрону нужен юрист, полагающий, что подобные проблемы должны в идеале разрешаться в ходе открытого диалога, но способный в случае крайней необходимости нанести выверенный удар под дых.

– Мне нужен кто-то вроде вас, – говорит он мистеру Митчу. – Нужен кто-то вроде моего отца.

Он рассказывает мистеру Митчу, как его вторично обошли в назначении на директорский пост. Что даже Марк, его коллега, получивший эту должность, сказал, будто Байрон подходит больше. Мистер Митч долго слушает, ничего не говоря. Байрон давно заметил, что он мастерски держит паузу.

– Я не ваш адвокат, но знаю одного человека, – наконец произносит мистер Митч. – Вы сможете выиграть это дело. Но, Байрон, вам действительно нужна эта должность?

Байрон наклоняет голову:

– Я заслуживаю этой должности.

Мистер Митч кивает:

– Знаете, ваши коллеги зададут вам жару.

– Нет, вряд ли, – отвечает Байрон. – У нас есть разногласия, но мы сообщество ученых. В основном нам нравятся одни и те же вещи. А каждый ученый знает, что время от времени, если эксперименты или расчеты не дают нужного результата, следует скорректировать процесс, то есть сделать шаг назад и исправить ошибки.

Байрон сияет своей лучшей телевизионной улыбкой, уверенной, но с оттенком застенчивости. Расправив плечи, он выходит из кабинета мистера Митча. Позже, приехав домой, он для пущей убедительности отрепетирует эту позу перед зеркалом.

Серфинг

Ведущая прогноза погоды объявляет штормовое предупреждение. По возможности держитесь подальше от дорог. Байрон оглядывает шоссе. Деревья сгибаются под сильным ветром. С неба низвергаются потоки воды. Он кивает, глядя в окно: «Отлично!»

Байрон хватает шортборд и шлем, засовывает их в багажник джипа, включает альбом группы «Black Eyed Peas» и едет к дому Кабеля. Затем они сидят в машине в конце подъездной дорожки у дома Кабеля, обсуждая все «за» и «против». Да, шторм жуткий, но они видели и похуже. В конце концов, они парни из Южной Калифорнии. Байрон трогается с места, и они едут к побережью.

Он резко выкручивает руль, когда от пальмы отламывается большой лист и задевает ветровое стекло.

– Ого, Байрон, отлично сработано! – восхищается Кабель.

На берегу собрались любители серфинга, все в сверкающих гидрокостюмах, похожие на стадо морских львов. Один из них, мужчина средних лет, приветствует Байрона и Кабеля жестом шака, выбрасывая вверх руку с выставленным большим пальцем и мизинцем. В юности им было нелегко с другими. Их игнорировали. Даже угрожали им. Если, конечно, с ними не было потрясающей матери Байрона, и тогда парни в основном обращали внимание на нее – правда, украдкой. Но время идет. Иногда это даже хорошо.

– О нет, Байрон, – мотает головой Кабель. – Только не шлем.

– Можно и повеселиться, но не до смерти, дружище, – говорит Байрон, застегивая ремешок шлема.

Потянувшись, он делает два глубоких вздоха и бежит к воде. На бегу они с Кабелем хохочут, но внутри Байрон весь горит. Он не знает, как еще можно совладать со своим гневом. Словно все, что мучило его годами – а вдобавок смерть матери и события последних двух месяцев, – вспыхнуло, как трут, стоило только поднести спичку.

Здесь опасно, но он обуздает волну и снова почувствует себя самим собой. Потому что в этом его суть. Он был рожден, чтобы укрощать волны. Он был рожден, чтобы прислушиваться к океану. Он в полной мере унаследовал от матери эту внутреннюю связь с морем.

Здесь он в своей стихии. Подняться на гребень волны и ринуться по нисходящей. Вверх, вниз. Байрон мысленно погружается в долгое мгновение, осознавая, что его мать, кем бы она ни была при жизни, как бы ее ни звали и где бы она ни жила, всегда принадлежала к этому миру и навек останется его частью. И именно здесь то место, где он всегда сможет найти ее. Он это знает.

Директор

Байрон стучит в приоткрытую дверь кабинета нового директора. Они работают вместе уже пятнадцать лет. Из них двоих у Байрона выше квалификация, солиднее послужной список и лучше навыки работы с людьми, однако Марк очень силен в политическом маневрировании, и Байрон признает это необходимым качеством для данной должности.

– Мне необходимо кое-что тебе сообщить для протокола, – начинает Байрон.

– Если ты пришел с претензией на препятствование продвижению, – говорит Марк, – то я уже в курсе, что ты обращался к адвокату. – Он тычет пальцем в Байрона. – Чем ты, по-твоему, занимаешься, Байрон, какого хрена ты это делаешь?

– Послушай Марк, ничего личного.

– Ничего личного? – Марк выходит из-за стола и приближается к Байрону. – Ничего личного? Пытаешься отобрать должность, доставшуюся мне, и говоришь, будто в этом нет ничего личного!

– Жаль, что ты так это понимаешь, Маркус. По сути, я хотел получить подтверждение того, что произошло, исходя из профессионального уважения, из оценки нашей многолетней совместной работы. Почему бы нам не продолжить заниматься делом, как обычно, предоставив бюрократическому процессу идти своим ходом. И посмотрим, что выйдет.

– Да пошел ты, Байрон! – бросает Марк.

– Эй! Притормози.

Марк бросается к Байрону, но в это время слышится стук в дверь. Байрон, выпрямившись, открывает ее. Ассистентка Байрона держит в руке его мобильный. Вероятно, он оставил телефон на письменном столе.

– Извините, Байрон, но кто-то звонит и звонит, – поясняет она.

Это сестра Линетт, мать Джексона.

– Скорее, Байрон! – задыхается она от волнения. – Я насчет Линетт. Мы в больнице.

Ребенок

В шорохи и приглушенный говор больничной палаты врывается плач младенца. Медсестра на тележке вкатывает ребенка в палату.

Линетт протягивает к нему руки.

– Иди ко мне, малыш, – говорит она.

Ребенок продолжает хныкать, открывая ротик, и это напоминает Байрону о новорожденной Бенни. Первый раз, когда он взял на руки свою маленькую сестру, она вертелась и сопела, пытаясь ухватить беззубыми деснами костяшки его пальцев.

Сейчас Байрон наблюдает за мальчиком; личико малыша наполовину скрыто рубашкой Линетт, которая кормит его грудью.

– Кто тут у нас такой маленький? – воркует Линетт, приподнимая младенца и прижимаясь лицом к его головке. – Где мой малыш Бай?

Она говорит, что решила назвать ребенка в честь его отца. Байрон пока не знает, как сложится у него с Линетт, но, когда она сказала ему об имени ребенка, он ощутил внутри что-то вроде щелчка, словно распахнулась какая-то дверца.

Глядя на Линетт, он думает о своей маме, о последних словах в ее аудиозаписи.

Я ваша мать – вот кто я. Это самая подлинная моя часть.

Байрону и Линетт прежде всего надо поговорить. А там видно будет. Линетт подзывает Байрона и протягивает ему ребенка. Впервые в жизни Байрон испытывает подобное волнение. Когда-то он, девятилетний мальчик, держал на руках маленькую Бенни, но то были совершенно иные переживания.

– Ну, здравствуй, – шепчет Байрон.

Он поднимает ребенка и прикасается губами к его лбу. Его сын икает, от него пахнет молоком. Его сын! Ребенок поворачивает головку на звук отцовского голоса, жмурится. При виде крошечного рта, один уголок которого опущен, у Байрона перехватывает дыхание.

Бенни

Плохая новость состоит в том, что Бенни опять отказали в банковском кредите. Она не рискнет открыть кафе без финансовой поддержки. Но не отступит и попытается взять кредит в другом банке. Хорошая новость – она продолжает получать комиссионные за свои художественные работы. Вирусной стала та картинка, на которой она изобразила Этту Прингл. Этта плывет по бушующему морю, усеянному пластиковыми предметами. Не самая веселая тема, но таков был заказ Этты. И результат нравится ее подписчикам в соцсетях. Ну, некоторые просто возненавидели творение Бенни, но Этта говорит, что негативная реакция – это тоже хорошо. Бенни не особо увлекается социальными медиа, но Этта уверяет, что стоит изменить свое отношение к ним.

Бенни ошеломлена поворотом событий в своей жизни.

Все идет не так, как она ожидала.

Но она не слишком возражает.

Марбл

Джио хочет провести с Марбл последнее лето перед началом занятий в университете.

– Давай поедем в Калифорнию, – говорит ей сын. – Разве ты не обещала мне взять меня в гости к моим тайным тете и дяде?

Именно так он стал называть Бенни и Байрона, когда Марбл рассказала Джио о своей биологической матери и родственниках, о которых раньше не знала.

Это в самом деле похоже на какой-то фильм. Мобильный телефон Марбл звонит еще до того, как они с Джио выходят из самолета, прибывшего из Лондона. Байрон и Бенни с нетерпением ожидают их. Вот они, стоят у выхода из зоны прибытия. Бенни держит кусок картона со словами: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ, ДЖОВАННИ!», подпрыгивая на месте, как школьница.

Марбл уже знает, что позже, когда они с Джио этим летом вернутся в Италию, она выведет на улицу Бобби, дойдет до следующего джардинетто[36] и позвонит в дверь к соседскому парню, который в ее отсутствие выгуливает собаку. И она наконец сможет произнести его имя, такое же, как у сына. И он поцелует ее сына в обе щеки и скажет: «Чао, Джио», а сын ответит: «Привет», и они постоят какое-то время молча, как это умеют делать тинейджеры.

Ответы

Чарльз Митч открывает отчет и читает его. Благодаря новой информации, полученной от Перл, Чарльз сумел добыть сведения о местонахождении матери Элинор, Матильды Браун.

Мамы Кови.

Перл утверждает, что Матильда всегда хотела вернуться за дочерью. По мнению Перл, случилось нечто непредвиденное. И теперь Чарльз точно знает, что же произошло.

Матильда

1961 год

Это было грандиозное зрелище – ничего более прекрасного Матильда в жизни не видела. Она стояла около уступа грохочущего водопада, вдыхая прохладный воздух, чувствуя на коже мельчайшие брызги, черпая отвагу в энергетике этого места. Она читала, что этот водопад считается одним из чудес света. Но одно дело – прочитать, и совсем другое – увидеть собственными глазами. Поэтому ее поразили бескрайние просторы Северной Америки. Ее изумляло это величие.

Матильда перегнулась через ограждение, вдыхая запахи влажного леса, илистого грунта, чувствуя на коже тепло солнечных лучей. Далеко она зашла. Она бросит вызов Лину, она найдет способ забрать у него Кови и привезти дочь сюда, чтобы жить здесь. Она устроилась домашней прислугой, это единственный способ заработать, пусть даже жалованье мизерное. Но это лишь начало.

Нужно послать весточку Перл – сообщить, что все в порядке, разузнать, как дела у Кови. Нельзя говорить девочке про их переписку. Кови слишком юна, и надеяться нечего, что она будет хранить секрет. «Каждый день обнимай Кови за меня», – сказала она Перл накануне своего ухода.

…Матильду найдут спустя годы после того, как она поскользнется и сорвется вниз. К тому времени ее бумажник будет вымыт из сумки мощными струями водопада. Наниматель, не дождавшись ее возвращения, возьмет другую работницу. Полиция закроет дело. Пропавшая цветная девушка? У них есть дела поважнее.

Что вы хотите, прошлый век… Не было ни современных методов анализа биоматериалов, ни компьютерного поиска. Поэтому дело о скелете Джейн Доу[37], найденном в иле вблизи излучины реки, просто занесли в категорию нераскрытых, и оно пылилось на полке несколько десятилетий, пока один калифорнийский адвокат не возобновил поиски некой Матильды Браун, молодой иммигрантки с островов, которую в последний раз видели весной 1961 года в американском городе неподалеку от канадской границы.

Этта Прингл

Зал аплодирует, когда Этта Прингл скидывает туфли и идет по сцене. Этот ее фирменный жест фактически стал мемом в Интернете. Она засмеялась, впервые увидев повторяющийся вновь и вновь фрагмент видео: ее ступни, с которых она сбрасывает туфли.

О чем только думают люди! Это ее последнее публичное выступление перед завтрашним благотворительным заплывом. Этот заплыв будет на десять миль или около того, в зависимости от течений, не такая уж большая дистанция для нее даже в ее возрасте. Даже со всеми принятыми ею лекарствами. Но заплыв непростой по другим причинам. Прежде всего из-за ядовитых медуз.

В новостях и соцсетях будут рассказывать о медузах, вспомнят о ее возрасте, станут рассуждать о преимуществах зрелых женщин в видах спорта на выносливость. Не забудут сказать о цвете ее кожи. Об этом не забывают даже в 2019 году, по прошествии стольких лет, да и что с того, думает Этта. Пусть посмотрят на нее. Да, пусть посмотрят! Никто не заговорит о болезни Этты, об этом еще не знают. И если повезет, никогда не узнают.

Этта постарается переключить внимание публики на более широкие проблемы. Поэтому она и пришла сюда сегодня – поговорить об окружающей среде. Этта опасается упрощенного подхода, когда ответственность за деградацию окружающей среды возлагается только на частные компании без привязки к спросу потребителя на полезные ископаемые и другие ресурсы. Она будет говорить об экологической стабильности. О необходимости поддержания своего рода равновесия в природе. Она будет убеждать компании переходить на экономику замкнутого цикла.

На сцене появляется Байрон Беннет. Как глава новой консалтинговой фирмы, он сделает акцент на важности картографирования морского дна. Он объяснит, каким образом разные страны, промышленные предприятия и международные организации сотрудничают для обмена информацией. Он расскажет о своей любви к морю и о детстве, проведенном на побережье Калифорнии. Когда Байрон заметит, что знание – это сила, Этта согласится, но спросит: какого рода сила?

Они станут дискутировать на сцене, и это доставит Этте большое удовольствие; она рада появиться на публике с замечательным сыном своей подруги детства. Она почувствует гордость, словно все эти годы наблюдала за его взрослением, хотя на самом деле еще недавно не знала о его существовании и не подозревала, что его мать следит за каждым ее шагом. Потом Байрон объяснит Этте, почему ушел из своего института и как внесудебное урегулирование помогло ему организовать свою компанию и открыть стипендиальный фонд. И Этта подумает: «Молодчина, Кови, посмотри-ка на своего сына!»

Они не будут упоминать о матери Байрона, хотя та немало сделала для того, чтобы Этта стала чемпионкой, – ведь именно Кови приобщила подругу к плаванию в открытом море. Он и его сестры условились, что их публичные выступления никогда не должны связывать их имена с Ковентиной Линкок. Может быть, однажды, когда они станут старше, когда вырастут их дети, стоит открыть всю правду, но Этта думает, что это лишь вопрос времени: слишком очевидно семейное сходство. Ведь теперь Байрон и Марбл постоянно появляются в Интернете, и Интернет сейчас то же самое, чем был когда-то на их острове уличный рынок. Рано или поздно встретишь там кого угодно.

Этта бросает взгляд на подругу Байрона, которая стоит за сценой с сыном, спящим в рюкзаке-кенгуру у нее на груди. Этта поражается, что они привезли ребенка столь нежного возраста из Калифорнии в Полинезию. Современные авиаперелеты лишают человека здравомыслия. Этта как спортсменка никогда не отличалась осторожностью, но всегда бережно обращалась с детьми, считая, что до определенного возраста им лучше быть дома. И это вполне устраивало Пэтси.

Ныне Этта плавает ради детей, а не ради рекордов. Она пользуется каждым удобным случаем, чтобы поговорить об экологии океана. О повреждении морского дна, стоках, пластике, повышении температуры воды, чрезмерном отлове рыбы… Она призывает к созданию дополнительных охранных зон. Но также находит время, чтобы показать слушателям свои старые детские фотографии, где запечатлена девочка в купальной шапочке, и любимые снимки Пэтси с мальчуганами, которые еле топают в сандалиях, забитых мокрым песком, по дну приливного бассейна в Уэльсе. Она никогда не упускает случая продемонстрировать радость и любовь. Иначе в чем смысл всего на свете?

Одного выживания недостаточно. И никогда не было достаточно.

Смешно подумать, но после более шестидесяти лет плавания на длинные дистанции Этта по-прежнему слегка нервничает в воде, представляя себе неизведанный подводный мир, настороженно присматриваясь к симфонии жизни внизу. Но именно за это она и борется – за сохранение жизни со всеми ее красочными, ядовитыми и зубастыми тайнами.

Ее врач ворчит. Он говорит, что с ее слабым иммунитетом нельзя допустить, чтобы ее кто-то ужалил или поцарапал. Но Этта обещает, что будет очень осторожной, хотя из воды, конечно, не выйдет. Вот такая она.

Этта могла бы сказать себе, что вырастила двух добрых и способных детей, то есть сделала самое важное из того, что должен совершить человек, но она знает: для нее этого недостаточно. В детстве Этта считала, что заслуженно получает все то хорошее, что выпало на ее долю. Она не понимала, почему у нее, девочки с островов, не может быть таких же желаний, как у других людей. Это мнение осталось неизменным, но с каждым годом она все больше осознает, как ей повезло. Для Этты Прингл все могло сложиться совсем по-иному, и ей еще предстоит вернуть миру долг.

Лин

Марисоль приносит Лину стакан чая со льдом. После недавно перенесенного инсульта Лин уже может самостоятельно есть, пить и ходить, опираясь на трость. Откинувшись на спинку дивана, он смотрит в новостях сюжет с Эттой Прингл. Банни Прингл. Девчонке, должно быть, уже больше семидесяти, а она продолжает участвовать в этих безумных заплывах.

Лин мог бы и догадаться, что этим кончится. Мог бы сообразить еще в 1963 году – в тот день, когда увидел, как Банни и Кови плавают в разгар тропического шторма. Мог бы понять, что если человек способен заплыть так далеко в бурное море, если готов так сильно рискнуть, то, наверное, он не такой, как все. Вероятно, подобные безумцы ради своей цели могут решиться на многое из того, на что другие в жизни не осмелятся.

Тогда

Однажды летним вечером

Летним вечером в 1965 году Банни услышала стук в окно. Ее родители уже спали. Она приоткрыла створку окна и увидела стоящую во тьме Кови с широко разинутым в безмолвном крике ртом. Банни выбежала во двор.

– Что случилось? – зашептала Банни. – Что?

Кови молчала. Ее била дрожь. Банни никогда не видела свою подругу такой. В конце концов, это Ковентина Линкок. Та, которую называют Дельфином. Она плавает в море при шквалистом ветре, перепрыгивает через гадюк, плюет на сплетни о своих родителях. Банни знала, что Кови ничего не боится. Только Кови еще не рассказала ей о Коротышке.

Та заговорила сквозь слезы, а Банни обнимала подругу, чувствуя, как на них обрушилась вся тяжесть их девичества. Банни и Кови росли с верой в то, что для них все возможно. Однако люди всегда учат девушку, как ходить, как сидеть, как разговаривать, что делать, куда идти, о чем думать, кого любить.

И кому подчиняться.

Перл

1965 год

На свадьбе дочери мистер Лин напился даже быстрее обычного.

– Ты все еще в кухне, Перл? – спросил он. Потом неопределенно махнул рукой в сторону стола в свадебном зале, куда Перл заходила время от времени, перехватывая на ходу что-то из еды. – Пойдем, посидишь с нами, поешь торта. Это же твой торт.

– Минутку, мистер Лин, сейчас приду, – сказала Перл, собираясь вернуться в кухню. – Мне сначала нужно кое-что сделать.

Перл надо было кое-что найти.

Поглядывая по сторонам на служащих гостиницы, Перл заспешила к столешнице, где лежал торт. В нужный момент ее шедевр вкатят в банкетный зал на сервировочном столике. Так, тут ничего нет. Она нагнулась к нижней полке, где лежал ее фартук, и посмотрела под ним. Ничего. Чтобы лучше видеть, она опустилась на корточки, но так и не нашла того, что искала, – маленький пузырек, который она чуть раньше задвинула за миску. Надо держать его подальше от пищи. Это кухня не ее и не мистера Лина, она здесь всего лишь гость. Любой может войти сюда и что-нибудь переставить.

Услышав, как о бокал звенит вилка, дзинь-дзинь, и как кто-то откашливается перед микрофоном, Перл вскочила и, одернув платье, направилась в свадебный зал уверенной, как она надеялась, походкой. Кто-то, вероятно, нашел флакончик и убрал его в шкаф или ящик, где хранится подобное добро. Всякая всячина вроде мыла для стирки, отбеливателя, крысиного яда. На этикетке флакона была четкая надпись. Перл уговаривала себя не волноваться.

Но позже Перл все же встревожится. Много лет подряд она будет спрашивать себя, что же случилось с этим пузырьком, в котором был яд. Явно кто-то увидел его и убрал. И возможно, кто-то им воспользовался. Но кто? Полиция обнаружила что-то в бокале шампанского Коротышки. Слава богу, они ничего не нашли в торте, а иначе Перл оказалась бы в тюрьме за преступление, на совершение которого у нее просто не хватило смелости.

Перл так долго и мучительно обдумывала способ извести Коротышку, что всю оставшуюся жизнь чувствовала себя будто бы виновной в его смерти.

Но при этом не ощущала ни малейшей печали.

Момент

Величайшие моменты в нашей жизни зачастую занимают считаные секунды: что-то происходит, мы быстро реагируем на это и все вдруг меняется. Свадебное торжество прошло для Кови в каком-то тумане, но, когда она увидела, как Коротышка рухнул на пол, ее голова начала проясняться. Кови стала оглядываться по сторонам, и это было для нее решающим моментом.

Прежде всего Кови увидела отца. Вот он, стоит у нее за спиной с открытым ртом. Потом она стала высматривать Перл – та из дальнего конца зала спешила на шум, поднявшийся вокруг упавшего жениха. Банни была всего лишь в нескольких шагах от нее. Из этих троих лишь один человек в упор взглянул на Кови, когда Коротышка испускал дух. Только один человек выдержал ее ответный взгляд, пока внимание всех остальных было приковано к умирающему. И тогда Кови все поняла. Все случилось у нее на глазах, просто смысл происшедшего дошел до нее миг спустя. И тогда она повернулась к раздвижной стеклянной двери, выходившей на заднюю лужайку.

До двери надо было пройти несколько футов. В конце лужайки начиналась тропа, ведущая к берегу вдоль широких каменных ступеней, где в лужах воды, которая скапливалась там, выводились головастики. Мама Кови, бывало, всегда останавливалась, чтобы показать их маленькой дочери. Они росли с разной скоростью, поэтому одни шныряли в воде, как малюсенькие рыбки, а у других уже прорезывались лапки и тельце становилось похожим на коробочку, пока они окончательно не превращались в лягушат и не прыгали в заросли травы навстречу взрослой жизни.

Кови бросилась к двери и побежала по лужайке, спотыкаясь и теряя туфли, а потом, уже на берегу, стянула с себя свадебное платье и оставила его на песке. И поклялась себе, что до самой могилы никому не скажет о том, что видела. В детстве ее учили отличать хорошее от дурного, но уже тогда она понимала, что это не всегда возможно.

Кови так и не рассказала правды – ни в письмах и аудиозаписи, оставленных детям в конце жизни, ни в разговорах со своим адвокатом и любовником, ни в душном уюте супружеской постели. Даже мечтая о возвращении на остров, чтобы показать детям свою родину, она в душе знала, что никогда не вернется, потому что никогда не сможет назвать ее имя.

Те сорок лет брака с любимым мужчиной, подарившим ей двоих детей, были для нее огромным счастьем. Если тебя вознаградили такой жизнью, если кто-то пошел на огромный риск, чтобы помочь тебе, чем бы тебе хотелось отплатить этому человеку?

Более пятидесяти лет спустя дети Кови осмелятся задать прямой вопрос. Они спросят старинную подругу матери: думает ли она, что Кови Линкок убила Коротышку Генри в 1965 году? Они с облегчением увидят, как Банни Прингл отрицательно качает головой, медленно, но с твердой уверенностью. С облегчением услышат они слова Банни о том, что многие хотели смерти Коротышки. Они поймут также, что ответ Банни ни на йоту не приблизил их к правде о происшедшем в тот день.

В те времена

В те времена не было видеокамер. Свадебный фотограф сидел в углу, перезаряжая пленку. Музыканты играли. Официанты продолжали разносить по столам тарелки с тортом. Отец невесты приканчивал очередную порцию спиртного. Невеста тыкала вилкой в свой кусок торта, стараясь не плакать. Все глазели по сторонам, и в это время одна гостья вытащила из сумки маленький флакончик.

В тот день все понимали, что шампанское может ударить в голову юной леди. Что она может бродить между столами с бокалом в руке, может наклониться к чете новобрачных и чмокнуть подругу в щеку, потом оставить свой бокал на столе, уронить тарелку с тортом на колени невесты, а затем ненароком взять бокал жениха вместо собственного. Никто ничего плохого не подумал бы, потому что Банни Прингл всегда была неловкой, стоило ей выйти из воды.

Поначалу никто даже не поймет, что именно бокал шампанского окончит жизнь Коротышки. Когда полицейский наконец понюхает разбитый бокал и произнесет слово яд, некоторые из гостей подумают о собственных тайных желаниях, о своей глубокой неприязни к мертвецу. К человеку, которому приносило удовлетворение насилие над другими. Они будут надеяться, что убийцу никогда не поймают. В тот день в кухню входили многие люди и выходили из нее, и это мог быть любой из них.

В те времена легче было совершить убийство. Надо было лишь собраться с духом, точно знать, чего хочешь, и не задумываться о последствиях.

Сейчас

Покойтесь с миром

– Разве нет закона, запрещающего выкапывать мертвых?

– Но это наш отец.

– Есть ли разница в отношении праха?

– Давай спросим Чарльза. Он знает.

Байрон и Бенни постепенно привыкли называть мистера Митча по имени. В конце концов, Чарльз тот человек, к которому их мать была сильно привязана. И он знает об их жизни больше любого другого. К тому же в первый раз, когда Бенни назвала его Чарльзом, у него покраснел нос. Одно это стоило того, чтобы переключиться, со смехом сказал в тот день Байрон.

Да, Чарльз сообщил им, что потребуется лицензия, но есть службы, которые им помогут. Они не первые принимают решение подобного рода. Наконец Байрон и Бенни получают разрешение на эксгумацию останков отца.

Год спустя после смерти Элинор Беннет Марбл и Этта вместе прилетают из Лондона. На следующий день Бенни и Марбл шинкуют зеленый лук с чесноком и вливают кокосовое молоко в кастрюлю с рисом и бобами. Байрон разжигает барбекю, а Этта готовит сладкий ромовый пунш, который проскакивает чересчур легко. В это время Линетт танцует с ребенком на руках на террасе их прибрежного дома. На этот импровизированный обед постепенно собираются люди: Чарльз с одной из своих дочерей, Кабель с женой и детьми, соседи из дома напротив.

Старый дом, бунгало, где выросли Байрон с Бенни, теперь принадлежит другой семье, молодой паре с маленькими детьми. Подходящая роль для старого дома Беннетов – приютить новую семью. Эта мысль вызывает у Байрона улыбку. Но все же он старается по возможности не ездить по этой улице.

Когда Этта уже здорово навеселе, дети Элинор вытягивают из нее обещание. Да, говорит она, когда-нибудь она повезет их всех на остров. Им надо разработать план. Туда отправятся они сами, их супруги и дети, даже Чарльз, если пожелает. Разумеется, между сейчас и тогда прошло немало времени, говорят они, хотя сколько – точно сказать нельзя.

Но сначала вот что.

Дети Элинор отвозят в море ее прах, смешанный ныне с прахом отца Байрона и Бенни. Впереди лодки плывет в воде Этта в яркой оранжевой шапочке – того же цвета, что и надувной буй, прикрепленный к ее телу. Отплыв три мили от берега, они опускают лесенку и вытаскивают Этту из воды, накинув на нее полотенце. Потом все встают на несколько мгновений, прислушиваясь к скрипу лодки, качающейся на волнах, после чего кивают друг другу и развеивают прах над морем. Потом Марбл, Байрон и Бенни берут оставшийся кусок последнего маминого черного торта, разламывают его и бросают в воду.

Примечание автора

Не каждый человек садится писать книгу, но каждый – в той или иной форме рассказчик. Когда я писала этот роман, то в разработке некоторых вымышленных персонажей и эпизодов из 1950-х и 1960-х годов мне помогли многочисленные истории и мимолетные впечатления, воспринятые мной от карибских членов моей мультикультурной семьи.

Эпизоды, происходящие на безымянном острове в Карибском регионе, в какой-то степени отражают географию и историю Ямайки, где жили мои родители и другие родственники до эмиграции в Британию и США. Вымышленный город, где выросло старшее поколение героев моей книги, появился благодаря впечатлениям от северо-восточного побережья этого острова. Это смешение реальных и вымышленных мест.

Большинство персонажей «Черного торта» – это люди, не вполне вписывающиеся в рамки, которые установили для них окружающие. Они восстают против стереотипов, стараясь преодолеть разрыв между своими интересами и амбициями и той жизнью, которую навязывают им другие люди, исходя из их пола, культуры или класса. Их трудности, с одной стороны, универсальны, а с другой – характерны для времени и мест, в которых они живут.

В процессе работы над книгой я читала статьи и исторические отчеты журналистов, ученых, изучала онлайн-архивы, к примеру Национальной библиотеки Ямайки, а также Национальных архивов и Британской библиотеки в Великобритании. Я нашла интересные онлайн-посты людей, имеющих отношение к карибской и британской культуре, а также мнения китайской диаспоры таких учреждений, как Музей американцев китайского происхождения в Лос-Анджелесе. Я просматривала бесконечные фотографии, видео, карты и кулинарные рецепты.

Жизнь старшего поколения в моей истории происходит на фоне межэтнических напряжений, вызванных присутствием китайских иммигрантов, живших на Ямайке в 1960-е. К тому же карибские эмигранты, считавшиеся черными или цветными, в тот же период испытывали в Британии определенные трудности. Исследовательский процесс на многое открыл мне глаза.

К примеру, я знала, что многие китайские иммигранты, прибывшие в Карибский регион как наемные слуги, с середины 1800-х до начала 1900-х столкнулись с тяжелыми условиями труда и жестокой бедностью и лишь много позже достигли экономических успехов. Я, однако, не представляла, что, несмотря на ничтожную долю в населении Ямайки в середине 1960-х, китайские и китайско-ямайские дельцы сумели завладеть большей частью магазинов и других торговых предприятий в стране. Это относительное процветание пришлось на время возрастающего разочарования среди других ямайцев, в основном с африканскими корнями, многие из которых столкнулись в постколониальном обществе с безработицей, классовыми различиями и колоризмом. Эпизоды насилия и погромов, направленных против китайских предпринимателей, в романе вымышлены, но в их основе лежат реальные конфликты того времени.

Я знала, что после Второй мировой войны иммигранты из Карибского региона и других стран Содружества активно вербовались для изучения сестринского дела и работы в других отраслях в Британии. Но, лишь ознакомившись со свидетельствами самих иммигрантов, я узнала о случаях сексуальных домогательств и дискриминации в отношении практиканток и служащих, об ограничениях их профессиональной деятельности.

Мое личное знакомство с особым карибским лакомством, черным тортом, косвенным образом подвело меня к написанию этой книги. Это заставило меня задуматься об эмоциональном воздействии кулинарных рецептов и других семейных маркеров, передаваемых из поколения в поколение. И в конечном счете заставило написать о персонажах, которым приходится бороться за свое самоопределение, когда они узнаю́т, что их жизнь строится на сомнительной основе.

Несмотря на использование исторического и современного контекста, мой рассказ базируется прежде всего на эмоциональной жизни выдуманных персонажей и в изложении некоторых основных событий скорее похож на вымысел. Читателям, которые интересуются художественными произведениями, более глубоко привязанными к политическому и социальному контексту мультикультурной среды разных стран Карибского региона и карибской диаспоры, могу порекомендовать ряд замечательных авторов, таких как Эдвидж Дантика́, Марлон Джеймс и Джамайка Кинкейд.

Хотелось бы также назвать несколько произведений, которые я открыла для себя, заканчивая свою книгу. Роман «Пао» (Pao) Керри Янг и документальная история «Найти Сэмюэла Лоу: Китай, Ямайка, Гарлем» (Finding Samuel Lowe: China, Jamaica, Harlem) Паулы Уильямс Мэдисон предлагают другой интересный взгляд на китайско-карибский опыт. Нельзя не упомянуть продюсера и режиссера с Ямайки Жанетт Конг, снявшую фильм по книге Уильямс Мэдисон, а также другие документальные фильмы на тему карибской жизни.

«Одинокие лондонцы» (The Lonely Londoners) Сэмюэла Селвона и более поздний «Маленький остров» (Small Island) Андреа Леви восхитительно оживляют некоторые нюансы этнических отношений на Ямайке и опыта карибско-британской иммиграции в годы после Второй мировой войны. Мне также показалась полезной работа британской журналистки Амелии Джентльмен «Предательство поколения „Уиндраш“»[38] (The Windrush Betrayal) для понимания ощущения двойственности, которое испытывали многие карибы из Содружества, начиная новую жизнь в Британии. Это, без сомнения, неполный список, и я призываю читателей продолжить собственные исследования по этой теме.

Даже в вымышленных историях обычно заключена эмоциональная правда. Надеюсь, эмоциональные нотки в этой истории найдут отклик у людей разного происхождения, размышляющих на темы семьи и домашнего очага, устремлений, потерь, второго шанса и, конечно, любви.

Благодарности

Иногда говорят, что ребенка растят всей деревней, и то же самое можно сказать об этой книге. Я очень признательна Мэделин Милберн, которая вместе со своей талантливой командой литературных агентов и ассистентов открыла не одну дверь, что в конечном счете позволило опубликовать мою книгу. Благодарю редакторов Джессику Лик и Хилари Рубин Тиман за то, что восприняли этот роман с открытым сердцем, проявив заинтересованность и проницательность, а также благодарю всех сотрудников Penguin Michael Joseph и Ballantine, пестовавших этот проект и продвигавших его в мир. Особая благодарность тем, кто подбадривал меня на пути: моим родным, Дж. Р., моим друзьям-книгочеям, нашедшим время просмотреть первые страницы этого романа. И наконец, искреннее приветствие моим коллегам-писателям, ежедневно вдохновляющим меня своей любовью к историям и жизни, а также озабоченностью судьбами мира.

Примечания

1

Калипсо и рокабилли – афрокарибский музыкальный стиль и разновидность рок-н-ролла соответственно. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Ба (баба) – папа (в ряде китайских диалектов).

3

Цу-е фа – аналог игры «камень, ножницы, бумага», появившийся в Древнем Китае.

4

Имеется в виду растафарианство, возникшее на Ямайке в 1930-е как афрохристианская синкретическая секта; субкультура, включающая в себя систему взглядов, тип поведения и музыкальное направление. Это движение обрело популярность благодаря музыке регги. Его последователей называют растаманами.

5

Хунбао – в переводе с китайского «красный конверт», традиционный денежный подарок детям на китайский Новый год.

6

Хакка – диалект китайского языка. На хакка в основном говорят на юге Китая.

7

Даппи – живой мертвец в карибском фольклоре, способный принимать необычный облик. «Даппи-победитель» – дословный перевод названия песни Боба Марли «Duppy Conqueror».

8

«Флора» – один из самых смертоносных атлантических ураганов в истории человечества, унесший жизни более семи тысяч человек.

9

Мошенник, обманщик (ямайский сленг).

10

День благодарения – традиционный семейный праздник, который уходит корнями в эпоху первых переселенцев и в настоящее время знаменует начало рождественского сезона. В США отмечается в четвертый четверг ноября.

11

Цвет сомон (от фр. saumon – лосось) – розовато-желтый.

12

Голубой пало-верде, или паркинсония флорида, – один из символов штата Аризона. Название этого «разноцветного» дерева в переводе с испанского означает «зеленый шест».

13

STEM (от англ. science, technology, engineering and matшhematics) – наука, технологии, инжиниринг и математика. Термин, используемый для объединения этих академических дисциплин.

14

Гиззада – ямайский десерт; хрустящая тарталетка со свежим кокосом, маслом, имбирем, нугой.

15

Джерки – тонкие пластинки подсушенного вяленого мяса; изобретение индейцев-кечуа.

16

Плантайны – так называемые овощные бананы, из которых готовят гарнир.

17

«Уэйлерс» («The Wailers») – ямайская регги-группа, образованная в 1963 году. Ее основателем был знаменитый гитарист, вокалист, композитор Боб Марли.

18

Имеется в виду дальневосточная жерлянка.

19

В США говорят: cookies, в Англии: biscuits.

20

Мамончилло, или испанский лайм, – вечнозеленое дерево, которое высоко ценится за вкусные сочные плоды; используется в народной медицине.

21

Цераси – растение семейства тыквенных, плоды которого называют горькой дыней, а листья заваривают как целебный чай.

22

Здесь: «желе» или «грудинка» (англ.).

23

Каллалу – карибское блюдо из тушеных листовых овощей, обычно из амаранта.

24

Кули – низкооплачиваемый наемный работник из Юго-Восточной Азии.

25

Девичья слива, или комокладия, – растение, выделяющее сок, который вызывает контактный дерматит.

26

Имеется в виду Ла-Манш.

27

Ортотик – конструкция, применяемая в нейромышечной стоматологии; прозрачная пластиковая капа с анатомической поверхностью на верхний или нижний зубной ряд.

28

Аки – национальный фрукт Ямайки; в пищу употребляют только мякоть, окружающую семена.

29

Чоу мейн – китайская жареная лапша с овощами, пряностями, кусочками мяса или тофу.

30

Саподилла – масляное дерево, или ахра. Плоды этого вечнозеленого дерева имеют насыщенный сладкий вкус, их называют «сладкий картофель» или «инжирные киви».

31

Клин (The Wedge) – популярное место для серфинга и боди-серфинга на юго-восточной оконечности полуострова Бальбоа в Ньюпорт-Бич, штат Калифорния. Клин расположен на пересечении пляжа и искусственной пристани, и при определенных погодных условиях здесь образуются волны высотой до девяти метров.

32

Это выражение появилось в США 1950-х, когда молодой предприниматель мог встретить потенциального инвестора в лифте небоскреба и на изложение бизнес-концепции у него было, как правило, не более минуты.

33

В английском языке созвучны слова home (дом) и Rome (Рим).

34

В английском языке созвучны слова lovey (милая) и Covey (Кови).

35

Ланаи – тип открытой веранды в тропическом стиле, термин происходит от названия одноименного гавайского острова.

36

Садик по-итальянски.

37

Джейн Доу, Джон Доу – в широком смысле «любой человек, чье имя неизвестно или намеренно скрывается». В США чаще используется для обозначения неопознанного трупа.

38

Поколение «Уиндраш» – мигранты, прибывшие на работу в Великобританию на лайнере «Эмпайр Уиндраш» в 1948 году из стран Карибского бассейна. После ужесточения миграционных правил в 2012 году многие представители этого поколения оказались под угрозой депортации.

Content

Шармейн Уилкерсон
Черный торт

Пролог

Тогда

Часть первая

Сейчас

Бенни

Послание

Б и Б

Бенни

Запись

Возвращение домой

Байрон

Мистер Митч

Байрон

Сестра

Тогда

Кови

Лин

Бухта

Кови и Гиббс

Лин

Шторм

Пожар

Лин

Сейчас

Частичка дома

Тоска по дому

Байрон

Байрон и Бенни

Потерянные

Как добиться отчисления из колледжа

О чем не говорят вслух

Беннеты

Байрон в телевизоре

Байрон

Длинная дистанция

Тогда

Мама и Перл

Кови

Цена

Кови

Кови и Гиббс

Бракосочетание

Черный торт

Лин

Банни

Перл

Кови

Лондон

Сейчас

Миссис Беннет

Байрон и Бенни

Миссис Беннет

Часть вторая

Тогда

Элли

Ворота

Торт

Кови и Элли

Стать Элли

Элли, Элли!

Элинор Дуглас

Потеря

Миссис Беннет

Плавник

Куцая Рубашка

Банни

Блестящее будущее

Невероятное

Миссис Беннет

Разлука

Миссис Беннет

Воссоединение

Тогда

Сейчас

Бенни

Байрон

Часть третья

Годом ранее

Этта Прингл

Было такое место

Достойный сын

Несчастный случай

Байрон

Как обычно

Меня зовут Бенни

Торт

Бенни пишет письмо

Сейчас

Миссис Беннет

Обманут

Мистер Митч

Чарльз Митч

Конец истории

Тогда

Берт

День благодарения 2010 год

Если бы только

Моя малышка

Этта Прингл

Элинор

Часть четвертая

2017 год

Марбл

Рецепт любви

Сахар

Ванда

Тогда

Потому что деньги решают все

Рост

Сейчас

Миссис Беннет

Чайот

Прогноз

Ее малышка

Игуана

Сейчас

Наследие

Анонимность

Глубина

Наблюдение

Прощание

Миссис Беннет

Бенни и Стив

Красивая девочка

Бенни

Миссис Беннет

История про рыбу

Рецепт

Байрон

Протест

Ожидание

Кто я такая

Марбл

Ванда

Бенни

Марбл

Байрон

Еще одно послание

Торт

О любви

Больше самой жизни

Воссоединение

Кораблекрушение

Картографирование океана

Письмо

Перл

Лин

Встреча с Лином

Немыслимое

Насилие

Байрон

Консультация

Серфинг

Директор

Ребенок

Бенни

Марбл

Ответы

Матильда 1961 год

Этта Прингл

Лин

Тогда

Однажды летним вечером

Перл 1965 год

Момент

В те времена

Сейчас

Покойтесь с миром

Примечание автора

Благодарности

Примечания