Софи Кинселла

Просто люби жизнь

Памяти Сьюзен Камил[1]

© Рябцун М., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Один

Едва я тянусь к дверному звонку, как мой телефон издает звуковой сигнал входящего сообщения, и у меня в голове мгновенно возникает перекличка возможных вариантов.

Кто-то из знакомых умер.

Кто-то из знакомых выиграл в лотерею.

Я опаздываю на встречу, о которой напрочь забыла. Блин.

Я была свидетелем преступления, и теперь должна дать очень конкретные, подробные показания о том, чего не могу вспомнить. Блин.

Мой врач просматривала мои записи. (Зачем? Неясно.) И кое-что нашла. «Я не хочу вас беспокоить, но…»

Кто-то прислал мне цветы, и их забрал мой сосед.

Знаменитость только что написала в твиттере что-то, что мне нужно увидеть. Ух.

Что?

Но когда я достаю телефон, я вижу, что это сообщение от Сета, парня, с которым у меня было свидание на прошлой неделе. И который за весь вечер не сказал мне ни единого слова. Ни единого.

У большинства парней противоположная проблема. Они бубнят о себе и своих блестящих достижениях, а когда вы оплачиваете свою половину счета, спохватываются: «Так повтори, чем ты занимаешься?» Но Сет лишь молча таращился на меня своими близко посаженными глазками, пока я нервно лепетала о тыквенном супе.

Что он там написал? Хочет еще одного свидания? Упс. При одной мысли об этом у меня скручивает желудок, а это – знак. Одно из моих главных жизненных правил: прислушивайся к своему телу. Тело мудрое. Тело знает.

Ничего страшного. Я его вежливо отошью. Отшивать я умею неплохо.

Привет, Ава. Поразмыслив, я понял, что не могу продолжать наши отношения.

О. Хм. Понимаю.

Не важно.

Я неспешно закатываю глаза. Хотя я понимаю, что он меня не видит, у меня есть очень слабая теория, что через телефон можно каким-то образом передавать эмоции. (Я ни с кем не делилась этой теорией, потому что, на мой взгляд, большинство людей довольно узколобы. Даже мои лучшие друзья.)

Возможно, ты решила, что я тебе пишу, чтобы попросить о еще одном свидании, и в этом случае мне жаль, что я вселил в тебя надежду.

Надежду? Надежду? Ну конечно!

Ты захочешь знать причину.

Что? Нет. Не захочу, большое спасибо.

Я имею в виду, что могу догадаться.

Нет, вычеркните это. Не могу.

В любом случае почему я должна гадать? Кто захочет угадывать, почему кто-то не хочет с ним встречаться? Звучит, как какое-то ужасное игровое телешоу под названием «Это потому, что у меня неприятный запах изо рта?».

(У меня нет неприятного запаха изо рта. Что угодно, только не это.)

Боюсь, я не смогу встречаться с женщиной, которая считает, что у тыквенного супа есть душа.

Что?

Я в ярости смотрю на телефон. Он совершенно неправильно меня понял. Я не говорила, что у тыквенного супа есть душа. Я просто сказала, что, по моему мнению, стоит придерживаться широких взглядов на связь между физическим и духовным. Что я и делаю. Что нам всем стоит делать.

Словно читая мои мысли, Гарольд сочувственно поскуливает и тычется носом мне в ногу. Видите? Если это не доказательство, что все в мире взаимосвязано, то что же тогда доказательство?

Я хочу написать в ответ: «Извини, что недостаточно узколоба для твоего ограниченного взгляда на жизнь». Но это означало бы, что я прочитала его сообщения, а я их не читала.

Ну, хорошо, читала, но дело в том, что я удаляю их из своего сознания. Все. Какой-такой Сет? Свидание? О чем вообще речь?

Точно.

Я звоню в дверь, а затем открываю дверь ключом, который дала мне Нелл. Мы все так делаем, на случай если у Нелл приступ. Уже прошло некоторое время, но они могут коварно возникнуть на ровном месте.

– Нелл? – окликаю я.

– Привет! – Она выходит в прихожую с широкой улыбкой и розовыми торчащими волосами.

– Ты снова покрасилась в розовый! – восклицаю я. – Мило.

Цвет волос Нелл менялся примерно 106 раз с тех пор, как мы вместе учились в университете, в то время как мой не изменился ни разу. У меня все такие же темно-каштановые прямые волосы до плеч, которые так легко стягивать в конский хвост.

Не то чтобы волосы сейчас действительно занимали мои мысли. Я на мгновение отвлеклась на сообщения Сета, но теперь, когда я вошла в дом, у меня начало сжиматься горло. Я ощутила тяжесть в животе. Я бросаю взгляд на Гарольда, и он вопросительно поворачивает ко мне голову в своей очаровательной манере, от которой у меня начинает щипать в глазах. О боже! Я действительно могу это сделать?

Нелл садится на корточки и протягивает руки к Гарольду.

– Готова к отпуску?

Мгновение Гарольд изучает ее, затем поворачивается, и его влажные карие глаза жалобно смотрят на меня.

Те, кто считает, что собаки не понимают, что мы говорим и делаем, ошибаются, потому что Гарольд понимает. Он храбрится, но ему так же тяжело, как и мне.

– Я не могу взять тебя в Италию, Гарольд, – говорю я, с трудом сглатывая. – Я тебе уже говорила. Но это не займет много времени. Я обещаю. Неделя. И всё.

Его морда искажена душераздирающим выражением «Почему ты так со мной поступаешь?». Хвост мягко постукивает по полу – ободряюще, с надеждой; как будто я могу внезапно передумать, отменить рейс и пойти с ним играть.

Я поклялась, что не буду плакать, но при взгляде на его выразительную, умную морду меня переполняют слезы. Мой Гарольд. Лучший в мире бигль. Лучшая в мире собака. Лучшая в мире личность.

– Гарольду не терпится остаться со мной, – твердо говорит Нелл, ведя нас в гостиную. – Верно, Гарольд?

В ответ Гарольд еще больше кривит морду и душераздирающе скулит.

– Этой собаке место на сцене, – говорит Сарика, с удивлением глядя на него из-за своего ноутбука. Сарика на самом деле не любительница собак – она это признает, – но она поклонница Гарольда. Невозможно познакомиться с Гарольдом и не стать его поклонницей.

Я нашла Гарольда в центре спасения четыре года назад, когда он был еще щенком, и это была мгновенная, абсолютная любовь. Он посмотрел на меня, его глаза заблестели, дыхание стало прерывистым и возбужденным, и он, казалось, произнес: «Вот и ты! Я знал, что ты придешь!»

Не скажу, что это было легкое плавание. До этого у меня никогда не было собаки. Я мечтала о ней в детстве, но мои родители были из тех, кто невнятно обещает, а потом ничего не происходит. Так что в деле ухода за собакой я была новичком. А Гарольд был новичком в том, чтобы за ним присматривали. Потому что, поверьте, за ним не присматривали те, кто бросил его на обочине А414. Это не было заботой. От одной мысли об этом мне становится жарко и тревожно.

В любом случае это было сложное привыкание. Когда Гарольд впервые появился в моей квартире, он был вне себя. Он совершенно ясно говорил: «Что я наделал, согласившись жить с тобой?» И у меня были такие же колебания. Было довольно много воя с обеих сторон. Но теперь я не представляю свою жизнь без него. И все же я здесь, планирую оставить его на неделю.

Может быть, мне стоит отказаться. Да. Я должна отказаться.

– Ава, перестань нервничать. Ты понимаешь, что он пытается заставить тебя чувствовать себя плохо? – говорит Нелл. Она поворачивается к Гарольду и строго на него смотрит. – Послушай, приятель, я не поведусь на твои дурацкие выходки. Ава может отправиться в отпуск без тебя. Это допустимо. Так что хватит доставлять ей неприятности.

На долгое мгновение Гарольд и Нелл встречаются взглядами – две огромные личности, противостоящие друг другу, – затем наконец Гарольд успокаивается. Он бросает на меня очередной укоризненный взгляд, но подходит к коврику у камина рядом с креслом Нелл и садится.

Ладно, может быть, я не буду отказываться.

– Не извиняйся перед ним, – говорит мне Нелл. – И не трать всю неделю, мечтая о видео с Гарольдом, вместо того чтобы писать книгу.

– Я и не собиралась! – говорю я, защищаясь.

– У нас все будет хорошо, – повторяет она. – Отлично.

У меня не так много жизненных правил. Но вот одно из них: если вздумаешь себя пожалеть, навести Нелл. Она жесткая, когда нужно. Она отшвыривает от тебя глупые мысли. Ее деловитое отношение пронизывает тебя, как порыв резкого холодного воздуха.

– Здесь его вещи. – Я ставлю на пол объемистую сумку. – Кровать, миска для воды, одеяльце, еда… О, его эфирные масла! – вспоминаю я, извлекая из сумки бутылочку. – Я приготовила для него новую смесь лаванды и кедра. Тебе просто нужно обрызгать его…

– Постель, – перебивает Нелл. – Ава, расслабься. Ты уже отправила мне пять электронных писем по этому поводу, помнишь? – Она берет у меня бутылочку и внимательно изучает ее, прежде чем поставить на место. – Это напомнило мне о том, что я хотела спросить. Что случилось с твоей квалификацией по ароматерапии?

– О, – запинаюсь я. – Я все еще… занимаюсь этим. Вроде того.

Мои мысли возвращаются к книгам по ароматерапии и к бутылочкам в уголке кухни. Я прохожу онлайн-курс, и я должна к нему вернуться, потому что определенно хочу работать ароматерапевтом на неполный рабочий день.

– Вроде того? – уточняет Нелл.

– Я взяла паузу. Просто с работой и написанием этой книги… Ты же знаешь. – Я тяжело вздыхаю. – Жизнь мешает.

Моя работа заключается в написании фармацевтических брошюр и статей в интернете, что я уже в значительной степени могу делать и во сне. Я работаю в фармацевтической компании Брейксонов, расположенной в Суррее. Все прекрасно, мне нравится фирма, и они в основном позволяют мне работать из дома. Но я всегда стараюсь расширить свои горизонты. Если вас интересует мое мнение – жизнь слишком коротка, чтобы не расширять свои горизонты. Вы всегда должны думать: «Это хорошо… но что еще я могу сделать?»

– Тем больше причин поехать в Италию и сосредоточиться на написании книги, – твердо говорит Нелл. – Гарольд хочет, чтобы ты это сделала. Правда, Гарольд?

В ответ Гарольд издает проникновенное «вау-у!» – иногда он воет совсем как волк, – и Нелл смеется. Она треплет Гарольда по голове сильной, крепкой рукой и говорит:

– Глупый пес.

Мы дружим с Манчестерского университета. Нелл, Сарика, Мод и я – все мы познакомились в университетском хоре и подружились во время поездки в Бремен. До этого Сарика, считай, не произнесла ни слова; поначалу мы знали о ней только то, что она изучает юриспруденцию и может взять верхнее «До». Но после нескольких стаканов она призналась, что тайно спит с дирижером, но их сексуальная жизнь становится немного «темной». Так что теперь она хочет бросить его, но при этом остаться в хоре. Что мы думаем по этому поводу? Мы провели целую ночь, потягивая немецкое пиво и обсуждая этот вопрос, а также пытаясь выяснить, что именно означает «темная».

(В конце концов Нелл разбила свой стакан и сказала: «Просто, черт возьми, объясни нам, хорошо?»)

(Это было немного грубо. Не стоит повторять или даже думать об этом.)

Как бы то ни было, Сарика бросила дирижера и осталась в хоре. Это было четырнадцать лет назад (как это случилось?), и мы дружим до сих пор. Из нас четверых только Сарика еще поет в хоре – но, с другой стороны, она всегда была самой музыкальной. Кроме того, она постоянно ищет мужчину, чьи интересы совпадали бы с ее интересами, и считает, что лондонские хоры – отличное место для начала отношений. Как и велосипедные клубы. Каждый год она присоединяется к новому хору и каждые полгода меняет велосипедный клуб, и у нее довольно много парней.

Я имею в виду три серьезных кандидата за два года. Неплохо для Лондона.

Мы все живем по соседству в северном Лондоне, и хотя наши жизни во многом отличаются, мы сейчас более близки, чем когда-либо. За последние несколько лет мы несколько раз катались на американских горках. Мы кричали и хватали друг друга за руки, как буквально, так и… как оно там.

Не-буквально.

Метафорически? В переносном смысле?

Здорово. Завтра я уезжаю на недельные писательские курсы и при этом не могу подобрать антоним к слову «буквально».

– Какой антоним к слову «буквально»? – спрашиваю я Сарику, но она сосредоточенно стучит по клавиатуре ноутбука, темные блестящие волосы скользят по клавишам. Сарика часто сосредоточенно стучит по клавишам своего ноутбука, даже когда приходит к Нелл. (Мы обычно собираемся у Нелл.)

– Никаких курильщиков, – бормочет Сарика, нажимает на клавишу и пристально смотрит в экран.

– Что? – Я вытаращиваюсь на нее. – Это что, работа?

– Новый сайт знакомств, – объясняет она.

– О, какой именно? – с интересом спрашиваю я. У Сарики больше денег, чем у любой из нас, так как она юрист, поэтому она единственная, кто может позволить себе зарегистрироваться на дорогом сайте знакомств, а затем проинформировать нас.

– Никаких экстрасенсов, – рассеянно отвечает Сарика, нажимает очередную клавишу и поднимает глаза. – Он называется «Встречусь с тобой». Очень дорогой. Но зато получаешь то, за что платишь.

– «Никаких экстрасенсов»? – скептически переспрашивает Нелл. – Со сколькими экстрасенсами ты встречалась?

– С одним, – поворачивается к ней Сарика. – И этого больше чем достаточно. Я тебе о нем рассказывала. Тот, который решил, что сам знает, что мне действительно нравится в постели. Мы поспорили на этот счет, и я спросила: «Чье это тело?» – а он сказал: «Наше общее, чтобы наслаждаться».

– Ах, этот, – говорит Нелл, и в ее глазах загорается огонек. – Я не знала, что он экстрасенс, я думала, он придурок. А есть фильтр «Никаких придурков»?

– Не сработает, – с сожалением говорит Сарика. – Никто не считает себя придурком. – Она поворачивается и снова стучит по клавиатуре. – Никаких магов, – быстро печатает она. – Никаких танцоров… Хм, как насчет хореографов?

– А что плохого в танцорах? – возражает Нелл. – Они всегда в форме.

– Я так не люблю, – говорит Сарика, неопределенно пожимая плечами. – Будет каждый вечер уходить танцевать. А нам нужно общее время. Никаких рабочих на нефтяных вышках, – добавляет она, подумав, и снова печатает.

– Как работает этот сайт? – озадаченно спрашиваю я.

– Начинается с отбора тех, кто тебе не подходит, – отвечает Нелл. – Он должен называться не «Встречусь с тобой», а «Отвали от меня». Ты, ты и ты.

– В твоих устах звучит очень негативно, – протестует Сарика. – Дело не в том, чтобы сказать людям «отвали», а в том, чтобы быть суперконкретной и не тратить время на просмотр неподходящих анкет. Берешь и оттачиваешь соответствие цели, пока не получишь идеальный короткий список.

– Покажи.

Я обхожу диван, чтобы заглянуть ей через плечо. Экран ноутбука заполнен мужскими лицами, и я моргаю, глядя на них. Они все кажутся такими милыми. Парень со щетиной в правом углу выглядит особенно мило. Выражение его лица говорит: «Выбери меня! Я буду добр к тебе!»

– Выглядит милым, – указываю я на него.

– Может быть. Хорошо, что дальше? – Сарика сверяется со списком на своем телефоне. – Никаких вегетарианцев.

– Что? – Я потрясенно смотрю на нее. – Никаких вегетарианцев? Что ты такое говоришь? Сарика, как ты можешь быть такой узколобой? Твоя сестра – вегетарианка! Я – вегетарианка!

– Знаю, – спокойно говорит она. – Но я не хочу встречаться со своей сестрой. Или с тобой. Прости, детка. Ты же знаешь, я люблю твой крамбл[2] с халлуми[3]. – Она протягивает руку и ласково обнимает меня за талию. – Но мне нужен кто-то, с кем я смогла бы пожарить курицу.

Она нажимает на «Фильтры», и появляется окно с четырьмя заголовками: «Да, пожалуйста!», «Не против», «Нежелательно» и «Неприемлемо».

– «Неприемлемо», – твердо говорит Сарика, начиная печатать в окне «Вегетарианец». После первых букв слово «Вегетарианец» автоматически заполняется, и она нажимает на него.

– Ты не можешь исключить всех вегетарианцев, – в полном ужасе говорю я. – Это предвзятое мнение. Это… это вообще законно?

– Ава, расслабься! – парирует Сарика. – Смотри. Это даже забавно. «Применить фильтр».

Когда она нажимает, фотографии на экране начинают мерцать. Затем на разбросанных по экрану лицах один за другим появляются большие красные кресты. Я бросаю взгляд на симпатичного парня – и испытываю потрясение. На его лице крест. Выглядит так, словно его приговорили к смертной казни.

– Что это? – с тревогой спрашиваю я. – Что это такое?

– Это называется «Последний шанс», – объясняет Сарика. – Я могу помиловать любого из них, щелкнув по нему.

– Помилуй его! – говорю я, указывая на своего любимца. – Помилуй!

– Ава, ты ничего о нем не знаешь, – закатывает глаза Сарика.

– Он хорошо выглядит!

– Но он вегетарианец, – говорит Сарика и нажимает «Готово».

Экран снова мерцает, и все парни с перечеркнутыми лицами исчезают. Оставшиеся фотографии кружат по экрану, а затем снова собираются в аккуратные ряды, причем место исчезнувших занимают новые.

– Отлично, – удовлетворенно говорит Сарика. – Куда-то я добралась.

Я смотрю на экран, потрясенная этим процессом отбора.

– Это жестоко, – говорю я. – Бессердечно.

– Но лучше, чем наугад, – вставляет Нелл.

– Вот именно! – кивает Сарика. – Это научно. На сайте более восьмисот фильтров. Рост, работа, привычки, место жительства, политические взгляды, образование… Алгоритмы, кажется, были разработаны в НАСА. Можешь обработать пять сотен парней в мгновение ока. – Она снова сверяется со своим списком. – Хорошо, переходим к следующему. Не выше шести футов трех дюймов. – Она снова начинает печатать. – Я пробовала с высокими. Это не по мне.

Она нажимает «Применить фильтр», появляются три красных креста, и через несколько секунд на экране возникает новая подборка парней.

– Кстати, одна женщина применяла фильтры, пока на экране не остался только один парень. Она познакомилась с ним, и они до сих пор вместе, – добавляет Сарика, прокручивая список. – Это идеально.

– Все равно мне это кажется неправильным, – говорю я, в смятении глядя на экран. – Так не должно быть.

– Это единственный способ, – возражает Сарика. – Сейчас практически все встречаются онлайн, верно? Прак-ти-чес-ки все. Миллионы людей. Миллиарды.

– Думаю, да, – осторожно отвечаю я.

– Все встречаются онлайн, – четко повторяет Сарика, как будто она выступает с докладом на TED[4]. – Это все равно что прийти на вечеринку с коктейлями, а там собрался весь мир, и каждый пытается поймать твой взгляд. Так ничего не получится! Нужно сузить круг поисков. Следовательно… – Она указывает на экран.

– ASOS[5] – это плохо, – вставляет Нелл. – Вчера я искала «белую блузку». Знаешь, сколько мне предложили вариантов? Одна тысяча двести шестьдесят четыре. Я решила, что у меня нет времени на это дерьмо. Взяла первую попавшуюся. Какая разница.

– Вот именно, – подтверждает Сарика. – И это – блузка, а не спутник жизни. «Не более чем в десяти минутах езды от станции метро», – быстро печатая, добавляет она. – Хватит с меня таскаться по квартирам у черта на куличках.

– Ты исключаешь парней, которые живут дальше, чем в десяти минутах езды от метро? – У меня отвисает челюсть. – Это так важно?

– Можно создавать свои собственные фильтры; если они им понравятся, их добавят на веб-сайт, – объясняет Сарика. – Сейчас они рассматривают мой фильтр о частоте мытья волос.

– Но что, если идеальный парень живет в одиннадцати минутах езды от станции метро?

Я знаю, что говорю слишком взволнованно, но ничего не могу с собой поделать. Я уже вижу его. Он пьет на солнышке кофе, одет в велосипедные шорты, слушает плей-лист Баха и тоскует по кому-то, похожему на Сарику.

– Он соврет, – спокойно говорит Сарика. – Он напишет: «десять минут». Все в порядке.

Она действительно не понимает, в чем проблема.

– Сарика, послушай, – в отчаянии говорю я. – Что, если есть потрясающий парень ростом шесть футов пять дюймов, вегетарианец и он живет в двадцати минутах езды от Крауч-Энда[6]… а ты исключила его? Это же безумие!

– Ава, не психуй, – спокойно говорит Сарика. – Должны же быть какие-то «Неприемлемо».

– Нет, ты не понимаешь, – непреклонно говорю я. – У меня нет никаких «Неприемлемо». Мне нужен хороший мужчина, вот и всё. Порядочный, цивилизованный человек. Мне все равно, как он выглядит, какая у него работа, где он живет…

– А что, если он ненавидит собак? – вскидывает бровь Сарика.

Я замолкаю.

Он не может ненавидеть собак, потому что только странные, ужасные люди не любят собак.

– Хорошо, – наконец уступаю я. – Это мое единственное «Неприемлемо». Он должен любить собак. Но это – единственное условие. Буквально.

– А как насчет гольфа? – коварно вставляет Нелл.

Черт бы ее побрал. Гольф – моя ахиллесова пята. Я признаю́, что испытываю иррациональное отвращение к этой игре. К костюмам. И к людям, которые в нее играют.

Но в свою защиту скажу: причина в том, что я жила рядом с самым крутым гольф-клубом в мире. Там была общественная пешеходная дорожка, но если попытаться прогуляться по ней, возникали разъяренные люди в одинаковых джемперах, которые махали руками, требуя, чтобы я не шумела или возвращалась, и называли меня идиоткой.

Это раздражало не только меня; совету пришлось переговорить с гольф-клубом. Очевидно, они ввели новую систему знаков, и теперь все улажено. Но к этому времени я уже переехала и пришла к выводу, что на гольф у меня аллергия.

Впрочем, сейчас я этого не признаю́, потому что мне не нравится считать себя человеком с предубеждениями.

– У меня нет проблем с гольфом, – говорю я, вздергивая подбородок. – И в любом случае дело не в этом. Дело в том, что два совпадающих списка атрибутов – это не любовь. Алгоритмы – это не любовь.

– Алгоритмы – это единственный способ, – говорит Сарика, щурясь на экран. – М-м-м, а он милый.

– Хорошо, где алгоритм, который скажет мне, как пахнет парень? – парирую я чуть более страстно, чем намеревалась. – Где алгоритм, который скажет мне, как он смеется или как гладит собаку по голове? Вот что для меня важно, а не все эти несущественные детали. Я могу влюбиться в ученого или фермера. Он может быть пяти или семи футов ростом. Пока еще существует химия организма. Химия.

– Ах химия, – говорит Сарика, обмениваясь улыбками с Нелл.

– Да, химия! – вызывающе возражаю я. – Вот что важно! Любовь – это… это… – Я подыскиваю слова. – Это невыразимая, таинственная связь, которая возникает между двумя людьми, когда они соединяются, и они чувствуют это… и они просто это знают.

– Ава… – Сарика смотрит на меня с нежностью. – Ты и есть любовь.

– Она готовится к своему литературному курсу, – предполагает Нелл. – Ты понимаешь, что у Лиззи Беннет был миллион «Неприемлемо», Ава? «Никаких высокомерных заносчивых типов. Никаких идиотов-священнослужителей». – Нелл кивает Сарике. – Добавь и это.

– «Никаких идиотов-священнослужителей», – Сарика делает вид, что печатает, ухмыляясь поверх ноутбука. – Может, написать: «Заявку могут подать только те, у кого роскошный дом»?

– Очень смешно.

Я опускаюсь рядом с ней на диван, и Сарика примирительно кладет руку на мою.

– Ава. Детка. Мы разные, вот и всё. Мы хотим разного. Я хочу избавиться от всех этих напрасных трат времени. В то время как ты хочешь… химии.

– Ава хочет волшебства, – говорит Нелл.

– Не волшебства. – Я слегка вздрагиваю, потому что мои подруги вечно считают, что я слишком романтична и смотрю на мир через розовые очки, но это не так. – Чего я хочу, так это… – Я замолкаю, мои мысли немного путаются.

– Чего ты хочешь? – спрашивает Нелл, и в ее голосе звучит неподдельное любопытство.

Наконец я перевожу дыхание.

– Я хочу парня, который будет смотреть на меня… а я буду смотреть на него… и всё. Чтобы нам не нужно было ничего говорить. Вот и всё.

Я неопределенно замолкаю. Это должно быть возможно. Любовь должна быть возможной, иначе что мы все здесь делаем?

– Я тоже этого хочу, – кивает Сарика, разрушая чары. – Всего в десяти минутах езды от станции метро.

Нелл ржет, захлебываясь от смеха, и я неохотно улыбаюсь.

– Вообще-то у меня сегодня вечером свидание, – признаюсь я. – Вот почему я не могу остаться.

– Свидание? – Сарика вскидывает голову. – И ты говоришь нам об этом только сейчас?

– Я-то думала, ты собираешь вещи для поездки в Италию, – почти обвиняюще говорит Нелл.

– Я соберу вещи. После свидания.

– Потрясающе! – Глаза Сарики сверкают. – Где вы познакомились – на вечеринке мороженого?

– Нет, на балу, – вставляет Нелл. – Он помог ей, когда у нее сломалось колесо кареты.

– Он написал записку гусиным пером и сунул ее Аве в шляпку, – хихикает Сарика.

– Ха-ха. – Я закатываю глаза. – Разумеется, в интернете. Но я не создавала миллион искусственных «Неприемлемо», я действовала инстинктивно.

– Инстинктивно? – эхом отзывается Нелл. – В смысле?..

– Его глаза, – гордо говорю я. – У него такой взгляд…

После катастрофического свидания с Сетом я придумала новую теорию: все дело в глазах. Мне никогда не нравились глаза Сета. Это должно было мне подсказать. Поэтому я зашла в интернет и поискала парня с великолепными глазами… и я нашла его! На самом деле я очень взволнована. Я смотрю на его фотографию и ощущаю с ним настоящую связь.

– По глазам можно многое сказать о человеке, – признаёт Сарика. – Ну-ка, посмотрим.

Я открываю фотографию и мгновение с любовью смотрю на нее, прежде чем показать Сарике, а затем Нелл.

– Его зовут Стюарт, – говорю я им. – ВОТ он какой.

– Приятные глаза, – соглашается Нелл, – признаю́.

Приятные? Это все, что она может сказать? Какие чудесные глаза! Они излучают тепло, ум и остроумие, это видно даже на крошечной фотографии в телефоне. Я никогда не встречала таких удивительных глаз, а я просмотрела множество анкет на сайтах знакомств…

– Гарольд! – внезапно вскрикивает Сарика, и я в тревоге вскакиваю. – Это мой сэндвич с курицей! Плохая собака!

Пока мы разговаривали, Гарольд бесшумно подкрался к Сарике со стороны дивана и вытащил из ее сумки завернутый в пищевую пленку сэндвич из Прет-а-Манже[7]. Теперь он переводит взгляд с нее на меня и на Нелл, как бы говоря: «И что вы собираетесь делать?»

– Гарольд! – упрекаю я. – Брось! – Я делаю шаг к нему, и он на шаг отступает. – Брось! – повторяю я без особой убедительности.

Яркие глаза Гарольда снова обводят комнату, как будто он оценивает ситуацию.

– Брось. – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал повелительно. – Брось!

– Брось! – эхом отзывается Нелл, ее альт раскатывается по комнате.

Я медленно наклоняюсь к Гарольду, и его взгляд следуют за мной дюйм за дюймом, пока я внезапно не хватаю его. Но я слишком медлительна. Для Гарольда я всегда слишком медлительна. Он срывается с места и скользит в угол за телевизором, где его никто не может достать, а затем начинает яростно жевать обертку, время от времени останавливаясь, чтобы окинуть нас троих триумфальным взглядом.

– Чертов пес, – говорит Нелл.

– Не надо было оставлять сэндвич в сумке, – качает головой Сарика. – Гарольд, не жри пластик, ты полный идиот.

– Гарольд? – доносится знакомый голос из прихожей. – Где этот роскошный пес?

Мгновение спустя в дверях появляется Мод, держа за руки двух своих детей, Роми и Артура.

– Извините, опоздала, – произносит она в своей театральной манере. – Кошмарная школа. Я целую вечность не видела Гарольда, – добавляет она, поворачиваясь, чтобы улыбнуться ему. – Он с нетерпением ждет свой маленький отпуск?

– Он не роскошный пес, – зловеще сообщает Сарика. – Он плохой, непослушный пес.

– Что он натворил? – спрашивает Артур, и его глаза загораются от восторга.

Гарольд – своего рода легенда во втором классе Артура. Однажды он снялся в сериале «Покажи и расскажи», где стащил школьного плюшевого мишку, убежал на детскую площадку, и трем учителям пришлось его ловить.

– Он украл мой сэндвич с курицей, – говорит Сарика, и оба ребенка покатываются со смеху.

– Гарольд все крадет, – заявляет четырехлетняя Роми. – Гарольд крадет всю еду. Гарольд, ко мне! – Она ободряюще протягивает руку, и пес приподнимает голову, как бы говоря: «Позже», и продолжает жевать.

– Погоди, а где Берти? – спрашивает Мод, как будто только что заметила. – Артур, где Берти?

Артур выглядит озадаченным, как будто он никогда даже не подозревал, что у него есть брат по имени Берти, и Мод прищелкивает языком.

– Он должен быть где-то здесь, – неопределенно говорит она.

Основная загвоздка в жизни Мод заключается в том, что у нее трое детей, но только две руки. Ее бывший, Деймон, – адвокат. Он безумно много работает и довольно щедр на денежном фронте, но не в плане визитов. (Она говорит, что в этом есть и положительные стороны: по крайней мере, жизнь ее детей не будет разрушена вертолетным воспитанием[8].)

– Сарика, – начинает она. – Ты случайно не будешь проезжать через Масвелл Хилл[9] в пять часов в четверг? Мне нужно, чтобы кто-нибудь забрал Артура с детского праздника, и я просто подумала…

Она хлопает ресницами, глядя на Сарику, и я внутренне усмехаюсь. Мод постоянно просит об одолжениях. Не присмотрим ли мы за ее детьми / не сходим ли в магазин / не изучим ли расписание поездов / не подскажем ли, какое давление в шинах должно быть у ее машины? И это – не с тех пор, как она стала матерью-одиночкой, это с тех пор, как я ее знаю. Я до сих пор помню встречу с Мод в хоре. Эта потрясающе выглядящая девушка с золотисто-карими завораживающими глазами подошла ко мне, и ее самыми первыми словами были: «Ты не могла бы купить мне пинту молока?»

Конечно, я сказала «да». Отказать Мод почти невозможно. У нее это – как сила супергероя. Но можно пытаться противостоять, и мы все прошли этот нелегкий путь. Согласившись на все просьбы Мод, мы бы фактически стали ее рабынями на полный рабочий день. Поэтому мы неофициально договорились о приблизительном соотношении один к десяти.

– Нет, Мод, – моментально говорит Сарика. – Я не могу. Я работаю, помнишь?

– Конечно, – беззлобно отвечает Мод. – Я просто подумала, может быть, у тебя сегодня выходной. Ава…

– Италия, – напоминаю я ей.

– Конечно, – горячо кивает Мод. – Не получится. Я понимаю.

Она всегда так очаровательна, что хочется сказать «да». На самом деле ей бы страной управлять, потому что может убедить любого сделать что угодно. Но вместо этого она управляет смехотворно сложной социальной жизнью своих детей, а также онлайн-бизнесом по продаже мебели, который, по ее словам, вот-вот начнет приносить прибыль.

– Ладно, не берите в голову, – говорит она. – Заварить чай?

– Ты не спросила меня, – раздается бодрый, но немного напряженный голос Нелл. – Не сбрасывай меня со счетов, Мод!

Когда я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Нелл, она улыбается достаточно широко – в стиле Нелл. У Нелл решительная улыбка. Сильная улыбка. Она как бы говорит собеседнику: «Пока что я не собираюсь тебя бить, но за ближайшие пять минут не поручусь».

– Не сбрасывай меня со счетов, – повторяет она. И она вроде как шутит, но это не так. Я заставляю себя не смотреть на ее трость в углу, потому что в данный момент у нее хороший период, и мы не поднимаем эту тему, кроме тех случаев, когда она поднимает ее сама. За последние несколько лет мы этому научились.

– Нелл! – Мод выглядит потрясенной. – Прости. Какая оплошность. Ты заберешь Артура?

– Нет, – огрызается Нелл. – Отвали. Сама занимайся своими домашними делами.

Сарика шмыгает носом от смеха, и я тоже не могу сдержать улыбку.

– Конечно, – так же серьезно отвечает Мод. – Я полностью понимаю. Кстати, Нелл, дорогая, я хотела сказать, что у твоей машины стоит отвратительного вида мужик и пишет записку. Мне с ним поговорить?

Сарика сразу же поднимает голову и смотрит на меня. Ощутив перемену атмосферы, Гарольд издает зловещий вой.

Нелл хмурится.

– Он такой, похож на жалкого мерзавца?

– Да. Серые брюки. Усы. Что-то в этом роде.

– Это тот ублюдок Джон Свитмен, – говорит Нелл. – Переехал месяц назад. Он все время на меня нападает. Ему нужно это место, чтобы разгружать свои покупки. Он знает, что у меня синий значок, но… – Она пожимает плечами.

– Ни за что, черт подери, – говорит Сарика, захлопывая ноутбук и поднимаясь на ноги. – Что за люди!

– Ты останешься здесь, Нелл, – говорю я. – Мы этим займемся.

– Вы не обязаны сражаться за меня в моих же битвах, – хрипло говорит Нелл.

– Не за тебя. С тобой. – Я сжимаю ее руку, и мы с решительными выражениями лиц идем вместе с остальными во двор Нелл.

– Здравствуйте, добрый вечер, какие-то проблемы? – Мод уже здоровается с мужчиной своим шикарным учительским голосом, и я вижу, как он, слегка ошеломленный, оценивает ее внешность.

Хочу сказать, там действительно есть на что посмотреть. Шесть футов ростом на платформах, развевающиеся рыжие волосы, пышная юбка, пара столь же потрясающих рыжеволосых детей по бокам, а третий карабкается ей на плечи с крыши стоящего рядом внедорожника. (Вот где был Берти.)

– Человек-паук! – вопит он и снова перебирается на крышу машины.

– Какие-то проблемы? – повторяет Мод. – Полагаю, моя подруга припарковалась здесь совершенно законно, и написание этой необоснованной записки будет считаться…

– Преследованием, – ловко вмешивается Сарика. Она уже достала свой телефон и фотографирует парня. – Преследование по нескольким статьям. Сколько писем вы написали моей клиентке?

При слове «клиентка» глаза мужчины выпучиваются, но он не отступает.

– Это зона для синих значков, – раздраженно говорит он. – Синий значок. Для инвалидов.

– Да. – Нелл делает шаг вперед. – У меня есть синий значок. Как вы можете видеть. С другой стороны, у вас синего значка нет.

– Дело в том, что моя квартира прямо там, – раздраженно говорит он, указывая на окно позади машины Нелл. – В отсутствие людей с ограниченными физическими возможностями я могу парковаться на этом месте. Это логично.

– У нее синий значок! – восклицает Сарика.

– Вы инвалид? – насмехается он над Нелл. – Такая молодая здоровая женщина? Не поделитесь, какова природа вашего недуга?

Я смотрю, как он оценивает ее внешность, и на мгновение вижу Нелл его глазами. Приземистая, резко очерченная фигура, выступающий подбородок, шесть сережек, розовые волосы, три татуировки.

Я знаю, Нелл скорее грохнется в обморок на улице, чем позволит этому парню ее жалеть. Несколько мгновений она молчит. Затем, с глубочайшей неохотой, с мрачным, как гроза, лицом, она говорит:

– У меня… хроническое заболевание. И это, черт возьми, не ваше дело.

– У моей подруги есть синий значок от властей, – говорит Мод, ее глаза опасно сверкают. – Это все, что вам нужно знать.

– Власти могут ошибиться, – ничуть не смущаясь, настаивает Джон Свитмен. – Или их можно обмануть.

– Обмануть? – Голос Мод срывается от ярости. – Обмануть? Ты серьезно считаешь… – Но Нелл поднимает руку, чтобы остановить ее.

– Не трать понапрасну силы, Моди, – говорит она немного устало, затем поворачивается к Джону Свитмену. – Отвали на хрен.

– Поддерживаю, – оживленно говорит Мод.

– И я, – добавляю я.

– И я, – вставляет Сарика, не желая отставать.

– Человек-паук! – кричит Берти с крыши внедорожника и с размаху приземляется на плечи Джона Свитмена. Мужчина издает мучительный вопль, и я зажимаю рот рукой.

– Берти! – укоризненно восклицает Мод. – Не бей этого человека и не называй его невежей.

– Невежа! – тут же кричит Берти и бьет Джона Свитмена. – Невежа!

– Современные дети, – говорит Мод, закатывая глаза. – Что поделать?

– Уберите его! – с приглушенной яростью кричит Джон Свитмен. – А-а-а! Моя нога!

– Гарольд! – радостно визжит Роми, и я понимаю, что Гарольд выскочил, чтобы к нам присоединиться. Он вцепился зубами в брюки Джона Свитмена, сопит от возбуждения, и в любую минуту нам придется платить за новую пару серых фланелевых брюк.

– Ко мне! – Я хватаю Гарольда за шкирку и с невероятным усилием оттаскиваю его, в то время как Мод забирает Берти. Каким-то образом мы все возвращаемся в квартиру Нелл, закрываем дверь и переглядываемся, тяжело дыша.

– Ублюдок, – говорит Нелл. Она всегда так говорит.

– Не сдавайся, – твердо говорит Сарика, и в глазах ее – решимость сохранить стойкость.

– Выпьем? – предлагает Мод. Она всегда это предлагает. А теперь моя очередь притянуть всех к себе в общем объятии.

– Все будет хорошо, – говорю я в наше темное, уютное тепло. Наши лбы соприкасаются, дыхание смешивается. Остальной мир остался снаружи, здесь только мы четверо. Наш отряд.

Наконец мы отстраняемся друг от друга, и Нелл успокаивающе похлопывает меня по спине.

– Все будет хорошо, – говорит она. – Как всегда. Ава, иди на свое горячее свидание. Поезжай в Италию. Напиши свою книгу. И не обращай ни малейшего внимания на эту плохую собаку.

Два

Горячее свидание. Ну и шутка. Ну и шутка.

Унизительней всего то, что я до сих пор о нем вспоминаю. Я сижу на дорогущем писательском ретрите[10] в Италии. Наш инструктор, Фарида, знакомит меня с перспективами этой недели, и моя ручка послушно занесена над блокнотом. Но вместо того чтобы внимательно слушать, я предаюсь воспоминаниям.

Оно с самого начала пошло не так. Он оказался не таким, как я ожидала, – честно говоря, как и всегда. Все онлайн-свидания такие. У них походка не соответствует вашим ожиданиям, или волосы длиннее, или акцент не такой, как вы себе представляли. Или они просто неправильно пахнут.

Этот парень и пах неправильно, и пиво пил неправильно, и неправильно разговаривал. А еще ему было что сказать о криптовалютах, которые… ну, вы меня понимаете. Это интересно, но недолго. (Десять секунд.) И чем больше я понимала, что он – не тот, тем больше ощущала себя дурой – потому что как же тогда мои инстинкты? И как же тогда его глаза?

Я продолжала всматриваться в его глаза, пытаясь найти в них жизненную силу, интеллект и очарование, которые увидела на его фотографии в профайле, но безуспешно. Он, должно быть, заметил, потому что неловко рассмеялся и спросил:

– У меня пена на бровях или что-то в этом роде?

Я тоже засмеялась и помотала головой. Я хотела сменить тему, но подумала: «Черт подери, почему бы не быть честной?» Поэтому я сказала:

– Это странно, но твои глаза выглядят не совсем так, как на веб-сайте. Наверное, так свет падает.

Вот тогда-то правда и вылезла наружу. Парень слегка растерялся и сказал:

– Да, в последнее время у меня были проблемы с глазами. Небольшое воспаление. Гной, понимаешь? Такой зеленовато-желтый. – Он указал на левый глаз. – Было плохо. Я извел два тюбика мази с антибиотиком.

– Понятно, – сказала я, постаравшись не вздрогнуть. – Бедняга!

– В общем, сдаюсь, – продолжил он, – на фотографии в профайле я использовал не свои глаза.

– Ты… что? – спросила я, не вполне понимая.

– Я вставил себе чужие глаза в «Фотошопе», – как ни в чем не бывало сообщил он. – Тот же цвет, какая разница?

Не веря своим глазам, я достала телефон и открыла его фотографию из профайла – и это сразу стало очевидно. Глаза напротив меня были пустыми, тусклыми и скучными. Глаза на экране были окружены морщинками, они очаровывали и манили.

– И чьи же это глаза? – потребовала я, тыча в них пальцем.

Парень хитро посмотрел на меня, пожал плечами и сказал:

– Брэда Питта.

Брэда Питта?

Он заманил меня на свидание глазами Брэда Питта?

Я разозлилась и чувствовала себя так глупо, что не смогла вымолвить ни слова. Но он, кажется, даже не заметил, что что-то не так. И даже предложил пойти в ресторан. Какая наглость! Уходя, я чуть не выпалила саркастически: «К твоему сведению, мои сиськи – это сиськи Леди Гаги». Но это могло бы послужить ложным сигналом.

Надо бы пожаловаться на веб-сайт, только меня это не волнует. Ничего из этого не беспокоит. Я возьму в отношении мужчин паузу. Да. Вот что я сделаю. Мои инстинкты могут просто отправиться в отпуск…

– Самое главное для вас, конечно, сохранять сосредоточенность, – проникает в мои мысли голос Фариды. – Отвлечение внимания – враг производительности, уверена, вам это известно.

Я поднимаю глаза и понимаю, что Фарида оценивающе смотрит на меня. Блин! Она поняла, что я ее не слушаю. Я вздрагиваю, как будто учусь в четвертом классе, и на географии меня поймали на передаче записки. Все остальные слушают. Все остальные сосредоточены. Ну же, Ава. Не будь ребенком.

Я окидываю взглядом древнюю каменную комнату с высоким потолком, в которой мы сидим. Ретрит проходит в старом монастыре в Апулии[11]. Нас восемь человек, мы сидим на потертых деревянных стульях, одеты в простые льняные пижамы-курты[12], которые нам выдали этим утром. Одно из правил этого ретрита: нельзя носить собственную одежду. Также нельзя использовать собственное имя. И никакого телефона. Вы должны сдать его в начале недели, и вам его вернут только на полчаса ночью или в экстренных случаях. К тому же здесь нет Wi-Fi. По крайней мере, для гостей.

Когда мы приехали, нам подали обед в отдельные спальни, чтобы мы не встретились раньше полудня. Комнаты представляют собой старые монашеские кельи с побеленными стенами и развешанными повсюду картинами с изображением Мадонны. (Кстати, стены келий частично разломаны. Ясное дело, у монахов было достаточно места для кроватей королевских размеров, письменных столов и оттоманок ручной работы из сувенирного магазина.)

После обеда я уселась на льняное покрывало кровати, пытаясь сосредоточиться на своем сюжете и лишь изредка просматривая на ноутбуке фотографии Гарольда. Затем нас по отдельности привели в это помещение и попросили хранить молчание. Итак, я сижу с группой совершенно незнакомых мне людей, с которыми я не обменялась ни единым словом, только парой застенчивых улыбок. Еще пять женщин и двое мужчин. Все они старше меня, за исключением худого костлявого парня, которому на вид лет двадцать, и девушки, которая похожа на студентку колледжа.

Все это изрядно напрягает. Кажется странным. Хотя, честно говоря, я знала, что так и будет. Я прочитала кучу онлайн-отзывов, прежде чем записаться на этот курс, и девяносто процентов из них описывали его как «интенсивный». Остальные использовали такие слова, как «эксцентричный», «захватывающий», «сложный» и «много чертовых психов». А также «возвышенный» и «изменяющий жизнь».

Я предпочитаю верить в «возвышенный» и «изменяющий жизнь».

– Теперь позвольте мне объяснить вам философию этого литературного ретрита, – говорит Фарида и делает паузу.

Она часто делает паузы как бы для того, чтобы обдумать свои слова, перед тем как произнести. Ей за пятьдесят, она наполовину ливанка, наполовину итальянка. Я знаю это, потому что читала ее книгу о двойном наследии под названием «Я и я». По крайней мере, я осилила половину. (Книга немного длинновата.) У нее гладкие темные волосы и спокойные манеры, и она одета в ту же льняную пижаму-курту, как и все мы, за тем исключением, что сидит она на ней намного лучше. Могу поспорить, она шила свой костюм на заказ.

– На этой неделе неважно, как вы выглядите, – продолжает она. – Или каково ваше происхождение. Или даже как вас зовут. Речь идет исключительно о ваших текстах. Уберите свое «я», и ваш текст засияет.

Я бросаю взгляд на худую темноволосую женщину, сидящую рядом со мной. Она пишет в своем блокноте: «Убери себя, и твой текст засияет».

Мне тоже это записать? Нет. Я в состоянии запомнить.

– Я много лет веду литературные ретриты, – продолжает Фарида. – Вначале у меня не было ни одного из этих правил. Мои ученики начинали с того, что представлялись, знакомились, рассказывали о своем прошлом и делились опытом. И что же дальше? Разговоры росли и множились, как грибы. Они болтали об издательском деле, детях, ежедневной работе, праздниках, текущих делах… И никто из них не писал! – Она хлопает в ладоши. – Никто из них не писал! Вы здесь для того, чтобы писать. Если у вас есть мысль, которую вы хотите выразить, запишите ее в своем тексте. Если у вас есть шутка, которой вы хотите поделиться, запишите ее в своем тексте.

Очень вдохновляет. Хотя и немного пугает. Худой костлявый парень поднял руку, и я восхитилась его мужеством. Я бы не рискнула поднимать руку в этот момент.

– Вы хотите сказать, что это безмолвный ретрит? Нам нельзя говорить?

Лицо Фариды расплывается в широкой улыбке.

– Вам можно говорить. Мы все будем говорить. Но мы не будем говорить о себе. Освободим наш разум от напряжения светской беседы. – Она окидывает нас суровым взглядом. – Светская беседа истощает творческий потенциал. Социальные сети подавляют мысли. Даже выбор одежды каждое утро – это ненужные усилия. Итак, на одну неделю мы оставим всю эту чепуху. Вместо этого займемся большим разговором. Персонажами. Сюжетом. Вопросами добра и зла. Правильным образом жизни.

Она берет с тяжелого резного бокового столика корзину и идет, раздавая пустые бейджи и ручки.

– Ваша первая задача – выбрать на неделю новое имя. Освободите себя от своих прежних «я». Станьте новыми «я», творческими личностями.

Когда я беру свой бейдж, я очень волнуюсь, становясь новым творческим «я». Кроме того, она права насчет нарядов. Я заранее знала о курте, так что легко собрала вещи. Солнцезащитный крем, шляпа, купальник и ноутбук, чтобы писать свою книгу, – вот и все, что мне было нужно.

На самом деле я собираюсь закончить свою книгу. Это романтическая история, действие которой происходит в викторианской Англии, и я немного застряла. Я добралась до момента, когда мой герой Честер, под золотым солнцем пускаясь в путь на телеге с сеном, восклицает: «Когда ты в следующий раз встретишь меня, Ада, ты поймешь, что я человек слова!» Но я не знаю, что он будет делать дальше, а он не может оставаться на телеге с сеном все двести страниц.

Нелл считает, что он должен погибнуть в результате несчастного случая на производстве и тем самым помочь изменить устаревшее трудовое законодательство того времени. Но мне это кажется немного мрачноватым. И тогда она предложила: «Может, он покалечится?» – а я спросила: «Что ты имеешь в виду?», что было ошибкой, потому что теперь она продолжает гуглить ужасные несчастные случаи и присылать мне ссылки с комментариями вроде: «Может, он потеряет ногу??»

Беда в том, что я не хочу писать о том, как Честер покалечился в молотилке. Я также не хочу списывать злобного землевладельца со старого учителя химии Мод. Дело в том, что друзья очень полезны, но они зачастую слишком полезны. Все они предлагают свои идеи и сбивают с толку. Вот почему я думаю, что эта неделя будет действительно полезной.

Интересно, что сейчас делает Гарольд?

Нет. Стоп.

Я моргаю, возвращаясь к реальности, и замечаю, что женщина рядом со мной надевает бейдж с именем. Она назвала себя Метафорой. О боже. Быстро, мне нужно придумать имя. Я буду называть себя… как? Что-нибудь литературное? Сонет? Или Отступление? Или что-то динамичное, например, Скорость? Нет, это было название команды на шоу «Кандидат»[13].

Ну же. Не имеет значения, как я себя назову. Я быстро пишу «Ария» и прикрепляю свой значок к пижаме.

Потом я понимаю, что Ария – это почти точь-в-точь мое настоящее имя. Ну что ж. Все равно никто не узнает.

– Отлично, – Фарида окидывает нас взглядом блестящих глаз. – Позвольте представить наших писателей.

Мы ходим по комнате, и каждый произносит свое имя вслух. Нас зовут Новичок, Остин, Книголюб, Метафора, Ария, Писец, Будущий Автор и капитан Джеймс Т. Кирк со звездолета «Энтерпрайз» – это тот костлявый парень. Далее он сообщает нам, что пишет графический, а не любовный роман, но его друг-сценарист сказал ему, что этот курс хорош, а учиться можно на чем угодно, верно? Затем он начинает разглагольствовать о Вселенной Marvel[14], но Фарида мягко обрывает его и говорит, что для краткости мы будем звать его Кирк.

Мне уже нравится, как выглядит Писец. У нее коротко подстриженные волосы с проседью, загорелое лицо и озорная улыбка. У Новичка белые, как сахарная вата, волосы, и ему, должно быть, не меньше восьмидесяти. Будущий автор – парень с седыми волосами и брюшком, а студентка – Остин. Книголюб выглядит лет на сорок и обменялся со мной дружелюбной улыбкой; тем временем Метафора уже подняла руку.

– Вы утверждаете, что мы не должны говорить о себе, – немного резко говорит она. – Но, конечно же, мы частично раскроем самих себя в наших текстах? – Она говорит так, как будто хочет поймать Фариду на слове, демонстрируя тем самым, какая она умная. Но Фарида просто невозмутимо улыбается.

– Конечно, вы раскроете свои души, когда будете писать, – говорит она. – Но это – ретрит по созданию романтической художественной литературы. Искусство вымысла состоит в том, чтобы представить реальность так, как будто она нереальна. – Она обращается ко всей комнате: – Будьте хитрыми. Применяйте маскировку.

Хороший совет. Может быть, я изменю имя своей героини с Ады на какое-нибудь другое, менее похожее на Аву. Викторьенна. Есть такое имя?

Я записываю «Викторьенна» в блокнот, а Фарида продолжает говорить.

– Сегодня мы рассмотрим принципы повествования, – говорит она. – Пусть каждый из вас скажет, что для вас значит история. Только одно предложение. Начнем с Остин.

– Хорошо. – Остин заливается ярким румянцем. – Это… гм… желание узнать конец.

– Спасибо, – улыбается Фарида. – Будущий Автор?

– Бог ты мой!! – с хриплым смешком восклицает Будущий Автор. – Почему бы и нет! Э-э… Начало, середина, конец.

– Спасибо, – снова говорит Фарида и собирается перевести дух, но тут раздается стук в огромную деревянную дверь. Дверь распахивается, и Надя, администратор курса, подзывает Фариду. Они торопливо перешептываются, в это время мы неуверенно переглядываемся, а затем Фарида поворачивается к нам.

– Как вы знаете, на этой неделе в монастыре проходят три разных ретрита, – начинает она. – Литература, медитация и боевые искусства. К сожалению, руководитель ретрита боевых искусств заболел, и замена ему не найдена. Этим гостям была предоставлена возможность присоединиться к одному из двух других ретритов – и трое решили присоединиться к нашей писательской группе. Прошу, поприветствуйте их.

Мы все с волнением смотрим, как еще шире открывается дверь. Входят двое мужчин и одна женщина – и мое сердце подпрыгивает. Высокий темноволосый парень. Вау.

Он улыбается, оглядывая комнату, и я чувствую, как у меня сжимается горло. Но это хорошо, потому что, оказывается, мои инстинкты все-таки не собирались отправляться в отпуск. Мои инстинкты подпрыгивают, подтягивают дополнительную команду экстренных инстинктов и кричат: «Смотри, смотри!»

Потому что он великолепен. Я была на тридцати шести онлайн-свиданиях – и ни одно из них так меня не потрясло.

Ему, должно быть, под сорок. Он хорошо сложен – это видно сквозь ткань курты. Волнистые черные волосы, легкая щетина, волевая челюсть, темно-карие глаза и плавные, легкие движения, с которым он садится. Он немного неуверенно улыбается своим соседям, берет у Фариды бейдж и ручку и задумчиво смотрит на них. Он самый красивый человек в комнате и на миллион миль вокруг, но, похоже, даже не замечает этого.

Я понимаю, что откровенно пожираю его глазами. Но это нормально, потому что, если вы писатель, вам следует быть наблюдательным. Если кто-нибудь спросит, я скажу, что делаю мысленные заметки для персонажа в своей книге, и именно поэтому я так пристально смотрю на его бедра.

Я замечаю, что Кирк, похоже, очень увлечен одной из новоприбывших, и быстро поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее. Она тоже довольно привлекательна, с рыжевато-каштановыми волосами, белыми зубами и удивительно загорелыми руками. Второй парень невероятно накачан, с гигантскими бицепсами – на самом деле вся наша группа внезапно стала в среднем процентов на пятьдесят красивее. Что, возможно, о чем-то говорит, если сравнивать боевые искусства с писательством.

Настроение в комнате поднялось, и мы с восхищением наблюдаем, как новички подбирают себе имена. Девушка выбирает Лирику, супермускулистый парень – Черный Пояс, а темноволосый парень называет себя Голландцем.

– Так звали мою собаку в детстве, – говорит он, представившись, и я таю. У него приятный голос. Он глубокий и богатый, честный и амбициозный, но благородный и с чувством юмора, с намеком на прошлую печаль, но с лучами солнца будущего и редкой для остальных нитью интеллекта. Ладно-ладно, я знаю, что слышала, как он произнес всего восемь слов. Но этого достаточно. Я могу точно это сказать. Я чувствую. Я просто знаю, что у него большое сердце, ему присущи честность и честь. Он никогда бы не стал делать себе в Фотошопе глаза Брэда Питта.

Плюс у него в детстве была собака. Собака, собака! У меня почти кружится голова от надежды. Если он одинок… если только он одинок… и натурал… и одинок…

– В этом ретрите мы стараемся не раскрывать подробности нашей жизни, – говорит Фарида с нежной улыбкой, и Голландец прищелкивает языком.

– Верно. Вы говорили. Извините. Уже все испортил.

Новая, ужасающая мысль приходит мне в голову. Если мы не рассказываем о себе, как я узнаю, одинок он или нет?

Он должен быть одиноким! Он излучает вибрации одиночества. Опять же: если он не один, то где его партнер?

– Теперь, когда все представлены, – говорит Фарида, – мы можем продолжить нашу дискуссию. Может быть, Голландец, вы скажете нам, что для вас значит «история»?

По лицу Голландца пробегает тень, он кажется встревоженным.

– История, – вторит мужчина, явно пытаясь выиграть время.

– История, – кивает Фарида. – Мы здесь, чтобы создать историю. Это наша задача в этом ретрите.

– Хм. Верно. История. – Голландец потирает затылок. – Хорошо, – наконец говорит он. – Видите ли. Я приехал сюда, чтобы учиться надрать задницу противнику. А не писать истории.

– Конечно, – тихо говорит Фарида. – Но постарайтесь.

– Я не писатель, – наконец говорит Голландец. – Я не умею рассказывать истории. Не то что вы. У меня нет ваших навыков или таланта. Хотя я хотел бы научиться. – Он оглядывается, мы встречаемся взглядами, и у меня сводит живот.

– Уверена, вы научитесь, – хрипло выпаливаю я, прежде чем успеваю остановиться.

Я тут же проклинаю себя за то, что была слишком неосторожна и нетерпелива, но Голландец, кажется, обезоружен.

– Спасибо. – Он прищуривается, чтобы прочитать имя на моем бейдже. – Ария. Красивое имя. Спасибо.

Три

В перерыве мы слоняемся по двору со стаканами домашнего лимонада. Некоторое время я потягиваю свой напиток, а затем случайно ловлю взгляд Голландца.

Суперслучайно.

Типа, совсем не интересуюсь.

– Привет! – говорю я. – Как вам письменное упражнение?

Мы только что написали первые предложения книг и передали написанное Фариде. Мы собираемся обсудить их позже на этой неделе. Мое довольно драматично. Оно звучит так: Эмили смотрела на любовь всей своей жизни, и с ее груди капала кровь.

На самом деле я вполне довольна. Думаю, это довольно захватывающе. Почему с груди Эмили капает кровь? Любой читатель умер бы от желания узнать. (Впрочем, я и сама не уверена, что знаю ответ; надо поразмыслить, прежде чем мы перейдем к обсуждению.)

– Я завяз, – с сожалением говорит Голландец. – Не написал ни слова. Мой мозг… – Он ударяет себя кулаком по лбу. – Просто не в состоянии это сделать. Я никогда не был хорош в таких вещах. Дайте мне практическое задание. Или цифры. Я хорошо разбираюсь в цифрах. Но литература… – На его лице появляется страдальческое выражение.

– Ничего, – ободряюще говорю я. – Это придет.

– Хотя это интересно, – продолжает он, как будто решив быть позитивным. – Мне понравилось слушать, что пишут другие. Интересная публика. – Он разводит руки, словно желая охватить всех, кто бродит по двору. – Понимаете, это что-то другое. Иногда полезно выйти за пределы своей зоны комфорта. Попробовать что-нибудь новое.

– Этот дворик прекрасен, не правда ли? – слышу я за спиной голос Писца.

– О, он потрясающий, – отвечает Метафора так громко и решительно, как будто она – единственный человек, который может сказать, что потрясающе, а что нет, и никому другому лучше даже и не пытаться. – Древние потрескавшиеся камни, истертые тысячами шагов, – продолжает декламировать она. – Гулкий монастырь, полный истории. Вокруг – ароматы трав, смешивающиеся с каскадами цветочных запахов, в то время как ласточки мечутся по кобальтовому небу, кувыркаясь и проносясь, как бесконечные стрелы… – мгновение она колеблется, – ртути.

– Точно, – говорит Писец после вежливой паузы. – Как раз то, что я собиралась сказать.

Я хочу обернуться и поймать взгляд Писца, но тут к нам подходит Черный Пояс.

– Привет, – приветствует он Голландца. – Здесь жарко.

Он снял курту, и я стараюсь не пялиться. Но эти мышцы… Никогда не видела никого подобного в реальной жизни. Больше всего он похож на не очень зеленого Халка[15].

– Странно, да? – обращается он к Голландцу. – Все это безымянное дерьмо. Ты что-нибудь написал?

– Нет.

– Я тоже.

– А ты? – Он поворачивается к Лирике, которая подходит к нам со стаканом лимонада.

– Немного. – Она пожимает плечами. – На самом деле это не мое. Я думала, будет интереснее.

Я вдруг замечаю, что она смотрит на Голландца поверх своего бокала. На самом деле она не может отвести от него глаз. О боже. Внезапно до меня доходит ужасная правда: у меня есть соперница. Рыжая соперница с загорелыми руками и ногами постройнее моих.

Я с тревогой смотрю на нее, и Лирика в моих глазах становится еще красивее. Пушистые волосы идеально обрамляют лицо. Она очаровательно прикусывает губу. Она, наверное, выглядит невероятно сексуально, когда занимается кикбоксингом. Конечно, она им занимается.

– Тебе это нравится? – внезапно почти агрессивно спрашивает она Голландца, и он вздрагивает от ее тона.

– Не знаю. Может быть.

– А мне – нет, – категорично заявляет Черный Пояс. – Думаю, мы ошиблись. Может, сорвемся? – обращается он к Голландцу. – Мы еще можем получить компенсацию.

Что?

Паника пронзает меня, но каким-то чудом я выдавливаю расслабленную улыбку. Самую расслабленную.

– Не уходите! – беззаботно говорю я, стараясь, чтобы мои слова были обращены ко всем, а не только к Голландцу. – Дайте себе еще один шанс. Приходите на следующее занятие, посмотрите, что будет дальше.

Фарида бьет в маленький гонг, который призывает нас вернуться в группу, и я вижу, что Голландец колеблется.

– Попробую еще одно занятие, – наконец говорит он остальным. – Пока не буду сваливать. У нас есть время до завтра, чтобы принять решение.

Черный Пояс закатывает глаза, но допивает лимонад и ставит стакан на ближайший столик.

– Как скажешь, – без энтузиазма отвечает Лирика. – Но мне кажется, это довольно дерьмово. Я думаю, нужно потребовать возврата денег. Мы могли бы прямо сейчас пойти в город и выпить. Немного повеселиться. А завтра утром – на самолет.

– Можешь не оставаться, – говорит Голландец, словно оправдываясь. – Но я хочу попробовать. Мне нравится слушать, даже если я не умею писать. Может быть, усвою несколько советов.

Он поворачивается и направляется к двери, ведущей в наш учебный зал. Лирика мгновение наблюдает за ним, щелкает языком как будто в отчаянии и вместе с Черным Поясом идет за ним следом.

Она идет так близко к нему.

Когда мы занимаем свои места, я украдкой бросаю на нее несколько взглядов, а она, совершенно точно, смотрит только на Голландца. Это так глупо. Так очевидно. Я имею в виду, это неуместно, если вам интересно мое мнение. Это литературный ретрит.

– А теперь пришло время для упражнения на импровизацию, о котором я упоминала ранее, – прерывает мои мысли голос Фариды. – Не бойтесь! Я знаю, что некоторые из вас застенчивы… – Она делает паузу, и по комнате разносится нервный смех. – Но сделайте все, что в ваших силах. Я хочу, чтобы вы импровизировали смятенного персонажа, думая о его антагонисте, его враге. Любой персонаж. Любая суматоха. Копайте глубже… Кирк! – Она улыбается, когда он вскакивает на ноги. – Давайте вы.

Кирк выходит на середину комнаты, выглядя в высшей степени уверенным, и переводит дыхание.

– С чего вообще начать? – настойчиво спрашивает он. – Вот я, изгнанный из Зоргона, хранящий тайну Третьей Скалы Фарры, но несправедливо высланный из Шестнадцати Планетарных Наций. И Эмрил, я ненавижу тебя, мерзкий монстр, ты всегда ненавидела меня, с тех пор как мы были детьми…

Пока Кирк продолжает свою тираду, я ловлю себя на том, что снова смотрю на Лирику. Она до сих пор таращится на Голландца, приоткрыв рот. Ее зациклило. Это вредно для здоровья! Плюс ее пижама-курта сексуально сползла с одного плеча. Только не говорите мне, что это произошло случайно.

– …Так что, Эмрил, императрица Севера, поверь мне. Начинается, – угрожающе заключает Кирк, и мы все аплодируем.

– Очень хорошо! – говорит Фарида. – Я действительно почувствовала ваш гнев, Кирк, вы молодец. Итак, кто следующий?

Ее лицо озаряется удивлением, когда Голландец поднимает руку.

– Голландец! – удивленно и радостно произносит она. – У вас есть персонаж, над которым вы хотите поработать?

– Да, – коротко отвечает Голландец. – Думаю, есть.

Мы все с любопытством наблюдаем, как он выходит в центр помещения и хмурит брови в глубокой задумчивости.

– Расскажите нам о своем вымышленном персонаже, – ободряюще говорит Фарида.

– Он взбешен, – говорит Голландец, и его голос разносится по всему помещению. – Кое-кто никак не оставит его в покое. И это становится… невыносимым.

– Хорошо! – говорит Фарида. – Что ж, Голландец, слово за вами.

Я заинтригована. Голландец переводит дыхание. И могу сказать, все остальные – тоже. Это довольно впечатляет – менее чем за день перейти от нуля к импровизации перед классом.

– С меня хватит, – говорит Голландец, сердито глядя на воображаемого человека на стене. – С тобой покончено.

Наступает затаившая дыхание тишина – затем он моргает.

– Вот и все, – добавляет он Фариде.

Это вся его импровизация?

Я слышу чей-то смешок и прикусываю губу, чтобы сдержать хихиканье, но Фарида даже не моргает.

– Может быть, уточните? – предлагает она. – Превратите это очень мощное и убедительное вступление в нечто большее, чем короткий монолог?

– Попробую, – говорит Голландец. Он смотрит с сомнением, но снова поворачивается к стене. – Просто остановись. Я больше не могу этого выносить. Ты… – Кажется, он бесплодно ищет слова, выражение его лица становится все более и более раздраженным… пока внезапно он не наносит боковой удар. – Ты просто… – Он сердито рубит воздух рукой, тяжело дыша. – Ты знаешь? Ты просто… – Он снова тщетно подыскивает слова, затем в отчаянии подпрыгивает в воздух с яростным криком и с силой наносит удар ногой.

Мы все потрясенно вздыхаем, а Новичок тихо испуганно вскрикивает.

Когда Голландец приземляется, Черный Пояс ободряюще кричит:

– Потрясающе! Отличная техника, чувак.

– Спасибо, – слегка задыхаясь, отвечает Голландец.

– Голландец! – Фарида вскакивает со своего места и кладет руку мужчине на плечо, прежде чем он успевает продемонстрировать новые приемы.

– Голландец, это было очень убедительно. Однако это писательская группа. Не группа боевых искусств.

– Точно. – Голландец, кажется, приходит в себя. – Прошу прощения. Я забылся.

– Пожалуйста, не волнуйтесь, – успокаивает его Фарида. – Вы нашли форму выражения, и это только начало. Очевидно, вы выразили очень сильные эмоции.

– Да, – после паузы признается Голландец. – Это было неприятно. Я это почувствовал. – Он ударяет себя в грудь. – Просто… не мог подобрать слов.

– Действительно. – Фарида кивает. – Это сложно – описать что-то в двух словах. Но, пожалуйста, больше никакого кикбоксинга, хотя я действительно аплодирую вашему яркому изображению антагонизма. Мы здесь для того, чтобы написать романтическое художественное произведение. – Она обращается к группе. – И чувство любви ближе к ненависти, чем любое другое…

– Романтическое произведение? – прерывает ее Черный Пояс, его лицо искажено ужасом. – Романтическое? Нам говорили «писательство». Нам ничего не говорили о романтике.

– Конечно, вам не обязательно писать романтическое произведение… – начинает Фарида, но Черный Пояс не обращает на нее никакого внимания.

– Я ухожу. Прошу прощения. – Он встает. – Это не мое. Блин.

– И не мое, – говорит Лирика, вставая и оглядываясь вокруг, как будто это все наша вина. – Это все очень странно, и я хочу вернуть деньги.

Она уходит? Да!!!

Ангелы в моей голове поют «Аллилуйя». Она уходит!

– Жаль, – говорю я самым сожалеющим тоном, на какой только способна.

– Ты идешь? – спрашивает Черный Пояс Голландца, и Лирика тоже выжидающе поворачивается к нему. Поющие ангелы в моей голове смолкают, горло сжимается от страха. Он не может уйти. Он не должен.

Не уходи, молча умоляю я его. Пожалуйста, не уходи.

Я чувствую, что весь ретрит будет разрушен, если он уйдет. Или даже вся моя жизнь. Что самое нелепое – я ведь едва успела с ним познакомиться. Но именно так я себя и чувствую.

– А я, пожалуй, останусь, – наконец говорит Голландец, и я выдыхаю, стараясь не выдать, какое облегчение испытываю.

Ужинаем мы за длинным деревянным столом в вымощенном плиткой садике. Здесь полно массивных керамических горшков с агапантусами[16], травами и колючими кактусами. На столе стоят огромные свечи и расписные глиняные тарелки, официанты наливают вино в невысокие приземистые бокалы. Очевидно, группа медитации ужинает в другом дворике. Наверное, чтобы мы не осквернили их медитацию.

Я сижу в самом конце стола, рядом с Метафорой и Писцом. Я попыталась сесть рядом с Голландцем, но его каким-то образом унесло на другой конец, что было ужасно досадно.

– Это место так вдохновляет, правда? – говорит Писец, чокаясь со мной бокалами. К вечеру мы все переоделись в льняные курты цвета индиго, и, должна сказать, она мне очень к лицу. – У меня мозг буквально гудит от идей для моей книги. А у вас как дела?

– Э-э… – Я делаю глоток вина, пытаясь выиграть время. По правде говоря, я даже не думала о своей книге. Я одержима Голландцем.

Он такой красивый. Самокритичный, но в то же время уверенный в себе. И руки у него откуда надо. Несколько минут назад выяснилось, что массивная деревянная перечница не работает. Книголюб хотел сообщить об этом официанту, но Голландец сказал: «Позвольте, я попробую». Теперь он разобрал всю конструкцию на части и пристально изучает механизм, игнорируя разговоры вокруг.

– За время перерыва я полностью переписала свою историю, – говорит Писец. – И это только первый день!

– Отлично! – Я аплодирую ей, внезапно чувствуя себя виноватой. Я совсем забросила Честера и Клару (я ее снова переименовала). Мне нужно сосредоточиться на своей задаче. Я здесь для того, чтобы написать книгу или найти мужчину?

Мужчину! – кричит мой мозг, прежде чем я успеваю его остановить, и я расплескиваю вино.

– Я во всем нахожу вдохновение, – величественно объявляет Метафора. – Посмотрите на эти тарелки. Посмотрите на небо. Взгляните на тени в саду.

Официант ставит перед каждым из нас по миске с фасолевой похлебкой, посыпанной зелеными травами, и Писец радостно произносит:

– Мм, вкуснятина.

– Мне нравится, как фасоль отдыхает в бульоне, – говорит Метафора, – Фасолинки выглядят такими довольными. Как будто они наконец нашли свой дом. La casa[17]. Духовный покой.

Что? Фасоль обрела духовный покой? Я ловлю взгляд Писца и подавляю смешок.

– Я должна это записать, – добавляет Метафора. – Я могу это использовать. – Она бросает на нас подозрительный взгляд, как будто мы собираемся перехватить ее идею.

– Хорошая идея, – вежливо говорит Писец.

На другом конце стола идет разговор о любви и отношениях, в котором я предпочла бы участвовать, но сейчас я могу только слушать.

– Эта история, с которой мы познакомились сегодня, – говорит Книголюб, макая хлеб в соус из артишоков. – Если она не о том, чтобы попробовать снова…

– Но они не пытаются пробовать снова, – перебивает Будущий Автор. – Вот и всё. Finito[18].

– Я думаю, надо верить, что они помирятся, – застенчиво вмешивается Остин. – Разве любовь – это не прощение?

– Но всему есть предел. – Будущий Автор обращается к Голландцу. – А как насчет вас, Голландец? Вы умеете прощать? Верите во второй шанс?

Мое сердце подпрыгивает при звуке его имени, и я изо всех сил стараюсь расслышать его ответ сквозь бубнеж Метафоры, которая разглагольствует об итальянском пейзаже.

Голландец поднимает голову от перечницы и слегка пожимает плечами.

– Не знаю, как насчет прощения, но я стараюсь быть рациональным, – говорит он. – Я смотрю на доказательства. Вот слова, которые мне нравятся: «Когда факты меняются, я меняю свое мнение».

– Смотрите на доказательства! – Будущий Автор издает короткий смешок. – Как романтично!

– Таков уж я… – Голландец замолкает, и его лицо внезапно озаряется, как будто он заметил кого-то знакомого. – Привет, красавица.

У меня перехватывает горло. Красавица? Кто красавица? Кто приехал? Его жена? Подружка-итальянка? Официантка, с которой он каким-то образом уже завязал отношения сегодня днем, без моего ведома?

Затем я вижу огромную белую собаку, которая пробирается по саду между здоровенными керамическими горшками. Голландец приглашающе протягивает руку, и собака направляется прямо к нему, как будто знает, что из всех нас Голландец – именно тот парень, которого нужно выбрать.

Писец что-то говорит мне, но я не слышу. Меня захватывает вид Голландца. Он разговаривает с собакой, уговаривает ее, гладит, улыбается ей, не обращая внимания на остальных. Когда я это вижу, я понимаю: ему не просто нравятся собаки, он любит собак. Когда собака игриво протягивает к нему лапу, Голландец запрокидывает голову и смеется так естественно и заразительно, что я чувствую, как сердце начинает биться чаще.

Теперь Метафора пытается привлечь мое внимание, но я глуха ко всем, кроме Голландца. И когда я смотрю на него… его сильные мускулистые руки… мерцающие отблески свечей на лице… легкую улыбку… Я как будто плыву. Сердце разрывается от надежды и восторга.

Как будто читая мои мысли, Голландец поднимает голову и несколько секунд смотрит на меня. Он улыбается, как будто пытается что-то сказать, и я ловлю себя на том, что киваю и улыбаюсь в ответ, как будто понимаю, а сердце в груди бешено колотится.

Сейчас я чувствую себя лет на шестнадцать.

Нет. Моложе. Когда я впервые в жизни сокрушительно влюбилась? На тот самый возраст.

Тут подходит официант, чтобы забрать тарелку Голландца, мужчина отводит взгляд, и момент упущен. Я неохотно обращаю внимание на соседей и заставляю себя прислушаться к тому, что Метафора рассказывает о каком-то лауреате Букеровской премии[19]. Все это время меня одолевают мысли.

Что, если…? Я имею в виду, что, если…? Он привлекательный. Положительный. Чуткий. Мастер на все руки. И, боже мой, он любит собак.

Четыре

На следующий вечер мое сердце бешено колотится и подпрыгивает. Я готовлюсь к ужину, смотрю на себя в крошечное треснутое зеркало в моей комнате (здесь все такое старое и живописное), не в состоянии думать ни о чем, кроме одного: каковы мои шансы?

Я немного жалею, что не выгляжу чуть более по-итальянски. У всего итальянского персонала ретрита такие блестящие темные волосы и гладкая оливковая кожа, в то время как моя кожа на солнце покрывается веснушками. У меня – то, что называют «изящными чертами лица», что может показаться преимуществом, пока вы не увидите соблазнительную девятнадцатилетнюю девицу с коротко подстриженными волосами, курносым носом и округлыми плечами с ямочками…

Нет. Прекрати. Я нетерпеливо встряхиваю головой, чтобы прояснить мысли. Нелл сказала бы, что я веду себя как идиотка. Она бы не тратила на это время. При мысли о Нелл я автоматически вспоминаю о Гарольде – и прежде чем я могу остановить себя, открываю на своем компьютере папку «Гарольд».

Просмотр его фотографий немного успокаивает сердце. Гарольд. Любимый Гарольд. Просто глядя на его выразительную, умную морду, я улыбаюсь, но даже видео, на котором он пытается залезть в корзину для белья, не может решить мои проблемы. Закрыв папку, я продолжаю нервничать и испытывать неуверенность. Такой уж выдался день.

Утреннее занятие прошло как в тумане. В то время как все остальные участники обсуждали свои цели и старательно делали заметки о повседневных делах, я сосредоточилась на Голландце. Когда я вошла, он уже сидел между Писцом и Книголюбом (черт возьми), но я воспользовалась возможностью и села напротив него.

Наши глаза несколько раз встретились. Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Когда Фарида заговорила о противостоянии в художественной литературе, я послала ему шутливый жест, имитируя боевой прием, и он рассмеялся. Типа того.

Когда мы отправились на обед, я ощущала стопроцентную надежду. У меня был план: сесть рядом с ним, использовать все свои кокетливые уловки, а если они не подействуют, спросить напрямую: «Как ты относишься к отпускным романам?» (Если вопрос его потрясет, я смогу притвориться, что это сюжет моего следующего романа.)

Но он так и не появился. Он так и не появился!

Как можно не прийти на обед? Обед входит в ретрит. Это бесплатно. И вкусно. Я ничего не понимала.

Потом стало еще хуже: он не пришел на дневное занятие йогой. Фарида даже подошла ко мне и спросила: «Не знаете, где Голландец?»

(Примечание: она спросила меня. Это говорит о том, что люди заметили, что между нами есть связь. Хотя какая польза от связи, если его здесь нет?)

На этом этапе я сдалась. Я подумала: «Он ушел. Его это не интересует. Ни писательство, ни я». Затем я горько прокляла себя за то, что отвлеклась этим утром, потому что, в конце концов, этот курс совсем недешевый. Я решила переориентироваться, забыть о любви и заняться тем, ради чего приехала: писать. Не думать об отпускных романах. Писать.

Я села на кровать и некоторое время просматривала распечатку своей рукописи, размышляя, должен ли Честер слезть с повозки с сеном или, может быть, повозка с сеном должна загореться. Потом я подумала: а что, если Клара спряталась на телеге с сеном и теперь сгорит заживо? Но тогда это была бы такая короткая, грустная книга…

И тут произошло чудо. Из окна спальни, выходящего в один из закрытых двориков, донесся голос. Это Книголюб воскликнул: «О, Голландец! А мы думали, вы уехали».

Затем я услышала, как мужчина ответил: «Нет, я просто уходил после полудня. Как прошла йога?»

Затем последовал какой-то разговор, который я не расслышала как следует, и Книголюб сказал «Увидимся за ужином», Голландец ответил «Конечно», и мое сердце забилось, а рукопись соскользнула на пол.

И теперь надежда неудержимо танцует вокруг меня. Я закрываю ноутбук, в последний раз брызгаюсь духами, натягиваю курту цвета индиго и направляюсь по освещенным свечами коридорам и внутренним дворикам в мощеный сад, где подают ужин. Я уже вижу Голландца – и пустой стул рядом с ним. Я займу это место.

Ускорив шаг, я подхожу к нему как раз перед Остин и как клещ вцепляюсь в стул.

– Сяду-ка я здесь, – говорю я самым беспечным тоном, на какой только способна, и быстро сажусь, прежде чем кто-нибудь успевает что-нибудь сказать. Делаю глубокий вдох, чтобы успокоиться, и поворачиваюсь к Голландцу.

– Привет, – улыбаюсь я.

– Привет! – Он улыбается в ответ, и все внутри меня сжимается от желания.

Его голос что-то делает со мной. Вызывает реакцию во всем теле. И дело не только в голосе – все его присутствие заводит меня. Его глаза выглядят так, как будто он уже знает, чего я хочу. Язык его тела очень выразителен. Улыбка неотразима. Когда Голландец тянется за салфеткой, его обнаженное предплечье касается моего, и я чувствую мурашки по всему телу. Нет, больше, чем мурашки. Страстное желание.

– Прошу прощения, – бормочу я, наклоняясь под предлогом налить воды – и впервые вдыхаю его запах. О боже. Да. Еще! Какая бы это ни была смесь гормонов, пота, мыла и одеколона… она действует.

Официант налил нам вина, и Голландец поднимает бокал, чтобы произнести тост за меня, а затем наконец-то разворачивается ко мне. Мужчина смотрит внимательно и сосредоточенно, как будто остальная часть стола исчезла и остались только мы вдвоем.

– Итак, – говорит он. – Нам нельзя вести светскую беседу.

– Нет.

– Я не могу спрашивать вас ни о чем личном.

– Нет.

– Чем больше мне говорят, что мне нельзя что-то делать, тем больше я хочу это сделать.

Его темные глаза буквально прикованы к моим, и у меня перехватывает дыхание, потому что я внезапно представляю, что еще он мог бы захотеть сделать. И что еще я могла бы захотеть сделать.

Неторопливо, не отрывая взгляда, Голландец потягивает вино.

– Я хотел бы узнать о тебе больше. – Он наклоняется вперед и понижает голос до шепота: – Давай нарушим правила.

– Нарушим правила? – потрясенно повторяю я. Я чувствую себя так, словно нахожусь в романе девятнадцатого века, и джентльмен спрашивает, может ли он писать мне запретные письма.

Голландец смеется, похоже, его забавляет моя реакция.

– Хорошо, ты не хочешь нарушать правила. А как насчет того, чтобы задать друг другу всего один личный вопрос?

Я киваю.

– Хорошая идея. Ты первый.

– Хорошо. Вот мой вопрос. – Он делает паузу, водя пальцем по краю бокала с вином, затем поднимает взгляд. – У тебя кто-нибудь есть?

Во мне что-то вспыхивает. Что-то радостное, сильное и острое одновременно. Он заинтересован.

– Нет, – говорю я, едва справляясь с голосом. – У меня… Нет.

– Отлично. – Он с прищуром смотрит на меня. – Это… я рад это слышать. А теперь ты задай мне вопрос.

– Хорошо. – Мои губы растягиваются в улыбке, потому что сейчас мы играем в игру. – Дай подумать. У тебя кто-нибудь есть?

– Ох, нет. – В его ответе есть ударение, на которое я обратила бы внимание в нормальной беседе, но у меня нет больше возможности задавать ему вопросы.

– Итак, теперь мы знаем всё, – говорю я, и Голландец смеется.

– На данный момент всё. Может, будем задавать друг другу по одному вопросу каждый вечер? Это будет наш десерт.

– Звучит неплохо.

Нас прерывают, когда подходит официант, который принес тарелки с пастой, и я пользуюсь возможностью снова украдкой взглянуть на Голландца, на его волевую челюсть, темные ресницы и крошечные милые «гусиные лапки» вокруг глаз, которых я раньше не замечала. Я понимаю, что понятия не имею, сколько ему лет. Я могла бы спросить его завтра вечером. Это может быть мой вопрос.

Но какая мне разница, сколько ему лет? Нет, нет! Никакой!

Я внезапно чувствую радостное возбуждение. Я чувствую себя свободной! Меня не волнуют факты, детали или то, что может содержаться в его профайле на Match.com[20]. Он здесь, и я здесь, и это все, что имеет значение.

– Подожди, у меня есть еще вопрос, – говорю я, когда Голландец заканчивает передавать оливковое масло. – Я думаю, это разрешено… Где ты был сегодня днем? – Я бросаю на него насмешливо-укоризненный взгляд. – Ты пропустил йогу!

– Ох. Так и есть. – Он с довольным видом берет вилку макарон. – Честно говоря, я не фанат йоги. Мне больше по душе…

– Стоп! – Я поднимаю руку. – Не говори! Слишком много личной информации!

– Блин! – восклицает мужчина, впервые выглядя по-настоящему расстроенным. – Как нам вообще разговаривать?

– Мы не должны разговаривать, – замечаю я. – Мы должны писать.

– А, – он кивает. – Touché[21].

– Или, в твоем случае, надрать кому-нибудь задницу, – добавляю я, и Голландец смеется.

– И снова touché.

Я набиваю рот орекьетте, это местная паста. Он подается с зеленью и розмарином и имеет превосходный вкус. Но если вчера вечером я просто радовалась хорошей еде, то сегодня не могу перестать наслаждаться этой восхитительной, дразнящей беседой. Или не-беседой.

Мужчина некоторое время молча жует пасту, а затем говорит:

– На самом деле я взял напрокат машину и поехал немного исследовать побережье. Там есть несколько бухточек… Милые деревушки… Было весело. – Он проглатывает кусок, поворачивается ко мне и беззаботно добавляет: – Я думал поехать и завтра. Поедешь со мной?

На следующий день мы едем вдоль побережья, и у меня кружится голова. Как может жизнь так потрясающе все расставить по местам? Как так вышло, что меня везут под палящим солнцем великолепными итальянскими пейзажами, играет радио, а рядом сидит самый совершенный в мире парень?

Я пытаюсь проявить разумный интерес к окружающей прекрасной, суровой природе, но мое внимание постоянно возвращается к Голландцу. Потому что он нравится мне все больше и больше.

Он уверенно ведет машину. Не боится заблудиться. Пять минут назад он спросил у старика дорогу на ужасной смеси английского и скверного итальянского. Но его улыбка была такой очаровательной, что старик в конце концов вызвал из дома говорящую по-английски женщину, которая нарисовала нам карту. И вот мы здесь, на крошечной автостоянке на вершине утеса, откуда не видно ничего, кроме оливковых рощ, скал и бесконечного синего Средиземного моря.

– Как называется это место? – спрашиваю я, чтобы хоть что-то спросить. (Мне все равно, как оно называется.)

– Понятия не имею, – весело отвечает Голландец. – Но женщина поняла, что я имел в виду. Я был здесь вчера. Здесь здорово.

– Я собиралась выучить итальянский, прежде чем ехать, – с сожалением говорю я. – Но на все не хватает времени… Ты говоришь на других языках?

– Я стараюсь, – говорит мужчина. – Но они не запоминаются.

Он говорит так непримиримо, что я не могу сдержать улыбки. Многие люди в этот момент начали бы нести какую-нибудь чушь, но только не он.

Я иду за ним следом по каменистой тропинке к небольшой скалистой бухте с галечным пляжем и самой чистой аквамариновой водой, которую я когда-либо видела. Здесь нет ни шезлонгов, ни пляжного бара; это не такое место. Посетители пляжа – в основном сидящие на полотенцах пожилые итальянки в шарфах, защищающих волосы, и компании орущих подростков.

По обе стороны бухты – скалистые утесы, и на каждом – подростки, которые лазают, загорают, курят и пьют пиво. Пока я осматриваюсь, девушка в красном бикини прыгает в море со скалистого выступа и летит, визжа и размахивая руками. Мгновение спустя за ней следует мальчишка-подросток, который прыгает, болтая в воздухе ногами, и входит в воду с громким всплеском.

Они коротко борются в воде, затем он с торжествующим воплем поднимает над водой ее бикини, а девушка истерически смеется. Аудитория подростков на скалах разражается радостными возгласами, и Голландец бросает на меня настороженный взгляд.

– Вчера все было не так дико, – говорит он. – Мы можем поискать место потише.

– Нет, мне нравится, – улыбаюсь я. – Такое ощущение… ну, ты понимаешь. Ощущение реальности. Вау, – добавляю я, наблюдая, как другая девушка прыгает с каменного уступа. – Это высоко.

– Это здорово.

– Ты прыгал?

– Конечно. – Он смеется над выражением моего лица. – Я имею в виду, это безопасно. Там глубоко. Хочешь попробовать?

– Э-э… конечно! – говорю я, прежде чем успеваю подумать, хорошая ли это идея. – Почему бы и нет?

Мы находим свободное место на галечном пляже, и я снимаю свободное платье, втягивая при этом живот. Хотя я стараюсь не смотреть в его сторону, я чувствую, как Голландец разглядывает меня в купальнике. Он черный, с глубоким вырезом, и я знаю, что это сексуальный фасон, потому что Рассел говорил, что он «радует глаз»…

Нет. Я резко обрываю собственные мысли. Я не вспоминаю о Расселе. С чего бы мне сейчас вспоминать несносного бывшего парня?

Я складываю платье, скромно отводя взгляд от раздевающегося Голландца, но также умудряюсь украдкой поглядывать на него. У него темно-синие плавки, и он явно посещает тренажерный зал. Мускулистые бедра и волосатая грудь. Мне нравится волосатая грудь.

Я чувствую струйку пота на лбу и вытираю ее. Здесь еще жарче, чем на утесе, и плеск волн невероятно манит.

– Жарко, – говорю я, и Голландец кивает.

– Окунемся. Хочешь?.. – Он указывает на прыгунов, и у меня начинает крутить желудок. Я была бы вполне счастлива просто поплавать. Но я этого не признáю, поэтому говорю:

– Конечно!

И мужчина улыбается.

– Круто. Идем.

Он ведет меня по извилистой тропинке, петляющей по склону утеса. Мы карабкаемся по скалам, мимо пещер, пару раз останавливаемся, чтобы пропустить пробегающие мимо нас шумные группы подростков. Когда мы наконец выбираемся на скалистый выступ и смотрим на белую воду внизу, я одновременно испытываю восторг и ужас.

– Готова? – Голландец жестом указывает на край, и я нервно хихикаю. Позади нас стоит парень лет двадцати, не скрывающий своего нетерпения, и я отступаю в сторону. Мы смотрим, как он берет хороший разбег, затем прыгает со скалы и падает в плещущую внизу голубизну.

– Лететь далеко, – говорю я, стараясь, чтобы голос был непринужденным, а не свидетельствовал о моем ужасе.

– Поэтому и забавно, – с жаром говорит Голландец.

– Точно! – Я несколько раз киваю, а затем небрежно добавляю: – Я имею в виду, что есть грань между «забавным» и «ужасным».

Мужчина смеется.

– Ага. – Тут выражение его лица внезапно становится озабоченным. – Погоди. Мы перешли эту черту ради тебя? Прости. Это я тебя сюда затащил. Я не знаю, где твои пределы.

Я буквально слышу, как он внезапно задумывается: «Я ее совсем не знаю; почему я заставляю ее прыгать со скалы?»

– Хочешь спуститься пониже? – добавляет он, отступая в сторону, чтобы дать спрыгнуть группе из трех подростков. – Можем спуститься.

На мгновение я испытываю искушение. Но потом вспоминаю, что он сказал на днях: иногда полезно выйти за пределы зоны комфорта.

– Не знаю, – говорю я, глядя на сверкающее море и чувствуя укол разочарования в себе. – Не хочу. Мне кажется, я начинаю понимать, где мои пределы.

– Хорошо, – осторожно говорит Голландец. – Ну и где они?

– Я хочу это сделать, – говорю я, пытаясь убедить не только его, но и себя. – Это просто… сколько это футов?

– Не зацикливайся на таких мыслях, – успокаивающе говорит Голландец. – Просто подумай о волнении. И об удовольствии.

– Угу, – киваю я. Его слова помогают. Хотя к краю я так и не двигаюсь.

– Однажды я увидел на детской площадке двух ребятишек, – продолжает мужчина. – Один настраивал себя на то, чтобы залезть на брусья, а его приятель пытался ему помочь. Он сказал: «Учишься на страхе». Я никогда этого не забуду.

– Учишься на страхе, – медленно повторяю я. – Мне нравится. Так чему же учишься, прыгая в море?

– Ты узнаешь, что можешь это сделать. – Он улыбается широкой, заразительной улыбкой. – Прыгнем вместе?

– Хорошо, – киваю я. – Идем. Давай сделаем это.

Я могу умереть, спокойно думаю я, когда мы делаем шаг вперед. Это возможно. Есть и положительная сторона: это хороший способ умереть. Девушка погибает, прыгая в море с красивым парнем. Прекрасно.

Голландец берет меня за руку, и я собираюсь сказать: «Нет, я передумала!» – но почему-то мои губы не двигаются. На самом деле я не собираюсь этого делать, неистово думаю я, когда он крепче стискивает мою руку. Конечно. Я не собираюсь…

– Раз, два, три…

И мы прыгаем.

Я падаю, и у меня вышибает дух. Я не знаю, что должна чувствовать. Я ничего не чувствую. Мой мозг опустошен. Сейчас единственная в моей жизни сила – это гравитация. Я смотрю на улыбающееся, ободряющее лицо Голландца, чувствую, как он на мгновение сжимает мою руку, а затем отпускает, когда мы окунаемся в море.

Вода обрушивается на мое тело с неожиданно сокрушающей силой. Ноги подгибаются, и я погружаюсь в холодное море, не в силах остановиться. Глубже… еще глубже. Мне нужно всплывать. Почему я не всплываю? Мне не хватит объема легких… Я умираю, я так и знала… Подождите, я всплываю…

И вдруг я вынырнула, отфыркиваясь, задыхаясь и выплевывая соленую воду. Волосы облепили лицо, купальник застрял на полпути к заднице, и мое сердце почти взрывается от триумфа. В груди пульсирует, кровь горит, рот безудержно расплывается в улыбке… Это было потрясающе!

Голландец примерно в десяти футах от меня, уже плывет ко мне с восторженным выражением лица.

– Ты это сделала! – Он дает мне пять, и я издаю восторженный вопль. – Здорово, правда?

– Да! Невероятно!

Неподалеку еще один подросток прыгает в море, и нас окатывают волны. Это довольно непросто – плыть в такой воде. Но я не признаю́сь в этом, потому что мне нравится думать, что я в хорошей форме.

– Хочу признаться, – говорю я, перекрывая плеск и восторженные крики. – Я чертовски испугалась.

– Ты шутишь, – поддразнивает Голландец.

– Я старалась это скрыть, – с притворным негодованием замечаю я, и он смеется.

– У тебя не было шансов. Ты в порядке? – добавляет он, когда волна бьет мне в лицо.

– Да, – говорю я, слегка запинаясь. – Спасибо.

Очередная волна сталкивает нас вместе, и внезапно наши тела соприкасаются. Под водой мои ноги касаются его ног в такт качающимся волнам. Инстинктивно Голландец хватает меня за талию, но тут же отпускает. Он кажется обеспокоенным и говорит:

– Извини. Я не хотел…

– Ничего.

– Это не было… – Он осекается.

– Нет, – говорю я, слегка задыхаясь. – Я знаю.

– Не то чтобы я не… – Он замолкает, и на его лице мелькает непонятное выражение.

Мгновение мы, тяжело дыша, смотрим друг на друга. Волосы облепили головы, руки инстинктивно размеренно двигаются в воде.

– Ну что, – говорит наконец Голландец, пытаясь сменить тему. – Хочешь попробовать еще раз?

– Конечно! – отвечаю я, хотя не могу сосредоточиться должным образом, потому что, это было?.. Мы почти?..

Он плывет к вмурованной в скалу металлической лестнице, и я следую за ним. В голове у меня полный сумбур. Я взбираюсь по ступенькам, а затем мы оба начинаем подниматься по тропинке к выступу. Это узкая дорожка, и когда мы огибаем тесные повороты, его влажная кожа касается моей. Только что мы были в тени, а в следующую минуту на нас яростно обрушивается солнце. Никто из нас не произносит ни слова, хотя мы оба тяжело дышим. Это из-за жары или подъема, или потому, что?..

О боже. Я этого не вынесу. Нужно подтолкнуть события. Когда мы выходим на широкий, залитый солнцем участок скалы, я останавливаюсь. Голландец поворачивается и вопросительно останавливается, щуря глаза от солнца. Мое сердце колотится, но какого черта? Я прыгнула со скалы, я могу это сделать.

– Мне можно задать один личный вопрос, верно? – прямо говорю я.

– О, – он, кажется, опешил. – Прямо сейчас?

– Да, сейчас.

– Прекрасно. Давай. Что ты хочешь знать?

– Хорошо. Только что, в море, мне показалось, что… – Я замолкаю. – Мне показалось, что мы могли бы… Но… – Я снова останавливаю себя. – Короче. Вот в чем мой вопрос.

Мужчина выглядит озадаченным.

– Какой именно у тебя вопрос? – спрашивает он через мгновение. – Ничего из того, что ты сказала, не является вопросом.

О, точно. В его словах есть смысл.

– Мой вопрос вот в чем. Только что в воде я почувствовала, что мы, возможно, движемся в определенном… направлении. – Я заставляю себя посмотреть ему прямо в глаза. – И меня интересует… в каком?

В его темных глазах появляется ответный блеск, и у меня сводит живот. Это его ответ. Вот он. Это выражение. И медленно расползающаяся по лицу улыбка.

– Пожалуй, я не знаю, как ответить, – после паузы говорит Голландец. – У меня нет таких слов, как у вас, писателей.

Он делает шаг мне навстречу и откровенно пробегает взглядом по купальнику. (Ладно, не только по купальнику.) Я тоже делаю к нему шаг, так что мы оказываемся всего в нескольких дюймах друг от друга, и запрокидываю лицо.

– Ты же знаешь, как нас учат, – тихо говорю я. – Покажи, а не расскажи.

Я не знаю, чего я жду. Может быть, целомудренного, романтичного поцелуя. Как у Честера и Клары перед тем, как он сел в фургон с сеном. Но как только губы Голландца встречаются с моими, все мысли о целомудрии улетучиваются. Я не хочу быть целомудренной, я хочу его. Эти губы. Это ощущение слегка шершавой щетины на моей коже. Всего его. Прямо сейчас.

Он умело и сосредоточенно углубляет поцелуй, его руки ложатся на бретельки моего купальника, как будто он собирается их сдернуть. На вкус он соленый и очень мужественный. Как-то так вышло, что наши тела соприкоснулись, влажная кожа прижалась к влажной коже, а солнце поливает лучами головы и спины. Он уже твердеет, я уже таю… Если бы мы не были на публике…

Я слышу, как кто-то смеется поблизости – над нами? Но я слишком потерялась в ощущениях, чтобы пошевелить головой. Всё в порядке. Нам можно целоваться на публике. Это Италия, родина страсти. Они изобрели секс. И я не могу остановиться. Моя жажда безгранична.

– Ciao, bella![22] – Пронзительный свист заставляет меня подпрыгнуть, и я оглядываюсь. Это подростки примерно в пяти футах от нас собрались и таращатся. Черт. Они смеются над нами. И теперь они улюлюкают. Нужно остановиться. Возможно, мы на самом деле нарушаем закон или что-то в этом роде.

Неимоверным усилием я отрываюсь от Голландца и, тяжело дыша, смотрю на него. Я не уверена, что могу говорить, да и он тоже кажется потрясенным.

Подростки продолжают вопить, и я стараюсь не обращать на них внимания. Вероятно, нам не следовало проводить первое сексуальное свидание в общественном месте с насмешливой аудиторией. Но все мы крепки задним умом.

– Итак, – наконец выдавливаю я.

– Угу. – Голландец снова улыбается.

Я знаю, что у меня должны найтись слова, но сейчас я даже не в состоянии построить предложение. Я все еще слишком потрясена.

– Мне тоже разрешен личный вопрос. – Низкий голос мужчины застает меня врасплох. – Верно?

Его рука блуждает по шву моего купальника, в то время как другая рука ласкает ухо. Его прикосновения одновременно нежные и решительные. Он знает, что делает, приходит мне в голову, и мгновение я упиваюсь этой восхитительной мыслью. Затем я понимаю, что он ждет ответа.

– Э-э-э, да, – я прихожу в себя. – Думаю, да.

О чем он хочет спросить?

Я жду, когда Голландец заговорит, но он все молчит, и его глаза блестят, словно он захвачен какими-то тайными мыслями.

– Хорошо, – говорит он и нежно касается моего носа. – Пожалуй, я приберегу его на потом.

В тот день я чувствую себя так, словно выпустила на волю джинна бесстрашия. Мы прыгаем снова и снова, кричим и машем друг другу в воздухе. Мы плещемся, плаваем и целуемся на солнце, наши губы соленые от морской воды. Затем, устав, уходим с пляжа в тень ближайшей оливы и расстилаем на земле полотенца. Солнце танцует в ветвях, и я закрываю глаза, наслаждаясь ощущением лучей на лице.

– Я думаю, итальянское солнце другое, – говорю я мечтательно. – В Англии нас обманывают. Хранят хорошее солнце в шкафу, потому что думают, что мы испортимся, если будем получать его слишком много. Иногда они выпускают его, но только на денек. И всегда в тот день, когда мы этого ожидаем.

Голландец смеется.

– Неудивительно, что британцы одержимы погодой.

Пока мы разговариваем, он лениво строит башню из разбросанной вокруг крупной гладкой гальки. Я наблюдаю за тем, как он кладет сверху большой, довольно внушительный камень, и все сооружение рушится. Он смеется и начинает сначала. Когда он делает паузу, я добавляю в стопку собственный камешек, и он с усмешкой смотрит на меня.

– Как считаешь, сколько мы сможем собрать? Я думаю, восемь.

– Я думаю, десять, – тут же возражаю я, потянувшись за другим камешком.

Некоторое время мы молчим, сосредоточившись на задаче. И вот, наконец, у нас есть шатающаяся груда из десяти камней. Голландец протягивает руку, чтобы дать мне пять, но я импульсивно качаю головой.

– Еще один! Давай сделаем одиннадцать.

– Одиннадцать! – Голландец насмешливо вскидывает брови. – Мне нравится твой настрой. Продолжай.

Потянувшись за следующим камешком, я вдруг чувствую, что начинаю нелепо нервничать. Я знаю, что это всего лишь игра, но мы вместе сложили эту кучу камней, и я действительно не хочу разрушать ее. Могла бы на десяти и остановиться. На самом деле я даже не знаю, зачем мне вообще понадобилось добавлять еще один камешек. Наверное, это тот самый голос внутри меня, который постоянно спрашивает: «Что еще можно сделать?»

Я осторожно кладу сверху новый камешек, убираю руку – и он остается на месте!

– Получилось! – Мужчина снова поднимает руку, на этот раз я принимаю его «пять» и чувствую абсурдный восторг от нашего совместного достижения. – Это возвращает меня в детство, – лениво говорит Голландец, снова укладываясь на полотенце. – Люблю архитектуру и дизайн. Думаю, все началось со строительства песчаных замков на пляже.

– Мне нравилось строить песчаные замки на пляже! – нетерпеливо говорю я. – И я тоже люблю дизайн. Я коллекционирую интересную мебель. Это, типа, мое хобби.

– Мебель? – Голландец с интересом поднимает голову. – Какую? Потому что я…

– Подожди! – Я прерываю его внезапным испуганным вздохом. – Прости! Я не должна была этого говорить. Мы не должны раскрывать свои увлечения.

– Слишком поздно, – хихикает он.

Я также понимаю, что только что намекнула, что живу в Англии. Честно говоря, я в этом полный профан.

– Кстати, я не обязательно из Англии, – быстро говорю я. – Я могла и блефовать. Может быть, у меня даже нет постоянного места жительства.

– Ария. – Голландец недоверчиво качает головой. – Нам так нужно придерживаться правил?

– Да! Давай хотя бы попытаемся. Только по одному личному вопросу. А ты свой так и не задал. У меня идея, – добавляю я в порыве внезапного вдохновения. – Давай поговорим о будущем. Когда тебе будет девяносто, что ты будешь делать? Расскажи.

– Хорошо, – кивает Голландец и на мгновение задумывается. – Я буду вспоминать прожитую жизнь. Надеюсь, я буду доволен. Буду сидеть где-нибудь на солнышке. На хорошем солнышке, – с быстрой усмешкой уточняет он. – И рядом будут друзья, старые и новые.

Он говорит так искренне, что я чувствую, как у меня сжимается сердце. Он мог бы так много сказать. Например: «Я буду на своей яхте со своей пятой женой». Так сказал бы Рассел. На самом деле, теперь я припоминаю, именно так Рассел и сказал.

– Звучит идеально, – искренне говорю я. – И… то же самое. Доброе солнышко, друзья. Плюс я буду есть мороженое.

– О, я тоже буду мороженое, – тут же подхватывает Голландец. – Конечно. Единственная причина, по которой я поехал в отпуск в Италию, – это мороженое.

– С каким вкусом? – требовательно спрашиваю я.

– Это завтрашний личный вопрос? – возражает Голландец, и я смеюсь.

– Нет! Я не собираюсь тратить на это личный вопрос. Забудь. Не хочу знать.

– Позор, – он щурится, глядя на меня. – Ты никогда не узнаешь, как сильно я люблю ноччолу[23].

– Позор, – киваю я. – И ты никогда не узнаешь, как сильно я люблю страччателлу[24].

Я тоже ложусь на полотенце, и рука мужчины лениво тянется к моей. Наши пальцы переплетаются, я чувствую, как он большим пальцем обводит мою ладонь, а затем тянет меня к своему полотенцу и находит губами мои губы.

– Ты вкуснее ноччолы, – шепчет он мне на ухо.

– На самом деле ты так не думаешь, – бормочу я в ответ, и Голландец, кажется, задумывается.

– Ладно, мой косяк, – соглашается он. – Ты – как мороженое «ноччола». И лучше фруктового мороженого из манго.

– Я победила манговое мороженое? – Я распахиваю глаза в притворном изумлении. – Ух ты. Даже не знаю, что сказать. Никогда не забуду этот комплимент.

Конечно, я шучу… Но в то же время я говорю правду. Никогда не забуду этот очаровательный, пьянящий, залитый солнцем день.

Когда день переходит в ранний вечер, мы наконец начинаем шевелиться. Целый день мы лежали, целовались, дремали и лениво болтали. Когда я встаю, то понимаю, что мои конечности затекли, а на ногах остались отпечатки веток, но не могу удержаться от мечтательной улыбки.

Мы собираем вещи и направляемся обратно к машине, по дороге проходим мимо подростков, играющих в футбол на участке поросшей кустарником земли. Мяч внезапно летит в нашу сторону, задевая мужчину по голове. Он с улыбкой ловит его и возвращает в игру.

– Синьор! – Один из подростков зовет его присоединиться. Голландец на миг замирает, а затем говорит мне: «Две минуты».

Присоединившись к игре, он мгновенно полностью погружается в нее, и я наблюдаю, очарованная тем, что вижу его в другой обстановке.

Кажется, он понимает, что кричат подростки, хотя они говорят по-итальянски. (Наверное, все они общаются на международном «футбольном» языке.) Когда один из игроков жестко врезается в него, Голландец отмахивается от извинений легким кивком. Я замечаю, что у него есть природный авторитет. Дети подчиняются ему, даже когда бросают вызов. Это – еще один ключик к разгадке того, каков он. Еще одно озарение.

В этот момент Голландец смотрит на меня и говорит: «Мне пора, ребята, спасибо за игру».

Подростки начинают уговаривать его остаться (даже я могу это перевести), но мужчина вскидывает руку, улыбается на прощание и присоединяется ко мне.

– Хорошая игра! – говорю я, и он смеется, берет меня за руку, и мы направляемся к машине.

Мы отъезжаем, вечернее солнце светит в ветровое стекло, и я оглядываюсь назад, стремясь запечатлеть это драгоценное место в памяти, пока мы не сворачиваем и не выезжаем на главную дорогу.

– Жаль, что мы не захватили с собой башню из гальки, – с тоской говорю я, и Голландец снова смеется.

– Я серьезно! – говорю я. – Это было бы потрясающим завершением праздника.

– Ты бы тащила эти одиннадцать тяжелых камней в машину?

– Да.

– И всю дорогу домой на самолете?

– Конечно!

– И как бы ты запомнила, в каком порядке они были сложены?

Я запинаюсь, потому что не совсем продумала этот момент.

– У меня была бы система, – наконец с достоинством говорю я. – И потом, каждый раз, когда я смотрела бы дома на эти камешки, я бы вспоминала…

Я резко замолкаю, потому что, если я не буду осторожна, я могу сказать слишком много. Открою сердце слишком широко и спугну его.

Я бы вспоминала самого удивительного мужчину, которого когда-либо встречала.

Я бы вспоминала самый прекрасный день в своей жизни.

Я бы вспоминала рай.

– Это было бы здорово, – говорю я наконец более беззаботным тоном. – Вот и всё.

Когда мы возвращаемся в город, у меня еще кружится голова, как будто во сне. Сон с голубым небом, похожий на фильм, пронизанный адреналином, желанием и солнечным светом. Я развалилась на горячем пластиковом сиденье машины, потягивая ледяную оранжину[25], которую мы купили по дороге. Волосы растрепались, кожа соленая, и я до сих пор чувствую на своих губах губы Голландца.

Я знаю, что в монастыре нас ждет вкусный бесплатный ужин, но когда мужчина предлагает: «Может, возьмем пиццу?» – я киваю. Не хочу ни с кем его делить. Не хочу ничего объяснять или вести светскую беседу. Фарида права, это отвлекает от главного события, которым сейчас является Голландец.

Он паркует машину в пустынном квартале города с тенистыми площадями и полупустыми улицами, на которые выходят деревянные двери.

– Вчера нашел продавца пиццы, – объясняет он, ведя меня за собой. – Это не ресторан, это просто парень в палатке… Ничего?

– Отлично. Идеально! – Я сжимаю его руку, и мы сворачиваем в переулок поуже, еще менее освещенный.

Мы делаем несколько шагов по переулку. Может быть, десять. А потом, в одно мгновение, все меняется. Из ниоткуда на нашем пути появляются два подростка. Худые и загорелые, как парни, с которыми Голландец играл в футбол, но совсем не похожие на них. Эти – злобные, они наседают на Голландца и агрессивно говорят что-то по-итальянски. Они что, пьяны? Под кайфом? Что им нужно?

Я пытаюсь осознать то, что вижу, и моему мозгу требуется вечность, чтобы понять истину: это проблема. Реальная проблема. За три секунды мое сердце из спокойного становится перепуганным. Голландец пытается провести меня мимо парней, он пытается быть дружелюбным, но они не хотят… Они злятся… Почему? Я даже не могу… Что…

И вдруг – нет, нет, пожалуйста, Боже, нет – один из них полез в карман куртки, и я с замиранием сердца замечаю металлический блеск ножа.

Время остановилось. Нож. Нож. Нас зарежут, прямо здесь, прямо сейчас, в этом глухом переулке, а я даже пошевелиться не могу. Не могу издать ни единого звука. Застыла в полнейшем ужасе, как мумифицированное, окаменевшее существо из ледникового периода…

Подождите, что это? Что это такое? Что происходит?

На моих глазах Голландец выворачивает руку парню с ножом, выкручивает ее каким-то эффективным отработанным приемом и каким-то образом отбирает у него нож. Как он это сделал? Как?

Все время он кричит: «Беги, беги!» – и я вдруг понимаю, что он обращается ко мне. Он хочет, чтобы я убежала.

Но прежде чем я успеваю убежать, это делают подростки. Они убегают прочь, вверх по переулку, и сворачивают за угол.

Потрясенная, я прижимаюсь к Голландцу. Прошло всего около тридцати секунд с тех пор, как мы завернули за угол, но я чувствую себя так, будто мир остановился, а теперь снова сдвинулся с места.

Голландец очень тяжело дышит, но просто спрашивает:

– Ты в порядке? – А затем добавляет: – Надо вернуться к машине. У них могут появиться какие-нибудь глупые идеи насчет возвращения.

– Как… как ты это сделал? – лепечу я, когда мы идем по улице, и Голландец бросает на меня удивленный взгляд.

– Что?

– Забрал у них нож!

– Я этому учился, – говорит Голландец, пожимая плечами. – Каждый должен учиться. И тебе стоит научиться. Это элементарная безопасность. Я живу в большом городе… – Он замолкает. – Верно. Извини. Никаких личных данных.

– Не думаю, что сейчас это так важно, – говорю я со смехом, который опасно близок к рыданию.

– Ария! – Голландец выглядит потрясенным и останавливается, чтобы прижать меня к себе. – Все в порядке, – тихо произносит он. – Все кончено.

– Я знаю, – говорю я, прижимаясь к твердой груди. – Прости. Я в порядке. Слишком остро реагирую.

– Неправда, – твердо говорит Голландец. – Любой был бы потрясен. Но я думаю, нам надо идти, – добавляет он, крепче сжимая мою руку, и мы идем дальше. – Успокойся. Я здесь, я с тобой.

Его голос успокаивает мои расшатанные нервы и укрепляет дрожащие ноги. Мы идем, и по дороге он начинает зачитывать все дорожные знаки, специально коверкая слова, заставляя меня смеяться. Потом мы садимся в машину, едем обратно по прибрежной дороге, жуем пиццу, купленную у другого продавца, и мне уже кажется, что всего этого никогда и не было. За исключением того, что каждый раз, когда я смотрю на него, мое сердце все больше тает.

Он спас мне жизнь. Он темпераментный и любит собак, и мы вместе прыгали со скалы, и он спас мне жизнь.

Мы оставляем машину в арендованном гараже, затем проходим около ста футов до монастыря и входим внутрь через массивную деревянную дверь. Внутренний дворик у входа пуст, и я останавливаюсь, оглядывая спокойный, освещенный свечами монастырь. Это как другой мир по сравнению с тем, в котором мы были. Ласточки кружат на фоне синего неба, и я чувствую запах вербены в воздухе.

– Отличный денек, – с кривой усмешкой говорит Голландец. – Ты приехала сюда для мирного писательского уединения, а вместо этого получила адреналиновые американские горки. Сердце еще колотится?

– Ага, – с улыбкой киваю я.

Мое сердце бешено колотится. Но уже не по этой причине. Этим вечером оно грохочет из-за нас.

Весь день я предвкушала: сегодня вечером… сегодня вечером… может быть, сегодня вечером… И вот мы здесь. Вдвоем. В безграничной итальянской ночи.

Когда я снова встречаюсь с ним взглядом, моя грудь сжимается от желания. Это вожделение почти болезненно. Потому что мы еще не закончили. Мы еще так много не закончили. Я до сих пор чувствую его губы, его руки, его волосы, вплетенные в мои пальцы. Моя кожа жаждет его. Все мое естество жаждет его.

– Нет смысла присоединяться к остальным, – говорит Голландец, как будто читая мои мысли, и его пальцы касаются моих.

– Нет.

– Моя комната в конце коридора, – добавляет он. – Вроде как уединение.

– Звучит здорово, – говорю я, пытаясь сдержать в голосе дрожь. – Могу я… взглянуть на нее?

– Конечно. Почему бы и нет?

Без лишних слов мы поворачиваемся и идем по коридору, наши шаги синхронны, кончики пальцев соприкасаются. У меня сбивается дыхание. Я почти умираю от желания. Но каким-то образом мне удается переставлять ноги как нормальному человеку.

Мы подходим к деревянной, обитой гвоздями двери, и Голландец достает железный ключ. Бросает на меня долгий взгляд, от которого у меня сводит живот, затем тянется отпереть дверь.

– Твой личный вопрос, – внезапно вспоминаю я. – Ты так его и не задал.

На лице мужчины появляется тень веселья. Мгновение он изучает меня, затем наклоняется для поцелуя, долгого и крепкого. Его руки сжимают мои бедра. Он наклоняется еще ниже, нежно кусает меня за шею и шепчет:

– Успеется.

Пять

Господи.

Я не могу пошевелиться. Не могу думать. Я почти не спала. У меня мурашки бегут по коже каждый раз, когда я вспоминаю эту ночь.

Шорох простыней, и Голландец переворачивается, моргает от светящего в глаза лучика света. Мгновение мы смотрим друг на друга. Затем его лицо медленно расплывается в улыбке, и он бормочет: «Доброе утро». Притягивает меня к себе для долгого, затяжного поцелуя, встает с кровати и идет в ванную.

Я откидываюсь на подушку, и моя голова становится похожей на зефир. Сама сладость. Само блаженство. Мечтательность и мягкость. Когда Голландец снова появляется, приняв душ, я импульсивно говорю: «Я по тебе соскучилась!» – и это правда. Я не хочу расставаться с ним ни на секунду. Это не химия организмов, это магнетизм. Притяжение. Научно доказанная сила. Это неизбежно.

Но чувствует ли он то же самое? И что будет с нами теперь? Куда мы двинемся из этой точки? Я сажусь и жду, пока мужчина натянет рубашку и оглянется.

– И что теперь? – выпаливаю я, и лишь тогда вспоминаю, что именно это Клара спрашивает Честера, когда он садится в повозку с сеном. На какое-то нелепое мгновение я представляю, что Голландец отвечает: «Когда ты в следующий раз встретишь меня, Ария, ты поймешь, что я человек слова!»

Но он просто моргает и говорит:

– Наверное, завтрак.

– Верно, – киваю я.

Я имею в виду, это очевидный ответ.

Мы идем, касаясь друг друга плечами, утреннее солнце танцует в наших волосах, и я чувствую себя легче, чем за последние месяцы. Годы. Мы подходим к дворику, и я вдруг осознаю, что нас не было со вчерашнего обеда. Это может показаться подозрительным, люди могут начать задавать вопросы…

Но когда мы присоединяемся к группе за большим деревянным столом, никто и вида не подает. Оказывается, вчера днем довольно много людей отказались от занятий йогой, а некоторые пошли ужинать в местный ресторан. (Вердикт: здешняя еда не так уж хороша, не стоит беспокоиться.)

Так что никто ни о чем не спрашивает и ни на что не намекает. И я этому рада. Не хочу пристального внимания. Хочу спокойно смотреть на Голландца поверх своего стакана с апельсиновым соком, перебирая восхитительные воспоминания. За исключением того, что мне нужно поделиться этим со своим отрядом. (Это все равно считается личным.)

После завтрака я беру на стойке регистрации телефон, ссылаясь на чрезвычайную семейную ситуацию, и иду на угол улицы, где, как я слышала, хорошо ловит 4G. После того как я постояла там секунд пять, мой телефон начинает оживать. Это своего рода волшебство, как будто мир снова со мной разговаривает.

Все мои группы в Ватсапе переполнены уведомлениями, и я чувствую мимолетный укол тоски. Не могу поверить, что я так долго ни с кем не болтала. Но каким-то образом я заставляю себя проигнорировать 657 манящих сообщений. Обещаю себе, что не буду смотреть, потому что если посмотрю, меня засосет. Вместо этого я захожу в новую группу под названием «Горячая линия экстренной помощи Аве», которую Нелл создала именно на этот случай.

Привет, печатаю я, и всего через десять секунд Нелл начинает печатать ответ. Как будто она ждала, когда я выйду на связь. Мгновение спустя мне приходит сообщение:

С ним все в порядке.

Затем на моем экране появляется фотография Гарольда с подписью:

Видишь? Он счастлив. Перестань нервничать. Иди и пиши!!

Мгновение спустя вмешивается Мод:

Ава! Как там книга?

Теперь и Сарика печатает:

Откуда у тебя телефон? Разве это не против правил?

Я понимаю, что они все в сети. Идеальное время. Я радостно печатаю:

Плевать на правила. Потому что – угадайте – я нашла парня. Я нашла идеального парня!!!

Я отправляю сообщение, смотрю, как приходят ответы, и мои губы расползаются в улыбке.

Что??!?!?!

Вау.

Быстро ты!

Ты уже спала с ним? Выкладывай!!!!

Я не могу удержаться от громкого смеха, их волнение так заразительно.

Да, я уже спала с ним, спасибо, что спросили. И он потрясающий. Он замечательный. Он…

У меня заканчиваются слова, поэтому я набираю и отправляю шестнадцать смайликов с сердечком. Меня сразу же бомбардируют ответами.

Ясно.:))

Приятно слышать ☺

Подробнее!!! Как его зовут????

Я печатаю ответ – Голландец – и жду шквала.

Голландец!

Голландец??

Это что, имя?

Он из Нидерландов?

Я уже собираюсь напечатать «Нет», когда понимаю, что не знаю. Может быть, он из Нидерландов, но вырос в Великобритании, и поэтому у него британский акцент. Невозможно предположить.

Я не знаю, какой он национальности.

???

А где он живет???

Не знаю.

Чем занимается??

Не знаю.

Не знаешь????

Я издаю разочарованный вздох и снова начинаю печатать.

В этом ретрите все анонимны. В этом-то вся штука. Тут все иначе. Мы общаемся как люди. Не как списки статистических данных. Детали не имеют значения. Национальности не имеют значения. Работа не имеет значения. Только СВЯЗЬ имеет значение.

Когда я заканчиваю печатать, я ощущаю вдохновение, и мне интересно, даст ли то, что я написала, моим друзьям паузу для размышлений. Но на телефоне сразу же снова начинают появляться ответы.

???

Какой у него доход?

Не имеет значения, Сарика!!!

Нет, имеет, уж извини за такой прагматизм.

Думаю, она не знает.

И не может даже предположить?

Ава, дорогая, не хочу портить тебе настроение… Но что ты о нем ЗНАЕШЬ??

Читая нашу переписку, я понимаю, что стою на пути согнутой старухи с тележкой для покупок, и отскакиваю в сторону, извиняющимся тоном бормоча: «Scusi!»[26]

Женщина улыбается, и я улыбаюсь в ответ, глядя на ее древнее морщинистое лицо и одновременно думая: «Она выглядит такой мудрой» и «Ой, я забыла нанести солнцезащитный крем». Затем я возвращаю свое внимание к разговору. Это кажется немного сюрреалистичным – стоять на отдаленной итальянской улице, пытаясь объяснить удивительное событие в моей жизни таким далеким сейчас подругам. Но после некоторого раздумья я снова начинаю печатать:

Вот что я знаю. У него темные и густые волосы. Блестящие глаза. Ему достаточно взглянуть на меня, чтобы у меня внутри все затрепетало. Когда он смеется, он запрокидывает голову. Он уверен в себе, но не хвастун. Ценит дружбу. И он любит собак.

Я добавляю очередной поток сердечных смайликов, на этот раз восемнадцать, и нажимаю «Отправить».

На другом конце воцаряется тишина. Затем начинают накапливаться ответы.

????

И это все?

Как еще его зовут? Голландец и все? Я его гуглю.

Это так типично для Сарики. Я быстро печатаю:

Не знаю.

Затем, после некоторого колебания, признаюсь:

На самом деле Голландец – не настоящее имя. Я не знаю его настоящего имени.

На этот раз ответы приходят еще быстрее.

Не знаешь имени???

Позволь уточнить: ты не знаешь ни его имени, ни национальности, ни чем он занимается, ни где живет?

Так это просто секс.

Я смотрю на телефон, чувствуя себя уязвленной комментарием Мод. Прежде всего, что это значит, «просто секс»? Секс с правильным человеком – это трансцендентно. Это раскрывает душу человека. Тот, кто щедр в постели, будет щедрым и в повседневной жизни.

И в любом случае это не просто секс. Я знаю Голландца. Я построила с ним башню из гальки. Я видела, как он играл с подростками в футбол. Я прыгала с ним со скалы. Вот что важно. Не «Чем он занимается?», а «Ты прыгала с ним со скалы?»

Чувствуя себя немного раздраженной, я печатаю снова:

Это больше, чем секс. Я чувствую его суть. Он хороший человек. Добрый. Бесстрашный. Очень храбрый.

Я делаю паузу на несколько секунд, а затем добавляю довод:

Он спас меня от нападения с ножом. Он спас мне жизнь.

С этим не поспоришь. Он спас мне жизнь. Он спас мне жизнь! Но если я думала, что мои подруги откликнутся на эту романтику, я ошиблась.

Нападение с ножом????

Что, черт возьми, там происходит?

Ава, береги себя.

Я думаю, тебе пора возвращаться домой.

Этот парень может быть убийцей с топором!!

Я знаю, что они наполовину поддразнивают меня, но я также знаю, что наполовину они серьезны, и это меня беспокоит. Я снова печатаю, мои пальцы немного дрожат.

Прекратите. Все в порядке. Все хорошо. Я счастлива.

Затем я добавляю:

Мне нужно идти. Если вы не забыли, у меня тут литературный ретрит.

Наступает мгновенная пауза, затем в телефон приходят слова прощания:

Хорошо, скоро поговорим xxxxx

БЕРЕГИ себя xoxox

Наслаждайся!!;);)

И, наконец, появляется еще одна фотография Гарольда, к его рту прифотошоплен бабл со словами: «УЗНАЙ, КАК ЕГО ЗОВУТ!!»

Хм. Забавно.

Я возвращаюсь в монастырь, и меня раздирают противоречия. Конечно, мне любопытно. Конечно, я строила предположения. Часть меня отчаянно хочет узнать его настоящее имя. И его возраст. И в каком городе он живет. (Пожалуйста, пожалуйста, пусть только это будет не Сидней.)

Но часть меня не хочет этого знать. Пока еще нет. Мы находимся в том самом волшебном пузыре, и я хочу оставаться в нем как можно дольше.

Могу ли я, по крайней мере, выяснить одну деталь? Его настоящее имя?

Я останавливаюсь у входа в монастырь, обдумывая это.

Проблема в том, что, если я узнаю его имя, я тут же загуглю его. Я не собираюсь… Не хочу… но я сделаю это. Точно так же, как я зачастую не собираюсь или не хочу заказывать булочку к кофе, но ой, посмотрите, вот она на моей тарелке, как же так получилось?

Я уже вижу, как оправдываюсь, беру телефон, лихорадочно жду, когда загрузится результат…

И разрушит все блаженство.

Я медленно открываю ключом тяжелую деревянную дверь и вхожу под защиту толстых каменных стен. Возвращаю телефон на стойку регистрации и иду в главное здание монастыря. Фарида разговаривает с Джузеппе, который является носильщиком, водителем и главным помощником, но, увидев меня, кивает ему и поворачивается в мою сторону.

– Ария! – приветствует она меня. Ее волосы безукоризненно струятся по спине, янтарные бусины ожерелья постукивают друг о друга. – Я как раз иду на первое занятие. Вы готовы?

– Да! – говорю я и иду с ней в ногу, пытаясь вернуть свои мысли к главной задаче.

– Вы находите этот ретрит полезным? – по дороге спрашивает она.

Что ж, он помог мне переспать с мужчиной.

– Да, – серьезно отвечаю я. – Даже очень.

Утреннее занятие называется «Свободное письмо». Мы должны работать над любой темой, а затем поделиться этим с классом. Некоторые пишут в своих комнатах, другие нашли тенистые уголки в саду или во дворе.

Голландец объявляет, что будет писать в своей комнате, и я чувствую, что не стоит к нему присоединяться. Поэтому я брожу, пока не нахожу уединенную скамейку рядом с огромным кустом розмарина. Усаживаюсь, задрав ноги, и мой ноутбук балансирует у меня на коленях. Я рассеянно растираю в пальцах веточки розмарина. Я все еще чувствую возбуждение. И мечтательность. Я могу думать только о сексе. И прошлой ночи. И Голландце.

Но это нормально. На самом деле это хорошо. Это придаст силы моему тексту. Да! Меня переполняют слова и чувства, которые я хочу вложить в уста своих влюбленных, Честера и Клары. Я собираюсь ускорить их роман. Я вижу, как они падают на землю, Честер настойчиво дергает Клару за корсаж…

Подождите, им же нужно сначала пожениться? Я немного смутно представляю себе викторианские нравы. Может быть, водитель фургона с сеном может оказаться викарием и они быстренько поженятся по дороге?

Что угодно. Мне все равно. Самое главное, что у них будет секс. Скоро. Я никогда раньше не писала о сексе, но почему-то сегодня это буквально рвется из меня.

Он со стоном вошел в нее, быстро печатаю я, а затем съеживаюсь и быстро удаляю написанное. Или так… Он погрузился в нее.

Нет, это слишком рано. К погружению нужно подготовиться.

Сорвав с Клары корсаж, он застонал, как…

Как…

У меня в голове пусто. Как вообще стонут? Особенно – мужчины, занимающиеся сексом?

Хорошо, вернусь к этому позже. Я вернусь к тому участку с 4G и погуглю «как стонут мужчины».

Он уносил ее от реальности. Пьянил. Ее воспламеняло прикосновение его пальцев. От звука его голоса у нее кружилась голова. Все остальное в жизни казалось неважным. Какая разница, где он работает или как его зовут…

Стоп. Я пишу не о Кларе. Я пишу о себе.

Оторвавшись от клавиатуры, я выдыхаю и смотрю в бесконечное голубое небо. Он действительно уносит меня от реальности. И действительно пьянит. По правде говоря, я могу думать только о Голландце.

Как бы то ни было, к моменту, когда мы собираемся снова, мне удается написать фрагмент. На самом деле я так увлеклась, что опоздала, а Голландец уже сидит между Писцом и Будущим Автором. Это абсолютно предсказуемо, но не важно.

Когда Фарида приглашает нас поделиться утренними работами, я внезапно чувствую себя бесстрашной. Если я смогла прыгнуть со скалы, смогу прочитать вслух свою сцену.

– Я прочту, – говорю я, поднимая руку. – Сегодня утром я написала… – Я прочищаю горло. – Ну, вообще-то это моя первая в жизни сексуальная сцена.

Писец вскрикивает, и несколько человек, смеясь, аплодируют.

– Молодец! – подбадривает Будущий Автор. – Читайте!

Я поднимаю распечатку и откашливаюсь. На самом деле я вполне довольна этой сценой, потому что, помимо любовного аспекта, у меня там есть немного социальных ремарок.

– Итак, это из романа, над которым я работаю, о котором я вам рассказывала, – начинаю я. – Просто чтобы напомнить вам, действие происходит в викторианской Англии.

После небольшой заминки я начинаю читать вслух.

– Ты моя жена, – прорычал Честер. – И я заявляю о своих правах на тебя.

– Это устаревшая практика, – отрезала Клара, в ее глазах горел огонь феминизма. – Я предвижу, что в будущих поколениях женщины будут равны.

На лбу Честера выступил пот стыда.

– Ты права, – сказал он. – Я присоединюсь к борьбе, Клара. В последующие годы я буду мужчиной-суфражистом.

Но затем Честер больше не мог сдерживать свое пульсирующее желание.

Он сорвал с Клары корсаж и застонал, как… – я запинаюсь – …Heleioporus eyrei[27].

– Что? – сразу же говорит Метафора, вскидывая руку.

– Это лягушка, – защищаюсь я. – Стонущая.

– Продолжайте, Ария, – тихо говорит Фарида. – Давайте пока оставим все вопросы и комментарии.

Он снял бриджи, и она познала его мужественность.

Я внутренне морщусь, потому что не в восторге от «мужественности», но что еще я могла написать? Я переворачиваю страницу и чувствую, что попадаю в свою стихию.

Он был изобретателен. Он был вдумчив. Они занимались сексом всю ночь. Когда светила луна, они сидели на широком каменном подоконнике, пили вино и грызли гриссини[28], чувствуя, как их голод друг к другу снова нарастает; зная, что он будет утолен. Они были практически незнакомы. Так мало знали друг о друге. Но их связь была такой реальной. Позже, когда он спал, она смотрела на его открытое, честное лицо. Густые темные волосы. Мощное, мускулистое тело. Она была очарована. Мучима как тем, что она знала о нем, так и тем, чего не знала. Он казался ей чудесной новой страной, ожидающей, чтобы ее открыли.

Я останавливаюсь, и раздаются аплодисменты.

– Молодец, – говорит Фарида, ободряюще улыбаясь мне. – Писать о таких интимных моментах нелегко… Да, Метафора? У вас есть еще вопросы?

– Всего несколько. – Метафора бросает на меня ехидный взгляд. – Гриссини? В викторианской Англии?

О. Упс. Я представляла Голландца и себя прошлой ночью. Надо было написать «леденцы».

– Просто небольшая оплошность, – легко говорю я. – Если это все…

– Нет, еще не все, – говорит Метафора. – Я думала, Клара и Честер выросли вместе в деревне. Как они вдруг оказались незнакомы?

– Я тоже задавалась этим вопросом, – вмешивается Писец.

– У меня тоже есть вопрос, – мягко вставляет Остин. – Я думала, Честер – светловолосый и стройный? Но теперь он вдруг стал смуглым и мускулистым?

Метафора многозначительно смотрит на Голландца, затем поднимает брови, глядя на Остин. Она догадалась? Я откидываю волосы, испытывая некоторую тревогу. Как я могла забыть, что Честер – блондин?

– Это… работа в процессе, – говорю я, избегая смотреть всем в глаза. – В любом случае давайте послушаем кого-нибудь еще.

Я складываю свои распечатки, прежде чем кто-нибудь еще сможет меня поймать.

– Очень хорошо, Ария, – быстро добавляет Остин. – Очень… ну, вы понимаете. Реалистично.

– Спасибо, – улыбаюсь я ей, а Фарида говорит:

– Кто еще хочет прочитать нам свою работу?

Голландец сразу же поднимает руку, и все смотрят на него.

– Голландец! – Фарида, похоже, тоже удивлена.

– Я знаю. – Он смущенно усмехается. – Последний человек, которого вы ожидали услышать. Но сегодня на меня снизошло вдохновение. – Он поднимает исписанную от руки страницу, и Писец, которая сидит рядом с ним, восклицает: «Вау!»

– У меня раньше никогда не было вдохновения писать. Но… – Он пожимает плечами, и его лицо расплывается в заразительной улыбке. – Сегодня слова почему-то потекли рекой.

– Тогда это особый момент, – мягко сверкая глазами, замечает Фарида.

– Молодец, старина! – восклицает Будущий Автор, хлопая Голландца по спине.

– Видите? Каждый может стать писателем при правильном вдохновении, – улыбается нам Фарида. – Это очень волнующе. Голландец, нам не терпится услышать, что вы написали.

Голландец бросает взгляд на свою страницу, затем добавляет:

– У меня еще нет сюжета или чего-то в этом роде. Наверное, я пытался обрести свой голос. Как вы нам вчера говорили? – Он смотрит на Фариду. – Вы сказали, надо быть смелыми и честными. Вот к чему я стремился. К смелости и честности.

– Браво! – восклицает Фарида. – Действительно, я так и говорила. Давайте же послушаем этот смелый, благородный голос.

На мгновение воцаряется тишина, затем Голландец переводит дыхание и начинает:

Они трахались.

Его голос звенит в комнате, и в нем слышится легкое удивление.

– Дерзко, – бормочет рядом со мной Книголюб, а Голландец продолжает.

Это было невероятно. Она была горячей. И она была громкой. Громче, чем он ожидал. Это впечатляло. После этого они пили вино и ели гриссини. Тогда…

Он делает паузу, хмуро глядя на собственный почерк. По комнате пробегают искры интереса, и я чувствую, как несколько взглядов устремляются в мою сторону.

– Гриссини, – бормочет Метафора. – Кто бы мог подумать?

Я чувствую себя слегка не в своей тарелке. Мне почему-то хочется подать Голландцу знак, но он набирает в грудь воздуха и читает дальше.

Ее кожа была красивой, как…

Мужчина снова замолкает и говорит:

– Извините, не могу разобрать собственный почерк… Это «шелковый»? Или?.. – Он поворачивает голову и внимательно изучает мою ногу, как будто ждет подсказки, и его лоб внезапно разглаживается. – Ах да, помню, «молоко».

– Извините, что прерываю, Голландец, – говорит Метафора, вежливо поднимая руку, – но поскольку мы на паузе… это художественный вымысел?

Голландец кажется застигнутым врасплох.

– Конечно, – говорит он через мгновение. – Вымысел. Верно.

– Как зовут ваших персонажей? – с милой улыбкой спрашивает Метафора.

– Как их зовут? – Мужчина выглядит сбитым с толку. Он смотрит на меня и снова отводит взгляд. – До этого я еще не дошел.

О боже. Неужели он не понимает, насколько это очевидно? Я ерзаю на стуле, но Голландец переворачивает страницу и уверенно продолжает.

У нее был очень долгий оргазм, похожий на крик отчаяния в вечернем воздухе.

Нет. Он не просто так это написал. У меня пылают щеки. Кто-то считает, что это – я? Оглядывая комнату, я понимаю: они все считают, что это – я. Я изо всех сил пытаюсь встретиться с Голландцем взглядом и передать ему слово «Стоп!», но он уже снова читает.

И она оказалась предприимчивой. Больше, чем он мог предположить. Например…

– Написано сильно, Голландец, – поспешно перебивает его Фарида. – Дальше все… в таком же духе?

– Большей частью. – Мужчина поднимает глаза, его лицо сияет. – Как я уже сказал, на меня снизошло вдохновение. Теперь я понимаю, почему вы, ребята, любите писать. Это такой кайф, правда? Когда я это писал, мне это дало…

Он замолкает, как будто не в состоянии описать, что это ему дало.

Хотя у меня есть одна идея.

– Ну, я предлагаю пока оставить это, – умоляюще говорит Фарида. – Большое вам спасибо за то, что поделились своей… работой.

– Подождите, я дошел до хорошего куска, – говорит Голландец и возвращается к своему тексту.

Они делали это на стуле с высокой спинкой. Это было умопомрачительно. Она обхватила его ногами…

– Хватит! – почти отчаянно прерывает Фарида и для верности кладет руку на его страницу. – Хватит. Давайте двигаться дальше. Мои поздравления Голландцу за то, что он… обрел новый смелый голос. Кто следующий?

Она приглашающе разводит руками, но никто не вызывается. Все смотрят – кто на меня, кто на Голландца, кто на стул с высокой спинкой, на котором я сижу.

– Не знаю, как другие, – наконец хриплым голосом произносит Кирк, – но я бы с радостью еще послушал Голландца.

Шесть

Когда группа наконец расходится на обед, я не в состоянии смотреть им в глаза. Никому. Я жду, пока остальные выйдут, затем хватаю Голландца и тащу в нишу.

– Что это было? – требую я. – Все поняли, что это были мы!

– Что? – Мужчина выглядит озадаченным.

– Твой фрагмент! Секс! Было очевидно, что ты писал о… ну, ты меня понял. Мы… прошлой ночью. Гриссини? – многозначительно добавляю я.

– Это был художественный вымысел, – немного обиженно говорит Голландец. – Все решили, что это художественный вымысел.

– Нет, они так не решили! Нельзя просто изменить имена и сказать, что это – художественный вымысел. А ты вообще даже не потрудился придумать имена, – внезапно вспоминаю я. – Ты совсем не скрывал этого! Все смотрели на нас и представляли, как мы делаем это на стуле.

– Что? Нет, ничего они не представляли! – Голландец делает паузу, и я вижу, как он запоздало обдумывает эту мысль. – Ну ладно. Может быть, пара человек подумала, что это были мы.

– Все подумали, что это были мы, – твердо возражаю я ему. – Все.

– Ну, значит… они завидуют. – Мужчина озорно сверкает глазами, и я невольно улыбаюсь. Затем он притягивает меня ближе и добавляет: – Я хотел бы заняться с тобой этим на стуле. Я скучал по тебе этим утром.

– Я тоже скучала по тебе, – бормочу я. Мое негодование, кажется, растаяло. Он меня словно заколдовал. – «Умопомрачительно», да? – насмешливо добавляю я. – Это твой пятизвездочный отзыв?

Голландец издает низкий смешок.

– Давай быстренько пообедаем, – предлагает он. – И устроим себе сиесту.

– Хорошая идея.

Он так близко, что я чувствую его дыхание на своей коже. Когда мы смотрим друг на друга, я по глазам вижу, о чем он думает, и дрожу от предвкушения.

– Идем? – говорит он, и тут я вижу, как через двор идут Писец с Новичком и Книголюбом.

– Да… Нет… Еще кое-что. – Я жду, пока все окажутся вне пределов слышимости, а затем немного неуверенно говорю: – Я собиралась спросить, как тебя зовут. В качестве моего сегодняшнего личного вопроса.

– Правильно. – Я вижу легкую настороженность в его взгляде. – Хорошо.

– Я собиралась. – Я поднимаю руку, чтобы он не выпалил ответ. – Я знаю, что это против правил ретрита, но я подумала, что если мы были… ну, ты понимаешь… вместе, то… – Я делаю вдох. – Но потом я передумала.

– О, правда? – Он смотрит на меня так, как будто не в состоянии успеть за моими мыслями, и вероятно, он действительно не в состоянии. Никто не может уследить за моими мыслями. Нелл называет меня Алисой в Стране чудес, потому что я часто блуждаю по нескольким мысленным дорогам одновременно.

Что, строго говоря, не совсем то, что делает Алиса в Стране чудес, но…

Ох, СТОП. Я снова блуждаю. Сосредоточься, Ава.

– Мы здесь в пузыре. – Я пристально смотрю ему в глаза, пытаясь передать важность того, что я говорю. – И это своего рода волшебство. По крайней мере, я так считаю.

Это намек для Голландца, чтобы он сказал: «Я тоже», но он просто продолжает смотреть на меня, как будто ждет продолжения.

Ну, по крайней мере, он не сказал: «Я так не считаю».

– Это знакомство без имен, почтовых индексов, семейного происхождения и всего этого дерьма… – Я выдыхаю. – Это роскошь. Мы должны наслаждаться этим. Смаковать.

– Да, – наконец оживает он. – Я согласен. Полностью.

– Это действительно так. То, что между нами, кажется… – Я колеблюсь, вдруг это слишком много, слишком рано? Но я не могу остановиться. – Ты можешь подумать, что это просто отпускная интрижка, – мой голос немного дрожит. – Но я думаю… я уже чувствую, что это… нечто большее.

Между нами повисла невыносимая тишина. Я слышу отдаленный взрыв смеха со стороны обеденного стола, но я слишком захвачена происходящим.

– Я тоже думаю, что это нечто большее, – наконец тихо говорит Голландец и крепко сжимает мои руки.

– Ну… хорошо. – Глупая улыбка расплывается на моем лице. – Я… Я… Я действительно чувствую…

– Я тоже.

Он улыбается в ответ, и на мгновение мы замолкаем. И я не совсем верю в ауры, но сейчас мы находимся в какой-то ауре. Я чувствую это. Оно вокруг нас.

– В общем, – говорю я, приходя в себя, – я хочу сказать, давай не будем больше задавать друг другу личные вопросы? Не будем пытаться выяснить… Давай не будем спрашивать друг друга, какие у нас фамилии и где мы живем? Во всяком случае, пока не уедем отсюда. Давай останемся в пузыре.

– Звучит неплохо, – кивает Голландец. – Мне нравится быть в пузыре. В самом деле, нравится.

– Мне тоже нравится быть в пузыре. – Я чувствую, как мое лицо смягчается, когда он наклоняется ко мне, чтобы поцеловать. – Хотя погоди. Есть одна вещь, которую, я думаю, нам нужно знать. У тебя… есть дети?

Эта мысль пришла мне в голову во время занятия, и теперь она не оставит меня в покое. Не то чтобы это было проблемой, конечно, нет, просто…

– Дети? – На лице Голландца появляется удивление. – Нет. А у тебя?

– Нет. – Я решительно мотаю головой. – Я… Хотя у меня есть собака.

Произнося эти слова, я чувствую, как все мои нервы напрягаются. Потому что Гарольд – мой ребенок. Если у Голландца есть какие-то, я не знаю, возражения… или проблемы…

Я жду его ответа, и мне так страшно, что я едва могу дышать. Потому что все это может закончиться прямо сейчас. И тогда я умру. Я на самом деле умру.

«У него не может быть проблем, – говорит оптимистичный голос в моем сознании (Алиса). – Он любит собак»!

«Откуда ты знаешь, – отвечает Красная Королева, которая вечно создает проблемы и зарабатывает очки. – Может быть, ему нравятся только белые овчарки».

– Я люблю собак, – легко говорит Голландец, и я чуть не падаю в обморок.

– Отлично! – говорю я, мое облегчение буквально вырывается наружу. – Его… Его зовут Гарольд. Он…

Может, показать ему фотографию? Нет. Слишком рано. В любом случае я уже и так много рассказала.

– Держу пари, он замечательный пес, – говорит мужчина.

– О, так и есть, – нетерпеливо подтверждаю я. – Так и есть.

Одна только мысль о том, что Голландец встретится с Гарольдом, наполняет меня эмоциями. Два моих центра любви – вместе!

Стоп. Я имею в виду «любовь»? Мы едва знакомы. И я использую слово «любовь» даже в своих мыслях?

– Идем? – Голландец тянет меня за руку. – Хочу гриссини, – подмигивает он. – И давай больше не будем прятаться? Потому что если ты права, то ни для кого не секрет, что мы переспали. И мне приятно быть с самой красивой здесь девушкой. – Он крепко берет меня под руку. – Знаешь, ты тоже упомянула в своем тексте гриссини, – добавляет он, когда мы пересекаем галерею. – Так что не нужно так уж задирать нос.

Он снова подмигивает мне, и я чувствую прилив… чего? Ну же. Будь честной. Есть только одно слово для того, что я сейчас чувствую.

Я люблю его. Я ничего не знаю об этом парне. Ни возраста, ни его работы, ни даже его имени. Но я люблю его.

К пятнице мы уже пара. Мы – пара. Мы ходим, держась за руки, и сидим рядом друг с другом на занятиях. Остальные, как само собой разумеющееся, оставляют для нас за ужином два соседних стула. Они говорят «Ария и Голландец», когда обсуждают планы на вечер.

Я никогда в жизни не чувствовала себя так пьяняще, такой счастливой и восторженной. Лицо Голландца, когда я просыпаюсь. Его смех. Его сильная рука в моей.

В пятницу днем Джузеппе вывозит всю группу из монастыря в оливковую рощу на склоне холма на пикник. Все письменные занятия закончены, и Фарида объяснила, что теперь мы можем расслабиться, снять маски, представиться и попрощаться.

Когда я выхожу из микроавтобуса, я испытываю огромное огорчение, потому что мне здесь понравилось. Солнце, еда, литература, люди… Я даже буду скучать по Метафоре. Неподалеку Остин, Писец и Будущий Автор уже говорят о бронировании на следующий год, и я их не осуждаю.

Джузеппе выгружает из мини-автобуса огромную корзину, некоторые несут пледы. Я уже собираюсь пойти и помочь, но тут подходит Будущий Автор, размахивая передо мной листком бумаги.

– Ария! Вы участвовали в конкурсе?

– В конкурсе? – моргаю я.

– «Угадай имя». Двое написали, что ты – Кловер.

«Кловер?» Я беру у него бумагу, смотрю и начинаю смеяться. Насчет моего имени сделано семь предположений, и все они ошибочны.

Немного подумав, я записываю собственные догадки. Это так банально и глупо, но я действительно чувствую, что Будущий Автор может быть Дереком, а Кирк может быть Шоном.

– Отлично! – Будущий автор забирает листок. – А теперь давайте немного выпьем и сможем сделать большое открытие!

– Вообще-то… – Я кладу руку ему на плечо. – Мы с Голландцем пока не раскрываем своих имен. Не хотим раскрывать до тех пор, пока это не станет совсем уж необходимо.

Это была моя идея. Мы уедем только завтра утром. А сейчас мы в раю. Как только мы раскроем наши имена, весь поток информации хлынет наружу… и толку? Зачем делать так, чтобы наш драгоценный пузырь лопнул раньше, чем необходимо?

– Вполне справедливо, – подмигивает Будущий Автор. – Я и сам не прочь немного поиграть в ролевые игры.

Я смотрю на него с негодованием. Ролевая игра? Это не ролевая игра, это настоящая, взаимная любовь! Я собираюсь сказать ему об этом, но он уже направляется к группе, рассевшейся на удивительных вышитых пледах (которые продаются в сувенирном магазине). Я мгновение смотрю в эту сцену, желая, чтобы она длилась вечно.

Там подают просекко[29] и тарелки с вяленым мясом, над чем-то смеется Фарида, солнечный свет пробивается сквозь оливы, и это – просто идиллия.

Голландец болтает с Джузеппе, они вместе несут из фургона последнюю упаковку ветчины. Он подмигивает мне, затем подходит, чтобы присоединиться, и мы вместе находим местечко на одном из пледов. Я потягиваю свое просекко, а Новичок предлагает тост за Фариду, после чего та произносит приятную речь о том, какая мы особенно очаровательная и талантливая группа. (Уверена, она говорит это каждую неделю.)

Затем Будущий Автор постукивает вилкой о стакан.

– Внимание! Время большого раскрытия личностей! Сейчас я зачитаю все имена, которыми, по вашему мнению, я могу зваться. Дерек. Кит. Джеймс. Саймон. Десмонд. Рэймонд. Джон. Роберт. На самом деле… – Он делает эффектную паузу. – Я – Ричард! И я – учитель географии из Нориджа[30].

Все разражаются аплодисментами и возгласами, Ричард сияет, а затем говорит:

– Следующий… Писец! – Он передает ей бумагу, и тут Кирк кричит:

– Подождите! Писец, можно мне передумать? По-моему, вас зовут Марго.

Писца зовут не Марго, а Фелисити, и она – домохозяйка. Метафору зовут Анной, она работает в Лондоне в отделе кадров. Кирка зовут Аарон, он защитил докторскую диссертацию по информатике. Новичка зовут Эйтни, и у него одиннадцать внуков! На самом деле это действительно забавно – слышать, как каждый раскрывает свою истинную сущность, и на мгновение я задаюсь вопросом, не стоит ли нам присоединиться… Но разве терпеливые не получают лучшее?

И в любом случае, по правде говоря, у меня уже есть четкое представление о Голландце. У меня сильно развита интуиция. Я не экстрасенс, но… кое-что улавливаю. У меня чувствительный радар. Он хорошо умеет делать что-то руками и загорелся, когда я на пляже упомянула о мебели. Любит дизайн и однажды проговорился о «мастерской». Итак, сложив все это вместе, я думаю, что он – плотник. Он, наверное, делает красивые инкрустации или что-то в этом роде, и я думаю, что он работает вместе с отцом.

У него также есть имя иностранного происхождения. Он выпалил это по ошибке два дня назад. Конечно, оно может быть каким угодно… но у меня мгновенно всплывает в голове имя «Жан-Люк».

У меня просто есть предчувствие по этому поводу. Жан-Люк. Он похож на Жан-Люка.

Привет, это Жан-Люк. Он плотник.

Да. Это кажется реальным. Похоже на Голландца.

Я не знаю, где он живет, и это немного пугает. Но это город, и это не Австралия и не Новая Зеландия. (Я бы не выжила, не спросив его об этом.) Так что у нас все получится. Будь то Манчестер, Париж или Сиэтл. Получится.

– Итак, Голландец и Ария, – наконец поворачивается в нашу сторону Ричард. – Вы пока не раскрываете свои личности.

– Их имена их слишком смущают, – говорит Кирк, и раздается взрыв смеха.

– Я знаю, это кажется странным, – говорю я со смущенной улыбкой. – Но мы просто хотим продлить волшебство. Это было так необычно…

– Отпускные интрижки всегда такие, – говорит Анна в своей милой стервозной манере, и я вздрагиваю. Ну зачем она это сказала? Это не просто отпускная интрижка.

Я вижу, как Голландец переводит взгляд с нее на меня и понимает, что мне больно. И прежде чем я успеваю перевести дыхание, он встает. Он делает мне знак присоединиться к нему, и, чувствуя себя сбитой с толку, я тоже встаю. Все поворачиваются, чтобы посмотреть на нас, и Ричард снова звякает своим стаканом.

– Слово предоставляется жениху и невесте! – объявляет он шутливым тоном, и я знаю, что он просто дурачится, но все равно меня охватывает дрожь. Я нерешительно смотрю на Голландца – потому что это была его идея, – и он переводит дыхание.

– Хорошо, ребята, вы победили, – непринужденно говорит он, оглядывая выжидающие лица. – Вы до меня добрались. Я никогда не думал о романтике, пока не попал на этот курс. Я никогда не думал о «любви». Но сейчас это все, о чем я могу думать… Потому что я люблю эту женщину. – Он поворачивается ко мне. – Не на неделю. Это не отпускная интрижка. Это – навсегда.

Я смотрю на него, потеряв дар речи, мои глаза мгновенно наполняются слезами. Я такого не ожидала. Никак не ожидала, что он выступит с публичной речью, будет так настойчив и посмотрит на меня вот так. Его глаза – теплые и любящие.

Навсегда.

– Голландец… – начинаю я, затем с трудом сглатываю, пытаясь собраться с мыслями. Я едва замечаю Писца, или, вернее, Фелисити, подкрадывающуюся ко мне с плетеным зеленым венком.

Она с озорной улыбкой водружает его мне на макушку и отступает. И теперь я действительно чувствую себя невестой, стоящей в оливковой роще в белом легком платье с венком на голове. О боже. Я боюсь, что могу не справиться.

– Голландец, – снова начинаю я, стараясь не обращать внимания на скатившуюся по щеке слезу. – Я пришла на этот курс, чтобы научиться писать о вымышленной любви. Фантастической любви. Но нашла настоящую. – Я крепко сжимаю его руки. – Прямо здесь. Настоящую. – Мой голос начинает дрожать, но я заставляю себя продолжать. – И я хочу поклясться тебе, Голландец, что независимо от твоего настоящего имени… независимо от того, чем ты занимаешься… независимо от того, где ты живешь… у нас все получится.

Мгновение Голландец молча смотрит на меня, затем притягивает для поцелуя, и все разражаются возгласами, приветствиями и аплодисментами. Ричард поет свадебный марш, потому что он из тех, кто любит пошутить, и я уверена, что Анна усмехается, но я даже не собираюсь смотреть в ее сторону. Я на вершине блаженства. Я пребываю в восхитительном, туманном, романтическом блаженстве, и…

– Scusi[31]. – Джузеппе появился из ниоткуда, держа в руках стопку бумажных листков, и я неохотно перевожу на него взгляд. – Талоны на такси, – объявляет он мне и Голландцу. Проверяет бланки, затем протягивает по одному каждому из нас. – Рейс British Airways в Хитроу. Да? Такси отправляется в восемь утра. – Он оживленно кивает, затем переходит к раздаче ваучеров другим гостям, в то время как Голландец и я смотрим друг на друга, осмысливая свалившуюся на нас информацию. Хитроу. Хитроу! Я потрясена. (На самом деле я почти разочарована, потому что представляла, как романтически борюсь с трудностями отношений на расстоянии.)

– Хитроу, – говорит Голландец. – Что ж, это все упрощает. Ты живешь в Лондоне?

– Ш-ш-ш! – я замахиваюсь на него руками. – Еще… еще не время.

Звезды сошлись, думаю я с головокружительной радостью. Вот что это такое. Из всех мест во всем мире Голландец оказался из… Лондона!

– Я всегда предполагал, что ты оттуда, – добавляет он, и я вздрагиваю от удивления.

– Как, черт возьми, ты мог это предполагать? Я могла бы жить где угодно! Могла бы жить в… Сиэтле! Монреале! Джайпуре! – Я задумываюсь в поисках других случайных мест. – Гонолулу!

Мужчина мгновение недоуменно смотрит на меня.

– Ты говоришь как жительница Лондона, – говорит он, пожимая плечами. – Плюс я болтал с Надей, и она сказала, что более шестидесяти процентов класса приехали из Лондона.

– О.

– У них рынок ориентирован на Лондон, – добавляет он. – Мы говорили о том, как они могут расширить свои цели на региональном уровне. Это интересно.

Хорошо, я чувствую, что мы немного отклоняемся от темы. Чтобы вернуть себе настроение, я протягиваю руку, чтобы снова поцеловать его, затем прижимаюсь щекой к волевой, заросшей щетиной челюсти.

– Нам суждено быть вместе, – шепчу я ему на ухо. – Вот так. Нам суждено быть вместе.

Семь

Когда на следующее утро мы садимся в самолет, я просто сгораю от нетерпения. Я наконец-то узнаю о Голландце! И Голландец узнает обо мне… и начнется наша счастливая совместная жизнь.

Мы решили, что не будем делиться друг с другом подробностями в самолете. (По крайней мере, так решила я.) Пусть я умираю от любопытства, но момент должен быть правильным. Мы ждали так долго; можем подождать еще немного.

Итак, мой план таков: мы прилетаем в Хитроу, находим бар, садимся лицом друг к другу, делаем глубокий вдох… и раскрываем все. А пока, просто ради развлечения, мы запишем в полете несколько предположений. Имя, работа, хобби. Это тоже была моя идея. Я собиралась добавить «возраст», а потом внезапно осознала, насколько это ужасно, и поправилась: «Все, кроме возраста».

Несколько человек с курса тоже летят этим самолетом, их места разбросаны по всему салону. Голландец сидит на четыре ряда впереди меня, но это нормально. Нам не нужно сидеть вместе. У нас впереди вся оставшаяся жизнь, чтобы быть вместе.

Мы оба уже одеты в обычную одежду. Я в легком платье, Голландец в джинсах и льняной рубашке, которую он купил в монастырском сувенирном магазине. Его наряд мало что выдает, хотя я заметила отличные часы. Он загорелый и мускулистый, и на нем шлепанцы. Выглядит точь-в-точь как плотник.

Я записываю «плотник» и «Жан-Люк», а затем откидываюсь на спинку сиденья, пытаясь представить, где бы он мог жить и работать. Я определенно могу представить себе его мастерскую. И его самого в мастерской, одетого в вылинявшую серую майку. Может быть, он распиливает несколько досок и начинает потеть, затем выходит на улицу с чашкой кофе и снимает майку, чтобы заняться боевыми искусствами под лучами солнца. М-м-м.

Это оказалось таким восхитительным видением, что я закрыла глаза, чтобы представить его еще более ярко, а потом, наверное, задремала, потому что примерно через пять минут оказалось, что мы заходим на посадку. Лондонское небо – белое и пасмурное, и когда мы спускаемся, я чувствую укол тоски по Италии, но вскоре все смывает волнение. Осталось недолго! Мы договорились встретиться у багажной карусели, и когда я прихожу туда, я вижу Эйтни и Анну. (Все еще странно не называть их Новичком и Метафорой.)

– Приятно было с вами познакомиться, – говорит Эйтни, крепко обнимая нас перед уходом.

Анна нас не обнимает, но говорит «Удачи» с одной из своих язвительных улыбок, и я заставляю себя приятно улыбнуться в ответ и сказать:

– И вам!

Затем, наконец, появляются наши чемоданы, и мы везем их к выходу.

– Куда пойдем? – спрашиваю я, когда мы выходим через ворота прибытия в толпу водителей, держащих таблички. – Может, в один из отелей аэропорта? Посидим в баре? Закажем немного вина?

– Хорошая идея, – кивает он.

– Ну что, ты сделал какие-нибудь предположения обо мне в самолете? – не могу я удержаться от вопроса, и мужчина смеется.

– На самом деле у меня есть кое-какие догадки. Я имею в виду, я уверен, что ошибаюсь, – мгновенно отступает он. – Это всего лишь предположения.

– Мне нравятся предположения, – замечаю я. – Расскажи.

– Ладно. – Голландец на мгновение замолкает, улыбается и качает головой, как будто смущенный собственными мыслями, а затем выпаливает: – Я думаю, ты можешь быть парфюмером.

Вау. Парфюмер! Это на самом деле довольно близко к ароматерапевту! Которым я стану, как только пройду курс.

– Угадал? – добавляет он.

– Потом узнаешь. – Я улыбаюсь. – Всему свое время. Почему парфюмер?

– Наверное, когда я думаю о тебе, то представляю, как ты сидишь в окружении цветов, – говорит он после минутного раздумья. – А вокруг – их запах. Ты такая спокойная и безмятежная. Так что… не знаю. Невозмутимая.

Я зачарованно смотрю на него. Невозмутимая! Безмятежная! Никто никогда раньше не называл меня безмятежной.

– И знаешь, как говорят о собаках, – продолжает Голландец, увлекаясь темой. – Они всегда подходят своим владельцам. Так что я думаю, что у тебя уиппет[32]. Или, может быть, афганская борзая. Красивая, элегантная собака с прекрасными, элегантными манерами. Я прав?

– Э-э… – Я роюсь в сумке в поисках бальзама для губ, слегка игнорируя вопрос. Я имею в виду, Гарольд прекрасен для бигля. И его манеры тоже прекрасны, по-своему, только вам нужно узнать его получше. Что, я уверена, Голландец и сделает.

– А как насчет меня? – спрашивает мужчина, когда мы выходим на английский воздух, который после Италии кажется прохладным. – Ты уже со мной разобралась?

– О, я думаю, что собрала довольно много, – поддразниваю я, и он одаривает меня печальной улыбкой.

– Думаю, я теперь – открытая книга, верно?

– Я почти уверена, что знаю, чем ты зарабатываешь на жизнь, – киваю я, – и у меня есть догадки о твоем имени… – Я замолкаю, когда слышу, как произносят мое собственное.

– Ава! АВА! Сюда!

А? Что…

О боже мой! Не может быть!

Мое сердце наполняется невероятной радостью, когда я смотрю на знакомые лица Нелл, Сарики, Мод и детей. Наш отряд! И Гарольд! Они пришли меня встретить! Сегодня утром мы коротко переговорили в чате, но они не упоминали, что собираются меня встретить!

Кажется, они заняты в какой-то потасовке. Гарольд рычит на шофера в униформе и кусает его за ноги, а Берти пытается его оттащить. О боже. Гарольд ненавидит униформу, а эта особенно нелепа. Кому нужны все эти галуны?

– Уберите собаку! – яростно восклицает шофер.

– Тогда снимите шляпу, – дерзко парирует Берти. – Гарольду не нравится ваша шляпа. Он не виноват.

– Детей должно быть видно, а не слышно, – живо огрызается шофер. – Вы уймете собаку?

– Видно, а не слышно? – мгновенно поворачивается к нему Нелл. – Хочешь заставить детей молчать? Может, ты и женщин хочешь заставить молчать? В чем твоя гребаная проблема? Ава! Это твой плотник? – добавляет она более жизнерадостно. – Веди-ка его сюда!

– Жан-Люк! – восклицает Мод, возбужденно хлопая в ладоши. – Он душка! Его действительно зовут Жан-Люк?

Я бросаю взгляд на Голландца, чтобы проверить, откликается ли он на имя Жан-Люк, но он таращится на развернувшуюся сцену со странным выражением лица.

– Они… твои знакомые? – недоверчиво спрашивает он.

– Да, – радостно отвечаю я. – Это мои друзья. Иди, познакомься.

Как только я произношу эти слова, Гарольд начинает бегать кругами вокруг ног шофера, связывая их своим поводком и оглушительно лая. Я понимаю, что Берти слишком его балует. Но с другой стороны, он всего лишь ребенок.

– Я звоню в полицию, – кричит шофер. – Какое безобразие!

– Это… твоя собака? – слегка ошарашенно спрашивает Голландец.

М-да, для Гарольда это не самый идеальный способ представиться. Но Голландец – собачник. Он поймет.

– Он ненавидит униформу, – объясняю я. – Гарольд! – кричу я. – Дорогой! Я вернулась!

При звуке моего голоса Гарольд оборачивается, и на его морде появляется выражение безграничной радости. Он пытается подскакать ко мне галопом, едва не сбивает шофера, но Нелл перехватывает поводок.

– Мистер Уорвик! – Шофер отчаянно смотрит в сторону Голландца, и я чувствую сильное потрясение.

– Подожди. Он… твой знакомый?

– Да. Это Джефф, – коротко поясняет мужчина.

У Голландца есть водитель?

У меня в мозгу, кажется, короткое замыкание. Все это неправильно.

У плотников не бывает личных водителей. Что происходит?

Я спешу вперед, беру у Нелл поводок Гарольда и выпутываю его из ног шофера.

– Прошу прощения, – запыхавшись, говорю я. – С вашими ногами все в порядке? Мой пес просто очень взвинчен. Его нужно успокоить.

– Успокоить! – огрызается шофер. – Вот я его успокою!

Я наклоняюсь, чтобы обнять моего драгоценного Гарольда и прошептать ему на ухо, как я по нему скучала, но у меня есть новый друг, с которым он должен познакомиться. Затем я снова встаю, поворачиваюсь к Голландцу и дрожащим голосом говорю:

– Итак, познакомься с Гарольдом!

Через мгновение я понимаю, что Голландец даже не смотрит на Гарольда. Он раздраженным тоном что-то говорит шоферу. Никогда раньше не слышала, чтобы он так раздраженно говорил.

– Джефф, что ты здесь делаешь?

– Они хотят, чтобы вы были на конференции, – говорит шофер. – И на ужине. Мистер Уорвик-старший говорит, что вы знаете об этом. Он велел мне приехать и отвезти вас прямо в Аскот.

Голландец прикрывает глаза, словно пытаясь взять себя в руки.

– Я сказал, что не буду участвовать в конференции. Я совершенно ясно дал это понять.

– Он так сказал, – неумолимо отвечает Джефф. – Они вас ждут.

– Мне нужно позвонить, – говорит мне Голландец, сосредоточенно тыча пальцем в свой телефон. – Прости. Это… Это действительно не входило в мои планы… Папа! – Он уходит за пределы слышимости, а я в замешательстве смотрю ему вслед.

– Я думала, он плотник, – замечает Мод, вместе с остальными с волнением наблюдая за происходящим.

– Я тоже так думала, – смущенно говорю я. – Я… не знаю. Должно быть, я уловила не те вибрации.

– Итак, чем он занимается? – спрашивает Нелл.

– Как его зовут? – вмешивается Сарика.

– Не знаю, – признаюсь я.

– Ты до сих пор не знаешь его чертово имя? – В голосе Нелл звучит недоверие. – Ава, что ты себе думаешь? Как его зовут? – спрашивает она у Джеффа. – Твоего босса. Как его зовут?

– Его зовут мистер Уорвик, – сухо говорит Джефф. – А вообще – это не ваше дело.

– Моя подруга собирается провести с ним остаток своей жизни и родить ему детей, – парирует Нелл. – Так что это – наше дело.

Джефф смотрит на меня в высшей степени подозрительным взглядом, но не отвечает. Я тоже не знаю, что сказать, поэтому мы все стоим, ожидая возвращения Голландца, а когда он возвращается, его лицо мрачнее тучи.

– Прости, – говорит он мне. – Мне так жаль. Мне нужно поехать и сделать кое-что по работе.

– В субботу? – спрашиваю я, не в силах скрыть своего смятения.

– Это конференция выходного дня. Это… – Он вздыхает. – Прости. Но я вернусь. Как только смогу. Завтра. И мы… продолжим.

Он выглядит таким несчастным и сожалеющим, что мое сердце тает. Я не знаю, что случилось за время того телефонного разговора, но он так мрачен, и я знаю, что он не хочет уходить.

– Не волнуйся! – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал бодро. – Езжай и делай… все, что должен. И простите за Гарольда, – добавляю я Джеффу, который в ответ только фыркает.

– Приятно познакомиться. – Голландец поднимает руку, приветствуя моих подруг. – И тебе привет, Гарольд. Надеюсь получше узнать вас в следующий раз. Но мне нужно ехать. – Затем он поворачивается ко мне, и на мгновение мы оба замолкаем, вглядываясь в лица друг друга. – Я думаю, что пузырь должен был когда-нибудь лопнуть, – наконец говорит Голландец.

– Думаю, да.

– Но это ничего не меняет. Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю. – Я с трудом сглатываю. – Очень сильно.

– И у нас все получится.

– Да.

– Да.

– О, ты только посмотри на них! – восклицает Мод, обращаясь к Нелл. – Они очаровательны!

Голландец держит меня за руки, и я не уверена, что смогу его отпустить, но Джефф издает нетерпеливые звуки, так что я наконец благородно отпускаю его и говорю:

– Езжай. Делай свою работу.

Я смотрю, как Голландец следует за Джеффом к большой черной машине корпоративного вида и садится на заднее сиденье. Это совсем не та машина, которую я ожидала увидеть. Не ожидала увидеть водителя, который открыл ему дверь. Не ожидала заметить «Файнэншл таймс» на заднем сиденье.

– Подожди! – говорю я, когда Джефф собирается закрыть дверцу машины. – В чем твоя фишка? Чем ты занимаешься?

– Это семейная компания, – еще больше напрягаясь, говорит Голландец. – Так что… Как-то так. Вот и все.

– Но ты говорил о мастерской, – говорю я в замешательстве.

– Да. В студии дизайна есть мастерская.

– Но чем вы занимаетесь? – с легким разочарованием говорю я. – Чем занимается компания?

– Мы делаем кукольные домики.

– Что? – Я смотрю на него, думая, что, должно быть, ослышалась.

– Кукольные домики, – повторяет он. – И кукол. Мы делаем их целую вечность. Люди собирают их по всему миру… Такая штука.

Он и кукольные домики? Этого я не ожидала.

– Ясно, – говорю я, пытаясь придумать, что сказать о кукольных домиках. – Ну… это суперкруто! Скоро увидимся.

– Не могу дождаться. Это было потрясающе. – Он снова встречается со мной взглядом. – Правда.

– Я буду скучать по тебе! – импульсивно говорю я.

– Я тоже. – Он кивает и отворачивается. – Поехали, Джефф.

Джефф закрывает дверь и садится на водительское сиденье. Двигатель заводится, и машина трогается с места, когда я осознаю ужасную, кошмарную вещь. Я бросаюсь за машиной – Гарольд бешено лает – и стучу по стеклу, пока машина не останавливается и окно снова не опускается.

– У тебя нет моего номера! – выпаливаю я.

– Блин.

– Вот именно! – Мы смотрим друг на друга, оба широко раскрыв глаза от чудовищности того, что чуть не произошло, а затем я достаю свой телефон. – Напиши, – говорю я, затаив дыхание. – О, и последнее. Как тебя зовут? Я Ава. А ты?

– О, точно. – Свет озаряет его лицо. – Я тебе так и не сказал. – Он заканчивает вбивать номер и поднимает глаза. – Я Мэтт. Сокращенно от Матиас.

– Мэтт! – Я улыбаюсь, потому что Мэтт – хорошее имя, даже если это не Жан-Люк. Я сохраняю его номер как «Голландец/Мэтт», отправляю ему сообщение и выдыхаю с облегчением. – Привет, Мэтт. Приятно познакомиться.

– Привет, Ава. – Он щурится. – Приятно познакомиться. Счастливо!

Он снова закрывает окно, и я смотрю, как отъезжает машина, и обдумываю эту новую информацию. Мэтт. Матиас. Кукольные домики. (Кукольные домики?) Мэтт Уорвик. Мэтт. Познакомься с моим парнем, Мэттом. Привет, это Мэтт. Вы знакомы с Мэттом?

Это кажется правильным. Звучит привычно. Думаю, я с самого начала знала, что его зовут Мэтт.

Восемь

На следующий день после полудня я стою на углу улицы и чувствую себя почти без сил от напряжения, ожидая снова увидеть Мэтта. У меня разболелась голова. Я долго расхаживала по комнате. В ожидании сообщения я проверяла свой телефон каждые пять секунд. Прошло всего двадцать четыре часа, но я едва выжила.

Мое тело действительно по нему тоскует. Не хочу показаться чересчур экзальтированной, но он – чистый наркотик. В хорошем смысле этого слова. Моя физиология изменилась. Я никогда больше не смогу без него.

Когда я увидела, как он выходит из метро, я почувствовала такое облегчение и радостное возбуждение, что чуть не разрыдалась… и это чувство было смешано с внезапной растерянностью. Вот что странно: этот парень в черных джинсах и серой футболке – не Голландец. Он – Мэтт. Мэтт со своим водителем, своей работой и своей жизнью. И я действительно не знакома с Мэттом, пока – нет.

Он тоже выглядит немного встревоженным, и когда он подходит, мы оба неловко смеемся.

– Привет! Вот и ты.

– Рад тебя видеть.

Он обнимает меня, и когда мы целуемся, я закрываю глаза, вспоминая вкус и прикосновения Голландца. На мгновение я снова в Италии, снова в великолепном пузыре… Но когда мы отрываемся друг от друга, я открываю глаза, и мы снова в Лондоне, и я даже не знаю, есть ли у него второе имя.

– Итак! Давай, познакомься с моей… моей жизнью, я думаю! – говорю я, стараясь выглядеть непринужденно, идя с ним по улице. – Я живу недалеко от метро.

Когда я произношу эти слова, у меня внезапно возникает безумное воспоминание о том, как Сарика выбирала свои «Неприемлемо», и я представляю, как Мэтт сурово отвечает: «Ну, только чтобы не дальше десяти минут ходьбы».

Сама мысль об этом вызывает у меня смех. Это просто показывает, насколько запутанной стала современная любовь! Приверженцы теории «Неприемлемо» ошибаются. «Неприемлемо» – это антилюбовь. Если хотите знать мое мнение, «Неприемлемо» – творение дьявола.

Мэтт взял меня за руку, мы идем в ногу, и прямо сейчас я могу лишь пожалеть всех тех бедолаг, которые придают такое значение искусственным факторам, не имеющим ничего общего с истинной любовью. Я хочу сказать, что люблю Сарику до безумия, но «Никаких танцоров»? Что это за правило такое? Что, если, например, ведущий солист Королевского балета пригласит ее на свидание? Что тогда?

– Как ты относишься к пунктам «Неприемлемо»? – Не могу я удержаться, чтобы не спросить вслух. – Я имею в виду, у тебя они есть?

– Пункты «Неприемлемо»? – Мэтт выглядит удивленным. – Ты имеешь в виду…

– Нужно ли мне беспокоиться? – поддразнивая, уточняю я. – Знаешь, например, некоторые парни не станут встречаться с девушкой, которая курит, или… – Я на мгновение задумываюсь, – или пьет растворимый кофе.

Это правда. Несколько месяцев назад Сарика увидела статью, в которой говорилось, что пятьдесят три процента людей ни за что не станут пить растворимый кофе или встречаться с теми, кто это делает. После чего она разослала по Ватсапу: «Срочно!!! Выбросите свой растворимый кофе!!» У меня его не было, но нашелся какой-то растворимый напиток из рожкового дерева, который я на всякий случай убрала поглубже в шкаф.

Но Мэтт, похоже, озадачен.

– Боже, – говорит он через мгновение. – Нет. Я так не думаю. Невозможно определить… Я не в восторге от курения, но… Знаешь, – он пожимает плечами, – все зависит от обстоятельств.

– Я тоже так думаю, – нетерпеливо говорю я. – Дело не в пунктах «Неприемлемо». У меня тоже их нет. Я даже представить себе не могу такое. – Мы идем еще несколько минут, затем я добавляю: – Я читала о вашей семейной компании. Это потрясающе!

Это не заняло много времени. Стоило забить в Гугл «Мэтт Уорвик», и поисковик сразу же вывел его на чистую воду. Главный исполнительный директор, Игрушки Уорвик Inc. Бренды: Дом Харриет, Мир Харриет, Друзья Харриет.

И, конечно, как только я прочитала слова «Дом Харриет», я поняла. Те самые кукольные домики с соломенными крышами. Харриет – рыжеволосая кукла в клетчатой юбке. У многих моих подружек в детстве была такая. У меня никогда не было ни дома, ни куклы, но у меня был подержанный пони и пара кроликов Харриет.

Если верить веб-сайту, существует семьдесят шесть различных домиков, а также более двух тысяч фигурок и аксессуаров для коллекционирования. В это я могу поверить, потому что у одной девочки в школе была целая комната таких игрушек. Чего я не понимала, так это того, что дом Харриет – это, согласно веб-сайту, «глобальное явление». В Дубае и Сингапуре есть даже тематические парки «Дом Харриет». Кто бы мог подумать? (Точно не я.)

Компания по-прежнему «гордится тем, что ею управляет династия», поэтому я хорошо рассмотрела отца Мэтта, который является генеральным директором и имеет свою собственную страницу на веб-сайте. Он очень симпатичный – очень похож на Мэтта, только с седыми волосами и располагающим, грубоватым лицом. У меня есть предчувствие, что мы с ним поладим.

– Ага, – говорит Мэтт. – Ну… Это такая штука.

Похоже, он не очень-то хочет говорить о семейной компании, а сегодня воскресенье, так что я решаю пока оставить эту тему. Это не значит, что у нас будет мало тем.

Когда мы подходим к моему дому, я начинаю волноваться. Я так горжусь своим жилищем. Я украсила и обставила его с любовью. Я творчески подошла к своим идеям и действительно постаралась. Ничего пресного.

– Ну, вот и мой дом! – говорю я, ведя Мэтта через главную входную дверь. – По крайней мере, на верхнем этаже. Наверх по лестнице.

Я влюбилась в свою квартиру на чердаке в ту же минуту, как только ее увидела. Это так оригинально. Так причудливо. Здесь есть карнизы, оригинальные камины и даже старая пожарная лестница из кованого железа, ведущая из кухни вниз, и она мне очень нравится. На каждой ступеньке я расставила ароматные травы в горшочках, а иногда я беру бокал вина и сажусь на верхнюю ступеньку. Гарольд тоже любит этот наш маленький садик. Когда мы поднимаемся на последний лестничный пролет, я слышу, как взволнованно взвизгивает Гарольд – он знает, что я иду, – и я лучезарно улыбаюсь Мэтту.

– Гарольд ждет. Не могу дождаться, когда вы по-настоящему познакомитесь.

Я открываю входную дверь, и Гарольд радостно прыгает на меня, лает, сопит и в нетерпении приподнимает передние лапы.

– Извини, – говорю я, виновато улыбаясь Мэтту поверх собачьей головы. – У нас так заведено, когда я прихожу домой… Я скучала, – с любовью обращаюсь я к Гарольду и целую его в голову. – Я скучала. Я скучала. – Я держу Гарольда за лапы и танцую с ним вальс, и мне вдруг хочется, чтобы Мэтт станцевал с нами.

– Присоединяйся! – приглашаю я и протягиваю ему руку, но мужчина одаривает нас слегка застывшей улыбкой.

– Все в порядке, – говорит он. – Я в порядке. Тебя что, весь день не было дома?

– Нет, – говорю я через плечо. – Я просто выскочила к метро, чтобы встретить тебя.

– Ясно. – Мэтт, кажется, сбит с толку. – Значит… ты танцуешь этот танец каждый раз, когда приходишь домой?

– Это наша фишка. Правда, Гарольд, любовь моя? – Я еще раз целую его в голову, затем отпускаю лапы, и он убегает на кухню. – Это собака из приюта, – говорю я Мэтту. – Его нашли брошенным на трассе А414, когда он был щенком. – Одна только мысль об этом причиняет мне острую боль в сердце. Кто мог бросить такую очаровательную собаку, как Гарольд? Кто?

– Жестоко, – морщится Мэтт.

– Но я дала ему дом, и… – Я замолкаю, чтобы не стать слишком эмоциональной. – Как бы то ни было, теперь он счастлив.

– Рад за тебя. – Мужчина делает шаг по коридору, оглядываясь вокруг с выражением, которое я не совсем понимаю. Это не самая просторная прихожая, но я отделала ее яркой бирюзовой краской и множеством португальских драпировок из бисера, которые купила в отпуске. Плюс золотая краска на карнизах, эту идею я подсмотрела в журнале по дизайну.

Путь нам преграждает огромный уродливый стеллаж, и я спешу объяснить.

– Помнишь, я говорила, что увлекаюсь мебелью? Вот, буду стараться поскорей закончить.

– Правильно. – Мэтт некоторое время молча смотрит на стеллаж. – Когда ты сказала, что увлекаешься коллекционированием мебели, я подумал… – Он замолкает. – Не важно. Нет, отлично!

– Моя подруга Мод раскрашивает мебель меловыми красками[33], она потрясающая, только у нее сейчас много дел… Осторожно, не получи занозу, – добавляю я, когда он делает еще один шаг. – Его нужно отшлифовать.

– Понял. – Он кивает, осторожно обходя стеллаж. – Милое растение, – добавляет он, глядя на мою юкку в углу.

Он все говорит правильно. Я люблю его еще больше.

– Это моя спасенная юкка, – лучезарно улыбаюсь я.

– Спасенная юкка?

– Я нашла ее в мусорном баке. Люди выбросили ее! – Я не могу сдержать возмущения. – Живое растение! Таким нельзя позволять заводить растения. Поэтому я подумала: «Я дам тебе дом, милая». – Я нежно прикасаюсь к листьям. – И теперь она процветает… Так что… Не важно. Пойдем чего-нибудь выпьем.

Я веду его в главную комнату, которая одновременно является гостиной и кухней. Это потрясающая, великолепная комната, пусть даже в ней и нужно немного прибраться. Я смотрю на нее, и меня распирает от гордости. Она оформлена в тех же бирюзовых цветах, что и прихожая; повсюду, где только можно, я разместила книжные полки, выкрашенные в фиолетовый цвет. Область дымохода украшена разноцветными обоями с цветочным рисунком «Дом Хакни»[34]. И – самое главное – два потрясающих светильника в стиле шестидесятых с оранжевыми абажурами, которые идеально дополняют темно-зеленый диван.

На мгновение Мэтт замирает в дверях, казалось бы, потеряв дар речи при виде этого великолепия.

– Красочно, – наконец говорит он.

– Я люблю цвет, – скромно говорю я. – Это моя стихия.

– Понимаю. – Мужчина несколько раз кивает. – Да. Понимаю.

– Бокал вина? Или пива?

– Если можно, пиво.

Я направляюсь к холодильнику, а Мэтт осматривает ближайшую книжную полку. Когда я присоединяюсь к нему, он поднимает взгляд и хмурится.

– «Строительство из сухого камня в Уэльсе». «Теория модульной электроники». У тебя разносторонние вкусы.

– Ах, это, – я протягиваю ему его пиво. – Твое здоровье.

– Твое здоровье. – Он отхлебывает пиво, затем добавляет: – «Шевроле: Руководство, опубликовано в 1942 году». Серьезно? А это… – Он берет книгу в твердом переплете. – Что это за язык? Чешский? Ты читаешь по-чешски?

– Многие из этих книг я купила не для того, чтобы читать, – уточняю я. – Это в некоторой мере… спасенные книги.

– Спасенные книги? – Мэтт выглядит ошарашенным.

– Иногда я захожу в лавку старьевщика и вижу старую книгу… и она говорит со мной. Я думаю: «Если я не куплю эту книгу, никто не купит. И тогда она будет уничтожена. Ее измельчат в порошок!» Я чувствую, что это, типа, моя обязанность – покупать их. – Я провожу рукой по книжной полке. – Они бы все превратились в месиво, если бы я их не спасла!

– О, – он делает большой глоток пива. – Разве это так важно?

Я в шоке смотрю на него. Важно ли это? Впервые за все время я чувствую между нами небольшое напряжение – потому что разве можно не переживать из-за бедственного положения книг?

Но у нас вполне могут быть маленькие разногласия, напоминаю я себе.

В этом нет ничего особенного.

– Садись. Давай послушаем музыку, – улыбнувшись Мэтту, я нахожу на телефоне свой любимый плей-лист и подключаю его к динамикам Buddha. Сажусь рядом с Мэттом на диван и с удовольствием потягиваю свой напиток, а музыка наполняет комнату. И тут я моргаю. Мэтт только что поморщился?

Нет, он не мог поморщиться. Никто не морщится от музыки.

Особенно от такой умиротворяющей, как эта.

– Что это? – помолчав, спрашивает он.

– Это мексиканская музыка духовной силы, – охотно объясняю я. – Ее играют на специальных трубах и флейтах. Она гарантированно успокаивает.

– Ха, – после очередной паузы выдавливает мужчина.

– А тебе какая музыка нравится? – непринужденно спрашиваю я.

– О, всякая.

– Мне тоже! – быстро говорю я и думаю, что он мог бы предпочесть чаймс[35]. Или арфу.

Я уже собираю свои плей-лист Spotify, когда он добавляет:

– Думаю, в основном мне нравится японский панк.

Я смотрю на него, немного ошарашенная. Японский панк?

– Здорово, – говорю я после долгого молчания. – Потрясающе. Э-э… – Я бросаю взгляд на свой телефон. – Не уверена, что у меня есть японский панк…

Самое близкое, что у меня есть, это, вероятно, «Музыка, заряжающая энергией сердца», но я не уверена, что это очень близко.

– Прекрасно. – Он улыбается, делает глоток пива и рассматривает ближайший плакат, который я купила в галерее. Его рама покрыта шелковыми лепестками, и он великолепен.

– Можно срезать все цветы, но нельзя остановить наступление весны, – читает он вслух.

– Мне нравится, а тебе? – спрашиваю я. – Разве не вдохновляет?

Мэтт снова смотрит на плакат и озадаченно хмурится.

– Ну, на самом деле можно, – говорит он.

– Что?

– Остановить наступление весны. Конечно. Если срезать все цветы до того, как у них появится шанс дать семена. А как насчет опыления? Если срезать каждый цветок в тот момент, когда он распустится, пчелы вымрут. Что будет, если срезать все цветы? Будут мертвые пчелы.

Мертвые пчелы? Он смотрит на прекрасную вдохновляющую цитату о цветах и видит мертвых пчел?

– Хотя, полагаю, это зависит от того, что ты вкладываешь в слово «весна», – задумчиво продолжает он. – Если срезать все цветы, на вращение Земли это не повлияет, скорее – это проблема биологического разнообразия.

Я чувствую, как во мне поднимается странное чувство. Это… раздражение? Нет. Это не может быть раздражением. Конечно, это не так. Это же Голландец. Это Мэтт. Это моя любовь.

– Я не думаю, что это сказано буквально о цветах, – говорю я, стараясь улыбнуться.

– Может быть. – Он легко пожимает плечами, и мое сердце снова тает, потому что он не пытается набрать очки, ведь так? Он просто логичный человек. Сверхлогичный. (Возможно, чересчур логичный.)

– Иди ко мне, – говорю я и притягиваю его к себе для поцелуя, и как только я это делаю, я забываю, что когда-либо испытывала по отношению нему даже малейшее раздражение. Потому что, о боже, я люблю этого мужчину. Я хочу целовать его вечно. Я хочу быть с ним вечно.

Наконец я неохотно отстраняюсь и говорю:

– Мне нужно проверить, как там еда.

– Здорово. – Он нежно касается моей щеки, а затем спрашивает: – Где ванная?

Мэтт исчезает в туалете, а я пользуюсь возможностью и достаю телефон, потому что я обещала сообщить отряду, как все идет, и, честно говоря, с нетерпением жду, чтобы сказать им, что все идет блестяще.

Они все оказались такими циничными. Такими негативными. Особенно Нелл, которая все время повторяла: «Ты же его не знаешь». Даже Мод, которая в целом очень позитивный человек, сказала: «Ава, тебе нужно перестать использовать слово «любовь». Ты не любишь этого мужчину. Ты недостаточно знаешь его, чтобы любить». А Сарика предсказала, что он меня прикончит.

Прикончит? Я была так оскорблена. Прикончит? Это же Голландец. Я имею в виду, это Мэтт. Он ни за что никого не прикончит!

Конечно же, когда я открываю наш чат в Ватсапе, в нем полно сообщений:

Итак, Ава?

Давай, выкладывай!

Ты уже замужем???

Я уверено печатаю:

Все замечательно!! Свидание высшего уровня!!! Мы совместимы на 100 %!!

И это правда. Мы совместимы. За исключением пары мелких деталей, таких как японский панк. Но это делает нас совместимыми на 99,9 процента, и я округляю.

На кухне приятно булькает тажин[36], и когда я поднимаю крышку, воздух наполняется восхитительными пряными ароматами.

– Ух ты, – одобрительно говорит вошедший Мэтт. – Выглядит фантастически.

– Спасибо! – лучезарно улыбаюсь я.

– Рама на задней двери начала крошиться, – добавляет он, пиная ее. – Может быть, сухая гниль. И стекло выглядит не слишком надежным. Ты знала?

– О, так было всегда. – Я улыбаюсь. – Всё в порядке.

– Разве это не угроза безопасности? – продолжает наседать он. – Ты должна попросить кого-нибудь взглянуть на нее. Или заменить на двойное остекление.

Двойное остекление? Заменить мою причудливую оригинальную дверь на двойное остекление?

– Не волнуйся, – смеюсь. – Здесь мы действительно в безопасности. – Я несколько раз помешиваю тажин, а затем добавляю: – Не передашь мне хариссу?[37]

– Хариссу? – Мужчина морщит лоб, как будто не понимает вопроса.

– Пасту хариссу, – уточняю я.

Может быть, он использует для этого какое-то другое слово. Настоящее ливанское слово. Хотя разве «харисса» – не ливанское слово?

– Пасту хариссу? – тупо повторяет Мэтт, и я поворачиваюсь, чувствуя себя тоже сбитой с толку.

– Харисса, – говорю я, протягивая руку за маленькой баночкой. – Острая паста. Оттоленги[38].

– Что такое Оттоленги? – интересуется Мэтт, и я едва не роняю на пол ложку. Что такое Оттоленги? Я смотрю на него, пытаясь понять, шутит ли он, но понимаю, что не шутит.

– Повар, – тихо говорю я. – Довольно знаменитый. Действительно знаменитый. Пожалуй, невероятно, невероятно знаменитый.

Я жду, когда в глазах Мэтта забрезжит свет, и он воскликнет: «Ах, Оттоленги!» Но этого не происходит.

– Хм. – Он кивает, наблюдая, как я помешиваю хариссу. – Ну… а из чего рагу?

– Гм… гм… – Я пытаюсь забыть тот факт, что он никогда не слышал об Оттоленги, и сосредотачиваюсь на блюде. – Фасоль адуки[39], лук, сладкий картофель…

– Круто, – кивает Мэтт, а затем добавляет: – А какое мясо?

– Мясо? – Я поворачиваюсь на каблуках и озадаченно смотрю на него. Он не шутит. О боже мой. Мой желудок проваливается до самых пяток. Как он может… мясо?

– Курица? – уточняет мужчина, вглядываясь в тажин.

– Я вегетарианка! – говорю я резче, чем хотела. – Я думала, ты понял! Думала… – Я сглатываю. – Думала, ты вегетарианец.

– Я? – Он, кажется, потрясен. – Вегетарианец?

– Монастырь был вегетарианским, – напоминаю я, пытаясь сдержать волнение. – Я видела, что ты ел вегетарианскую еду.

– Ну да, – кривится он. – Я подумал, что это всего на неделю. Выживу. Но, если честно, прошлым вечером я буквально вцепился в гамбургер.

На мгновение я лишаюсь дара речи.

– Хорошо, – наконец говорю я. – Правильно. Хорошо. Я вегетарианка. Вот так. Это… Вот так.

Я в волнении помешиваю содержимое тажина, у меня пылает лицо. Как он может не быть вегетарианцем? Я почти чувствую, что он одурачил меня. Он обманул меня.

Это не конец света, в отчаянии говорю я себе. Это просто… О боже. А все было так идеально.

– Но у тебя на плите варится кость, – говорит Мэтт, озадаченно указывая на плиту. – Это же не по-вегетариански?

Я снова сосредотачиваюсь на плите. О, точно. Вот почему он так смутился. На самом деле это довольно забавно. Я уже так привыкла к еде Гарольда, что почти забыла о ней.

– Это для Гарольда, – объясняю я. – Он придерживается специальной собачьей органической диеты. Я знаю, что некоторые собаки вегетарианцы, но я ходила к консультанту, и оказалось, что у Гарольда довольно специфические диетические потребности.

Я жду, что мужчина начнет расспрашивать о специфических диетических потребностях Гарольда, но вместо этого он с интересом заглядывает в кастрюлю.

– Это что, говядина?

– Это баранья кость, – объясняю я. – Я собиралась сварить бульон, чтобы приготовить ему еду на неделю.

– Ух ты. – Мэтт, кажется, зациклился на жирной булькающей жидкости. – Выглядит неплохо. Действительно здорово. Можно попробовать?

Ни с того ни с сего я чувствую внезапную вспышку раздражения и, прежде чем успеваю себя остановить, огрызаюсь:

– Хочешь сказать, собачья еда выглядит лучше, чем то, что я готовлю для тебя?

Запоздало я добавляю легкий смешок – но Мэтт уже поднял голову.

– Господи! Что? Конечно, нет. Нет! – Его глаза настороженно изучают мое лицо, и он, кажется, осознает свою ошибку. – Это выглядит потрясающе, – подчеркивает он, указывая на тажин. – Я просто… Нет, не важно. Я помогу накрыть на стол? – добавляет он, поспешно переводя разговор на другую тему.

Я показываю Мэтту, где лежат столовые приборы, и пока он собирает ножи и вилки, я делаю несколько глубоких вдохов. Затем я спрашиваю самым непринужденным тоном, на который только способна:

– Кстати, Мэтт… как ты думаешь, ты мог бы стать вегетарианцем?

У меня сжимается желудок, пока я жду его ответа. Я имею в виду, это не «Неприемлемо» или что-то в этом роде. Боже, нет. Я вообще не верю в «Неприемлемо», как это может быть?

Но с другой стороны… Мне нужно услышать ответ. Скажем так. Мне просто интересно.

– Я? – Он широко раскрывает глаза. – Нет. Я не думаю… Я знаю, что нужно есть поменьше мяса, но полностью от него отказаться? – Он ловит выражение моего лица. – Но… не важно, – отступает он. – Может быть. Никогда не говори «никогда».

У меня отпускает желудок. Вот и всё. Всё в порядке! Никогда не говори «никогда». Это все, что я хотела выяснить. Я понимаю, что отреагировала слишком остро; на самом деле мне все стало ясно. Я обращу его в свою веру! Вегетарианские боги послали его ко мне именно для этого!

– А с этим что делать? – добавляет Мэтт, кивая на стопку бумаг, и я прищелкиваю языком. Я собиралась их убрать.

– Э-э… Положи на скамейку под подоконником. Это материалы моего курса.

– Ясно, – кивает он. – Ароматерапия.

– Вообще-то это другой курс, – говорю я, нарезая свежий кориандр. – Карьерный коучинг. Хочу заняться этим на полставки.

– У тебя широкие интересы. – Он вскидывает брови. – А когда ты закончишь с ароматерапией?

– Не знаю, – говорю я, слегка ощетиниваясь. Ну почему люди не понимают, как трудно все успеть? – Не важно! Еда почти готова. Держи чипсы.

Я передаю ему миску шикарных чипсов, которые купила специально для сегодняшнего вечера, и Мэтт берет пару. Но прежде чем они успевают добраться до его рта, из ниоткуда появляется Гарольд, ловко запрыгивает на скамейку, выхватывает чипсы из руки мужчины, начинает ими хрустеть, спрыгивает и быстро убегает. Я стараюсь подавить смешок, а Мэтт удивленно смотрит на него.

– Он что, только что выхватил у меня чипсы? Я его даже не заметил.

– Он довольно ловкий, – улыбаюсь я. – Надо держать еду на уровне груди. Иначе она исчезает.

Я ожидаю, что Мэтт рассмеется, но он все еще смотрит удивленно. Даже… неодобрительно?

– И ты ему позволяешь?

– Ну, конечно, нет, – говорю я, чувствуя себя пойманной в ловушку. Поворачиваюсь к Гарольду и немного смущенно говорю: – Гарольд, дорогой, Мэтт – наш друг, а мы не крадем еду у друзей. Хорошо? – Гарольд утыкается носом в мои руки, и я глажу его по голове. – Нельзя красть еду!

Я целую его в голову, поднимаю глаза и вижу, что Мэтт растерянно смотрит на меня.

– Что? – спрашиваю я.

– Нет. Ничего. Я… – Он осекается. – Нет.

– Ты хотел что-то сказать. – Я пристально смотрю на него, мои глаза сузились. – Что?

– Ничего! – Он мотает головой. – Правда. Давай… выпьем еще по стаканчику.

Я ему не верю, но не хочу давить. Поэтому спокойно предлагаю:

– Бокал вина? – И беру бутылку, которую купила в Италии.

Простое «буль-буль-буль» успокаивает все, что повисло в воздухе. Мы чокаемся бокалами и улыбаемся друг другу, а когда я делаю первый глоток, это почти как рефлекс у собаки Павлова. Или Пруста? Что бы это ни было, я возвращаюсь туда, в Апулию, во внутренний дворик с травами, агапантусами и силуэтами птиц в небе.

– В последний раз, когда мы пили это вино, мы были в монастыре, – говорю я, и брови Мэтта разглаживаются.

– Кажется, прошла целая вечность.

– Да.

Он прислоняется к стойке, и я подхожу к нему. Прижимаюсь к широкой груди, вдыхая его запах, вспоминая, каким он был тогда. Голландец. Мой Голландец.

– Рада тебя видеть, – тихо говорю я. – Я скучала.

– Я тоже.

На мгновение воцаряется тишина, затем мужчина отставляет свой бокал с вином, а я отставляю свой. В тот момент, когда мы целуемся, я не могу понять, почему мы так долго ждали. Я пью его, вспоминаю его, хочу его еще отчаяннее, чем раньше.

– Я ни о чем не могла думать, только о тебе, – шепчу я ему на ухо.

– Вчера я мог думать только о тебе, – отвечает Мэтт, его щетина прижимается к моей шее.

– Я даже не спросила тебя, как прошла твоя встреча, – говорю я с внезапным упреком самой себе.

– Не хочу вспоминать, – рычит он в ответ. – К черту.

Он уже расстегнул мой лифчик; я расстегнула его рубашку… Какое бы крошечное напряжение ни было между нами, оно исчезло. Мы созвучны. Двигаемся в унисон. В общем поле. Этот мужчина – все, чего я хочу и в чем нуждаюсь…

Затем внезапно срабатывает таймер, и мы оба потрясенно дергаемся.

– Ох. Это я установила. Извини. – Я вздрагиваю. – Это… не имеет значения.

– Можем поесть, – предлагает Мэтт. – А потом… – Он поднимает брови, и когда я вспоминаю, чем мы занимались в Италии, я чувствую каскад реакций по всему телу.

– Хорошо. Так и сделаем.

Я раскладываю содержимое тажина в две неглубокие глиняные миски и приглашаю гостя к столу.

– Интересные стулья, – говорит он, разглядывая мои старинные школьные стулья. Я нашла их на распродаже автомобильных багажников, и они довольно хлипкие, но Мод собирается их отреставрировать, как только закончит стеллаж. – Не говори, я сам угадаю. Спасенные стулья?

– Конечно, – говорю я, смеясь над выражением его лица. – Вся моя мебель – большей частью спасенная мебель. «Подбирай, не покупай».

– Но твоя кровать к такой мебели, конечно, не относится? – говорит он с легким отвращением.

– Конечно, относится! Я нашла ее у мусорных баков, – гордо говорю я. – Мод отреставрировала ее, и теперь она как новенькая. Я просто ненавижу новую мебель. Это такая чушь. Она так… функциональна. У нее нет характера.

– Как скажешь. – Мужчина садится и берет вилку. – Приятного аппетита.

Когда мы оба начинаем жевать, я слышу звук, отдаленно напоминающий потрескивание ветки, и не могу понять, откуда он взялся.

– Что это? – растерянно спрашиваю я – Это…

Договорить я не успеваю, потому что в следующий момент раздается оглушительный треск дерева, Мэтт вскрикивает от неожиданности, и на моих глазах его стул рушится вместе с ним, как в сказке о трех медведях.

– Боже! – в ужасе вскрикиваю я.

– Черт! – кажется, ему действительно больно. – Какого хрена?

– Мне так жаль! – в отчаянии говорю я.

Я уже вскочила и пытаюсь помочь Мэтту выбраться из-под груды обломков, а Гарольд бешено лает, скачет вокруг и всячески мне мешает.

– Сейчас… – тяжело говорит мужчина, наконец поднимаясь на ноги, – Сейчас я, кажется, предпочел бы функциональность, а не характер.

– Прости, – говорю я, чувствуя, как меня захлестывает волна унижения. – Мне так жаль… Подожди, твоя рука!

Я чувствую укол страха, когда вижу его рукав. Он пропитан красным. Что моя спасенная мебель сделала с человеком, которого я люблю?

Не говоря ни слова, Мэтт закатывает рукав и демонстрирует мне ужасную рану, которая пропитала кровью рубашку.

– Черт. – У меня внутри пусто. – Черт! Но как… что…?

– Гвоздь. – Он кивает на огромный ржавый гвоздь, торчащий из буфета, который также входит в список Мод на реставрацию. – Должно быть, я напоролся на него, когда падал.

– Мэтт, я не знаю, что сказать, – начинаю я дрожащим голосом. – Мне невероятно жаль…

– Ава, все в порядке. Это не твоя вина. – Он кладет здоровую руку мне на плечо. – Но может, мне стоит сходить в больницу, сделать прививку от столбняка.

– Да. Правильно. Я вызову такси. – Волнуясь, я достаю телефон, чтобы позвонить в Uber.

Не могу поверить. Все должно было быть совсем не так.

– Не волнуйся. Всякое бывает. – Он снова сжимает мою руку. – И кроме того, это был отличный вечер, – добавляет он. – Действительно. Спасибо. Мне понравилось… гм… – Он замолкает, как будто не знает, как закончить предложение. – Мне понравилось… – Он снова делает паузу, и я вижу, как он подыскивает следующее слово. – Понравилась… ты, – наконец заканчивает он. – Я был так рад снова тебя увидеть.

– Ну, я тоже была рада тебя увидеть. Такси уже едет.

Я намочила кухонное полотенце и, морщась от вида крови, обтерла ему руку, а потом достала из шкафа пачку печенья.

– Возможно, в больнице придется подождать, – говорю я, кивая на упаковку.

– Ава, ты не поедешь со мной, – говорит Мэтт, выглядя озадаченным. – В этом нет необходимости.

– Конечно, есть! – Я пристально смотрю на него. – Я тебя не оставлю. И… не хочешь потом вернуться сюда? – настойчиво спрашиваю я. – Спасенная кровать не рухнет, – добавляю я серьезным тоном. – Обещаю. Она прочная.

При слове «спасенная кровать» на лице мужчины появляется странное, застывшее выражение, которое я не совсем понимаю.

– Посмотрим, как пойдет, хорошо? – говорит он после долгого молчания. – Можно вернуться сюда, да, можно. – Он снова делает паузу, его глаза пробегают по сломанной груде, в которую превратился спасенный стул. – Или мы всегда можем поехать домой ко мне.

Девять

На следующий вечер я стою в незнакомом уголке западного Лондона и жду Мэтта, чувствуя себя бодрой и неустрашимой. Ладно, вчера выдался не самый лучший вечер, но это не имеет значения. Сегодня вечером все будет по-другому.

Мы просидели в неотложке до часа ночи, и к тому времени, когда Мэтта подлатали и он подписал все справки, было слишком поздно приступать к чему-то более романтичному, чем просто разойтись по домам и рухнуть в отдельные кровати. Мы договорились начать все сначала сегодня вечером после работы, и Мэтт сказал, что приедет и встретит меня на станции метро.

Поэтому я мысленно подвела под всем черту. Сегодня вечером мы начинаем все заново. Мы с Гарольдом придем к Мэтту, и наконец-то я увижу, как он живет!

– Волнуешься? – нежно говорю я стоящему рядом Гарольду. – А вот и Мэтт! Наш новый друг! О, смотри, вот он!

Боже, он производит впечатление. Я имею в виду, любой скажет, что он великолепен. Он идет по улице легкой походкой, темные волосы блестят на солнце, глаза щурятся в улыбке, мышцы перекатываются при каждом движении. (Ладно, на нем костюм, но я могу додумать мышцы.)

Он приветствует меня поцелуем и берет мой огромный чемодан.

– Привет! – говорю я, а затем с тревогой добавляю: – Как твоя рука?

– Отлично, – весело говорит мужчина. – Ух ты, – добавляет он, поднимая чемодан. – Ничего себе. Что у тебя там?

– Вещи Гарольда, – объясняю я. – Я взяла его кровать и одеяло… несколько игрушек… Мы оба будем так рады увидеть твой дом! – взволнованно добавляю я. – И познакомиться с соседями!

Мы идем, и я оглядываюсь вокруг сияющими глазами, потому что это район Мэтта. Часть его самого. И это великолепный район Лондона: одна красивая улица за другой. И посмотрите, скверик! Я скрещиваю пальцы. Пусть он будет жить на такой же площади, и пусть у него будет ключ от садика. Я уже вижу, как мы лежим на траве под солнцем, лениво почесываем голову Гарольда, пьем вино и просто наслаждаемся жизнью. И так – навсегда.

– Ну же, расскажи мне о людях в твоей жизни, – нетерпеливо прошу я. – Начни с родителей.

Мне всегда интересно послушать о родителях парней, с которыми я встречаюсь. Дело не в том, что я ищу новых родителей, просто… мне нравится слушать о счастливых семьях.

Прошлым вечером, когда мы сидели на пластиковых стульях в неотложке, я рассказала Мэтту о своих родителях. Рассказала об отце, который до сих пор жив, но развелся с мамой и переехал в Гонконг, когда я была маленькой. О том, что иногда мы встречаемся… Но это не похоже на встречи с отцом. Это нелегко и непривычно. Больше похоже на встречи с дядей или другом семьи, что-то в этом роде.

Потом я рассказала ему о том, что мама умерла, когда мне было шестнадцать. Я попыталась нарисовать ему ее портрет. Голубые глаза, халат художницы (она была учительницей рисования), привычка курить. Ее милая манера чуть запоздало понять шутку и воскликнуть: «Поняла, ой, поняла, ой, как забавно!»

Затем я рассказала о Мартине, который двенадцать лет был моим отчимом. Его дружелюбное лицо; его любовь к джайв[40]-клубам; его знаменитое карри из шести бобов. Я рассказала, как он был потрясен, когда умерла мама, но потом нашел прекрасную женщину по имени Фрэн и еще двух пасынков, и как я рада за него, конечно, хотя для меня это и странно. Они каждый год приглашают меня на Рождество, и я однажды даже приехала, но мне не понравилось. Поэтому на следующий год я пошла к Мод, она шумная, бестолковая и отлично меня отвлекла.

Я тогда действительно раскрылась. Рассказала Мэтту, как иногда осознаю, насколько я одинока в этом мире, у меня есть только далеко живущий отец и ни братьев, ни сестер. И как это страшно. Но потом я вспоминаю, что у меня есть друзья, Гарольд, и мои спасательные проекты, и моя работа…

Пожалуй, я слишком разговорилась. Но в зале ожидания «скорой помощи» больше нечем было заняться. И я собиралась расспросить Мэтта о его семье, но не успела, так как нас вызвала медсестра.

Так что теперь самое время послушать о его прошлом. Я хочу узнать все о его родителях. Их милые причуды… трогательные традиции… важные уроки, которые они преподали ему, когда он рос… Я хочу знать все, почему я буду любить их.

Нелл однажды сказала мне: «Ава, тебе не обязательно быть готовой любить всё и вся, с чем ты сталкиваешься», но она преувеличивает. Я не собираюсь любить всё и вся. И в любом случае, это не «всё и вся», это – Мэтт! Я люблю его! И готова любить его семью.

– Расскажи мне о своих родителях, – повторяю я, сжимая его руку. – Всё. Ничего не упускай.

– Хорошо. – Мэтт кивает. – Ну, у меня есть папа.

Некоторое время мы идем в молчании, пока я жду, когда Мэтт продолжит. Пока я не понимаю, что это все.

– А какой у тебя папа? – подсказываю я, и мужчина сдвигает брови, как будто я подсунула ему какую-то неразрешимую задачку.

– Он… высокий, – наконец говорит он.

– Высокий, – говорю я ободряюще. – Ух ты!

– Не чересчур, – уточняет Мэтт. – Примерно шесть футов два дюйма. Может быть, шесть футов три дюйма. Я могу уточнить, если хочешь. – Он достает телефон. – Я ему напишу.

Он открывает страницу контактов, и я поспешно говорю:

– Нет! Не важно, какой у него точный рост. Итак, он довольно высокий. Здорово!

Я надеюсь, что Мэтт расскажет больше подробностей, но он просто кивает, снова убирая телефон, и мы идем дальше, а я чувствую крошечные уколы разочарования.

– Что-нибудь еще? – наконец говорю я.

– Он… – Мэтт задумывается. – Ну, ты знаешь.

Я подавляю желание возразить: «Нет, не знаю, в том-то и дело». Но это испортит настроение, поэтому вместо этого я весело говорю:

– А мама? Какая она?

– О. – Мэтт снова ненадолго задумывается. – Она… Ну, ты понимаешь. Трудно сказать.

– Расскажи что-нибудь! – прошу я, стараясь не выдать своего разочарования. – Все, что ее касается. Любая деталь. Большая, маленькая. Напиши портрет.

Мэтт некоторое время молчит, а затем выдает:

– Я думаю, она тоже довольно высокая.

Тоже высокая? Это все, что он может сказать? Я начинаю представлять семью великанов. Я уже собираюсь спросить, есть ли у него братья или сестры, когда Мэтт говорит:

– Вот мы и пришли! – И я удивленно вскидываю голову. Меня накрывает ужас.

Я была так увлечена, что не заметила, как все изменилось, пока мы шли. Здесь уже нет красивого скверика. И живописных улочек. Мы стоим перед самым уродливым зданием, которое я когда-либо видела в своей жизни, и Мэтт с гордостью указывает на него.

– Дом! – добавляет он на случай, если у меня возникли какие-то сомнения. – Как тебе?

Если честно, я не могу поверить, что кто-то когда-то это сотворил. Или построил. Бетонный дом со зловещими круглыми окнами и странными прямоугольными конструкциями, тянущимися во всех направлениях. Три корпуса, соединенные между собой проходами, лестницами и странными угловатыми кусками. Когда я смотрю вверх, я вижу далеко вверху лицо, выглядывающее из стеклянного лестничного колодца, как будто в тюрьме.

Но потом я чувствую себя виноватой за свои критические мысли. Лондон – это кошмар, в котором сложно найти подходящий дом. Мэтт не виноват, что это все, что он смог найти.

– Ух ты, – говорю я. – Это… я имею в виду, недвижимость в Лондоне дорогая, я знаю, что это сложно, поэтому… – Я сочувственно улыбаюсь ему, и он сияет в ответ.

– Можешь мне не рассказывать. Мне повезло наскочить на это предложение на рынке. Пришлось отбиваться от трех претендентов.

Я чуть не падаю на улице. Еще три претендента?

– Отличный образчик брутализма[41] шестидесятых, – с энтузиазмом добавляет он, открывая главную входную дверь и ведя меня бетонным коридором.

– Ясно, – слабо отвечаю я. – Конечно! Брутализм.

Извините, но если вам интересно мое мнение, ни одно слово, содержащее корень «брутальный», не является хорошим словом.

Мы поднимаемся на четвертый этаж на лифте, который подходит для жестокого триллера, и Мэтт открывает черную входную дверь в атриум. Он выкрашен в матово-серый цвет, в нем установлен металлический журнальный столик, кожаная скамеечка для ног и прямо передо мной – барельеф, который заставляет меня подпрыгнуть от испуга.

Безглазое глиняное лицо тянет из стены длинную шею, как будто хочет закричать или съесть меня. Это самая гротескная, самая жуткая вещь, которую я когда-либо видела. В отвращении я отворачиваюсь – и вижу похожее произведение искусства на соседней стене, десять рук, которые тянутся ко мне, словно в кошмаре. Кто такое создает? Я наклоняюсь к Гарольду в поисках поддержки:

– Разве это не… здорово, Гарольд?

Но Гарольд с несчастным видом скулит под скульптурой лица, и я его не виню.

– Не бойся! – говорю я. – Это искусство.

Гарольд бросает на меня отчаянный взгляд, как бы говоря: «Куда ты меня привела?» – и я похлопываю его, успокаивая не столько его, сколько себя.

– Я возьму твое пальто? – спрашивает мужчина, и я протягиваю его, отчаянно пытаясь придумать, что бы сказать хорошего. Боковым зрением я замечаю еще одну скульптуру, которая, кажется, изображает ворона. Ладно, ворона я переживу. Я подхожу к нему, намереваясь сказать что-нибудь лестное, и замечаю, что во рту у ворона – человеческие зубы.

Я непроизвольно вскрикиваю и зажимаю рот рукой.

– Что? – Мэтт отрывается от процесса помещения наших пальто в шкаф, который настолько незаметен, что я его поначалу не увидела. – Ты в порядке?

– Да! – Я пытаюсь собраться с мыслями. – Я просто… отреагировала на произведение искусства. Ух ты! Это действительно… Это принадлежит тебе?

Меня охватывает внезапная надежда, что все эти скульптуры принадлежат его соседу по квартире, но лицо Мэтта светлеет.

– Ага. Это все Арло Халсан, – говорит он так, как будто я знаю это имя. – Я никогда по-настоящему не увлекался искусством, но увидел его работы в галерее и подумал: «Я понимаю этого художника». Он меня поразил. У меня в спальне есть еще одна вещь, – с энтузиазмом добавляет он. – Лысый волк.

Лысый волк? Лысый волк будет наблюдать, как мы занимаемся сексом?

– Отлично! – говорю я сдавленным голосом. – Лысый волк! Потрясающе!

Мэтт закрывает шкаф и открывает другую дверцу, которую я тоже не заметила, потому что здесь все однородное, гладкое и монохромное.

– Иди познакомься с ребятами, – говорит он, приглашая меня войти.

Первое, что я замечаю, – это то, насколько велико пространство. Во-вторых, все вокруг черное или серое. Бетонный пол, черные стены, металлические жалюзи. Зона отдыха с черными кожаными диванами, три письменных стола с множеством компьютеров. С потолка свисает боксерская груша, которую лупит стоящий к нам спиной коренастый парень в шортах.

На одном из кожаных диванов сидит парень в джинсах и массивных кроссовках. Он в наушниках и сосредоточенно играет в компьютерную игру. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на экран – и, черт возьми, он огромный.

– Ава, Нихал – Нихал, Ава, – представляет нас Мэтт, и Нихал коротко поднимает руку.

– Привет, – произносит он и одаривает меня милой улыбкой, а затем снова возвращается к стрельбе на экране.

– А это Тофер, – говорит Мэтт, указывая на лупящего по груше парня. – ТОФЕР!

Тофер перестает бить и поворачивается к нам лицом, и я внутренне вздрагиваю. Нихал – тощий и с виду довольно невзрачный, а вот Тофер привлекает внимание. Крепко сложенный, с лицом, которое…

Хорошо. Я не люблю употреблять слово «уродливый». Но он уродлив. Абсолютно уродлив. Глубоко сидящие глаза. Массивные темные брови. Скверная кожа. И все же он неотразим. Он излучает индивидуальность даже сейчас, весь потный в своих спортивных шортах.

– Привет, – говорит он хриплым голосом и показывает руками в перчатках на свои уши. – Наушники.

– Приятно познакомиться! – невнятно говорю я, а он продолжает колотить по груше. Затем мое внимание привлекает какое-то движение на уровне пола, и я недоверчиво таращусь. К нам по бетонному полу приближается какой-то робот. Вроде тех, которыми люди пылесосят дома. Но этот везет банки с пивом.

Гарольд замечает его одновременно со мной и разражается бешеным лаем. Я хватаю его за поводок, прежде чем он успевает напасть, и мы оба с волнением наблюдаем, как робот скользит к Нихалу.

– Уверен, Гарольд привыкнет, – говорит Мэтт.

– Но что это? – говорю я, сбитая с толку.

– Робот. – Мэтт пожимает плечами. – У нас их несколько. Для пива, для пиццы, для чипсов…

– Но зачем? – спрашиваю я, еще больше сбитая с толку, и мужчина смотрит на меня так, как будто не понимает вопроса.

– Облегчает жизнь. – Он пожимает плечами. – Пойдем, покажу тебе свою комнату, а потом принесу выпить.

В комнате Мэтта черные стены, серый бетонный пол, а над кроватью – скульптура Лысого волка, на которую я очень стараюсь не смотреть, когда распаковываю вещи Гарольда. (Почему он лысый?)

Я расстелила кровать и одеяло Гарольда и обрызгала все эфирным маслом. Когда Мэтт входит, держа в руках по бокалу вина и пива, я восклицаю: «Все готово для ночевки!»

– В моей семье собакам запрещено входить в спальню, – отзывается Мэтт, и я смеюсь, потому что у него действительно тонкое чувство юмора. Но когда я поднимаюсь на ноги, я вижу, как он хмурится, и мое сердце падает. Это не юмор. Он говорит серьезно. Он это серьезно?

– Гарольд всегда спит со мной в одной комнате, – объясняю я, пытаясь скрыть растущее беспокойство. – Иначе ему будет одиноко.

– Уверен, ему будет хорошо на кухне, – говорит мужчина, как будто я ничего не сказала. – Мы можем поставить его кровать там, ему будет очень удобно. Правда, Гарольд?

На кухне? Разве можно заставлять любимого члена семьи спать на кухне?

– На самом деле я не думаю, что ему будет удобно, – говорю я. Я пытаюсь непринужденно улыбнуться, но чувствую себя совершенно не в своей тарелке. – Мой пес – не бытовой прибор, он не спит на кухне. Он будет скучать по мне. Он будет скулить. Так не получится. Это просто… ну, ты понимаешь. Это так. Прошу прощения.

Не прошу прощения, безмолвно добавляет мой взгляд.

Мэтт окидывает взглядом Гарольда, собачью подстилку и снова смотрит на меня. Я продолжаю улыбаться, но выпячиваю подбородок и сжимаю кулаки. Я имею в виду, что это в принципе не подлежит обсуждению. И я думаю, Мэтт это понимает.

– Хорошо, – наконец говорит он. – Итак…

– Все будет хорошо, – быстро говорю я. – Все будет хорошо. Ты его даже не заметишь.

Не буду упоминать, что Гарольд всегда начинает спать на своей кровати, но ночью в какой-то момент присоединяется под одеялом ко мне. Мы сможем пересечь этот мост, когда подойдем к нему.

– Я сложила кое-какие вещи в один из ящиков в ванной, – весело говорю я, меняя тему. – Тот, что слева.

– Круто, – кивает Мэтт. – Женевьева там всегда… – Он замолкает, и наступает колючая тишина, во время которой у меня кружится голова.

Женевьева?

Конечно, у него была Женевьева. Конечно, у него есть прошлое. Мы взрослые люди, у нас обоих есть прошлое. Настоящий вопрос в том… что мы хотим знать об этом прошлом?

Мэтт бросал на меня настороженные взгляды, и теперь он переводит дыхание.

– Женевьева была моей…

– Да! – обрываю я его. – Я понимаю. Девушкой. У тебя есть история. Она есть у нас обоих.

Мэтт и Женевьева. Нет, звучит дерьмово. Мэтт и Ава – звучит намного лучше.

– Но вот что я думаю, – продолжаю я, прежде чем Мэтт успеет выпалить что-нибудь бесполезное, например, о том, как она была великолепна в постели. – Нам повезло. Мы встретились в волшебном, чудесном пузыре. Мы ничего не знали друг о друге. У нас не было багажа. Никакого багажа, – повторяю я для пущей убедительности. – В нашем возрасте это – драгоценный дар. Тебе так не кажется?

– Наверное, – соглашается Мэтт.

– Мне не нужно ничего знать о Женевьеве, – говорю я, пытаясь подчеркнуть эту мысль. – Меня не интересует Женевьева! Плевать я на нее хотела! И тебе не нужно знать о Расселе.

– Рассел? – настораживается мужчина. – Черт возьми, кто такой Рассел?

Ох, ЛАДНО. Может быть, мне не следовало упоминать имя Рассела.

– Не имеет значения! – отмахиваюсь я. – Старая история! Багаж! Мы не будем вспоминать о багаже. Хорошо? Только ручная кладь. – Я подхожу, встаю перед Мэттом и всматриваюсь в волевое, красивое, честное лицо. – Это мы, – бормочу я. – Прямо здесь, прямо сейчас. И это все, что имеет значение. – Я нежно касаюсь его губ своими. – Согласен?

– Согласен. – Мэтт смотрит на меня, и его глаза ласково щурятся. – И да, нам повезло. – К нам подходит Гарольд, Мэтт наклоняется и гладит его по голове. – Что касается тебя, – насмешливо-строгим тоном обращается он к Гарольду, – тебе лучше не храпеть.

– Он не храпит, – искренне заверяю я Мэтта.

И это правда. Скулеж во сне – это не храп, это совершенно другой звук. Я притягиваю Мэтта ближе для нового поцелуя, но тут у него звонит телефон, и он достает его из кармана. Он раздраженно прищелкивает языком и говорит:

– Прости. Работа. Не возражаешь? Чувствуй себя как дома…

– Нет проблем! – говорю я. – Не спеши!

Пока он отвечает на звонок, я выхожу в гостиную и выжидающе оглядываюсь.

Я уже начинаю привыкать к черному. Но, может быть, я смогу предложить несколько более ярких аксессуаров, чтобы поднять настроение. Да! Как акцент. Ему нужны какие-нибудь покрывала и подушки.

Тофер надел к шортам толстовку и сидит за одним из столов, щурясь на экран.

– Привет, Тофер, – с улыбкой подхожу к нему я. – Мы не познакомились должным образом. Я Ава, а это Гарольд. С нетерпением ждем возможности познакомиться поближе.

– О, хорошо. – Тофер быстро поднимает взгляд. – Рад познакомиться. Но я вам не понравлюсь. Просто к твоему сведению.

– Ты мне не понравишься? – Я не могу удержаться от смеха. – Почему?

– Я не нравлюсь людям.

– Правда? – Я решаю сыграть с ним в его игру. – Почему?

– У меня немодные эмоции. Меланхолия. Зависть. Гнев. Злорадство. – Он печатает что-то во внезапном энергичном порыве. – Плюс, ты знаешь, я ублюдок.

– Уверена, что это не так.

– Так. Я подлец. Не даю денег нищим на улице.

– Ты основал благотворительную организацию, – замечает Нихал, проходя к своему столу. – Тофер несет чушь, – добавляет он мне. – Не слушай его.

– Я основал благотворительную организацию, чтобы знакомиться с девушками, – говорит Тофер, не давая себя сбить. – Девушкам нравится благотворительность. Держу пари, тебе нравится благотворительность, Ава. – Он смотрит на меня своими глубоко посаженными глазами. – Конечно, нравится. «Ах, благотворительность. Я просто обожаю благотворительность. Давай займемся сексом, потому что ты отдал чертову кучу денег на благотворительность».

– С кем у тебя был секс? – с интересом спрашивает Нихал.

– Ты знаешь, с кем у меня был секс, – после небольшой паузы отвечает Тофер. – И ты знаешь, что она разбила мне сердце. Так что спасибо за то, что об этом заговорил.

– Ах эта. – Нихал корчит гримасу. – Прости. Хотя это было давно, – добавляет он почти шепотом. – Я подумал, может, ты имеешь в виду кого-то другого.

Тофер поднимает голову и сердито смотрит на него.

– Надо перезагрузить робота-закусочника.

– Сейчас твоя очередь, – робко говорит Нихал.

– Черт. – Тофер с отчаянным видом хлопает ладонью по столу. – Это худшая работа по дому. Самая худшая.

Я не могу сказать, шутит он или сумасшедший. Возможно, и то и другое.

– Худшая работа по дому? – Я бросаю ему вызов. – Загружать робота закусками?

– Да, конечно, – говорит Тофер, берет свой телефон и, нахмурившись, нажимает на него. – Чем удобнее и полезнее машина, тем больше я прихожу в ярость, когда мне приходится что-то с ней делать. Например, разгружать чистую посудомоечную машину. Я мою посуду вручную, просто чтобы не разгружать ее, а ты? – Выражение его лица внезапно проясняется. – Нихал, ты лживое дерьмо, сейчас твоя очередь. – Он размахивает перед Нихалом телефоном. – Я записал. Твоя. Очередь.

– У меня нет посудомоечной машины, – сообщаю я ему.

– Хорошо, – кивает Тофер. – Ну, если ты когда-нибудь ее заведешь, будешь любить ее целую неделю. А потом станешь воспринимать ее как должное и жаловаться, когда тебе надо будет уделить ей немного заботы и внимания. Люди – неблагодарные говнюки. Я работаю с человеческой натурой, – добавляет он. – Так что я знаю.

– С человеческой натурой? – Я с любопытством смотрю на него. – Чем ты занимаешься?

– Провожу опросы. – Тофер указывает на три компьютера на своем столе. – Опросы общественного мнения. Собираю точки зрения, подсчитываю цифры и рассказываю политикам и компаниям, что думают люди. И это не так здорово. Люди ужасны. Ты же понимаешь.

– Люди не ужасны! – возмущенно отвечаю я. Я знаю, что он шутит. (Я думаю, он шутит.) Но все равно чувствую необходимость настоять на более позитивной точке зрения. – Тебе не следует повсюду говорить, что люди ужасны. Это слишком угнетает! Надо мыслить позитивно!

Тофер выглядит очень удивленным.

– Скольких людей тебе довелось опросить, Ава?

– Я… я имею в виду… – Я запинаюсь. – Вообще-то я с ними разговариваю…

– У меня есть данные. – Он похлопывает по одному из своих компьютеров. – Люди слабые, лицемерные, ханжеские, непоследовательные… Мне стыдно за людей. Я, естественно, включаю и себя. Нихал, ты собираешься загружать этого гребаного робота или как?

– Мне нужно отправить имейл, – с мягкой настойчивостью говорит Нихал. – Я сделаю это через минуту.

– А ты чем занимаешься? – спрашиваю я Нихала.

– Нихал управляет Apple, только он слишком скромен, чтобы об этом говорить, – сообщает Тофер.

– Не говори так, Тофер, – взволнованно просит Нихал. – Я там не старший. Я там… Я не…

– Но ты работаешь на Apple.

Нихал кивает, затем вежливо спрашивает:

– А ты, Ава, чем занимаешься?

– Пишу фармацевтические рерайты для компании под названием «Брейксоны», – объясняю я. – Они производят лекарства и медикаменты.

– Я знаю Брейксонов, – кивает Нихал.

– Но я собираюсь заняться ароматерапией, и у меня есть недописанный роман, – добавляю я, – так что… понимаешь. Несколько занятий. Мне нравится бросать вызов самой себе.

– Круто, – застенчиво говорит Нихал, затем надевает наушники и продолжает печатать. Оба парня так поглощены своей работой, и я не знаю, что делать дальше. Но вдруг Тофер внезапно отодвигает свой стул.

– Ладно, – говорит он. – Пойду загружу робота. Нихал, ты должен мне почку.

Когда он отправляется на кухню, из спальни появляется мрачный Мэтт.

– Привет! – говорю я, чувствуя от его возвращения куда большее облегчение, чем хочу признать. – Все в порядке?

– О… – Кажется, Мэтт с усилием фокусируется на мне. – Да. У тебя есть что выпить? С тобой все в порядке? Ребята присмотрели за тобой?

– Да! – говорю я. – Я прекрасно провожу время!

Я жду, что Мэтт ответит, а потом понимаю, что он даже не слышал меня. Он выглядит напряженным. О боже, неужели что-то случилось на работе?

– Я хочу послушать, чем ты занимаешься, – ободряюще говорю я. – Может быть, пойдем присядем? Или… сделать тебе массаж?

– Прости. – Мэтт потирает лоб. – Нет, все в порядке. Просто… мне нужно кое о чем подумать. Дашь мне десять минут?

– Не торопись, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал ободряюще и успокаивающе. – Я здесь счастлива. Я сама могу себя развлечь.

Рассеянно оглядываясь в поисках какого-нибудь занятия, я замечаю белую исписанную доску. Я направляюсь посмотреть, что это такое, а затем замираю в замешательстве. Вверху заглавными буквами нацарапано: «ТАБЛИЦА УБЛЮДКОВ». Ниже приведен список – Тофер, Нихал, Мэтт – и у каждого из них свой счет. Нихал – 12, Мэтт – 14, а Тофер – 31.

Нихал замечает мой пристальный взгляд и вежливо снимает наушники.

– Что такое «Таблица ублюдков»? – растерянно спрашиваю я.

– Если кто-то, например, полный ублюдок или действительно раздражает, он получает отметку. Каждый месяц проигравший покупает выпивку. Это всегда Тофер, – добавляет он. – Но если бы у нас не было таблицы, ему было бы намного хуже.

– Погоди, Нихал, – быстро говорю я, прежде чем он надевает наушники. – Я не могу представить, чтобы ты был ублюдком.

– Был, – искренне говорит он.

– Например, как?

– Я сказал Тоферу, что его новый джемпер выглядит дерьмово. – Глаза Нихала блестят сквозь очки. – Он был очень расстроен. Джемпер стоил ему больших денег. Он поставил мне шесть пунктов. Но джемпер и правда выглядит дерьмово.

Он надевает наушники и снова начинает печатать. Я уже большей частью изучила комнату, поэтому направляюсь к ближайшему барному стулу из черной кожи и проверяю свой телефон. Сарика ушла за платьями и прислала около шестнадцати фотографий из раздевалок магазинов, чтобы посоветоваться, поэтому я начинаю просматривать их и делиться впечатлениями.

Короткое черное великолепно!!! Синее с бисером ничего, но какие-то странные рукава. Какие к нему туфли?

Все это время я продолжаю поглядывать на Мэтта. Он стоит неподвижно, что-то просматривая в телефоне и хмурясь. Когда он наконец сдвигается с места, я ожидаю, что он подойдет к своему столу. Но он направляется к очередному потайному шкафу, открывает его и достает…

Что? У меня сжимается желудок. Конечно, это не…

– Эй, Мэтт! – небрежно говорю я. – Что это?

– Клюшка. – Мэтт поднимает ее, чтобы я могла рассмотреть. – Гольф. Помогает думать.

Гольф?

Я в ужасе наблюдаю, как он достает пару мячей для гольфа и кладет их на полоску зеленого ковра, которую я раньше не замечала, потому что она скрыта за кожаными диванами. Он бросает один из мячей в сторону искусственной лунки для гольфа, задумчиво наморщив лоб, ждет, пока какой-то механизм откатит его назад. Затем он ударяет по нему снова. И снова.

– Я думала, ты увлекаешься боевыми искусствами! – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал беззаботно, – а не гольфом.

– И тем и другим, – оглядывается Мэтт.

– И тем и другим! – Я крепче сжимаю стакан. – Это… здорово! Так здорово. Я имею в виду, что все хобби – это здорово.

– Вся семья Мэтта увлекается гольфом, – говорит Нихал, который бесшумно подошел к одному из кожаных диванов и загружает очередную компьютерную игру. – Что-то вроде семейной одержимости, не так ли, Мэтт?

– Это не одержимость, – коротко смеется он. – Но думаю, мы относимся к этому довольно серьезно. Моя бабушка в свое время была чемпионкой Австрии среди женщин, а мой брат стал профессионалом. Вот так.

Я давлюсь вином и отчаянно кашляю, пытаясь скрыть это. Вот я это и узнала?

– Ты никогда не упоминал об этом, – говорю я с вымученной улыбкой. – Разве это не забавно? Все то время, что мы провели вместе, и ты ни разу не упомянул о гольфе! Ни разу!

– О, – Мэтт беззаботно пожимает плечами. – Хм. Думаю, просто к слову не пришлось.

– Ты играешь? – вежливо спрашивает Нихал.

– Гм… – я сглатываю. – Это не…

– Мадам, – раздается за спиной глубокий голос Тофера. – Взгляните!

Я поворачиваюсь и кричу, не в силах сдержаться. Он держит белое блюдо, на котором лежат четыре сырых, красных, дрожащих стейка. Я чувствую отвратительный мясной запах. Я вижу, как из них сочится кровь.

– Вечерний стейк, – объясняет Тофер. – Выбирай свою степень прожарки. Полагаю, ты предпочитаешь с кровью?

– Не мог бы ты… не мог бы ты отодвинуть это от меня? – Я сдерживаюсь, отчаянно желая сбежать.

– О, Ава – вегетарианка, – говорит Мэтт, выстраивая удар. – Я забыл сказать.

– Вегетарианка! – Тофер замирает как вкопанный. – Ладно. – Он снова смотрит на стейки. – Значит… средний уровень прожарки?

Это что, шутка? У меня в носу до сих пор стоит отвратительный запах мяса, а эти стейки когда-то были животными.

– Все в порядке, я просто съем немного овощей, – слабо говорю я.

– Овощей. – Кажется, Тофер потрясен. – Правильно. О'кей. Овощи. – Он задумывается. – У нас они есть?

– У нас есть немного горошка, – рассеянно говорит Нихал, глядя в экран. – Хотя он старый.

– Как скажешь. – Тофер подходит к Нихалу. – Хорошо, Нихал, тебе какой? – Он опускает блюдо, чтобы Нихал мог увидеть стейки – и там тут же появляется размытое коричнево-белое пятно, сопровождаемое скребущим звуком лап.

Боже мой, нет.

– Гарольд! – в ужасе вскрикиваю я, но он уже в другом конце комнаты, с сочащимся сырым стейком в пасти.

– Какого черта? – Тофер изумленно смотрит на блюдо, на котором теперь лежат только три стейка. – Эта собака только что сперла один из моих стейков? Я его даже не заметил.

– Что? – спрашивает Мэтт, откладывая клюшку и недоверчиво поднимая взгляд.

– Он появился из ниоткуда, – потрясенно говорит Тофер. – Прямо ракета-невидимка.

Мы все смотрим на Гарольда, который игриво смотрит на нас, а затем набрасывается на мясо, как самая счастливая собака в мире.

– Это стейк сухой выдержки из филе, выращенного на травах, – говорит Тофер, пристально глядя на Гарольда. – Я влез в долг, чтобы за него заплатить.

– Прости, – в отчаянии говорю я. – Могу я… возместить расходы?

– Ну, это был твой кусок, – говорит Тофер. – Так что сама разбирайся с Гарольдом.

Гарольд доедает остаток стейка, Нихал начинает смеяться, и это – самое милое зрелище. Его лицо морщится, как у младенца, а очки запотевают.

– Тофер, ты выглядел таким перепуганным, – радостно говорит он. – Тофер никогда не пугается, – добавляет он мне. – Это стоило того, чтобы заплатить за стейк.

– Я не испугался. – К Тоферу возвращается самообладание.

– Ты был… – Раздается звонок, и Нихал замолкает.

– Кто это? – спрашиваю я.

– Я открою, – говорит Мэтт, направляясь к интеркому. – Наверное, доставка. Алло?

Раздается хриплый, неразборчивый ответ, и он всматривается в маленький видеоэкран.

– Привет. Привет. Я не могу… – Мэтт меняется в лице. – Ох. – Он сглатывает. – Мама. Папа. Привет.

Десять

Боже мой, боже мой! Я вне себя от восторга. И нервничаю. На самом деле я немного взвинчена. Родители Мэтта уже тут. Не хочу переоценивать этот факт, но встреча с ними – один из самых важных моментов в моей жизни.

Потому что давайте предположим, что мы с Мэттом навсегда останемся вместе. Просто предположим, что это будет так. Тогда… это моя новая семья! Они навсегда станут частью моей жизни! У нас будут прозвища и шутки, и я, вероятно, буду выполнять для них небольшие поручения, и мы будем счастливо смеяться над выходками детей, которые будут у нас с Мэттом…

Блин. Минутку. Я сжимаю бокал вина, охваченная мыслями. Хочет ли Мэтт детей? Я его даже не спросила.

Осознав это, я чувствую себя слегка потрясенной. Как до меня до сих пор это не дошло? Я спросила, есть ли у него дети, и он ответил «нет». Но это другой вопрос. Может быть, у него их нет, потому что он дал обет не перенаселять мир. Или он бесплоден. (Если да – усыновит или не усыновит? Потому что я была бы и этому рада.)

Мне нужно выяснить это прямо сейчас. Он рядом, читает что-то в телефоне, и я хватаю его за руку.

– Мэтт! – Я вытаскиваю его из гостиной в жуткий атриум и понижаю голос до шипения. – Слушай! У меня к тебе действительно срочный вопрос.

– О. – Он выглядит обеспокоенным. – Что?

– Ты хочешь детей?

Мэтт изумленно смотрит на меня.

– Что?

– Дети! Ты хочешь иметь детей?

– Детей? – кажется, Мэтт ошеломлен. Он бросает взгляд в сторону гостиной, как будто боится, что нас подслушают, и делает несколько шагов в сторону. – Прямо сейчас? – шепчет он. – Вряд ли сейчас подходящее время…

– Сейчас подходящее время! – немного сумбурно возражаю я. – Сейчас как раз самое время! Потому что я, возможно, скоро познакомлюсь с бабушкой и дедушкой моих будущих детей! – Я указываю на входную дверь. – С дедушкой и бабушкой! Это очень важно, Мэтт!

Мэтт выглядит совершенно сбитым с толку. Он что, не понимает? Я выразилась предельно ясно.

– Но если ты не хочешь детей… – Я замолкаю на полуслове, потому что меня останавливает чудовищность дилеммы, которая возникла прямо здесь и сейчас.

Я люблю Мэтта. Я люблю его. Когда я смотрю на его озадаченное лицо, я ощущаю неодолимый прилив любви. Если он не хочет детей, даже приемных или патронатных, значит, у него есть на то причины. Которые я буду уважать. И мы создадим себе другой образ жизни. Возможно, отправимся в путешествие… или откроем приют для ослов, и ослы будут нашими детьми…

– Я хочу детей. – Голос Мэтта прерывает мои мысли. – В будущем. Ну, знаешь. – Он неловко пожимает плечами. – Теоретически.

– Ох! – Я вздыхаю с облегчением. – Ох да! Я тоже. Когда-нибудь, – поспешно уточняю я. – В будущем. Не сейчас. – Я смеюсь, чтобы показать, какая это нелепая идея, даже когда мой мозг вызывает в воображении образ Мэтта с близнецами на руках, по одному на каждой его мужественной руке.

Пожалуй, не стоит прямо сейчас делиться с ним этой мыслью.

– Хорошо. – Мэтт настороженно всматривается в мое лицо. – Итак, эта беседа закончена?

Я счастливо улыбаюсь ему.

– Да! Я просто считаю, что лучше сразу все прояснить, верно?

Мэтт не отвечает. Приму это как «да». Затем раздается отдаленное звяканье, и я настораживаюсь. Это лифт! Это они!

– А какие у тебя родители? – выпаливаю я Мэтту. – Ты почти ничего мне не рассказал! Введи меня в курс дела, быстро.

– Мои родители? – Он кажется сбитым с толку. – Они… увидишь.

«Увидишь?» Это не поможет.

– Может, нам что-нибудь приготовить?

– Нет, нет. – Он качает головой. – Они просто завезут кое-что по дороге в театр. – Мэтт колеблется. – На самом деле, если не хочешь с ними встречаться, можешь остаться в спальне.

– Ты имеешь в виду – спрятаться? – Я пристально смотрю на него.

– Просто если хочешь.

– Конечно, не хочу! – растерянно говорю я. – Я не могу дождаться встречи с ними!

– Ну, они задержатся всего на минутку. О, вот и они, – добавляет он, когда раздается звонок.

Он направляется к входной двери, а у меня вихрь мыслей в голове. Важны первые пять секунд. Нужно произвести хорошее впечатление. Я сделаю комплимент сумке его матери. Нет, ее туфлям. Нет, сумке.

Дверь распахивается, и за ней появляются мужчина и женщина, оба в элегантных пальто, оба очень высокие. (Мэтт был прав.) Я смотрю, как они обнимают сына, а мой мозг яростно обрабатывает детали. Его отец красив. Мать довольно сдержанна – посмотрите, как она легко обнимает его затянутыми в перчатки руками. Дорогие туфли. Красивая темно-бордовая кожаная сумка. И светлые мелированные волосы. Сделать комплимент ее прическе? Нет, это слишком личное.

Наконец Мэтт оборачивается и зовет меня.

– Мама, папа, я хочу познакомить вас с Авой. Ава, это мои родители, Джон и Эльза.

– Здравствуйте! – эмоционально выпаливаю я. – Мне нравится ваша сумка и ваши туфли!

Стоп. Как-то неправильно получилось. Не нужно было говорить и то и другое. Надо было выбрать что-то одно.

Эльза смущенно смотрит на свои туфли.

– Я имею в виду… вашу сумку, – поспешно поправляюсь я. – Это отличная сумка. Какая застежка!

Эльза безучастно смотрит на застежку своей сумки, затем поворачивается к Мэтту и спрашивает:

– Кто это?

– Ава, – напряженно отвечает Мэтт. – Я тебе только что говорил. Ава.

– Ава. – Эльза протягивает руку, я пожимаю ее, и через мгновение Джон делает то же самое.

Я жду, что Эльза скажет: «Как же вы познакомились, влюбленные птахи?» или даже: «Ну, разве ты не очаровательна?» – так меня впервые поприветствовала мама Рассела. (Как выяснилось, мама Рассела оказалась намного милее самого Рассела.)

Но вместо этого Эльза молча смотрит на меня, затем поворачивается к Мэтту и говорит:

– Тебе привет от Женевьевы.

Я чувствую легкое потрясение, которое скрываю за широкой улыбкой.

Женевьева передает ему привет?

Я имею в виду, Женевьеве можно передавать привет. Конечно, можно. Но это же… Это как вообще понимать?

– Хорошо. – Голос Мэтта звучит сдавленно.

– Мы встретились за обедом, – добавляет его мать, и я заставляю себя улыбнуться еще шире. Хорошо, что они пообедали. Я этому рада. Все должны быть друзьями.

– Отлично! – восклицаю я, просто чтобы продемонстрировать, что мне ничего не угрожает, и Эльза бросает на меня странный взгляд.

– Нам нужно было многое обсудить, – продолжает она, обращаясь к сыну, – но сначала, позволь, я кое-что тебе покажу.

Она извлекает из сумки новенькую блестящую книгу в твердом переплете. На обложке фотография кукольного домика и заголовок «Дом Харриет и я: Личное путешествие». Я сразу же вижу возможность поддержать семейный бизнес.

– Ух ты! – восклицаю я. – Мне всегда нравился Дом Харриет!

Эльза смотрит на меня с проблеском интереса.

– У вас был Дом Харриет?

– Ну… нет, – признаюсь я. – Но у некоторых моих подружек был.

Интерес на лице Эльзы мгновенно угасает, и она снова поворачивается к Мэтту.

– Прямо из типографии. – Она постукивает по блестящей обложке. – Мы хотели, чтобы ты это увидел, Матиас.

– Мы очень довольны, – вставляет Джон. – Мы уже ведем переговоры с «Хэрродсом»[42] об эксклюзивном издании.

– Хорошо. – Мэтт берет книгу. – Очень здорово получилось.

– Я бы с удовольствием прочитала, – говорю я с энтузиазмом. – Держу пари, это действительно интересно. Кто это написал?

– Женевьева, – безучастно произносит Эльза, как будто это очевидно.

Женевьева?

Мэтт переворачивает книгу, и с обратной стороны на него смотрит потрясающая женщина лет тридцати. У нее длинные светлые волосы, восхитительные блестящие голубые глаза и красивые изящные руки, на которые она опирается подбородком.

Я внутренне сглатываю. Это Женевьева? Затем я соображаю, что видела ее раньше, на фотографии на веб-сайте Дома Харриет, хотя и не запомнила имя. Помню, я тогда еще подумала: «Какая симпатичная».

– Ух ты! – Я стараюсь говорить легко и небрежно. – Здорово. Значит, Женевьева работает на вас?

– Женевьева – посол Дома Харриет, – серьезно говорит Джон.

– Посол? – эхом отзываюсь я.

– Суперфанатка, – бормочет Мэтт. – До сих пор коллекционирует. Так мы и познакомились, на конференции в Доме Харриет. Видишь ли, это в значительной степени составляет ее жизнь.

– Работа, которую она делает для нас, замечательна. Просто замечательна.

Эльза говорит так, как будто Женевьева – миротворец НАТО.

– Матиас, я думаю, тебе следует позвонить Женевьеве и поздравить ее, – серьезно произносит отец Мэтта. – Она так ценна для нас.

Мгновение Мэтт не реагирует. Затем, не поднимая глаз, говорит:

– Не думаю, что в этом есть необходимость.

Лицо его отца напрягается, и он смотрит на меня.

– Ева, вы не могли бы на минутку оставить нас?

– Ой, – я чувствую себя застигнутой врасплох. – Хорошо. Конечно.

– Ава, – раздраженно поправляет отца Мэтт. – Это Ава.

Я отступаю в гостиную, и дверь плотно закрывается. Начинается приглушенный разговор, и я отворачиваюсь, приказывая себе не подслушивать. Хотя я не могу не слышать, как Эльза говорит: «Матиас, я не думаю…»

О чем она не думает? Какая разница. Это не мое дело.

Через минуту или две дверь снова открывается, и они входят. Эльза держит книгу так, чтобы лицо Женевьевы сияло перед нами, еще более светлое и красивое, чем раньше. Мэтт выглядит напряженным и избегает моего взгляда.

– Добрый вечер! – раздается голос Тофера от кухонной двери, и он вскидывает руку в знак приветствия.

– Добрый вечер, Тофер, – отзывается Джон.

– Останетесь на ужин?

– Нет, не останутся, – говорит Мэтт, прежде чем его отец успевает ответить. – В самом деле, вам не пора? Не опоздаете на свое шоу?

– У нас еще много времени, – говорит Эльза. Она кладет сумку на низкий табурет и начинает листать книгу. – Я хотела показать тебе одну фотографию, – добавляет она Мэтту. – Прекрасная фотография Женевьевы в детстве.

Она продолжает листать страницы и как раз произносит: «Ах, вот она», когда я слышу энергичный скребущий звук. Поворачиваюсь, вижу несущегося в нашу сторону Гарольда, и меня мгновенно пронизывает ужас осознания, что он нацелился на ее сумочку.

У Гарольда пунктик насчет сумочек. Он их ненавидит. Это не его вина – думаю, у него в детстве была какая-то травматическая встреча с сумочкой, и он видит в них врага. У меня есть около трех секунд, чтобы среагировать, прежде чем он схватит сумочку Эльзы и разорвет ее.

– Простите! – запыхавшись, говорю я. – Извините, это моя собака, и вам, возможно, стоит убрать свою… Быстро!!!

Я делаю отчаянный выпад за сумкой, в этот момент Эльза поворачивается, и я не понимаю, как это происходит, но раздается звук рвущейся бумаги, и…

О боже!

Каким-то образом я, бросившись вперед, схватила книгу и разорвала суперобложку. Прямо посередине лица Женевьевы.

– Женевьева! – истерически кричит Эльза, как будто я напала лично на нее, и выхватывает книгу. – Что вы наделали?

– Мне очень жаль. – Я сглатываю, похолодев от ужаса. – Я не хотела… Я нечаянно… Гарольд, нет!

Я хватаю сумочку со стула, прежде чем Гарольд успевает вонзить в нее зубы. Эльза ахает в новом приступе ужаса, выхватывает ее у меня и защитным жестом прижимает к себе и книгу, и сумку.

На мгновение все замолкают. Один глаз Женевьевы смотрит на меня, другой трепыхается вместе с разорванным клочком бумаги. И я знаю, что это иррационально, но я чувствую, что Женевьева видит меня через эту книгу. Она знает. Она знает.

Я смотрю на Мэтта: его губы сжаты. Не пойму, то ли он в ярости, то ли ему весело, то ли еще что.

– Ну что ж, – собравшись с духом, наконец произносит Эльза. – Нам нужно идти. Я оставлю это здесь. – Она кладет книгу на верхнюю полку.

– Приятно познакомиться, – слабо говорю я. – Прошу прощения за… Прошу прощения.

Эльза и Джон оба натянуто кивают мне, и Мэтт провожает их, а я пребываю в полном смятении. Пожалуй, это худшие три минуты в моей жизни.

– Отличная работа, – раздается у меня за спиной голос Тофера. Я поворачиваюсь и вижу его изумленный взгляд. Мужчина кивает на изуродованное лицо Женевьевы. – Уничтожь бывшую. Очень правильный первый шаг.

– Это вышло случайно, – говорю я, защищаясь, и он вскидывает брови.

– Случайностей не бывает, – таинственным тоном произносит Тофер. – Кстати, мне нравится, как вы с Гарольдом работаете в команде, – более деловито добавляет он. – Ты стоишь на стреме, он делает дело. Очень ловко. Отличная связка!

Я не могу удержаться от улыбки при мысли о том, что у нас с Гарольдом «связка». Но я не хочу, чтобы Тофер распускал слухи о том, что я специально испортила книгу. Я люблю книги! Я их спасаю!

– Я бы ни за что не причинила вреда книге, – с каменным лицом говорю я. Снова бросаю взгляд на израненное холеное лицо Женевьевы и морщусь, как будто это настоящая травма.

– В наши дни пластическая хирургия творит чудеса, – говорит Тофер, проследив за моим взглядом, и я невольно улыбаюсь.

– Дело не только в разорванной книге. Это… ну, ты понимаешь. Моя первая встреча с родителями Мэтта, и она закончилась вот так. У тебя могут быть самые лучшие намерения, самые лучшие намерения, но… – Я безнадежно вздыхаю.

– Слушай, Ава. – Тон Тофера становится очень серьезным, и я поднимаю глаза, надеясь на мудрые слова совета или ободрения. – Дело вот в чем. – Он делает паузу, морщит в раздумье лоб. – Ты как думаешь: макароны – это овощи?

Одиннадцать

Два часа спустя мое настроение немного улучшилось. Мы поужинали (я ела макароны с горошком, и это было прекрасно) и отвели Гарольда в местный парк на вечернюю прогулку. Теперь я сижу на кровати и читаю вопросы, которыми меня засыпали в Ватсапе:

Как дела?????

Какой у него дом????

Пожалуйста, подробности!!!

Я на мгновение задумываюсь, затем печатаю:

Это потрясающе! У него отличная квартира. Действительно крутая!

Мой взгляд падает на Лысого волка, и я вздрагиваю. Я думала о странном искусстве Мэтта и решила придерживаться следующей стратегии: я просто не буду на это смотреть. Я легко могу научиться передвигаться по квартире, не глядя на Лысого волка, страшного ворона и все остальное. Конечно, могу.

Нет смысла писать в Ватсапе о причудливом искусстве, это будет выглядеть только негативно. Поэтому вместо этого я печатаю:

Очень индустриально. Отличные соседи по квартире. И я познакомилась с его родителями!!!

В телефоне тут же начинают жужжать ответы:

С родителями???!!!!

Ух ты, как быстро!!!

Я поднимаю глаза, вижу входящего в спальню Мэтта, убираю телефон и улыбаюсь.

– Все хорошо? – спрашивает он.

– Да! Отлично!

Я жду, что Мэтт продолжит разговор, но он этого не делает, и мы погружаемся в молчание.

Я заметила, что Мэтта вполне устраивают длинные молчаливые паузы. Я хочу сказать, что вообще-то тоже люблю тишину. Тишина – это здорово. Это миролюбиво. Это то, что нам всем нужно в беспокойной современной жизни: тишина.

Но в то же время здесь чересчур тихо.

Чтобы заполнить этот пробел, я снова открываю Ватсап и читаю последний комментарий Нелл:

Какие у него родители?

Я быстро отвечаю:

Потрясающие!!!

Я закрываю Ватсап, прежде чем меня спросят о каких-либо дополнительных деталях, и снова обращаюсь к Мэтту. Слова бурлят у меня в мозгу. И одна из моих жизненных теорий такова: не выпускать слова из мозга вредно для здоровья. Иначе они свернутся. Плюс, вы понимаете, кто-то же должен говорить.

– Значит, Женевьева, да? – легкомысленно говорю я. – И что там за история?

– История? – мгновенно настораживается Мэтт. – Нет никакой истории.

– Мэтт, ну должна же быть какая-то история, – говорю я, пытаясь скрыть нетерпение. – У каждой пары есть своя история. Вы были вместе – что случилось потом?

– Ах да. Ну… Хорошо, да. Мы были вместе. – Он делает паузу, словно раздумывая, как лучше описать свои отношения с Женевьевой. Наконец переводит дыхание и заключает: – Потом мы расстались.

Я ощущаю крошечную вспышку разочарования. И это всё?

– Должно быть что-то большее, – настаиваю я. – Кто положил этому конец?

– Не помню, – говорит Мэтт. Он кажется загнанным. – Правда. По-моему, это было взаимно. Это было больше двух лет назад, после нее у меня была другая девушка, а она встречалась с каким-то другим парнем… Просто так вышло, что она – суперфанатка Дома Харриет, так что она до сих пор, ну, понимаешь. Рядом.

– Понимаю. – Я перевариваю новую информацию.

Он расстался с ней два года назад. Хорошо. Но потом у него появилась другая девушка?

– Просто интересно, – небрежно говорю я, – когда ты расстался с другой девушкой? Той, что после Женевьевы? И вообще, как ее звали?

– Ава… – выдыхает Мэтт и поворачивается ко мне. – Я думал, мы не собирались этого делать? Что случилось с «только ручная кладь»? Что случилось с «давай останемся в пузыре»?

Я хочу возразить: «Женевьева разорвала чертов пузырь, вот что случилось!» Но вместо этого улыбаюсь и говорю:

– Конечно. Ты прав. Давай не будем туда заглядывать.

– Мы здесь, – говорит Мэтт, беря меня за руки и сжимая их. – Это все, что имеет значение.

– Вот именно, – киваю я. – Мы вместе. Конец истории.

– Не беспокойся насчет Женевьевы, – добавляет Мэтт для пущей убедительности, и я мгновенно чувствую укол нового раздражения. Зачем он это сказал? В ту минуту, когда вы говорите кому-то, чтобы он не волновался, он начинает волноваться. Это закон природы.

– Я не волнуюсь, – говорю я, закатывая глаза.

Я отворачиваюсь и делаю сложную растяжку из йоги, чтобы продемонстрировать отсутствие беспокойства, и Мэтт снова выходит из комнаты. Внезапно раздается громкий потрясенный вопль. Затем Мэтт снова появляется в дверях спальни, держа в руках разодранный кусок голубого поплина.

– Ава, – начинает он. – Мне неприятно это говорить, но я думаю, что Гарольд схватил одну из моих рубашек, и… – Он показывает мне разорванную рубашку, и я вздрагиваю.

– О боже, прости. Я забыла тебе сказать, что Гарольд неравнодушен к мужским рубашкам. Их нужно держать от него подальше, иначе он затаскает их до смерти.

– К мужским рубашкам? – изумляется Мэтт.

– Да. Он очень умный, – добавляю я, не в силах скрыть свою гордость. – Может отличить мою одежду от мужской рубашки. Он думает, что защищает меня. Правда, Гарольд? – с любовью добавляю я, обращаясь к нему. – Ты мой главный защитник? Ты такой умный мальчик?

– Но… – Мэтт хмурится и вообще выглядит смущенным. – Извини, я думал, что Гарольд имеет что-то против сумочек. Теперь ты говоришь, что и против рубашек?

– И то и другое, – объясняю я. – Это разные вещи. Он боится сумочек. Он нападает на них из-за какой-то травмы, которую получил, когда был щенком, из-за сумочки. А с рубашками он просто самоутверждается. Скандалит. Он такой: «Вот тебе, рубашка! Я здесь главный!»

Я бросаю взгляд на Гарольда, который негромко одобрительно скулит, как бы говоря: «Ты меня полностью понимаешь!»

Мэтт молча смотрит на изуродованную рубашку, затем на самоуверенную морду Гарольда, затем наконец на меня.

– Ава, – говорит он. – Ты точно знаешь, что Гарольд получил травму из-за сумочки, когда был щенком? Или просто придумала это, чтобы объяснить его поведение?

Я мгновенно чувствую, как у меня все внутри встает дыбом при упоминании имени Гарольда. Это что, испанская инквизиция?

– Естественно, у меня нет подробных заметок об ужасной, жестокой жизни Гарольда до того, как его спасли, – с легким сарказмом говорю я. – Конечно, я не могу вернуться в прошлое. Но я догадываюсь. Это очевидно.

Гарольд переводит с меня на Мэтта ясный, умный взгляд, и я знаю, что он следит за разговором. Через мгновение он подбегает к Мэтту и с надеждой смотрит на него извиняющимися глазами, мягко постукивая хвостом. Лицо мужчины смягчается, и через мгновение он вздыхает.

– Хорошо. Не важно. Гарольд не хотел ничего плохого.

Мэтт наклоняется, чтобы потрепать пса по голове, и мое сердце снова тает. Как раз в тот момент, когда я думаю, что между мной и Мэттом появилось легкое напряжение… что-то происходит, и я начинаю вспоминать, почему мы созданы друг для друга.

Я подхожу к нему, обнимаю широкую, крепкую грудь и притягиваю мужчину к себе в долгом, любящем поцелуе. Через несколько мгновений он пинком захлопывает дверь спальни. И вскоре наша одежда уже валяется по всему полу, и я точно вспоминаю, почему мы должны быть вместе.

Но к пяти утра я поняла, что быть вместе нам с Мэттом не суждено. Это худшая кровать в мире. Как Мэтт может на ней спать? Как?

Я проснулась в четыре часа утра после драмы с Гарольдом, когда мой любимец запрыгнул на кровать, чтобы, как обычно, свернуться калачиком. Это была такая мелочь. Но Мэтт проснулся, воскликнул: «Какого черта?» – и попытался спихнуть полусонного Гарольда. Пес снова вскочил на кровать, и Мэтт довольно строго сказал: «Гарольд, иди в свою постель!»

После чего я выпалила:

– Но он всегда под утро спит в моей постели!

И Мэтт в ужасе переспросил:

– Что? Этого ты мне не говорила.

Теперь, оглядываясь назад, я могу сказать, что это был не лучший выход – спорить о Гарольде посреди ночи, мы оба устали и были раздраженными. Мы попытались уложить Гарольда в его постель, но он скулил, выл и продолжал запрыгивать к нам, пока наконец Мэтт не рявкнул:

– Ладно. Одна ночь в постели. Теперь мы можем поспать?

Но Гарольд к тому времени был весь заведенный и разыгравшийся. И это не было его виной. Он был сбит с толку, попав в незнакомое место.

Как бы то ни было, теперь он наконец-то заснул. И Мэтт спит. Но я совсем не сплю. Я смотрю в темноту, задаваясь вопросом, как он может мириться с этой ужасной, дьявольской кроватью.

Матрас очень жесткий – на самом деле я не хочу называть это матрасом, больше похоже на деревянную доску. Подушка жесткая. А покрывало на кровати – самая тонкая простыня из пустоты, под которой я когда-либо пыталась заснуть. Стоит мне шевельнуться, и она шуршит.

Я пытаюсь завернуться в нее, закрыть глаза и задремать… но не получается. Это не милое мягкое одеяло, которое согревает тебя и окутывает коконом. Она слишком тонкая, блестящая и недружелюбная.

Гарольд греет мне ноги, но все остальное у меня мерзнет. Дело не только в покрывале, дело в комнате. Здесь слишком холодно. На мне хлопчатобумажная пижама, которую я захватила с собой, но я все равно дрожу. Я пытаюсь придвинуться к Мэтту, чтобы согреться, но он что-то бормочет во сне и откатывается в сторону, и я не хочу рисковать снова его разбудить.

Я слышу отдаленное тиканье часов. С лондонских улиц внизу доносятся звуки сирены. Я слышу дыхание Мэтта: вдох… выдох… вдох… выдох. Я не осмеливаюсь заглянуть в телефон или включить свет, чтобы почитать книгу. Я не смею даже пошевелиться. Лежать без сна рядом со счастливо спящим человеком – это боль. Это пытка. Но я терплю ради наших отношений.

В Италии все было иначе, угрюмо думаю я. Тот суперкоролевский матрас в монастыре был самым удобным из всех, на которых я когда-либо спала. Одеяло было великолепным. Когда мы с Мэттом спали вместе, мне было тепло. Мы оба пылали, как лампочки.

Я закрываю глаза и пытаюсь начать расслабляющую медитацию. Моя голова тяжелеет… руки тяжелеют… Но как раз в этот момент Мэтт что-то бормочет во сне и переворачивается, заматываясь в шуршащее покрывало и оставляя меня замерзшей и беззащитной – и я едва не кричу от разочарования. Ладно, все, с меня хватит. Я встаю.

Осторожно, крошечными плавными движениями я встаю с кровати. Бросаю взгляд на Мэтта, чтобы убедиться, что он продолжает спать, и выхожу из комнаты. К счастью, пол не скрипит, и в этом – единственный плюс этого места.

Я на цыпочках иду на кухню, зажигаю свет и включаю чайник, чтобы приготовить себе чашку успокаивающего чая. Невозможно пить чай среди ночи без печенья, но когда я роюсь в шкафах, то не нахожу никаких закусок, кроме жареных орехов и чипсов. Где печенье? У всех на кухне есть печенье. Так не бывает, чтобы не было печенья.

По мере того как я опустошаю один шкаф, затем другой, мои поиски становятся все более торопливыми. Я не собираюсь сдаваться. У них должно быть немного печенья. Все, что мне нужно – это немного диетического печенья, яростно бормочу я себе под нос, роясь за бутылками кетчупа и банками печеных бобов. Или хобнобы[43]. Песочное печенье, кремовый бисквит[44], что угодно…

И тут, когда я исследую забитый тониками шкаф, в котором вряд ли найдется то, что мне нужно, я задыхаюсь от радости. Да! Баночка шоколадных рулетиков! Мне все равно, кому они принадлежат, мне все равно, каковы правила соседей по квартире, здесь и сейчас у меня есть чашка чая и пара шоколадных рулетов, и никто не сможет меня остановить.

Я хватаю упаковку, и мой рот наполняется слюной. Мне это нужно. Я буду любить Мэтта гораздо больше, если просто съем пару шоколадных рулетиков, и, возможно, ему следует об этом знать. Когда я снимаю крышку, мои пальцы дрожат от нетерпения, но затем я замираю в ужасе. Что за… Что это?

Я смотрю и не могу в это поверить. Баночка полна зарядных устройств для телефонов, скрученных одно с другим. Здесь нет шоколада. Никакого шоколада.

– Не-е-е-е-т! – кричу я, прежде чем успеваю остановиться. – Не-е-е-е-т!

Я отчаянно вытряхиваю зарядные устройства для телефонов на барную стойку в надежде, что они лежат только сверху, но там нет ни кусочка шоколадного рулета. Ни крошки.

И во мне начинает закипать ярость. Что за странные извращенцы кладут зарядные устройства для телефонов в баночку с надписью «Шоколадные рулеты»? Это игры разума, вот что это такое. Манипуляция.

– Ава, – голос Мэтта заставляет меня вздрогнуть, я поднимаю глаза и вижу его в дверях кухни, уставившегося на меня сонными глазами. Его волосы стоят дыбом, лицо заспанное, и он выглядит встревоженным. – Что случилось?

– Ничего, – немного напряженным голосом отвечаю я. – Извини, что разбудила. Просто… Я думала, здесь лежат шоколадные рулетики.

– Что? – озадаченно спрашивает он, а затем его взгляд фокусируется на банке. – О. Мы держим в ней зарядные устройства.

– Ох, правда? – говорю я, но Мэтт еще не совсем проснулся и, кажется, не замечает моего сарказма.

– Почему ты встала в пять утра? – Он входит в комнату с озабоченным видом.

– Не могла уснуть.

– Ну что ж. – Он потирает лицо. – Говорят, если позволять собаке забираться в свою постель…

– Это не Гарольд! – возмущенно восклицаю я. – Проблема не в Гарольде! Это из-за комнаты! Я так замерзла!

– Замерзла? – Он, кажется, поражен. – В моей комнате?

– Да, в твоей комнате! Это же и́глу![45] А твоя кровать… – Я замечаю его встревоженное лицо и сдерживаюсь. – Она просто… ну, ты понимаешь. Отличается от моей.

– Верно, – говорит Мэтт, переваривая мои слова. – Думаю, так и есть. – Он подходит ко мне и обнимает за плечи. – Ава, давай я приготовлю тебе теплую ванну. Как тебе идея?

– Да, – признаю я. – Звучит замечательно. Спасибо.

Я беру свою чашку чая в постель и сажусь, поглаживая Гарольда, позволяя его присутствию успокоить меня, слушая, как вода льется в ванну.

– Готово, – наконец говорит Мэтт, и я снимаю пижаму, заранее радуясь перспективе. Ванная комната у Мэтта огромная, и я чувствую запах какой-то приятной мускусной эссенции для ванн.

– Большое спасибо, – с благодарностью говорю я Мэтту, усаживаясь в ароматизированную воду. Когда вода касается моей кожи, я судорожно вздыхаю. Что это, черт возьми, такое? – Прости! – в смятении восклицаю я. – Это… Это не… – Я вскакиваю, с меня стекает вода. – Она едва теплая! Я здесь замерзну! Извини.

– Едва теплая? – Мэтт изумленно смотрит на меня. – Она теплая! – Он опускает руку в воду. – Теплая!

Он говорит мне, что я не права? О температуре моего собственного тела?

– Для меня здесь недостаточно тепло. – Я снова слышу напряжение в собственном голосе. – Я люблю, когда тепло по-настоящему.

– Но… – Рука Мэтта все еще в воде, и он смотрит на меня с недоверием.

Мгновение мы смотрим друг на друга, тяжело дыша. Это почти… конфронтация. Затем, как будто осознав это, Мэтт вынимает руку из ванны и отступает, вытирая ее полотенцем для рук.

– Давай не будем переживать, – осторожно говорит он. – Выпусти немного воды, Ава, и налей такую, какую тебе хочется.

– Хорошо, – так же осторожно говорю я. – Спасибо.

Я вылезаю, заворачиваюсь в большое полотенце, выпускаю половину ванны и начинаю наполнять ее горячей водой. Воцаряется тишина, нарушаемая лишь шумом льющейся воды. Похоже, мы отлично умеем молчать.

Пока я болтаю в воде рукой, ко мне в голову забредает несколько нежелательных мыслей. Я знаю, что Мэтт для меня – идеальный мужчина, я знаю, что он такой, но в его жизни есть всего несколько аспектов, которые… какие? Не отрицательные, конечно, нет, но… сложные. Странное искусство. Гольф. Мясо. Родители.

Я бросаю взгляд на Мэтта. Он, кажется, тоже задумался. Держу пари, он думает о том же. Он, наверное, думает: «Она оказалась вегетарианкой, чья собака изуродовала мою рубашку. И ей не нравится японский панк. Сможем ли мы построить отношения?» Эта мысль неприятно задевает меня. Мы вернулись в Англию всего несколько дней назад, и у нас уже есть сомнения?

Я выключаю воду и импульсивно спрашиваю:

– Мэтт?

– Да? – Он настороженно оглядывается, и я уверена, что его одолевают те же мысли.

– Послушай. Мы должны быть честными друг с другом. Согласен?

– Согласен, – кивает он.

– Дела обстоят так… У нас есть пара проблем. Но мы можем с этим справиться. Можем построить отношения. В конце концов, мы вместе построили башню из гальки, помнишь? Вместе прыгали со скал. Мы оба любим мороженое. Мы отличная команда!

Я посылаю ему обнадеживающую, ободряющую улыбку, и его лицо светлеет от приятных воспоминаний.

– Я хочу построить отношения, – твердо говорит он. – Верь мне, Ава.

– Я верю.

Он хочет построить отношения. Я хочу построить отношения. Тогда в чем проблема? Голова кружится от разочарования.

– Хотя я думаю, что моя жизнь для тебя – как чужая страна, – добавляет Мэтт, и что-то звенит у меня в голове.

Чужая страна. Вот оно. Я помню, как думала, что Мэтт – это чудесная новая земля, которая ждет, чтобы ее открыли. Что ж, я делаю открытия. И он тоже.

– Именно так и есть! – с новым воодушевлением восклицаю я. – Так и нужно смотреть на вещи!

– Как? – Мэтт, кажется, не понимает.

– Мы как две разные страны, – объясняю я. – Назовем их Аваленд и Мэттленд. И нам нужно привыкнуть к культурам друг друга. Например, в Мэттленде принято хранить зарядные устройства для телефонов в банке с надписью «Шоколадные рулеты». А вот в Аваленде это карается смертной казнью. Мы просто должны узнать друг о друге, – подчеркиваю я. – Узнать и привыкнуть друг к другу. Понимаешь?

– Хм. – Мужчина несколько мгновений молчит, осмысливая сказанное. – В Мэттленде, – говорит он, – собаки спят на полу.

– Верно, – откашливаюсь я. – Ну… нам придется решить, как мы будем перенимать обычаи друг друга. У нас будут… э-э… переговоры. – Я разворачиваю полотенце, надеясь отвлечь его от собачьей темы. – А пока позволь, я познакомлю тебя с одним из моих самых важных обычаев. В Аваленде ванна должна быть именно такой.

Я залезаю в полную ванну и вздыхаю от удовольствия, когда моя кожа соприкасается с водой. Жарко. Это восстанавливает силы. Это – настоящая ванна. Мэтт подходит, пробует температуру воды, и его глаза расширяются.

– Ты шутишь? Это не ванна, это котел.

– Если хочешь, залезай, – улыбаюсь я ему, и через мгновение он снимает футболку и шорты. Он осторожно ступает в воду, выглядя искренне расстроенным.

– Я этого не понимаю, – признается он. – Я этого совсем не понимаю. Ой! – садясь, восклицает он. – Горячо!

– Любишь меня – люби мою температуру воды для ванны, – поддразниваю я и щекочу его грудь пальцами ног. – Сейчас ты в Аваленде. Наслаждайся.

Двенадцать

Прошло почти три недели с тех пор, как я принимала ванну у Мэтта, и я пребываю в задумчивости. Не в плохом смысле. Боже, нет. Конечно, нет. Просто в задумчивости.

Я представляю Мэтта – и у меня в голове как будто двое мужчин. Есть Голландец, мужчина, в которого я влюбилась в Италии. Голландец, в курте, с горящими глазами, похожий на работящего плотника-ремесленника. А еще есть Мэтт, который каждый день встает, надевает костюм, продает кукол Харриет, приходит домой и бьет по мячам для гольфа.

И это один и тот же парень. С этим довольно трудно смириться.

Я до сих пор вижу проблески Голландца; он все еще там. Почти каждый вечер перед сном мы стали вместе заниматься тай-чи[46]. Это было моей идеей. Я сказала Мэтту, что хочу узнать больше о древних традициях боевых искусств, за одним исключением: я ни с кем не собираюсь драться. Так что тай-чи было идеальным решением – и мы делаем это в наших куртах из монастыря. (Тоже моя идея.) Мы смотрим замечательное видео на YouTube, и Гарольд иногда присоединяется к нам – по крайней мере, пытается, – и это такие счастливые моменты. Мы выполняем десятиминутные упражнения, улыбаемся друг другу и смеемся, когда ошибаемся. Это весело. Это расслабляет Мэтта. Это позволяет нам синхронизироваться друг с другом. Все именно так, как и должно быть.

Так что это хорошо. И секс по-прежнему великолепен. И как-то вечером, когда Мэтт рассказывал мне длинную историю о том, как его друг учился кататься на лыжах, он насмешил меня так, что я думала, что умру от смеха. Когда он расслабляется, он забавный.

Но мы не можем все время заниматься тай-чи. Ни заниматься сексом, ни рассказывать смешные истории, ни романтично бродить по улицам, взявшись за руки, как будто нам нет дела до остального мира. (Мы делали это дважды.) Беда в том, что есть еще и жизнь, с которой нужно иметь дело. Реальная жизнь.

С другой стороны, есть и положительная сторона. Я все больше привыкаю к Мэттленду. Теперь я в состоянии, не вздрогнув, подойти к его уродливому зданию, что мне кажется большим прогрессом.

И тем не менее. Будучи справедливым и непредвзятым человеком – а я определенно им являюсь, – я бы сказала, что в то время как моя жизнь довольно проста и к ней легко привыкнуть, его жизнь – извилистый лабиринт. Каждый раз, когда вы думаете, что чего-то добились, вы сталкиваетесь с потрясающей преградой, обычно в виде его семейного бизнеса. Боже, это так навязчиво. Как может одна международная компания по производству игрушек, представленная более чем в 143 странах, быть такой навязчивой?

Ладно, может быть, я не совсем это имею в виду. Я имею в виду, почему Мэтт должен так много работать?

Чем больше я узнаю о Доме Харриет, тем больше я разрываюсь между благоговением перед его величием и разочарованием от того, как им управляют родители Мэтта. Похоже, у них есть патологическая потребность каждый вечер звонить Мэтту. Они принимают за него даже самые мелкие решения. Заставляют его читать все их электронные письма. Заставляют приглашать людей на обед. Заставляют носить душащие костюмы, потому что это «традиция».

Они – люди старой закалки, это ни для кого не секрет. Я немного изучила веб-сайт Дома Харриет, и, похоже, правило состоит в том, что каждое предложение должно содержать слово «традиция», за исключением тех, которые содержат слово «наследие». Там также довольно много говорится о том, что семья Уорвик «никогда не устанет посвящать себя поклонникам Дома Харриет по всему миру».

Я имею в виду, что восхищаюсь этой самоотверженностью. Восхищаюсь трудовой этикой Мэтта. Восхищаюсь его семейной преданностью. Я даже восхищаюсь новой куклой «Эко-воительница Харриет», образец которой видела на днях. Я полна восхищения!

Но мне не хватает энтузиазма Мэтта. Всякий раз, когда я пытаюсь заинтересовать его темой Дома Харриет, он дает довольно короткие, функциональные ответы. Я могу его понять: Мэтт устал, и он говорил об этом весь день на работе. Но все же. Это тоже язык тела. В этом весь смысл. Скажем так, у меня смешанные вибрации.

Так что это – одна из проблем. Другая – количество времени, которое Мэтт тратит на свой тренажер для гольфа. (Довольно много.) В-третьих, он не проявляет никакого интереса к тому, чтобы стать вегетарианцем, несмотря на все мои попытки просветить его и мою поддержку. Довольно часто, когда я спрашиваю: «Что ты ел на обед?», надеясь, что он скажет: «Тофу – и это было восхитительно!», он отвечает: «Гамбургер», как будто это так очевидно. Кроме того – и это совсем недавно, – он стал слегка угрюмым. Но когда я спрашиваю его, что случилось, он не отвечает. Замолкает. Он почти каменеет.

Я, наоборот, никогда не каменею. Моя работа не обременительна. У меня нет ни странного искусства, ни квартиры, в которой поддерживается антисоциальная температура. (Я знаю, что он продолжает выключать термостат, когда думает, что я не вижу.)

Я не собираюсь притворяться, что я совершенна или что-то в этом роде. Я понимаю, что иногда ему сложно в Аваленде. Потому что… Мэтт довольно аккуратен. Речь идет о моем доме. Он очень аккуратен, а я – слегка нет. Так что между нами возникало небольшое крошечное напряжение, когда я, например, положила его телефон под груду своих работ по батику. (Я только что занялась батиком. Это потрясающе! Я собираюсь делать подушки из батика и продавать их на Etsy[47].)

Но, честно говоря, изрядно поломав голову, ничего больше я припомнить не могу. Больше ничего негативного о моей жизни сказать нельзя. У меня прекрасная жизнь! Я живу в великолепной, уютной, теплой квартире. Готовлю еду из оригинальных продуктов, таких как харисса и бамия. А когда приходит Мэтт, я никогда не звоню на работу и не бью по мячам для гольфа. Я общительна. Я вовлечена. На днях вечером я решила приготовить ему специальное масло для ароматерапии. Я заставила Мэтта понюхать множество различных эссенций, записала его ответы и рассказала ему, для чего предназначено каждое масло, о чем он даже понятия не имел. У нас играла музыка и горели ароматические свечи, и Гарольд подпевал музыке, и это было просто… приятно. Это было прекрасно.

Напротив, вчера вечером Мэтт допоздна разговаривал по телефону. Я до сих пор не привыкла к его дурацкой жесткой шуршащей кровати, поэтому почти не сомкнула глаз. Потом у него была ранняя тренировка по кикбоксингу, так что он умчался в шесть тридцать утра, а это нецивилизованно. Ничто в жизни не стоит того, чтобы бежать куда-то в шесть тридцать утра.

Когда я заканчиваю принимать душ и одеваюсь, меня беспокоит кое-что еще, а именно – Женевьева. Я не могу перестать гуглить ее, я понимаю, что это – ошибка, но она такая гуглибельная. Она вечно делает что-то восхитительное в своем блоге или анонсирует какую-нибудь новую продукцию Дома Харриет на своем YouTube-канале. К тому же я слышала, как Мэтт упоминал о ней по телефону в разговоре с родителями. Он говорил довольно настойчиво: «Папа, вам нужно послушать Женевьеву. Она понимает». Что заставило меня моргнуть.

Я собиралась спросить его об этом позже. Я собиралась спросить: «Что это Женевьева так хорошо понимает?» – с беззаботным смешком. Но потом я решила, что это похоже на паранойю. (Даже с небрежным смешком.) Поэтому не стала спрашивать.

Но вчера я наткнулась на старое видео, на котором Женевьева и Мэтт выступали вместе на конференции по игрушкам три года назад. И это заставило меня слегка ощетиниться, потому что у них была такая удивительная химия организмов. Они были раскованы и уверены друг в друге, и они заканчивали предложения друг за друга, а Женевьева все похлопывала Мэтта по колену. Они выглядели какой-то невероятной суперпарой с сексуальной искрой.

Я посмотрела это видео дважды, потом выключила и поговорила сама с собой. Напомнила себе, что их отношениям пришел конец. Какое значение имеет какая-то старая искра, когда пламя погасло?

Но потом я вспомнила те ужасные бушующие лесные пожары, которые начинаются, потому что кто-то подумал, что костер потушен, и ушел, не обратив внимания… а искра еще была жива!

И это мелочное беспокойство на самом деле не покинуло меня. Только я, очевидно, ничего из этого не могу сказать Мэтту. Если я вообще собираюсь поднимать эту тему, мне нужно быть деликатной.

Может быть, прямо сейчас я и буду деликатной.

– Мэтт, – говорю я, когда он заходит в спальню, все еще в тренировочном костюме, – я хотела бы поговорить.

– Хорошо. Давай. – Он начинает упражнение на растяжку икр, которое делает каждое утро. – Что случилось?

– Хорошо, – начинаю я. – Итак, мы решили не обсуждать романтический багаж, и я думаю, что это было правильное решение. Я имею в виду, боже, Мэтт, у меня нет никакого желания знать о твоих бывших подружках. Ни малейшего. – Я протягиваю руку, просто чтобы продемонстрировать, как мало я хочу знать о них. – Это последнее, о чем я хочу думать, поверь мне!

– Хорошо, – смущенно повторяет Мэтт. – Ну, так давай не будем о них говорить. Вот и разобрались.

– Но все не так просто, правда? – быстро продолжаю я. – Если мы действительно хотим узнать друг друга со всех сторон, нам нужен контекст.

– А мы хотим?

– Думаю, да, – твердо говорю я. – Немного романтического контекста. Просто для информации. Для более полной картины.

– Угу, – без энтузиазма говорит Мэтт.

– Итак, у меня появилась новая идея, – продолжаю я.

– Так и думал, что ты это скажешь, – едва слышно бормочет мужчина.

– Что? – Я прищуриваюсь.

– Ничего, – торопливо отвечает он. – Ничего. Что у тебя за идея?

– Мы сделаем то, что делали в монастыре. Зададим друг другу по одному вопросу о бывших партнерах. Я имею в виду, по пять вопросов, – быстро поправляюсь я. – По пять.

– Пять? – Кажется, он потрясен.

Мне хочется возразить: «Пять – это ни о чем, у меня есть пятьдесят!» Но вместо этого я говорю:

– Думаю, это разумно. Я начну! – добавляю я, прежде чем он успевает возразить. – Первый вопрос: насколько серьезно все было с Женевьевой?

Мэтт немеет, как будто я попросила его в трех словах объяснить теорию струн.

– Зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «серьезно», – наконец отвечает он.

– Ну… Она у тебя оставалась?

– Иногда.

Я вдруг вспоминаю, что уже знала это, и проклинаю себя за напрасный вопрос.

– Как часто?

– Пожалуй, пару раз в неделю.

– И ты… – Я запинаюсь. – Ты говорил ей, что любишь ее?

– Не помню, – после паузы говорит Мэтт.

– Не помнишь? – не веря своим ушам, говорю я. – Не можешь вспомнить, говорил ли ты ей, что любишь ее?

– Нет.

– Ну, ладно. Неужели она…

– У тебя закончились вопросы, – перебивает мужчина, и я в замешательстве смотрю на него.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты задала пять вопросов. Разговор окончен.

Я яростно считаю в уме. Один… два… О, ради бога, это несправедливо. Это неправильные пять вопросов.

Но я знаю Мэтта. Он буквален. Я должна точно следовать правилам этой игры, иначе он никогда больше на это не пойдет.

– Хорошо, – я поднимаю руки. – Твоя очередь. Спрашивай о чем угодно.

– Отлично, – Мэтт задумывается. – Насколько серьезно у тебя было с Расселом?

– О боже, – выдыхаю я, обдумывая вопрос. – С чего начать? Любила ли я его? Я говорила ему, что да, но знала ли я вообще, что такое любовь? Это были странные отношения. Они начинались так замечательно, он был так добр, так, я не знаю, внимателен. Ему нравился Гарольд… моя квартира… он посылал мне все эти милые длинные электронные письма… В течение пяти месяцев это было просто потрясающе. Но потом, в конце…

Я замолкаю, потому что мне не особенно хочется вдаваться в то, как он начал меня избегать, не говоря уже о том, сколько времени мне потребовалось, чтобы понять, что происходит. Я придумала для него все возможные оправдания. И я до сих пор не понимаю, как он превратился из того, кто сказал: «Ава, ты моя родственная душа, в тебе все настолько идеально, что мне хочется плакать…», – в того, кто стал избегать меня. (Я также не хочу вспоминать, как в отчаянии звонила его матери и как она разволновалась, когда поняла, что это я, и притворилась уборщицей из Польши.)

– Хм. – Мэтт с минуту молчит, переваривая услышанное. – Он оставался у тебя на ночь?

– Нет, – говорю я после паузы. – Не оставался. Собирался, но работа у него была довольно сложной, так что… Я имею в виду, это был бы следующий шаг.

– Хм, – снова говорит Мэтт.

Он молча снимает оставшуюся часть спортивной одежды, и, наблюдая за ним, я чувствую растущую интригу. Его лицо задумчиво и сосредоточенно. О чем он думает? О чем собирается спросить? Он тянется за полотенцем.

– Ладно, я пошел в душ. Во сколько мы отправляемся на этот пикник?

– Что? – Я вытаращиваюсь на него. – А как насчет трех других вопросов?

– О, точно, – говорит Мэтт, как будто он забыл. – Я задам их в другой раз.

Он исчезает в ванной, а я смотрю ему вслед, ошеломленная и немного обиженная. У него оставалось еще три вопроса! Как он может не гореть желанием узнать больше? У меня остался еще миллион вопросов о Женевьеве.

Чувствуя себя сбитой с толку, я направляюсь в гостиную. Сегодня не должно быть никаких проколов. Я беру Мэтта на пикник в честь дня рождения Мод, чтобы познакомить его со своими подругами, и все должно быть чудесным, счастливым и идеальным.

Я имею в виду, все и так чудесно, счастливо и идеально, быстро напоминаю я себе. Я просто не хочу, чтобы Женевьева действовала мне на нервы.

Затем я замечаю завтракающих на кухне Нихала и Тофера, и меня осеняет идея. Я быстро подхожу к ним, на всякий случай оглядываясь.

– Доброе утро, Ава, – вежливо говорит Нихал, насыпая в миску хлопья.

– Доброе утро. – Я одариваю его супердружелюбной улыбкой. – Доброе утро, Тофер. Послушайте… – Я понижаю голос. – Могу я по-быстрому поковыряться в ваших мозгах, чтобы Мэтт не узнал?

– Нет, – бескомпромиссно говорит Тофер. – Следующий вопрос?

– О, пожалуйста, – умоляю я. – В этом нет ничего плохого. Я просто хочу узнать немного больше о… – Я понижаю голос. – Женевьеве. Но мы договорились не говорить о наших бывших. Как бы совсем.

– Ну, это глупая идея, – закатывает глаза Тофер, и я вздыхаю.

– Может, и так, но мы договорились. Так что я не могу спросить Мэтта. Но мне нужно знать… – Я замолкаю и потираю лицо.

– Что? – спрашивает Тофер, выглядя слегка заинтригованным, и Нихал замолкает, положив руку на пакет с молоком.

Я ощущаю внутреннее беспокойство, потому что уже чувствую себя нелепым параноиком, но, с другой стороны, мне нужно с кем-то об этом поговорить.

– Мэтт очень любил Женевьеву? – шепчу я.

Меня одолевает глубинный страх с тех пор, как я увидела то видео: вдруг они были безнадежно влюблены, да так, что я не смогу ни понять этой любви, ни конкурировать с ней. И что она вернется и применит к нему какую-нибудь магию.

– Любил? – безучастно повторяет Тофер.

– Любил? – морщится Нихал. Через мгновение он продолжает наливать себе молоко, а я чувствую всплеск разочарования. Я замечаю, что они оба уклонились от ответа на вопрос.

– Ну? – немного нетерпеливо подталкиваю я.

– Я имею в виду любовь… – Тофер выглядит сбитым с толку, затем его лицо проясняется. – Я бы сказал, что в этом случае такое слово неуместно. Если собираешься присмотреться к бывшим Мэтта, тебе стоит беспокоиться насчет Сары.

– Что? – моргаю я. – Кто такая Сара?

– Подружка, которая была у Мэтта после Женевьевы. Иррациональная. Бывало, заявлялась в его офис без предупреждения. Она – твоя проблема.

– Проблема? – эхом отзываюсь я, чувствуя себя уязвленной. – У меня нет проблем!

– Есть, иначе ты бы не допрашивала нас на кухне, – с неумолимой логикой говорит Тофер.

– А разве Сара не переехала в Антверпен? – спрашивает Нихал. – И не начала встречаться с другим парнем?

– Это ничего не значит, – парирует Тофер. – Ты знаешь, что однажды она позвонила мне и попросила проверить телефон Мэтта, чтобы узнать, получает ли он ее сообщения? Психованная.

– А Лиз? – спрашивает Нихал. – Помнишь ее?

– Продержалась всего неделю или две. – Тофер пожимает плечами. – Очень напряженные неделю или две… – внезапно со смешком вспоминает он.

Лиз? Сколько чертовых подружек было у Мэтта?

– Мне не нужно знать о каждой бывшей Мэтта! – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал более беззаботно, чем я себя чувствую. – Я просто подумала, является ли Женевьева…

– Угрозой для тебя? – уточняет Нихал.

– Да.

– Все может быть. – Нихал делает извиняющееся лицо. – Я не думаю, что могу сказать тебе «сто процентов – нет».

– Нихал, ты идиот, – пренебрежительно говорит Тофер. – Женевьева для Авы – не угроза.

– Она представляет для Авы бо`льшую угрозу, чем Сара, – в своей мягкой, упрямой манере возражает Нихал.

Ладно, на самом деле я могла бы обойтись без того, чтобы услышать фразу «угроза для Авы».

– Женевьева здесь, – настаивает Нихал, считая на пальцах. – И ее все любят. Она большая поклонница Дома Харриет, – добавляет он. – Это сдвиг по фазе.

– Да, это верно, – соглашается Тофер, поворачиваясь ко мне. – Есть кучка сумасшедших фанатов Дома Харриет, которые непременно линчевали бы тебя за то, что ты разорвала лицо Женевьевы на той книге.

– Правда? – с тревогой спрашиваю я.

Я вдруг представляю себе разъяренную толпу поклонников Дома Харриет, которые бегут ко мне с вилами наперевес.

– Кроме того, родители Мэтта преклоняются перед Женевьевой, – добавляет Тофер. – Но ты это и так знаешь.

– О да, – искренне соглашается Нихал. – Ты действительно должна попытаться произвести впечатление на родителей Мэтта, Ава. Мэтт ценит их мнение.

– Порвать эту книгу было… ну, ты меня понимаешь. – Тофер внезапно фыркает от смеха. – Прискорбно.

Я совершенно измотана этим разговором.

– Знаете, от ваших слов мне лучше не становится! – немного грубо говорю я, и парни озадаченно замолкают.

– Ох. Прости, – говорит Тофер, стреляя в Нихала взглядом «ой-ой». – Мы неправильно поняли. Ты пришла сюда, чтобы почувствовать себя лучше?

– Мы этого не поняли, – вежливо говорит Нихал. – Думали, тебе нужна информация.

Я сдаюсь. Почему у Мэтта нет соседок по квартире женского пола?

– Ну, в любом случае спасибо. И, пожалуйста, не говорите Мэтту, что я расспрашивала о его бывших, – добавляю я, осторожно косясь на дверь. – Мы пытаемся наладить отношения «без багажа».

– Так не бывает, – сразу же отвечает Тофер.

– Значит, «только ручная кладь», – уточняю я, и Тофер издает издевательский смешок.

– Не получится. У вас не может быть отношений «только ручная кладь», когда вам за тридцать. У вас могут быть только отношения «шесть-особо-тяжелых-чемоданов-и-штрафов-на-них».

– Ну, это ты так считаешь, – раздраженно возражаю я.

– Все так считают, – не соглашается он. – Нихал, ты закончил с хлопьями? Потому что если нет, то получишь десять ублюдочных ударов, ты, полный ублюдок.

Боже, какой он утомительный. Такой зануда. Как Мэтт с ним живет?

Я возвращаюсь в спальню, а слова Тофера насчет разорванной книги все еще звучат у меня в голове. Я бросаю взгляд на книжный шкаф и вздрагиваю, когда вижу поврежденную книгу Дома Харриет. Порванного места не видно, но я знаю, что он есть, и до сих пор помню мучительный вскрик Эльзы.

Как мне исправить неудачное впечатление, которое я произвела на родителей Мэтта? Всякий раз, когда я поднимаю с ним эту тему, он неопределенно говорит: «О, это не имеет значения, они об этом забудут». Но я больше склонна верить Тоферу. Эльза не похожа на забывчивую женщину. Она, наверное, сейчас втыкает булавки в куклу Авы.

Я решаю успокоить нервы, просмотрев на YouTube обучающий ролик по макияжу. К тому времени, как я его досмотрела, попробовав три разных вида стрелок (все попытки – катастрофические), и сделала прическу, почти пришло время отправляться на пикник, и у меня поднялось настроение. Выглянув в окно, я увидела, что светит солнце, и это добавило мне радости.

Не буду обращать внимания на багаж. Не буду обращать внимания на Женевьеву, или Сару, или как там зовут ту, другую. Я собираюсь сосредоточиться на настоящем моменте. На нас.

– Гарольд, где Мэтт? – спрашиваю я, и Гарольд появляется из-под кровати с чем-то похожим на булочку с сосиской в пасти. Черт. Где он это взял?

На самом деле даже знать не хочу.

– Ешь! – инструктирую я его sotto voce[48]. – Избавься от улик! – И уже громче: – Мэтт, ты готов?

Я подхватываю сумку и иду в гостиную. Там я нахожу Мэтта, пристально смотрящего на экран на рабочем месте Тофера.

– Сорок два процента, – говорит Мэтт. – Черт. Невероятно.

– Я так и говорил, – спокойно замечает Тофер, делая глоток кока-колы. – Говорил с самого начала.

– Нихал, сорок два процента! – кричит Мэтт через всю комнату.

– Ух ты, – говорит Нихал, вежливо отрываясь от своей возни с роботом-закусочником. – А что это?

– Новый опрос об электоральных намерениях, – говорит Мэтт, продолжая заглядывать в экран через плечо Тофера.

Мэтт обожает беседовать с Тофером о его работе. На самом деле этот сценарий довольно распространен в Мэттленде: Мэтт и Тофер сидят перед экранами, обсуждая проценты так жадно, как будто обсуждают семью Кардашьян, в то время как Нихал спокойно возится со своим роботом. Я выяснила, что именно Нихал покупал и настраивал роботов-закусочников, но теперь он стал более амбициозным и делает их с нуля.

– Как дела? – вежливо спрашиваю я, ловя взгляд Нихала.

– О, очень хорошо, – говорит Нихал, просияв от моего интереса. – У него будет движущаяся рука. Полный оборот.

– Отлично! – говорю я ободряюще. – А что он будет делать?

– А что бы ты хотела, чтобы он делал? – оживляется Нихал. – Ава, если бы ты покупала робота, какую функциональность ты бы искала?

Я не могу сказать ему правду – что я бы не купила робота и через миллион лет, – поэтому отвечаю неопределенно:

– Пока не знаю! Но я об этом подумаю.

Сказать по правде, я считаю всех этих роботов чем-то чуждым. Они немного походят на домашних животных. Но если вам хочется иметь домашнее животное, заведите собаку. Собаку.

– Они не удержат лидерство, – говорит Мэтт, теперь пристально вглядываясь в круговую диаграмму. – Что говорят другие опросы?

– Другие опросы? – Тофер, похоже, очень обижен. – Отвали. Другие опросы? Важен только наш опрос. – Он сверяется со своим телефоном. – Видишь? «Таймс» уже это опубликовала.

О компании Тофера постоянно пишут в газетах. Я узнала, что на самом деле он довольно крупная шишка. У него внушающая команда и большое влияние на важных людей. Хотя вы об этом не догадаетесь, глядя на него в его потрепанной футболке.

– Ты когда-нибудь думал о том, чтобы заняться политикой, Тофер? – спрашиваю я, потому что на днях как раз задалась этим вопросом. – Кажется, тебя это так интересует.

Мэтт тут же разражается смехом, и я слышу, как Нихал тоже весело хмыкает.

– Тофер баллотировался в парламент на последних выборах, – сообщает мне Мэтт. – Как независимый кандидат. – Он открывает изображение на своем телефоне и снова фыркает: – Вот он.

Он передает мне телефон, и я смотрю на предвыборный плакат. На плакате фотография Тофера (довольно нелестная), сердитого, как будто он зол на всех и вся. Под фото – лозунг: За лучшую, более сексуальную Британию.

Я не могу удержаться и начинаю хихикать.

– За лучшую, более сексуальную Британию? – Я поворачиваюсь к Тоферу. – Это был твой предвыборный лозунг?

– А кто не хочет, чтобы все было лучше и сексуальнее? – парирует Тофер. – Назови хотя бы одного человека.

– Сколько голосов ты получил? – спрашиваю я.

Тофер хмурится, не отвечает, отворачивается и начинает яростно печатать.

– Ш-ш-ш! Не упоминай о голосовании, – театральным шепотом произносит Мэтт и комично кривится, чиркая пальцем по шее.

– Прости! Ну, э-э… Какие у тебя были пункты программы?

– Их было много, и они были сложными, – говорит Тофер, не отрываясь от набора текста. – Я черпал вдохновение в ряде политических идеологий по всему спектру.

– Некоторые из них были довольно сложными, – повторяет Мэтт, подмигивая мне.

– Их надо было понимать, – с каменным лицом отзывается Тофер. – Избиратель не был к ним готов.

– Что ж, в следующий раз повезет больше, – дипломатично говорю я. – Глупые избиратели. Мэтт, нам действительно нужно идти. Гарольд, давай же!

Мэтт хватает свою куртку, говорит «увидимся» Тоферу и Нихалу, и мы уже выходим, когда Нихал внезапно кричит:

– Эй, ребята! Счетчик!

Как будто по сигналу тревоги, Мэтт мгновенно поворачивается к рабочему месту Тофера.

– Загружаемся, – настойчиво говорит Тофер. – Давай, ты, ублюдок… вот.

Наступает тишина. Они с Мэттом смотрят на экран, в то время как Нихал смотрит на свой телефон. Я не смотрю. Я отказываюсь. Это самая глупая из известных мне маний. Все одержимы количеством пользователей интернета в мире. У них есть онлайн-интернет-счетчик, который можно посмотреть. Время от времени он достигает какого-нибудь ключевого числа, и все они стоят, затаив дыхание, наблюдая, как меняются цифры.

Я была там, когда счетчик достиг 4,684 миллиарда, и мне все объяснили. Я стояла, совершенно сбитая с толку, и мы наблюдали, как счетчик вырос с 4,683,999,999 до 4,684,000,000. Трое парней дали друг другу пять. Нихал действительно обрадовался. И теперь они снова жадно наблюдают. Число пользователей интернета в мире. Хочу спросить: зачем? Это так странно. Это так случайно.

– Да! – восклицает Тофер, когда число округляется до ряда нулей. Он дает пять Мэтту, затем Нихалу, который уже публикует сделанную фотографию экрана в cвоем блоге.

– Ура! – вежливо говорю я. – Супервесело. Хорошо, теперь мы можем идти?

– Конечно, – говорит Мэтт. И тут он, кажется, впервые обращает на меня внимание. – Вау, Ава, выглядишь великолепно!

– Спасибо, – говорю я, расцветая, когда он пробегает по мне взглядом. – Ты тоже.

В отличие от других мужчин, с которыми я встречалась, у Мэтта есть такая манера смотреть на меня, которая показывает, что он действительно меня увидел – он не просто выполняет движения глазами. Он сосредотачивается. Он посылает мне взглядом маленькие послания, а я отвечаю ему тем же. Похоже на восхитительный беззвучный разговор.

И когда я теряюсь в его ласковом, пристальном взгляде, я чувствую себя нелепо. Все мои опасения по поводу Женевьевы, кажется, исчезают. Все эти заботы – у меня в голове, напоминаю я себе, в то время как этот человек – здесь. Со мной. И только это имеет значение.

Тринадцать

Мы встречаемся на пикнике в ближайшем от дома Мод парке, и за несколько улиц от него я пользуюсь возможностью рассказать Мэтту о своих подругах.

– Ты привыкнешь к Мод, – ободряюще говорю я. – Важно помнить, что ей нельзя говорить «да».

– Не говорить «да»? – озадаченно хмурится Мэтт. – Что это значит?

– Она попросит тебя об одолжении, – объясняю я. – И она будет действительно очаровательна. И тебе захочется на все сказать «да», но ты должен сказать «нет». Понял? Говори «нет». Иначе превратишься в ее раба.

– Ясно. – Мэтт, кажется, несколько встревожен перспективой встречи с Мод, поэтому я поспешно двигаюсь дальше.

– Нелл может быть немного… с характером. У нее свои взгляды. А Сарика – настоящая перфекционистка. Но я люблю их, и ты тоже должен их полюбить. Они – часть сделки.

– Не волнуйся, это довольно очевидно, – кривится Мэтт, и я озадаченно смотрю на него.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, Ава, ты переписываешься со своими подругами в днем и ночью. – Он вскидывает брови. – Вряд ли можно упустить тот факт, что они – часть сделки.

Дальше мы идем в тишине, пока я перевариваю его комментарий. Кажется, это небольшое преувеличение. Днем и ночью? В самом деле?

– Тебе не нравится, что я переписываюсь с подругами? – наконец спрашиваю я.

Я не хочу ссориться. Но, с другой стороны, нам нужно это выяснить, и желательно до того, как мы придем на пикник. Потому что мои подруги – это мои подруги, и если любишь меня, люби и их.

– Конечно, нет, – говорит Мэтт, и наступает немного колючая тишина. – Но… – добавляет он, и я резко втягиваю воздух. Так и знала, что есть какое-то «но», так и знала.

– Да? – коротко спрашиваю я, готовая начать шестистраничную речь о моих друзьях, о нашей связи, взаимной поддержке и о том, как я думала, что он ценит дружбу. Мои друзья – мои тигрята, и я готова броситься с оглушающим ревом, если он…

– Может быть, не во время секса? – говорит мужчина, и я резко останавливаюсь и пристально смотрю на него. Во время секса? О чем он говорит? Я не переписываюсь в ватсапе во время секса!

– Я не переписывалась, – возражаю я.

– Переписывалась.

– Я бы никогда не стала переписываться во время секса! Я не такой человек!

– В последний раз, когда мы занимались сексом, – спокойно напоминает Мэтт, – ты прервалась и отправила сообщение в ватсап.

– Что? – Я ломаю голову, пытаясь вспомнить – и вдруг на моих щеках появляется румянец. Блин. Так и было. Но это было очень быстро. Мне нужно было пожелать Сарике удачи на аттестации. Я думала, он не заметит.

– Верно, – говорю я после долгой паузы. – Я забыла. Извини.

– Все в порядке. – Мэтт пожимает плечами. – Просто… Я верю в границы.

Он что, шутит?

– Ах да. – Не могу удержаться, чтобы не выстрелить в ответ. – Вот почему ты звонишь на работу в одиннадцать вечера. Потому что у тебя такие большие границы.

Мэтт выглядит потрясенным, хмурит брови. Мы идем дальше молча, пока я пытаюсь сделать глубокий вдох и прочистить голову.

– Верно, – наконец говорит Мэтт. – Touché. Постараюсь обуздать свою работу.

– Хорошо, а я буду выключать телефон, когда мы занимаемся сексом, – говорю я, как будто это большая уступка.

Затем, когда я слышу себя, я понимаю, как это ужасно звучит. У меня внезапно возникает образ: в разгар секса я просматриваю твиттер. Это довольно отвратительно. (Тем более что у меня действительно есть книга под названием «Осознанный секс», которую я собираюсь прочитать.)

– Я буду выключать телефон, – повторяю я, – если только не произойдет какая-нибудь крупная знаменитая история. Разумеется. – Я бросаю Мэтту легкую усмешку, чтобы показать, что я шучу. – Тогда, уж извини, мне придется выполнять несколько задач. У меня еще останется одна свободная рука…

Мэтт неуверенно смотрит на меня, как будто хочет убедиться, что я его поддразниваю, затем выражение его лица проясняется, и он смеется.

– Справедливо, – говорит он. – Тогда ты не станешь возражать, если я захочу проверить счет в крикете?

– Конечно, нет.

– Или посмотрю вторую часть «Крестного отца»?

Теперь моя очередь смеяться. Я сжимаю руку Мэтта, он сжимает мою в ответ, и я чувствую внезапный прилив облегчения, потому что – смотрите! Мы разбираемся в наших разногласиях с пониманием и с юмором. В конце концов, все в порядке.

– Ава, я не хочу ссориться, – говорит мужчина, как будто читая мои мысли. – И я хочу поладить с твоими подругами. Я знаю, что они важны для тебя.

– Так и есть, – киваю я. – За эти годы мы через многое прошли. У Сарики проблемы с мамой, а что касается Нелл… – Я замолкаю. – Бывало… всякое.

Я не осмеливаюсь сейчас раскрывать какие-либо подробности. Я безумно люблю Нелл, но она может быть страшной, когда набрасывается, даже после всех этих лет дружбы. И она становится страшнее всего, когда считает, что кто-то вторгся в ее частную жизнь. Или когда чувствует себя уязвимой. И она не всегда последовательна. (Я не виню ее за это, но это правда.)

В любом случае лучше перестраховаться. Нелл скажет Мэтту то, что она хочет ему сказать, в свое время.

Мы уже почти пришли в парк, и мне вдруг хочется убедиться, что между мной и Мэттом все в полном порядке, прежде чем мы увидим остальных. Я чувствую, что мне здесь есть за что бороться. Я хочу… нет, мне нужно, чтобы мы пришли как счастливая пара. Блаженная пара. Счастливая, блаженная, полностью совместимая пара.

– Мэтт, – быстро говорю я. – Тебя больше ничего не беспокоит, не так ли? Насчет нас. Типа, небольшие сбои, которые нам нужно устранить, или что-то в этом роде?

Наступает тишина, а затем Мэтт говорит:

– Нет. Конечно, нет. – Я не вижу его лица, потому что мы переходим дорогу, и он высматривает машины, но его голос звучит искренне. Я размышляю. – А как насчет тебя? – спрашивает он, все еще отвернувшись. – Есть какие-то вопросы, которые ты хотела бы… э-э… обсудить?

Похоже, он не в восторге от этой перспективы. И хотя его ледяная спальня уже промелькнула у меня в голове, я не собираюсь вдаваться в это сейчас.

– Нет! – радостно говорю я. – Я имею в виду… Ну, ты понимаешь. Крошечные, глупые вопросы. Ничего стоящего… Нет, ничего. – Я обнимаю его за плечи. – Действительно, ничего.

В парке полно любителей пикников и семей, играющих с фрисби. Требуется некоторое время, чтобы заметить своих, но я вдруг замечаю розовые волосы Нелл и восклицаю:

– Вот Сарика и Нелл!

Они слишком далеко, чтобы услышать меня, но, как будто уловив мой возглас телепатически, обе поворачиваются и машут, а затем с нескрываемым любопытством смотрят на Мэтта.

– Почему я чувствую себя словно подсудимый? – с нервным смехом говорит Мэтт.

– Ты не подсудимый! – успокаиваю я. (Но по правде говоря, так оно и есть.)

– Ты ведь присмотришь за мной, правда, Гарольд? – говорит Мэтт, и я смеюсь.

– Не волнуйся! В любом случае ты уже познакомился с моими подругами, и все тебя любят.

Телефон Мэтта гудит, и когда он видит идентификатор вызывающего абонента, его лицо на мгновение каменеет, а значит, это – работа. Я хочу сказать «Не отвечай», но молчу, потому что у нас уже был этот спор раньше.

– Извини, – говорит он. – Прости. Это отец. Я должен ответить. Это насчет… Извини. Я быстро.

– Не волнуйся, – великодушно говорю я, потому что сама не против поболтать с Сарикой и Нелл. Когда Мэтт отходит, разговаривая по телефону, я спешу к ним через газон, чувствуя прилив эйфории. Мой замечательный новый парень и мои лучшие девочки, все вместе на солнышке. Что может быть лучше?

– Привет! – Я крепко обнимаю Сарику, потом Нелл.

– Куда он делся? – сразу же спрашивает Нелл. – Сбежал?

– Телефонный звонок. Как у тебя дела? – Я привычно всматриваюсь в ее лицо в поисках признаков боли или усталости, но она легко улыбается в ответ.

– Великолепно! На сто процентов. – Поколебавшись, она добавляет: – Я только что говорила Сарике, что прошло три месяца с тех пор, как… Ну, с тех пор, как появлялись какие-либо симптомы. Три месяца, Ава. Так что… кто знает? Может быть, я все-таки смогу уступить свое место с синим значком ублюдку Свитмену.

На ее лице светится надежда – и это делает ее такой уязвимой, что у меня все внутри сжимается. Обычно Нелл не надеется. Ни разу не надеялась с тех пор, как заболела. Она описывает свою жизненную философию как «управляемый пессимизм». Если она так выглядит, то, должно быть, действительно надеется, что прошла черную полосу.

– Нелл, это потрясающе! – Я поднимаю руку и даю ей пять.

– Да. Довольно круто. В любом случае хватит обо мне и моем скучном здоровье, – быстро добавляет она. – Лучше спроси вот ее насчет личной жизни. – Она подталкивает Сарику, которая с довольным видом откидывает волосы.

– У меня остался короткий список из трех парней, – говорит она. – Все действительно подходящие. Два айтишника, один бухгалтер, все с хорошим доходом.

– Три подходящих парня! – ободряюще восклицаю я. – Здорово! Они все живут в десяти минутах езды от станции метро? – добавляю я, переглядываясь с Нелл.

– Конечно, – удивленно говорит Сарика, и я прикусываю губу.

– Отлично! Итак, ты собираешься встречаться со всеми?

– Сначала я хочу применить еще несколько фильтров, – задумчиво говорит Сарика. – Доведу процесс до идеала. Посмотрим, кто выдержит курс. Может быть, один из них действительно выделится.

– Как в «Голодных играх», – подхватываю я, и она прищуривается, не уверенная, шутка ли это. Честно говоря, я тоже не уверена, шучу я или нет. Я вдруг представляю себе этих трех бедных парней, стоящих на пьедесталах, ожидающих, какую зажигательную бомбу Сарика бросит в них в следующий раз, и мне ужасно хочется рассмеяться.

Но нельзя. Это просто путь Сарики. И он ей подходит.

– Рада за тебя, – говорю я ободряюще. – Уверена, что в конечном итоге ты встретишь идеального парня.

– Кстати… – Сарика сардонически поднимает брови. – А как твой идеальный парень?

– Идеален, – отвечаю я с блаженной улыбкой. – Я имею в виду… более или менее.

– А вот и он, – замечает Нелл. К нам по газону шагает Мэтт. Он убрал телефон, его открытое лицо излучает нетерпение, и я чувствую вспышку гордости, потому что, ну, просто посмотрите на него. Он мог бы жить в десяти часах пути от станции метро, и все равно был бы для меня подходящим парнем.

– Привет, – обращается он к Нелл и Сарике. – Рад снова с вами встретиться.

Он пожимает Сарике руку, Нелл притягивает его к себе, чтобы обнять, а Сарика, чтобы не отстать, целует его.

– Вы понимаете, что для всех нас являетесь источником вдохновения? – говорит она, обращаясь к нам обоим. – Познакомились в отпуске, абсолютно ничего не знали друг о друге, практически незнакомы… И вот вы здесь! Идеальная пара!

– Я знаю! – говорю я, нежно поглядывая на Мэтта.

– Разве это не удивительно? Некоторые люди тратят часы и деньги на подбор свиданий научным способом, – продолжает Сарика. – А вы двое просто натыкаетесь друг на друга. Чудесная встреча!

Она пристально смотрит на Мэтта, ожидая его ответа… и вдруг я понимаю: Сарика – прекрасный, щедрый человек, но даже сейчас она умирает от желания найти что-то неправильное. Потому что наша история любви опровергает все ее теории о свиданиях, а Сарика привыкла быть умной.

– Да, это действительно чудо, – говорю я, притягивая Мэтта поближе и обнимая его за талию. – Сарика увлекается онлайн-знакомствами, – добавляю я Мэтту. – Она верит в силу алгоритмов. А я не верю. Я имею в виду, скажи честно, ты захотел бы со мной познакомиться, если бы увидел мой профайл на сайте знакомств? – Даже произнося эти слова, я понимаю, что на самом деле не хочу, чтобы Мэтт отвечал на вопрос. – Не важно! – поспешно вмешиваюсь я, когда он переводит дыхание. – Может, да, а может, и нет, это не имеет значения! Потому что мы здесь. И то, что свело нас вместе, не было компьютером. – Я позволяю себе легкую, пренебрежительную улыбку. – Я не руководствуюсь фрагментом кода, который написал какой-то незнакомец. Я руководствуюсь своим собственным внутренним, естественным кодом. Своим инстинктом. – Я кладу руку на сердце. – Мой инстинкт подсказал мне, что мы будем совместимы, и это оказалось верно!

– Значит, никаких ложек дегтя в бочке меда? – поддразнивает Сарика, но я уверена, что она действительно хочет это знать. – Ни облачка на горизонте?

– Ни единого, – отвечаю я, стараясь, чтобы это не прозвучало самодовольно. – Только голубое небо.

– Удивительно. – Сарика не выглядит убежденной. – Ты тоже так считаешь, Мэтт?

– На сто процентов, – сразу же отвечает он, и я чувствую прилив любви к нему. – У нас так много общего, у меня и Авы. Мы оба любим… – Он делает паузу, словно подыскивая слова. – Нам обоим действительно нравится… – Он снова останавливается, явно озадаченный.

Я чувствую легкий укол раздражения, потому что разве он не может вспомнить хотя бы одну вещь, которая нравится нам обоим? Их так много! Есть секс… и есть…

– Тай-чи! – внезапно вспоминаю я. – Мы каждый день вместе занимаемся тай-чи.

– Да, – брови Мэтта разглаживаются. – Тай-чи. Это была идея Авы, – добавляет он. – У нее отличные идеи. Всегда что-то придумывает.

– У тебя тоже отличные идеи, – тут же возражаю я, но он качает головой.

– Я не такой изобретательный, как ты. Мне повезло, что я встретил Аву, – решительно заключает он. – Это был лучший день в моей жизни.

При этих словах лицо Сарики расплывается в туманной улыбке. (Несмотря на все ее разговоры, она втайне немного романтична.)

– Это так мило. Кстати, как ты повредил голову? – добавляет она, глядя на пластырь на лбу Мэтта.

– О, – Мэтт печально улыбается и поднимает руку, чтобы прикоснуться к нему. – В квартире Авы на меня упала куча вещей. Там довольно тесно, и повсюду полно барахла. Я врезался в комод, и на меня упала стопка палитр и кистей для рисования.

– Всего лишь небольшой порез, – защищаюсь я, и Мэтт кивает.

– По крайней мере, на этот раз я не попал в неотложку, – говорит он, и Сарика и Нелл вытаращивают на него глаза.

– В неотложку? – вторит Нелл.

– О, я разве не рассказывала? – уклончиво отвечаю я. – С Мэттом произошел небольшой несчастный случай, когда он в первый раз пришел ко мне.

– Я сел на «спасенный стул» Авы, а он рухнул, – объясняет Мэтт, и Нелл фыркает, а затем прикрывает рот рукой.

– Извини, – говорит она. – Мэтт, давай выпей. Итак, важный вопрос, – добавляет она, наливая ему каву[49]. – Ты ладишь с Гарольдом?

Наступает долгая пауза. Я вижу, как Сарика и Нелл ждут ответа Мэтта.

– Гарольд – это личность, – говорит он. – Определенно, личность.

– У тебя есть собака? – спрашивает Сарика.

– Нет, но моя семья держит собак. – Он снова делает паузу. – Хотя, знаешь, мы их довольно тщательно обучаем. Так что… все немного иначе.

Я вижу, как расширяются глаза Нелл и Сарики.

– Гарольд обучен! – говорю я, защищаясь. – Он умеет сидеть, ждать… иногда…

– Гарольд обучен? – со смехом вторит Мэтт. – Ты шутишь? Я имею в виду – должным образом обучен. Если бы вы видели собак моей семьи, вы бы поняли.

– И чему их учат? – подозрительно спрашивает Нелл, и мне хочется обнять ее за то, что она встала на мою защиту. – Прыгать через обручи?

– Быть цивилизованными компаньонами для своих владельцев, – спокойно отвечает Мэтт, и я чувствую легкий укол раздражения, потому что он знает, мне не нравится слово «владелец».

– Я думаю, что важно общение, а не обучение, – говорю я, стараясь сохранить беззаботный тон. – И я не владелец Гарольда, я его друг. – Я наклоняюсь, чтобы потрепать Гарольда по голове, но, к моему легкому раздражению, он подошел к Мэтту.

– Ему не помешало бы немного подучиться, – говорит Мэтт, как будто я ничего не сказала. – Но он отличный парень. Правда, мальчик? – ласково обращается он к Гарольду. – Не могу поверить, что пустил тебя в кровать. Собаки не должны спать на кроватях. – Он смотрит на Сарику и Нелл. – В любом случае да. Мы с Гарольдом подружились. В основном потому, что мы – два мясоеда в доме, – весело добавляет он, отчего у Сарики отвисает челюсть.

– Ты ешь мясо? – Она поворачивается ко мне. – Ава, ты говорила, что нашла плотника-вегетарианца!

– Которого зовут Жан-Люк, – с ехидной усмешкой добавляет Нелл.

– История с Жан-Люком была недоразумением, – выкручиваюсь я. – Никто не застрахован от недопонимания.

– А я – капиталист, питающийся мясом, – решительно говорит Мэтт. – Уж извини, – добавляет он совсем не извиняющимся тоном.

– Но ты на пути к тому, чтобы стать вегетарианцем, – говорю я, все еще пытаясь выглядеть беззаботной. – По крайней мере, ты об этом подумываешь.

– Нет. – Мэтт качает головой, и я чувствую прилив негодования, которое пытаюсь подавить. Как он может быть таким узколобым? Он что, ничего не слушал из того, что я рассказывала ему о планете?

Я внезапно осознаю, что Нелл и Сарика внимательно смотрят на меня, и поспешно нацепляю свою любимую эйфорическую улыбку.

– В любом случае, – быстро говорю я, – это не так уж важно.

– Не так уж важно? – потрясенно смотрит на меня Нелл. – Мясо для тебя не так уж важно?

– Нет, – защищаюсь я. – Не важно. Мы влюблены. – Я снова обнимаю Мэтта. – Детали – это всего лишь детали.

– Верно, – скептически говорит Нелл. – Что ж, выпьем за это.

Мы чокаемся бокалами, и я говорю:

– Мод подойдет через минуту. Я соберу овощные рулетики.

– Помочь? – тут же спрашивает Мэтт, и я не могу удержаться, чтобы не бросить на остальных торжествующий взгляд, как бы говоря: «Видите, какой он заботливый?»

– Не беспокойся, – ласково говорю я. – Поболтай пока с остальными. Я быстро.

Я расстилаю плед для пикника рядом с пледом Нелл, достаю контейнеры и начинаю сворачивать маленькие рулетики с полосками овощей и острым соусом. Я слышу, как Мэтт и остальные беседуют, но я так сильно увлечена, что едва улавливаю слова, пока Сарика не восклицает «Гольф?» таким пронзительным, недоверчивым тоном, который, должно быть, слышит половина парка.

Вот черт! Как они добрались до этой темы? Теперь она скажет, что не может поверить, что я встречаюсь с кем-то, кто увлекается гольфом, и сделает из этого большое событие. Надо было попросить Мэтта не упоминать о гольфе. Я могла бы небрежно сказать: «Кстати, давай не будем рассказывать, что ты играешь в гольф».

Я тут же останавливаю себя. Нет. Не будь смешной. Я не хочу лгать своим друзьям. Это очевидно. Но меня слегка раздражает, что они такие опытные и так много обо мне знают.

Когда я заканчиваю заворачивать рулетики и встаю, отряхивая ноги, я слышу голос Нелл:

– Нет, Ава не рассказывала ни о каких произведениях искусства.

– Она описала твою квартиру, – вмешивается Сарика. – Если судить по ее рассказам, она просто отличная. Но она не упоминала о произведениях искусства.

– В самом деле? – удивленно отзывается Мэтт. – Ну, я довольно серьезный коллекционер. В частности, коллекционирую работы одного художника. Он гений. У меня повсюду его работы.

– Какой художник? – спрашивает Нелл, и Мэтт отвечает:

– Арло Халсан.

Нелл и Сарика мгновенно достают телефоны. Я понимаю, что они собираются гуглить Арло Халсана, и чувствую внезапный страх. Зачем они вообще заговорили об искусстве?

– Ава! – с упреком говорит Нелл, увидев, что я встала. – Ты никогда не рассказывала нам о коллекции произведений искусства Мэтта! Они интересные?

– О! Да! – Я заставляю себя говорить с энтузиазмом. – Просто невероятны.

– Какое твое любимое произведение, Ава? – Мэтт нетерпеливо поворачивается ко мне. – Я никогда не спрашивал тебя…

Я смотрю на него, застыв.

– Это… трудно решить, – наконец говорю я. – Они все такие…

– О мой бог, – потрясенно моргая, произносит Сарика, когда на экране ее телефона внезапно загружаются изображения Лысого волка и нервирующие скульптуры безглазых лиц. – Ух ты. – Она смотрит на меня, ее губы подергиваются, и я в отчаянии смотрю на нее в ответ. – Невероятны – подходящее слово.

– Господи Иисусе! – Нелл отшатывается от своего телефона, увидев те же самые изображения. – Очень… – она пытается подобрать слово, – своеобразно.

– Поищи «Ворона 3», – нетерпеливо советует Мэтт. – У меня эта вещь стоит в прихожей. Я купил ее на аукционе. Стоит дорого, но… Ты только посмотри.

Наступает тишина, Сарика и Нелл гуглят, затем Сарика издает приглушенный захлебывающийся звук, который поспешно переходит в кашель. Нелл смотрит на экран, по-видимому, потеряв дар речи, затем поднимает глаза и проникновенным тоном произносит:

– Даже не знаю, что сказать.

– Здорово, правда? – говорит Мэтт, его глаза загораются энтузиазмом.

– Человеческие зубы в клюве? – Сарика с испуганным видом вглядывается в изображение.

– А что ты об этом думаешь, Ава? – весело спрашивает Нелл, и я молча проклинаю ее.

– Ну что ж. – Я потираю нос, пытаясь выиграть время. – Я люблю искусство, так что…

Сарика еще раз сдавленно фыркает, и Нелл прикусывает губу. Затем ей, кажется, приходит в голову внезапная идея.

– Эй, Мэтт, я собиралась взять для детей чипсы, но забыла. Не мог бы ты купить? У ворот есть киоск.

– Конечно, – легко отвечает он, отмахиваясь от пятерки, которую она ему предлагает. – Вернусь через минуту.

Мэтт неторопливо уходит, и остальные некоторое время наблюдают за ним, прежде чем повернуться ко мне.

– Гольф? – говорит Сарика истерическим шепотом. – Гольф? Ава, Мэтт знает о твоем отношении к гольфу?

– И он явно понятия не имеет о твоем вкусе в искусстве, – говорит Нелл с внезапным булькающим смехом. – Или ты хочешь сказать, что тебе нравятся эти причудливые скульптуры?

– Прекрати, – сердито говорю я. – Это не имеет значения.

– Тебе не кажется, что стоит быть с ним немного честнее? – Сарика внезапно становится серьезной. И я знаю, что она желает мне добра, но я не в настроении выслушивать лекцию об отношениях.

– Нет! – говорю я. – Я имею в виду, что честна с ним! – Я внезапно широко зеваю, прежде чем успеваю остановиться, и Нелл смотрит на меня.

– Ава, солнышко, извини, что я это говорю, но ты выглядишь немного дерьмово. Ты заболела?

– Нет. – Я смущаюсь. – Это просто…

– Что? – уточняет Нелл.

– Я не высыпаюсь у Мэтта, – признаюсь я. – У него холодная спальня. А его кровать похожа на деревянную доску.

– Ты говорила ему, что у него кровать похожа на деревянную доску? – спрашивает Нелл.

– Да. Но он говорит, что это действительно удобно, и не понимает, о чем я. – Я смотрю на подруг и чувствую, как вся моя бравада начинает улетучиваться. – Послушайте, мы с Мэттом совместимы. Мы действительно совместимы. Есть всего несколько крошечных вопросов, где нам нужно найти золотую середину.

– Ох, Ава, – со смехом обнимает меня Сарика. – Ты – сама любовь. Уверена, у тебя все получится, но только если ты не будешь все отрицать.

– Если его коллекция произведений искусства – худшее из зол, то все не так уж и плохо, – пожимает плечами Нелл.

Они обе такие милые и заботливые, что я чувствую внезапное желание полностью довериться им.

– Это не самое худшее, – признаюсь я. – Хуже всего то, что я познакомилась с его родителями, и они возненавидели меня.

(Я не решаюсь признаться, что хуже всего то, что я продолжаю гуглить его бывшую девушку. Это звучит как-то не очень.)

– Когда они успели тебя возненавидеть? – изумляется Сарика, и я рассказываю ей с Нелл о книге и о том, как я разорвала пополам лицо Женевьевы, и мои подруги снова впадают в истерику.

– Рада, что вас это позабавило, – угрюмо говорю я.

– Извини, – говорит Сарика, успокаиваясь. – Но, честно говоря, Ава, ты действительно умеешь влипать в ситуации.

– А что там насчет этой бывшей подружки? – щурится Нелл. – Она представляет проблему?

– Не знаю. Вообще-то там две бывших подружки. Или, может быть, три. Но это – Женевьева, которая работает в семейной компании. И его родители любят ее.

– Ну и к черту его родителей, – решительно говорит Нелл. – Не обращай на них внимания. Откажись от общения, если они не могут быть повежливей.

Но Сарика качает головой.

– Плохая стратегия. Ава, ты же не хочешь, чтобы они жаловались на тебя Мэтту, пытались вбить между вами клин. Я бы посоветовала поступить иначе. Расположи к себе его родителей. Переходи в наступление, очаруй их.

– Какого черта Ава должна их очаровывать? – воинственно говорит Нелл, и Сарика вздыхает.

– Не должна. Я просто прагматична.

Нелл закатывает глаза.

– Чертов ты адвокат, – говорит она, и Сарика ухмыляется, потому что у них с Нелл раза три в год возникает очередная версия этого спора. (Обычно в ходе такого спора Нелл советует Сарике бросить работу и своих дерьмовых боссов и оставить это дело мужчинам. После чего Сарика игнорирует ее совет, продолжает работать и добивается повышения зарплаты.)

– Ава, родители Мэтта полюбят тебя, – повторяет Сарика, кладя руку мне на плечо. – Они просто тебя пока не знают. Тебе нужно проводить с ними время. В следующий раз, когда Мэтт соберется навестить родителей, поезжай с ним. Установи с ними контакт. Только не бери с собой Гарольда.

– Сарика права, – вмешивается Нелл. – Не бери Гарольда. Я возьму его на это время.

– Но…

– Если ты возьмешь с собой Гарольда, все будет кончено, – резко обрывает меня Сарика. – Думаешь, разорвать пополам физиономию бывшей – это плохо? Подожди, пока Гарольд сожрет чей-нибудь ланч.

– Или обувь, – добавляет Нелл.

– Или новую бесценную подушку из гусиного пуха.

Обе непреклонно смотрят на меня, и я скрещиваю руки на груди, не желая признавать, что они правы.

– Давайте дождемся, когда я получу приглашение, ладно?

– В любом случае я считаю, что Мэтт прекрасен, – ободряюще говорит Сарика. – А что он думает о нас?

– О, вы ему нравитесь, – автоматически говорю я, а затем внезапно фокусируюсь на Мэтте, который идет по газону. Он идет вместе с Мод и держит в руках около десяти пакетов чипсов, а Мод очень серьезно что-то ему говорит в знакомой мне манере.

– О боже, – говорю я. – До него добралась Мод.

– Черт, – говорит Нелл.

– Ой-ой, – говорит Сарика, кусая губу.

– Я сказала ему говорить «нет», – говорю я. – Я ему сказала! Но посмотрите, он все время кивает!

– Бедняжка, – смеясь, говорит Сарика. – У него не было ни единого шанса.

Мэтт явно очарован Мод. Я имею в виду, вдохновленная Мод, с ее удивительными каштановыми волосами, блестящими глазами и способностью мгновенно заставить вас почувствовать себя особенным, очарует кого угодно. Мэтт все кивает, а она сжимает его руку, и когда они подходят ближе, я слышу, как Мод говорит уверенным, проникновенным голосом: «Большое спасибо. Ты просто звезда, Мэтт. Итак, ты позвонишь на склад, хорошо?»

– Э-э… без проблем, – немного удивленно говорит Мэтт.

– Ты просто ангел. – Мод смотрит на него и хлопает ресницами. – А скажи, ты случайно не знаком с каким-нибудь членом парламента? Потому что…

– Мод! – резко обрываю я. – С днем рождения!

– О, спасибо! – отзывается Мод, моргая так, как будто это приветствие стало для нее полной неожиданностью. – Какой чудесный день.

– Где дети? – спрашивает Нелл, и Мод рассеянно оглядывается по сторонам.

– Были здесь… Мэтт, это напомнило мне, у тебя случайно нет электрической газонокосилки?

– Нет, у него нет, – быстро говорю я. – Мэтт, можно тебя на пару слов?

Я оттаскиваю его на небольшое расстояние и говорю строгим шепотом:

– Ты должен говорить Мод «нет», помнишь? Мы это уже обсуждали.

– Я не собираюсь просто говорить категорическое «нет», когда кто-то просит меня об одолжении, – хмурится Мэтт. – Я порядочный человек.

– Вот так она до тебя и добирается! – парирую я. – Заставляет тебя чувствовать себя порядочным человеком, благодарно хлопает ресницами… а потом – бум. Ты попался. Я люблю Мод, но это правда.

Мэтт смеется и наклоняется, чтобы поцеловать меня.

– Спасибо за заботу, – говорит он. – Но я могу сам о себе позаботиться.

Четырнадцать

Легко сказать. Два часа спустя Мэтт выглядит совершенно осажденным. Одному богу известно, на что он согласился ради Мод, но она буквально монополизировала его и говорила что-то вроде «я напишу тебе подробности», и даже вручила ему уведомления Королевской почты о посылках. В последнем разговоре между ними я уверена, что прозвучали фразы «паспортный стол», «школьный пробег» и «такой добрый».

Что ж, Мэтт научится.

К этому времени мы все растянулись на пледах, прихлебывая остатки кавы. Детей Мод в конце концов обнаружили, когда они пытались выпросить еду на соседнем семейном пикнике, и привели обратно к нам. Теперь, услышав, что Мэтт занимается боевыми искусствами, они атакуют его ударами «кунг-фу».

– Я изобью тебя! – примерно в сотый раз кричит Берти Мэтту.

– Перестань, Берти, дорогой, – говорит Мод, на мгновение поднимая взгляд. – Мэтт, мне так жаль, но он обожает боевые искусства.

– Все в порядке, – добродушно говорит Мэтт, хотя я вижу, как он вздрагивает, когда Берти снова собирается его ударить.

– Нашла, – обращается к Мэтту Нелл, отрываясь от телефона. – Фундаментальные проблемы Дома Харриет: феминистская точка зрения. Это блог. Я помнила, что наталкивалась на него в сети. Ты его читал?

– Боюсь, не припомню, – говорит Мэтт, выглядя еще более осажденным.

Они с Нелл весь день обсуждали Дом Харриет – по крайней мере, Нелл говорила ему, сколько в этом патриархальности и женоненавистничества, и он время от времени отвечал ей что-то вроде: «у нас есть новая феминистская линейка персонажей», – но эти ответы не смогли сбить ее с курса.

– Кто покупается на эту капиталистическую, эксплуататорскую версию девичества? – грозно нахмурившись, читает Нелл. – О чем думали архитекторы всего этого дерьма, когда создавали такой вводящий в заблуждение фантастический мир? Ты должен прочитать статью, Мэтт, – добавляет она, протягивая ему свой телефон. – Она неплоха.

– Хорошо, – говорит Мэтт, но не берет телефон. – Да. Может быть, позже… Уф!

Берти наносит ему жестокий удар в грудь, и Мод наконец повышает голос.

– Берти! Прекрати нападать на Мэтта! Просто… Ты не должен… – Она делает еще один глоток кавы и тяжело вздыхает. – Господи. Сегодня мой день рождения.

Я обмениваюсь взглядами с Нелл и Сарикой, потому что так всегда бывает в день рождения Мод. Она напивается, становится угрюмой, начинает говорить, что она старая, и обычно кончает тем, что рыдает в такси.

– Я такая старая, – говорит она, как по команде. – Такая старая. Где вторая бутылка?

Мод встает на ноги, опасно покачиваясь на своих платформах, и я вижу, что она втихаря напилась больше, чем я думала.

– Мод, ты не старая, – успокаивающе говорю я, как всегда.

Но она игнорирует меня. Как всегда.

– Когда мы стали такими старыми? – говорит подруга с драматической мукой, хватая последнюю полную бутылку кавы и отхлебывая из горлышка. – Когда? Ты понимаешь, что мы вот-вот исчезнем? – Она щурится. – Мы все станем женщинами-невидимками. Игнорируемыми и униженными. – Мод делает еще один глоток кавы и поводит рукой, указывая на всех нас. – Вот в каком жалком обществе мы живем. Но я не стану невидимкой, ясно? – Она издает внезапный страстный крик, размахивая бутылкой кавы. – Я отказываюсь исчезать! Я не стану невидимкой!

Я прикусываю губу, чтобы подавить улыбку, потому что Мод не сможет быть незаметной, даже если попытается, со своими распущенными яркими волосами и платьем макси в розовый и фиолетовый цветочек. Не говоря уже о бутылке кавы в руке. На самом деле люди на соседнем пледе уже поворачиваются, чтобы посмотреть на нее.

– Я существую, – заявляет она еще более страстно. – Я существую, ясно? Я существую.

Я бросаю взгляд на Мэтта, и он испугано смотрит на Мод.

– Извини, – торопливо бормочу я. – Забыла предупредить. Мод всегда напивается в свой день рождения и произносит речь. Это ее фишка. Не волнуйся.

– Я существую! – Голос Мод взвивается до фортиссимо. – Я СУЩЕСТВУЮ!

– Пожалуйста, не могли бы вы перестать кричать? – доносится голос с соседнего пледа. Я поворачиваюсь и вижу женщину в полосатом топе, неодобрительно смотрящую на Мод.

– Моя подруга может кричать, если ей так хочется, – тут же возражает Нелл. – Сегодня у нее день рождения.

– Вы пугаете наших детей, – настаивает женщина, указывая на пару малышей, которым на вид около двух лет и которые жадно наблюдают за Мод. – И разве в парке разрешен алкоголь?

– Пугаем ваших детей? – возмущенно парирует Нелл. – Это так страшно – слышать, как сильная, замечательная женщина говорит, что она существует? Я скажу вам, чтó пугает – наше неравноправное общество. Вот это пугает. Наши политики. Они пугают. Если ваши дети хотят чего-то бояться, пусть боятся их.

Она пристально смотрит на двухлетнюю девочку, которая мгновение смотрит на разъяренное лицо Нелл, а затем разражается слезами.

Тем временем Мод, пошатываясь, подходит к чужому пледу и наклоняется так, что ее лицо оказывается почти вплотную к лицу женщины.

– Сегодня мой день рождения, – медленно и четко произносит она. – И это, черт возьми… ужасно.

– Вы пьяны! – восклицает женщина, отшатываясь и закрывая уши малыша руками.

– Ой, о-бал-деть, – говорит Мод, возвращаясь к нашему пледу. – Ты что, никогда не напивалась? О, это напомнило мне. Мэтт, я хочу попросить тебя о ма-а-аленьком одолжении…

Мэтт инстинктивно отступает и встает на ноги.

– Пожалуй, возьму-ка я Гарольда на прогулку, – говорит он, избегая взгляда Мод. – Подышим немного свежим воздухом.

– Кунг-фу! – Берти делает стойку кикбоксера, Мэтт морщится и хватает поводок Гарольда.

– Знаешь, что еще пугает? – продолжает разглагольствовать Нелл. – Глобальное отрицание фактов. Это пугает. – Она поворачивается к Мэтту. – И знаешь что, Мэтт…

– Я веду Гарольда на прогулку, – торопливо перебивает он Нелл. – Скоро вернусь, – добавляет он мне. – Просто мне нужен… перерыв. Идем, Гарольд.

Он шагает по траве так быстро, что Гарольду приходится за ним бежать. Примерно в сотне метров от нас он оборачивается, смотрит на нас, затем снова поворачивается и прибавляет шаг.

– С Мэттом все в порядке? – спрашивает Сарика, которая наблюдает за ним вместе со мной.

– Думаю, да, – задумчиво говорю я. – Я имею в виду, нас может быть немного чересчур, я полагаю. Когда мы собираемся вместе.

– Я женщина, ясно? – снова обращается к отдыхающим парка Мод, драматично размахивая руками. – С душой. И сердцем. И либидо. Либидо, за которое можно умереть.

– Что такое либидо? – с интересом спрашивает Берти, и я обмениваюсь взглядами с Сарикой.

– О-о-о-о-кей, – говорит она. – Речи окончены. У кого есть кофе?

Требуется убедить Мод выпить два эспрессо, а затем бутылку воды. Но мы справляемся с этим при помощи уговоров и угроз – мы делали это и раньше, – и вот уже Мод выглядит гораздо более бодрой. Она разворачивает свои подарки, обливается слезами над каждым из них и обнимает нас всех. Мы собираем бумагу для переработки, затем Сарика открывает праздничный торт, купленный в прекрасной, очень дорогой кондитерской недалеко от ее дома.

– Но мы должны подождать Мэтта, – говорит она, оглядываясь по сторонам. – Как думаешь, он далеко ушел?

– Он уже давно должен вернуться, – говорю я, внезапно осознав, сколько времени прошло. Я осматриваюсь и чувствую внезапный приступ тревоги. Потому что Мэтт взял Гарольда с собой. А что, если его задержка вызвана тем, что что-то случилось с Гарольдом?

Что-то плохое. О боже. Пожалуйста. Нет.

Я вскакиваю на ноги и осматриваю оживленный парк, пытаясь не пускать в голову пугающие образы. Надо было написать Мэтту. Надо было пойти с ними. Надо было…

– Мэтт! – Голос Сарики прерывает мои безумные мысли, и я оборачиваюсь, задыхаясь, а затем снова задыхаюсь от увиденного зрелища. Приближается Мэтт, его лицо и рубашка забрызганы грязью. Гарольд рядом с ним, на поводке, но тоже весь в грязи.

– Что случилось? – Я спешу к ним. – Гарольд в порядке?

– Гарольд в порядке, – немного странным голосом отзывается Мэтт.

– Слава тебе, Господи. – Я опускаюсь на колени и покрываю своего любимого Гарольда поцелуями. Затем, немного подумав, смотрю на Мэтта и говорю: – Подожди. Ты в порядке? – Поднимаюсь на ноги и как следует его осматриваю. У него новая ссадина на щеке, из-за воротника торчит ветка, и вообще он выглядит каким-то растрепанным. – Что случилось? – снова спрашиваю я.

– Произошел инцидент, – коротко говорит мужчина. – С датским догом.

– Боже мой! – восклицаю я в ужасе. Я уже чувствую прилив ярости по отношению к этому датскому догу. Я представляю его, с его чудовищными слюнявыми челюстями и инстинктом убийцы. – Он напал на Гарольда? Расскажи мне точно, что произошло…

– Датский дог был безупречен, – обрывает меня Мэтт. – Гарольд был… Гарольдом.

О, точно.

На мгновение я останавливаюсь. Может быть, я все-таки не хочу точно знать, что произошло. Я смотрю на Гарольда, который смотрит своим обычным веселым, озорным взглядом.

– Гарольд. – Я стараюсь, чтобы в моем голосе звучал упрек. – Ты запачкал Мэтта? Ты был непослушным?

– «Непослушный» – это еще мягко сказано, – говорит Мэтт и делает вдох, как будто хочет сказать больше, но тут у него звонит телефон.

– Извини, – говорит он, взглянув на экран. – Я отвечу. Я быстро.

– Только посмотрите на эту собаку, – говорит Нелл, когда Мэтт уходит. – Ни грамма раскаяния, – она резко переходит на кокни[50]. – Эт не я, шеф. Эт не я. Тот, другой парень первый начал.

– Заткнись! – немного возмущенно говорю я. – Это не Гарольд!

– Это так похоже на Гарольда, – хихикает Сарика.

– Такой законопослушный гражданин, как я, шеф? – продолжает Нелл. – Затеять драку в общественном месте? Я, когда мне нужна только спокойная жизнь? Говорю вам, эт другой парень.

Подруга комично приподнимает брови, и я должна признать, что она действительно немного похожа на Гарольда с его самым ясным и невинным взглядом.

– О, привет, Мэтт, – добавляет она. Я поднимаю глаза и вижу, что он возвращается. Садясь, он приземляется с легким стуком и несколько мгновений сидит неподвижно, глядя перед собой.

– Извини за рубашку, – виновато говорю я, и он приходит в себя.

– Ох. Все в порядке. – Мэтт вытаскивает из-за воротника веточку и мгновение рассеянно смотрит на нее, прежде чем бросить на землю. – Послушай, Ава. Я помню, что мы заказали столик на бранч[51] десятого числа, но мне снова звонили родители. В тот день они созывают дома большое собрание. Я пытался заставить их перенести его, но…

– В выходной день? – подчеркнуто нейтральным тоном спрашивает Нелл.

– В выходные мы часто проводим семейные встречи, – говорит Мэтт. – Вне офиса. Я думаю, чтобы создать более спокойную обстановку.

– Ну, не волнуйся, – говорю я ободряюще. – Бранч был просто идеей. Поезжай к родителям, все в порядке…

Я замолкаю, увидев, как Сарика и Нелл за спиной Мэтта строят мне странные гримасы.

Они, конечно, не пытаются сказать…

Я не могу просто напроситься к нему домой. Или могу? И должна ли?

Теперь Сарика дико размахивает руками и энергично указывает на Мэтта. В любую секунду она может нечаянно стукнуть его по голове.

– И… э-э… может быть, я могла бы поехать с тобой! – в смущенной спешке добавляю я. – Познакомлюсь с твоими родителями как следует!

– Что?

Мэтт смотрит на меня, явно пораженный. В его голосе не слышно особого энтузиазма. Но теперь я не отступлю.

– Я могла бы поехать с тобой! – повторяю я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. – Ясно, что не на собрание, а выпить кофе или что-то в этом роде. Познакомлюсь получше с твоей семьей. Ну, знаешь, чтобы с ними сблизиться.

– Сблизиться! – вторит Мэтт с отрывистым смехом, что немного странно, но я не собираюсь отступать.

Мое внимание внезапно привлекает Нелл, которая делает колющие жесты в сторону Гарольда, а затем проводит пальцем по горлу. Ах да.

– Я не буду брать с собой Гарольда, – поспешно добавляю я. – Он может остаться дома.

– Правда? – Мэтт кажется удивленным. – До дома моих родителей далеко ехать, Ава. Ты оставишь его дома на весь день?

– Он может остаться с Нелл. Ты ведь не возражаешь против Гарольда, правда, Нелл?

– Конечно, не возражаю, – говорит Нелл. – Хорошая идея, Ава.

Мэтт ничего не говорит. Он потягивает кофе, его глаза полны мыслей, в то время как мы трое с любопытством наблюдаем за ним. Затем, словно приходя в себя, он выдыхает.

– Ну, если ты так хочешь, – говорит он наконец.

Похоже, он все еще немного ошарашен моим предложением. Честно говоря, не понимаю, в чем дело? Это всего лишь его родители, семейный дом, бизнес и все такое. Это будет весело! Я имею в виду, это может быть забавно.

Я имею в виду, это может быть.

Пятнадцать

Позитив, позитив, позитив!

Две недели спустя мы едем по трассе М4, и я полна решимости сохранить оптимистичность. Светит солнце, я хорошо выгляжу и купила самый потрясающий торт в кондитерской Сарики, весь покрытый миндалем. Он лежит в багажнике в красивой картонной коробке, и каждый раз, когда я даже думаю об этом, у меня слюнки текут. Родителям Мэтта это наверняка понравится.

Очаровать и наладить отношения – вот моя сегодняшняя мантра. Очаровать и наладить отношения. И только так.

А что до негатива… Какого негатива? Его вообще нет!

Ну, хорошо, может быть, всего пара крошечных мелочей. Маленькие сбои. Сон – вот что на самом деле нужно. Мне нужно поспать. Я хочу спать. Я всерьез переосмысливаю все эти истории с детьми. Как люди рожают детей, не спят и не умирают?

Я начинаю почти бояться кровати Мэтта. Клянусь, с каждым разом, когда мы там спим, эта доска становится все тверже и тверже. Я лежу, уставившись в потолок, слушаю, как засыпает Мэтт, немного дремлю, но в три часа ночи просыпаюсь в отчаянии. Даже Гарольд не может заставить меня почувствовать себя уютно в этой постели.

Отчасти потому, что он начал спать на ногах Мэтта, когда мы там ночуем.

А это… ну, вы понимаете. Это прекрасно. Очевидно.

Признаюсь, я была немного удивлена, когда в первый раз проснулась и увидела Гарольда на другой стороне кровати, прижавшегося не ко мне, а к Мэтту. Но я абсолютно не чувствую себя отвергнутой или что-то в этом роде. Мой дорогой Гарольд может спать, где ему заблагорассудится.

Однако лучше высыпаться я от этого не стала. В данный момент мы по очереди ночуем друг у друга и время от времени ночуем порознь. Вчера я пыталась предложить Мэтту, чтобы мы все время ночевали у меня. Я не имела в виду, что он должен переехать, не совсем, я просто имела в виду… не важно. Не вышло. Мэтт выглядел немного потрясенным и сказал, что, по его мнению, на данный момент у нас и так отличная договоренность.

Так что сон – это проблема. И я полагаю, есть пара других возникших проблем. Крошечные неприятности, которые я не предвидела. Например, Мэтт не может расслабиться в моей квартире. Он продолжает ходить вокруг да около, придираясь ко всему. Подмечает вещи, которых я не замечаю. Проводка ненадежная. (Говорит он.) Один из радиаторов нуждается в том, чтобы его прочистил сантехник. (Говорит он.)

Его одержимость безопасностью сводит меня с ума. Мэтт все еще продолжает говорить о моей прекрасной живописной задней двери, ведущей на пожарную лестницу, только потому, что деревянная рама стала немного крошиться. Он говорит, что это – приглашение для воров. В прошлый раз, когда Мэтт пришел, то действительно начал цитировать мне криминальную статистику по моему району. Он хочет, чтобы я либо заменила дверь, либо купила шесть миллиардов цепей и висячих замков, что полностью испортит ее вид.

На самом деле я была с ним немного нетерпелива. Я сказала: «Послушай, Мэтт, ты не понимаешь. Весь смысл этой двери в том, что ты можешь выйти в любое время. Можешь сидеть на пожарной лестнице, смотреть на закат и играть на саксофоне, и тебе не придется для этого отпирать двенадцать висячих замков».

После чего он спросил, играю ли я на саксофоне, но ведь это – не главное! Ясно же, что я не играю на саксофоне, это был просто пример.

Короче. Потом мы вместе отправились за покупками, и все снова вышло не блестяще. Я-то думала, что в этом нет ничего особенного. Заскочим вместе в супермаркет. Запасемся. Проще простого! Я видела пары, делающие покупки в супермаркете. Они спокойно складывают продукты в тележку. Беззаботно болтают. Говорят что-то вроде: «Мне принести яйца?»

Они не разглядывают недоверчиво продукты друг друга, как будто смотрят шоу пятого канала под названием «Самый странный подбор продуктовой тележки в Британии».

Если бы существовала диаграмма Венна[52] «Мои вкусы в покупках» и «вкусы Мэтта в покупках», я думаю, мы бы пересеклись на переработанной туалетной бумаге и мороженом. И всё.

Я имею в виду, он покупает всякое дерьмо. Именно это он и делает. Покупает ужасные обработанные хлопья для завтрака. Неорганические яблоки. Коробки с соком. (Коробки с соком.) Мне пришлось все убрать и заменить. И я подумала про себя: «Это так трагично, что ему все равно, что он кладет в свое тело…», – когда внезапно в винном отделе он очнулся. Я положила в тележку свою обычную бутылку белого вина. Того самого, с дамой на этикетке (не помню, как оно называется). Увидев это, Мэтт побледнел.

– Нет, – сказал он, вынимая его из тележки. – Нет. Просто нет.

– Что в этом плохого? – оскорбленно поинтересовалась я.

– Не экономь на вине. Лучше вообще не пить вина, чем пить дерьмовое.

– Я не экономлю! – возразила я. – Это хорошее вино!

– Хорошее вино? – Он выглядел потрясенным. – Хорошее вино?

Короче. У нас вышла небольшая дискуссия. Мы сошлись в жарком споре. Оказалось, что у нас разное мнение о том, что такое «хорошее вино». И о том, что считается «необходимым». И о принципах питания. В этот момент выяснилось, что Мэтт никогда даже не слышал о кефире. Как можно не слышать о кефире?

Затем мы подошли к мясному прилавку, и я наброшу мысленную завесу на то, что там произошло. Это было слишком печально. И тому мяснику не стоило так хохотать, это было не смешно.

Я имею в виду, это было прекрасно. Мы приехали с покупками домой. Приготовили ужин. Но это было не… Я думаю, это было не совсем то, что я себе представляла, когда смотрела на Голландца в Италии. Я тогда пребывала в блаженном розовом сиянии. Представляла, как мы романтично целуемся на закате. Я не представляла, что мы будем стоять в супермаркете и препираться из-за органического йогурта.

Но думаю, все пары из-за чего-то ссорятся, не так ли? Я твердо говорю себе, пытаясь остановить поток мыслей: «Это – как проблемы с режущимися зубками. Мы еще только нащупываем свой путь».

И было много драгоценных, нежных моментов. Как Мэтт однажды вечером принес домой персиковый сок, чтобы мы могли приготовить беллини[53], как в Италии. Это было волшебно. Или как он делал тай-чи с Гарольдом на плечах вчера утром, просто чтобы рассмешить меня. Или то, как на днях, когда Нихал был не в духе из-за работы, Мэтт сказал: «Ава поднимет тебе настроение, она лучше шампанского», – так нежно, что я зажмурилась.

При этом воспоминании я с нежностью смотрю на него, и Мэтт подмигивает в ответ, а затем снова переключает внимание на дорогу. Мне нравится, что он ответственный водитель, не такой, как Рассел, который иногда действительно пугал меня своей непредсказуемостью.

И именно поэтому мы совместимы, твердо говорю я себе. Потому что у нас общие ценности. Мы заботимся о безопасности друг друга. Он осторожно ведет машину, а я каждый день даю ему добавки с куркумой. (Он был настроен скептически, но я его убедила.)

Так что все хорошо. Мы едем по прекрасным загородам Беркшира. Я люблю Мэтта, и он любит меня, и это все, что нам нужно. Любовь.

На кольцевой развязке я вижу плакат с новым Apple Mac и с интересом разглядываю его.

– Может, обновить компьютер? – задумчиво размышляю я. – Боже, эти деревья прекрасны, – добавляю я, когда мы приближаемся к лесной зоне. – Что это за деревья?

Когда Мэтт набирает в грудь воздуха, чтобы ответить, я замечаю, что один из моих ногтей сломан.

– Черт, – восклицаю я. – Мой ноготь. О, это напомнило мне! Что ты думаешь насчет моей идеи?

– Идеи? – Мэтт, кажется, поражен.

– Ты же знаешь! – немного нетерпеливо говорю я. – Моя бизнес-идея. Питчинг[54] для работы в сфере красоты.

– Ава… – Мэтт сворачивает на станцию техобслуживания и смотрит на меня. – Честно говоря, я никак не могу понять. Мы говорим о твоем компьютере, или о деревьях, или о твоем ногте, или о новой бизнес-идее?

– Обо всем, конечно, – удивленно говорю я.

Я не понимаю, в чем проблема? Кажется, я достаточно понятно выразилась.

– Верно. – Мэтт кажется утомленным. – Обо всем. Понял. – Он потирает лицо, а затем говорит: – Мне нужно заправиться.

– Подожди. – Я притягиваю его к себе, чтобы обнять, закрываю глаза, утыкаюсь лицом в его шею и чувствую, как расслабляюсь. Вот оно. Вот оно. Иногда мне просто нужен его запах. Прикосновение. Его сильная грудь, биение сердца, его рука, поглаживающая мне спину. Все то, во что я влюбилась в Италии.

Мы отстраняемся друг от друга, и мужчина несколько мгновений молча смотрит на меня, а я гадаю, о чем он думает. Я надеюсь, что это что-то действительно романтичное, но наконец он переводит дыхание и говорит:

– Знаешь, ты все еще можешь пойти в паб.

Последние несколько дней Мэтт говорил о том, что я могу внезапно передумать и отказаться от визита. Он даже определил ближайший паб, в котором я могу посидеть после полудня, где есть Wi-Fi и телевизионный зал. Мэтт притворяется, что шутит, но я думаю, что он наполовину серьезен. Как будто я могу проделать весь этот путь и не встретиться с его родителями.

– Никаких шансов! – твердо говорю я. – Я еду. И я не могу дождаться встречи!

Так. Вау. Дом большой. В смысле, большой.

И уродливый. Не такой уродливый, как квартира Мэтта – это совсем другой вид уродства. Глядя через огромные кованые железные ворота, я различаю башенки, фронтоны и странную кирпичную кладку, окружающую ряды строгих окон. Все это складывается в гигантское внушительное жилище, которое с таким же успехом могло бы быть викторианской исправительной тюрьмой.

– Извини, – говорит Мэтт, когда ворота медленно открываются. – На это уходит целая вечность.

– Все в порядке, – говорю я, съеживаясь на своем сиденье. Мне вдруг до смешного хочется сбежать. Ничто в этом доме не выглядит дружелюбным. Но вместо этого я выпячиваю челюсть и решительно говорю: – Потрясающий дом!

– Ну, – тянет Мэтт, как будто никогда не задумывался о доме. – Там тоже есть офисы, – добавляет он после паузы.

– Ясно, – киваю я.

Мэтт аккуратно паркует машину за домом рядом с «Мерседесом», и мы хрустим гравием, подходя к кухонной двери. Я почти ожидаю, что появится какой-нибудь древний слуга и воскликнет: «Мастер Мэтт!» Но Мэтт просто ведет меня через огромную опрятную кухню, где я оставляю на столе коробку с тортом, и мы входим в огромный холл. На полу – кафель, над нами – купол из цветного стекла, и весь холл заставлен блестящими стеклянными витринами.

– Ух ты! – восклицаю я. – Похоже на… – Я останавливаю себя, потому что не хочу показаться грубой.

– Музей, – заканчивает за меня Мэтт. – Ага. Давай посмотри, если хочешь. – Он указывает на витрины.

Я подхожу к самой большой стеклянной витрине, в которой выставлен винтажный Дом Харриет и куча кукол-персонажей Харриет, а также настоящие печатные этикетки, на которых написано что-то вроде «1970 год. Харриет-стюардесса» и «1971 год. Харриет-гимнастка».

В большинстве витрин представлены фасады Дома Харриет, но одна заполнена изысканным зелено-розовым фарфором. Я подхожу поближе, и Мэтт следует за мной.

– Это мамин семейный бизнес, – говорит он. – Она наполовину австрийка.

– Ах да, – говорю я, вспомнив его бабушку, игравшую в гольф. – Но у нее нет акцента.

– Она выросла в Великобритании. Но у нас есть австрийские кузены. Они управляют китайской компанией. Мама входит в совет директоров, – добавляет он. – Раньше она отвечала за операции в Великобритании.

– Кажется, я это где-то видела, – я морщу лоб, глядя на позолоченные узорчатые тарелки. – В «Хэрродсе» или где-то в этом роде?

– Да. – Мэтт пожимает плечами. – Возможно. Это… ну, ты понимаешь. Большой бизнес. Мама познакомилась с моим отцом на экспортной конференции. Она продавала фарфор, он – кукольные домики.

– Это… впечатляет! – говорю я. И это правда. Фарфор так эффектно украшен и отделан оборками. И на нем много золотых завитков.

Мэтт не отвечает. Он, кажется, не в восторге от фарфора. На самом деле он, кажется, ни от чего не в восторге. С тех пор как мы приехали, его плечи поникли, а лицо кажется застывшим.

– Ты, должно быть, действительно гордишься! – говорю я, пытаясь привести его в восторг. – Все эти куклы… и знаменитый фарфор… Какое наследие! Что это… – Я вглядываюсь внимательнее, чтобы прочитать печатную этикетку. – Блюдо для лосося, которое использовала принцесса Маргарет в 1982 году! Ух ты! Это…

Я понятия не имею, что сказать о блюде для лосося, которое использовала принцесса Маргарет в 1982 году. Я даже не знала, что существуют такие вещи, как блюда для лосося.

– М-м-м, – говорит Мэтт, без энтузиазма разглядывая фарфоровый шкафчик.

– А это что такое? – радостно говорю я, направляясь к единственному шкафчику, который, кажется, не источает розовый цвет. – Награды? – Я разглядываю полки с серебряными кубками, медалями в коробках и фотографиями в рамках.

– Да. – Мэтт кажется еще более мрачным. – Я уже говорил, моя бабушка в свое время была чемпионкой Австрии среди женщин. И мой брат стал профессионалом. Похоже, мы все любители спорта.

Я молча пробегаю глазами по фотографиям. Здесь есть несколько фотографий дамы с прической 1960-х годов, размахивающей клюшкой для гольфа. Есть групповые снимки того, что кажется лыжной командой, плюс черно-белый снимок парня на парусной лодке. Еще есть несколько современных фотографий, на которых изображен парень лет двадцати, либо размахивающий клюшкой для гольфа, либо получающий награду. Он симпатичный и немного похож на Мэтта, но более худощавого телосложения и не такой привлекательный. Его улыбка кажется мне немного слишком слащавой. Я решаю, что это – упрощенный вариант Мэтта.

– Это твой брат? – спрашиваю я, указывая на одну из фотографий.

– Да, это Роб. Сейчас он в Штатах. Управляет сетью гольф-клубов. «Роберт Уорвик. Гольф и досуг». Успешный бизнес, – добавляет он после паузы.

– Здорово, – вежливо говорю я. Я ищу фотографию Мэтта среди всех серебряных рамок, но не вижу ни одной. Где фотография Мэтта? Должна же быть хоть одна. Где?

– Матиас! – раздается позади нас ломкий голос, я оборачиваюсь и вижу Эльзу. На ней платье с принтом из листьев, туфли-лодочки и матовая розовая помада.

У нее прекрасная прическа, думаю я, наблюдая, как она целует Мэтта. Надо отдать ей должное. Это великолепно. И у нее стройная фигура, и красивое лицо. На самом деле все в ней действительно прекрасно. За исключением того, что она косится на меня с небольшими проблесками недружелюбия.

– Снова здравствуйте, Ава, – говорит она нейтральным тоном. – Мы так рады, что вы смогли к нам присоединиться. Сегодня без пса?

Ее брови сардонически приподнимаются, и я заставляю себя улыбнуться.

– Нет, я оставила его дома.

– Надеюсь, наши книги в безопасности! – Она начинает смеяться, и я пытаюсь присоединиться к ней, хотя мои щеки пылают.

– Надеюсь на это. И еще раз, я так сожалею о книге…

– Не волнуйтесь. – Она поднимает изящную руку. – Это было всего лишь первое издание, которое невозможно заменить.

– Мам, – говорит Мэтт, и Эльза снова заливается смехом.

– Просто маленькая шутка! Я смотрю, Матиас показывает вам окрестности?

«Очаровать и наладить отношения», – проносится у меня в голове. Быстро. Сказать что-нибудь лестное.

– Мэтт показывал мне ваши удивительные экспонаты, – восторженно говорю я. – Они потрясающие. Кукольные домики не от мира сего!

– Я помню, вы упоминали, что в детстве у вас не было Дома Харриет? – Эльза холодно, оценивающе смотрит на меня.

Она собирается вечно обвинять меня в этом, что ли?

– Я хотела бы его иметь, – искренне говорю я. – Только мы не могли себе этого позволить.

Ее лицо слегка застывает, и я сразу понимаю свою ошибку. Теперь я говорю так, как будто имею в виду, что ее компания – злая и элитная, с эксплуататорскими ценами. (Что, кстати, так и есть. Цены на Дом Харриет просто шокируют. Я на днях смотрела. Пятнадцать фунтов за «Набор сумок и шарфов Харриет». Пятнадцать фунтов.)

– Ваш фарфор такой красивый. – Я поспешно перехожу к другой теме. – Детали! Ручная роспись!

– Интересуетесь Китаем, Ава? – спрашивает Эльза. – Коллекционируете? – Она наклоняет голову, окидывая меня пронзительным взглядом.

Коллекционирую? Я догадываюсь, что она не имеет в виду мебель из ИКЕА.

– Я хотела сказать… ну, вы понимаете. У меня есть тарелки, – барахтаюсь я. – И несколько блюдец… Ух ты, фотографии. – Я быстро подхожу к спортивному шкафу и восхищенно показываю на кубки и медали. – Чемпионы в семье!

– Да, мы гордимся нашими достижениями, – говорит Эльза, ее взгляд скользит по множеству снимков.

– Хотя я не вижу здесь фотографии Мэтта, – добавляю я легкомысленно.

– О, я никогда не был чемпионом по спорту, – говорит Мэтт после почти незаметной паузы. – Не то что Роб.

– Матиас так и не стал профессионалом, – решительно добавляет Эльза. – У него никогда не было таких способностей. В то время как Роберт в тринадцать лет уже играл в гольф. Мы все знали, что он будет особенным, не так ли, Матиас?

– Конечно, – говорит Мэтт, глядя куда-то вдаль.

– Но Мэтт ведь играет в гольф, не так ли? – радостно говорю я. – У вас нет никаких фотографий, где он это делает? Или боевые искусства. Вы могли бы поместить туда фото. – Я услужливо указываю на свободную стеклянную полку, и ноздри Эльзы раздуваются.

– Мне кажется, вы не понимаете, – говорит она с натянутой улыбкой. – Это проявление профессионального спортивного мастерства. Это сувениры с турниров. Мэтт никогда не соревновался на таком уровне.

Сувениры с турниров? Я подарю ей кровавый сувенир…

Я вдруг понимаю, что закипаю. Что не годится ни для очарования, ни для налаживания отношений.

– Я привезла вам торт, – говорю я, отворачиваясь от витрин. – Он на кухне, в коробке. Из очень милой кондитерской…

– Вы так добры, – с отстраненной улыбкой говорит Эльза.

Как она умудряется придавать словам звучание, противоположное их значению?

– Матиас, я только что разговаривала с Женевьевой, – продолжает Эльза, – она будет звонить по скайпу на сегодняшней встрече. Очень великодушно с ее стороны отказаться от выходных. Тебе так не кажется? – Колючий взгляд Эльзы внезапно обращается ко мне, как будто ожидая ответа.

– Да! – нервно подскакиваю я. – Действительно великодушно.

Мэтт бросает на меня слегка удивленный взгляд, и я пытаюсь улыбнуться в ответ. Но вдруг чувствую себя идиоткой. Зачем я это сказала? Почему я превозношу бывшую девушку Мэтта, которую даже никогда не встречала? Это все Эльза. Это она наложила на меня злые чары.

И тут я с ужасом ловлю собственные мысли. Нет. Прекрати. Эльза – моя будущая свекровь, и мы будем любить друг друга. Нам просто нужно найти точки соприкосновения. Должно быть, у нас много общего. Как, например…

Посмотрите-ка. Она носит серьги, и я тоже. Это только начало.

– Хорошо, – говорит Мэтт. – Ну что ж. Не выпить ли нам чего-нибудь?

– Да, – слишком отчаянно выпаливаю я. – Я имею в виду… Почему бы нет?

Шестнадцать

Ну же. Я могу найти общий язык с Эльзой. И со всей семьей Мэтта. Я могу.

Прошел час, и мои скулы ноют от фальшивой улыбки. Я улыбаюсь Эльзе. Улыбаюсь Джону. Улыбаюсь Уолтеру, которого мне представили как главного финансового директора Дома Харриет и который сидит слева от меня. Улыбаюсь дедушке Мэтта, Рональду. Я даже улыбаюсь в пустоту, чтобы никто не мог, взглянув на меня, подумать, что я капризная корова.

Мы сидим за очень блестящим обеденным столом с большим количеством витиеватого фарфора и хрустальных бокалов, в полной тишине. Они действительно мало разговаривают, эти ребята.

Я сделала все, что могла. Похвалила все, от ложек до булочек. Но все мои разговорные усилия либо сошли на нет, ибо Эльза, которая, похоже, является Царицей Разговоров, обрывает темы. Она делает это двумя способами. Странным образом покачивает головой с плотно сжатыми губами, и это мгновенно заставляет всех замолчать. Или же произносит «Не думаю…», что, как я поняла, в основном переводится как «Заткнись». Я спросила Джона, как продвигается бизнес, но Эльза немедленно вмешалась: «Не думаю…»

После чего Джон расправил салфетку и с неловким смешком сказал:

– Никаких деловых разговоров за обедом!

Затем Мэтт начал говорить своему отцу:

– Знаешь, папа, эти цифры США не могут быть правильными… – после чего Эльза посмотрела на него и свирепо покачала головой, сжав губы.

Хорошо. Они не говорят при мне о делах. Я это понимаю. Хотя… что она себе думает? Что я буду отправлять по электронной почте все, что услышу, прямо редактору передачи «Кукольные домики» на Федеральное телевидение?

По крайней мере еда хорошая. То есть овощи. Все остальные едят курицу, но Эльза забыла о том, что я вегетарианка, так что я просто прокладываю путь через гору моркови.

– Восхитительно! – в девяносто пятый раз говорю я, и Эльза одаривает меня ледяной улыбкой.

– Вы пойдете на собрание? – говорю я, вежливо поворачиваясь к Рональду, который только что отвлекся от разговора с Джоном об управляющем Английским банком.

Рональд качает головой.

– Я на пенсии, моя дорогая, – говорит он.

– О, точно, – говорю я, ломая голову, что бы такое сказать насчет пенсии. – Это, должно быть… здорово?

– Не так уж здорово, – говорит он. – В последнее время не так уж.

Он говорит так подавленно, что у меня сжимается сердце. Рональд – первый член семьи Мэтта, который по-человечески ко мне относится.

– Почему? – мягко спрашиваю я. – У вас что, нет никаких приятных увлечений? Гольф?

– О… – Он делает долгий порывистый выдох, как сдувающийся воздушный шарик. – Да, гольф… – Его голубые глаза принимают отстраненное выражение, как будто гольф не имеет никакого отношения к его жизни. – По правде говоря, моя дорогая, недавно я столкнулся с некоторыми неприятностями.

– Неприятностями? – Я пристально смотрю на него.

– Очень плохо. Очень неловко… Думать, что человек с моим образованием… бывший финансовый директор… – Он замолкает, его глаза затуманены. – Видишь ли, это глупое чувство. Когда чувствуешь себя старым дураком. Старым тупым дураком.

– Уверена, вы не старый дурак! – говорю я в смятении. – Что это было… – Я неловко замолкаю, потому что не хочу совать нос не в свое дело. – Неприятности закончились? – спрашиваю я.

– Да, но это останется со мной, понимаешь? – говорит он дрожащим голосом. – Это останется со мной. Я просыпаюсь утром и думаю… «Рональд, ты старый дурак».

Когда он встречается со мной взглядом, его глаза до краев наполняются слезами. Никогда не видела такого печального лица. Я этого не вынесу.

– Я не знаю, что случилось, – повторяю я, мои собственные глаза горят сочувствием. – Но я могу сказать, что вы не дурак.

– Я расскажу тебе, что случилось, – говорит Рональд. – Я расскажу. – К моему ужасу, из его глаза на скатерть скатывается слеза. – Видишь ли, это была афера…

– В самом деле, Рональд! – ворвавшийся голос Эльзы, пронзительный и ломкий, заставляет нас обоих вздрогнуть. – Не думаю…

– О. – Рональд бросает на нее виноватый взгляд. – Я как раз говорил… Эмме… по поводу…

– Не думаю, – повторяет Эльза с решительным видом, – что Аве это интересно. Ава, – отчетливо повторяет она.

– Ава. – Рональд выглядит потрясенным. – Ава, не Эмма, прости.

– Не волнуйтесь! – говорю я. – И мне интересно. Я не знаю, что случилось, но…

– Это был прискорбный инцидент.

Губы Эльзы сжимаются еще сильнее, как будто она застегивает молнию.

– Папа, это было и прошло, все кончено, тебе нужно двигаться дальше, – говорит Джон слегка механическим тоном, как будто уже много раз повторял эти слова раньше.

– Но этого нельзя допускать, – в отчаянии говорит Рональд. – Нельзя допускать, чтобы они такое делали!

Эльза обменивается взглядами с Джоном.

– Послушай, Рональд, – говорит она. – Не стоит на этом зацикливаться. Как говорит Джон, об этом лучше забыть. – Она поднимается со своего места, чтобы убрать тарелки, и я быстро встаю, чтобы присоединиться к ней.

Когда я несу на кухню пару овощных блюд, я замечаю коробку с тортом, все еще стоящую на столе, и услужливо спрашиваю:

– Мне это распаковать?

– О, не думаю, – говорит Эльза, тупо глядя на торт. – Сейчас я сварю кофе. Вы спортсменка, Ава? – добавляет она, наполняя чайник, и я кашляю, пытаясь выиграть время. Я совсем не спортсменка. Но это место – центр спорта.

– Мне нравится йога, – наконец говорю я. – И я начала заниматься с Мэттом тай-чи.

– Я мало что знаю о йоге, – задумчиво говорит Эльза. – Но я считаю, что это сложный вид спорта.

– Да, – неуверенно отвечаю я. – Хотя я бы не сказала, что это спорт, скорее…

– Вы участвуете в соревнованиях? – обрывает она меня, и я пораженно вытаращиваюсь на нее. Соревнования по йоге?

– Йога на самом деле не… – начинаю я. – Разве такие соревнования существуют?

– Вот. – Эльза поднимает глаза от экрана телефона, по которому она только что деловито стучала. – В Лондоне проводятся чемпионаты по йоге. Вы должны тренироваться и соревноваться. Я отправлю ссылку Матиасу. – Она смотрит на меня стальным взглядом. – Уверена, вы захотите практиковаться на самом высоком уровне из возможных.

– Гм… – Я сглатываю. – На самом деле я не поэтому занимаюсь йогой, но… может быть! – добавляю я, видя, как она хмурится. – Да! Хорошая идея!

Наблюдая, как Эльза готовит кофе, я робко добавляю:

– Извините, что спрашиваю, но что случилось с Рональдом?

Наступает пауза, затем Эльза говорит:

– Прискорбный инцидент.

Она одаривает меня отталкивающей улыбкой.

– Мы не говорим об этом. Не могли бы вы взять поднос с чашками?

Я послушно следую за ней, и когда снова сажусь за стол, в дверях появляется красивый лоснящийся доберман-пинчер. О боже мой! Какая великолепная собака!

– Маусер! – с улыбкой приветствует его Мэтт. – Одна из собак моего отца, – объясняет он мне, и я с облегчением улыбаюсь в ответ.

Наконец-то! Что-то, к чему я могу иметь отношение! Мне не терпится встретиться с Маусером и погладить его – только он, кажется, словно прикован к месту.

– Почему он не подходит? – озадаченно спрашиваю я.

– Ему сюда нельзя, – отвечает Мэтт.

– Нельзя входить в столовую? – Я сбита с толку.

– У него есть свои зоны, – объясняет Мэтт, и я пытаюсь скрыть ужас. Зоны? Если спросите мое мнение, это звучит зловеще. Похоже на космический корабль из антиутопического фильма. Я сочувственно улыбаюсь Маусеру, который так и стоит на пороге. Маусер издает один-единственный «гав», и Джон тут же хмурится.

– Так, Маусер, – говорит он. – Веди себя прилично. Лежать.

Маусер немедленно распластывается на полу. Я слегка ошеломлена. Никогда не видела такого пса. Он похож на собаку-робота.

– Почему его зовут Маусер? – спрашиваю я. – Потому что он ловит мышей?

– Нет, Маузер. В честь пистолета, – говорит Мэтт, и я в ужасе чуть не роняю чашку с кофе. Пистолет? Они назвали собаку в честь оружия?

– Маузер в хорошей форме, – говорит Уолтер, который промолчал почти весь обед.

– У Авы есть собака, – говорит Мэтт Уолтеру, и тот поднимает на меня глаза с нескрываемым интересом.

– О, в самом деле?

– У меня есть бигль, – нетерпеливо говорю я. – Спасенный бигль. Его нашли на обочине А414. – Как всегда, когда я начинаю говорить о Гарольде, мой голос наполняется любовью. – Он… Хотите увидеть фотографию?

– Нет, спасибо, – коротко отвечает Уолтер, а Джон отодвигается от стола.

– Матиас, Уолтер, я думаю, нам пора идти.

– Конечно, – говорит Мэтт, допивая свой кофе. – Все в порядке, Ава?

– Я что-нибудь придумаю для Авы, – вставляет его мать, прежде чем я успеваю ответить. – А ты ступай, Матиас. Я к вам присоединюсь.

– Приятно было познакомиться, – говорит мне Уолтер, и я выдавливаю улыбку.

– Мне тоже!

Джон выходит из комнаты вместе с Уолтером и Мэттом.

Маузер следует за ними практически в ногу, и, наблюдая, как они уходят, я понимаю, что мысленно напеваю тему Дарта Вейдера[55]. О боже, надеюсь, никто не услышал.

– Рональд, твой массажист скоро придет, – добавляет Эльза, и Рональд поднимается на ноги.

– Очень приятно познакомиться, Ава, – говорит он и коротко пожимает мне руку, прежде чем выйти из комнаты.

– Ава, – говорит Эльза со своей холодной улыбкой, – боюсь, мы еще какое-то время пробудем на нашей встрече. Но вы можете воспользоваться бассейном. Крытый бассейн, – добавляет она. – Вы найдете комплекс в саду.

Я удивленно смотрю на нее. Бассейн? Я никак не ожидала увидеть бассейн.

– Удивительно! – говорю я. – Вот только… Я не взяла с собой купальник.

– У нас есть запасные купальники для гостей комплекса, – говорит она. – Отдыхайте.

– Спасибо!

Я лучезарно улыбаюсь Эльзе, вся моя антипатия тает. Вот оно! Наша общая позиция. Плавание! Может, я и не спортсменка, но я могу плавать рядом с лучшими из них. Я проваляюсь в бассейне весь день и прекрасно расслаблюсь, а потом, может быть, мы съедим тортик к чаю, так как мы не ели его на обед.

– О, должна вас предупредить, – добавляет Эльза, подходя к двери. – Моя тетя Сигрид и кузина Грета приехали с друзьями из Австрии погостить. Вы можете встретиться с ними. Они очень приятные люди.

– Потрясающе! – радостно говорю я. – Может быть, я сначала немного прогуляюсь по саду.

– Будьте нашей гостьей, – говорит Эльза, махнув рукой на французские окна, и ее голос звучит почти дружелюбно. Не могу поверить. Этот визит полностью перевернул все с ног на голову!

Сад довольно большой и сложный, с огороженными участками, фруктовыми деревьями и похожими друг на друга газонами. Пытаясь найти дорогу назад, я втянулась в дискуссию в ватсапе между Сарикой и Мод о сыворотке с витамином С и села на скамейку, чтобы сосредоточиться. Так что прошло довольно много времени, прежде чем я добралась до комплекса бассейна, который представляет собой деревянное здание со стеклянным фасадом.

Бассейн потрясающий, весь голубой и сверкающий, совсем как в шикарном отеле. Здесь есть несколько шезлонгов и даже парная баня и сауна. Оглядываясь вокруг, я не могу удержаться от легкого возгласа восторга. Почему Мэтт не сказал мне об этом сразу? Это так на него похоже.

Потом я слышу голоса. Миную занавеску, следуя на звук, и вижу группу женщин, которые переодеваются и громко болтают по-немецки. Троим, кажется, за сорок, а одна постарше. Когда я вхожу, они удивленно поднимают глаза, и я робко вскидываю руку.

– Привет, – говорю я. – Я подруга Мэтта. Ава.

– Привет! – сияет атлетически сложенная женщина с короткими вьющимися волосами. – Я Грета, двоюродная сестра Эльзы. Это Хайке, Инге и Сигрид, – она указывает на женщину постарше. – Моя мать. Мы здесь гостим вместе с мужьями, они скоро сюда подойдут. Мы проводим небольшое турне по Великобритании. Дорожное путешествие.

– Побудем здесь несколько дней и поедем в Стратфорд, – вмешивается Хайке. – Я никогда не была в Стратфорде. Она со щелчком надевает купальную шапочку. – Готова плавать, – весело добавляет она. – Ну, давай!

– Вы все так хорошо говорите по-английски, – восхищенно говорю я.

– Нет, нет, – скромно говорит Хайке. – Мы делаем все, что в наших силах, но, к сожалению, этого недостаточно.

Она что, шутит?

– Я вообще не могу сказать «к сожалению, этого недостаточно» по-немецки, – честно говорю я. – Ни за что. Так что вы победили.

Все женщины смеются, довольно переглядываются, и я чувствую, как мне становится тепло. Они такие милые!

– Бассейн потрясающий, – говорю я, начиная раздеваться.

– Да! – весело подтверждает Грета. – Нам не терпится поплавать. Увидимся там.

Они исчезают в бассейне, и я беру купальник из корзины с надписью «Гости». Надевая его, я на самом деле улыбаюсь про себя, потому что это совсем не то, чего я ожидала от сегодняшнего дня. Прекрасный ленивый день в бассейне с большой семьей Мэтта! Мы можем поваляться на шезлонгах. Или, может быть, сядем на бортике, опустим пальцы ног в воду и поболтаем о всякой всячине. Может быть, они расскажут мне, что случилось с Рональдом.

Но когда я выхожу, никто не лежит на шезлонгах и не болтает в воде пальцами ног. Все женщины упорно плавают. Прям серьезно. Кролем. На спине. Весь бассейн похож на какую-то олимпийскую тренировку. Даже Сигрид плывет профессиональным брассом, а ей, должно быть, не меньше семидесяти. Кто эти люди? Пока я стою, задыхаясь, Грета подплывает к ближнему краю бассейна и улыбается мне.

– Это бодрит! – говорит она. – Давай!

– Сейчас. – Я колеблюсь. – Вы все… действительно хорошие пловцы.

– Мы познакомились в команде по плаванию, – весело говорит Грета. – Хотя наша техника уже не та, что раньше!

Пока она говорит, Хайке с плеском подплывает к краю бассейна, делает сальто под водой и устремляется обратно в противоположном направлении.

– Ты умеешь плавать? – вежливо добавляет Грета.

– Ну, – я сглатываю. – Я имею в виду, я умею держаться на плаву…

– Наслаждайся! – говорит она, отталкивается и устремляется вперед отточенным кролем. Я осторожно спускаюсь по ступенькам в воду, которая холоднее, чем я думала, и делаю несколько робких гребков брассом. Поспешно убираюсь с пути Инге, чьи руки работают в воде, как поршни. О боже, я не могу плыть, когда вся эта компания мечется туда-сюда. Здесь все как на М1. Может быть, я пока оставлю плавание, решаю я. Может быть, попробую парную и сауну. Это расслабляет.

– Схожу в парную! – говорю я остановившейся в конце бассейна Грете, и она весело кивает.

Я хватаю полотенце, иду по кафельному полу в парную, и когда я вхожу, то чувствую, как все мои мышцы расслабляются. Это больше похоже на правду. Это и есть жизнь.

Я закрываю глаза и позволяю пару поглотить меня. У меня голова идет кругом от всех странных моментов сегодняшнего дня: от блюда для лосося, которым пользовалась принцесса Маргарет в 1982 году, до бедного плачущего Рональда. Через некоторое время я чувствую, что почти засыпаю. Но я поднимаю голову, когда снова слышу голоса. Это Грета и остальные женщины. Они явно вышли из бассейна, и я слышу несколько громких мужских голосов. Надо пойти поздороваться.

Я пришла к выводу, что дружба с Гретой – прекрасный стратегический ход. В самом деле, вся эта компания кажется очень милой (намного милее Эльзы), и это – отличный способ войти в семью. Но когда я выхожу из парной, зона бассейна пуста. Куда они подевались? Я оглядываюсь – и замечаю две пары шлепанцев за дверью сауны.

Конечно! Что ж, так даже лучше. Что может быть более объединяющим, чем совместное посещение сауны?

Я оборачиваю полотенце вокруг тела и осторожно открываю дверь сауны, чувствуя, как меня обдает жаром. Я делаю шаг внутрь – и останавливаюсь в немом ужасе.

Они все здесь. По крайней мере, женщины. Сидят на полотенцах, смотрят, дружелюбно улыбаются – и они все голые. Обнаженные. Совершенно голые. Я вижу сплошные груди, животы и… О боже.

Что мне теперь делать? Что? Я тоже должна раздеться?

– Закрывай дверь! – говорит Грета, указывая на меня, и я закрываю дверь, прежде чем успеваю собраться с мыслями.

– Садись! – добавляет Хайке, ерзая на скамейке, ее покрытые венами груди при этом покачиваются.

Нет, не смотри на ее грудь. Или ее…

О боже, прекрати. Не смотри. Я поспешно отвожу взгляд от Хайке и обнаруживаю, что смотрю на бледные соски Инге, которые находятся прямо на уровне моих глаз. В ужасе я отворачиваюсь и обнаруживаю, что смотрю на холмик густых лобковых волос.

Нет. Не-е-ет.

Ладно. Сохраняй спокойствие. В принципе, ни одно направление взгляда не является безопасным. Так что буду пялиться на дверь. Да. Пот уже струится по лицу, что не имеет ничего общего с жаром сауны, это просто потрясение.

Может, уйти? Но что, если это будет выглядеть грубо?

– Садись на полотенце, Ава, – ободряюще говорит Грета, и я осторожно кладу полотенце на деревянные планки. Усаживаясь, я замечаю, что Сигрид смотрит на меня с отстраненным интересом.

– Почему ты сидишь в костюме? – вежливо спрашивает она. – Стыдишься своего лобка?

Я…?

Что?

– Нет! – говорю я пронзительным голосом. – Я имею в виду… Я не думаю… Боже. Я никогда по-настоящему… Здесь довольно жарко…

Мое блеянье прерывает открывающаяся дверь сауны. Входят трое мужчин, все завернуты в полотенца. Они широко улыбаются.

– Хенрик! – восклицает Грета. – Это подруга Мэтта, Ава.

– Привет, Ава! – весело говорит Хенрик.

И я знаю, что моя очередь ответить, но я не могу говорить. Я парализована ужасом. Все мужчины деловито разворачивают свои полотенца, обнажая волосатые груди и бедра, и… Они не собираются… они не… Конечно, они не…

О боже мой. Да. Все трое.

Смотри на дверь, Ава. Смотри на дверь.

Моя голова жестко зафиксирована. Взгляд прикован к деревянным планкам. Я пытаюсь забыть тот проблеск, который только что заметила у Хенрика…

Я имею в виду просто боковым взглядом. Неудивительно, что Грета такая веселая… Нет. Нет. Не думай, Ава. Не смотри. Просто… остановись.

Я понимаю, что сжимаю полотенце так сильно, что на моих руках проступают жилы, и Грета, кажется, это замечает.

– Ава, ты хорошо себя чувствуешь? – озабоченно спрашивает она. – Не слишком ли жарко? Если ты не привыкла к саунам, лучше не переусердствовать.

– Я в порядке! – заверяю я. – Просто… наверное, я не привыкла к… – Я замолкаю и делаю глубокий вдох. Я должна объяснить. – В Англии не принято… мы носим купальники.

Глаза Греты тут же понимающе распахиваются.

– Конечно! – восклицает она. – Конечно. – Она что-то быстро говорит остальным по-немецки, и все они тоже начинают восклицать, включая мужчин.

– Мы должны извиниться! – радостно говорит Грета. – Бедная Ава. Ты, должно быть, находишь это очень странным! Видишь ли, для нас это нормально. Представь себе, Хенрик! Она заходит в сауну, ожидая увидеть купальники. И видит обнаженные тела!

Ее рука обводит сауну, и прежде чем я успеваю остановиться, я слежу за нее взглядом и…

О-о-ой. Я все вижу. Не могу этого не заметить.

– Какое недоразумение, – весело говорит Хенрик. – Забавно!

– Она нас за это съест! – кивает Грета, затем поворачивается ко мне, ее груди колышутся. – Это правильная идиома – «она нас съест»?

– Я… думаю, да, – говорю я, отчаянно пытаясь не смотреть на ее соски. – Или «она нами поужинает» было бы более… о! – Я ахаю, когда Хенрик встает, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Кстати, Эльза и Джон тоже только что спустились, – непринужденно говорит он Грете. – Сауна будет переполнена! – Когда его слова проникают в мой разум, я останавливаюсь как вкопанная. Эльза и Джон – это…

Что?

Мне требуется мгновение, чтобы осознать весь ужас положения. Мои возможные будущие родственники со стороны мужа? В сауне? Голые?

Я уже на ногах, сжимаю полотенце, сердце колотится, пот ручьями стекает по лицу.

– Было приятно познакомиться, – лепечу я. – Я имею в виду, познакомиться со всеми вами. Я имею в виду… Но думаю, с меня хватит сауны. Так что… э-э… развлекайтесь!

На дрожащих ногах я протискиваюсь наружу. Мне нужно переодеться очень, очень быстро. Мне нельзя видеть Эльзу или Джона голыми. Это моя приоритетная задача.

Я быстро ополаскиваюсь под душем и бросаю купальник в то, что кажется корзиной для белья. Затем я надеваю свою старую одежду и в состоянии легкой паники выбегаю из комплекса бассейна. Когда я спешу по тропинке, я вижу, как из дома выходит Мэтт, и спешу ему навстречу.

– Хорошо провела время? – начинает он. – Мы закончили раньше, чем я…

– Боже мой, – прерываю я его. – Боже мой, Мэтт. Ты должен был меня предупредить!

– Что? – Он выглядит озадаченным.

– Сауна! – я наполовину шепчу, наполовину пищу. – Там была твоя семья! Они все были голые!

– О, точно. – Его лицо разглаживается от понимания. – Да.

Я жду, что он скажет больше – но, похоже, это все. Это действительно все, что он собирается сказать?

Хорошо, не очень-то и надо, но, по моему мнению, «о, точно, да» – сейчас недостаточный ответ.

– Голые, – повторяю я для пущей убедительности. – Они были голые. Все. Думаешь, что когда ты что-то говоришь, и вдруг оказывается, что они все голые, это придает тебе уверенности? Ну, так это неправда! Это не так!

– Это просто австрийская традиция, – пожимает плечами Мэтт.

– Но это не моя традиция! Я была в шоке! Я подумала: «Боже мой, я вижу…» Ты не захочешь узнать, что я видела, – многозначительно заканчиваю я. – Лучше тебе не знать.

Мэтт смеется, и я свирепо смотрю на него. Он думает, что это смешно?

– Это ты все подстроил? – обвиняюще говорю я.

– Нет! – Он, кажется, удивлен. – Ава, я не знал, что там будет кто-то еще. Мне и в голову не приходило, что ты пойдешь в сауну… В общем, я забыл. Я так привык к этому, что забыл. И вообще, – добавляет он, понижая голос, когда его родители приближаются по тропинке, – разве это так важно?

– Что? – начинаю я и тут же останавливаюсь. Эльза и Джон уже в пределах слышимости, и Эльза обращается ко мне:

– Привет, Ава. Хорошо поплавали?

– Замечательно, спасибо, – с вежливой улыбкой отвечаю я. – Такой чудесный бассейн!

Но когда она начинает рассказывать мне о саде, у меня кружится голова. Вокруг меня буквально искрится негодование. «Разве это так важно?» Он что, серьезно?

Семнадцать

К тому времени, когда мы час спустя садимся в машину, я уже разрываюсь. Я на самом деле разрываюсь. Аргументы копятся в моем сознании, как ожидающие посадки самолеты. Во-первых, Мэтт не предупредил меня о сауне голышом. Затем он дал мне понять, что я слишком остро реагирую. Затем, за чаем, он сказал своим родителям, что Гарольду нужна дрессировка, хотя и знал, что мне не нравится, когда он это говорит.

Затем, когда я еще не оправилась от этого, его родители начали получасовую лекцию о восьмом чуде света, которым является Женевьева. Я узнала, что Женевьева появилась на обложках трех журналов. И она собирается снять телевизионный документальный фильм. И ей нужно два помощника, чтобы разбираться со всей почтой поклонников, которую она получает.

И ладно, да, Мэтт старался увести разговор в сторону, но, пожалуй, он недостаточно старался.

И, боже мой, что это такое было с тортом?

Тяжело дыша, я сажусь в машину и машу родителям Мэтта.

– Большое вам спасибо! – говорю я через окно. – Я так здорово провела время. Это было чудесно!

– Итак, – говорит Мэтт, заводя машину и отъезжая задним ходом, чтобы повернуть, – как тебе?

Даже его вопрос задевает меня за живое. Как он думает, как мне?

– О, я просто в восторге от того, что получу пять с плюсом за тест «Чудо-женщина Женевьева», – говорю я, продолжая мило улыбаться его родителям через окно, и Мэтт вздыхает.

– Я знаю. Прости. Мои родители… Никак не могут меня отпустить.

Он включает первую передачу, и мы мчимся вперед. Под колесами шуршит гравий. Выехав за ворота, мы оба выдыхаем.

– Но в остальном все было нормально? – говорит Мэтт через несколько мгновений. Я знаю, он хочет, чтобы я сказала, что это было прекрасно. И я знаю, что должна так сказать. Но я не могу. Я чувствую, как во мне кипят обида и раздражение.

– Если не считать Женевьевы, сауны голышом и того, что ты оскорбил Гарольда, это было потрясающе, – говорю я, не в силах скрыть сарказм в голосе.

– Оскорбил Гарольда? – озадаченно переспрашивает Мэтт. – Как я оскорбил Гарольда?

– Ты сказал, что ему нужна дрессировка.

– Ему действительно нужна дрессировка, – отвечает Мэтт, и я ощущаю прилив ярости.

– Не нужна! И почему они не открыли мой торт?

– Что? – Мэтт выглядит озадаченным. – Какой торт?

Какой торт?

– Я потратила целое состояние на торт из кондитерской, а они просто оставили его на кухне!

– О.

– Они подали к чаю печенье, а я все думала: «А как же торт? Почему бы нам не съесть торт?»

Мэтт бросает на меня настороженный взгляд.

– Наверное, они припасли его на потом. Я думаю, ты слишком остро реагируешь.

– Может быть, – угрюмо говорю я. – Но это неудивительно. – Я вдруг чувствую, как на меня наваливается усталость, и потираю лицо. – Мэтт, послушай. Ты должен переехать ко мне. Я глаз не могу сомкнуть в твоей квартире.

– Переехать к тебе? – потрясенно переспрашивает Мэтт. – Что? Нет. Извини, но нет.

– Но моя квартира более благоприятна. Она удобнее. Более гостеприимная.

– Более гостеприимная? – недоверчиво повторяет мужчина. – Ава, твоя квартира – это проблема! Твою мать… гвозди торчат и все повсюду падает, ты никогда не завинчиваешь как следует банки…

Я озадаченно смотрю на него. Банки? Это еще что? Банки? Я открываю рот, чтобы защититься, но Мэтт продолжает, как будто у него шлюзы прорвало.

– Повсюду эти чертовы «спасенные растения»… В твоей «спасенной кровати» невозможно спать…

– По крайней мере, у моей квартиры есть характер! – огрызаюсь я. – По крайней мере, это не какая-то монолитная бетонная коробка.

– Характер? – Мужчина издает короткий недоверчивый смешок. – Она отвратительна! Вот какой у нее характер! Спасенные книги? Спасенные книги – это ничего не стоит, Ава. Ты не делаешь благородного жеста, таща в дом всякое дерьмо.

– Дерьмо? – Я в ярости смотрю на него.

– Да, дерьмо! Никто не хочет покупать Иллюстрированное руководство по цветной капусте, изданное в 1963 году, – угадай, почему? Не потому, что это нелюбимое сокровище, которое нужно спасти. А потому, что это – дерьмовая книга.

На мгновение я немею от шока. Я даже не знаю, с чего начать. И, кстати, у меня нет книги под названием Иллюстрированное руководство по цветной капусте.

– То есть ты ненавидишь мою квартиру? – Я стараюсь говорить спокойно.

– Я не ненавижу ее. – Мэтт сигналит влево и перестраивается в другую полосу. – Я считаю, что она небезопасна.

– Только не начинай снова. Ты одержим!

– Я просто хотел бы жить своей жизнью и не калечиться! – с внезапным жаром говорит Мэтт. – Это все, о чем я прошу. Каждый раз, когда я переступаю порог твоей квартиры, я получаю какую-нибудь травму, или на меня падает проклятая юкка, или Гарольд рвет мою рубашку. Ты знаешь, что мне пришлось купить шесть новых рубашек с тех пор, как мы начали встречаться?

– Шесть? – Я на мгновение осекаюсь. Я не знала. Я бы сказала, может быть… три.

– Я люблю тебя, – устало говорит Мэтт. – Но иногда мне кажется, что твоя жизнь ненавидит меня. Я чувствую себя так, как будто меня атакуют. Твои друзья… Господи… Знаешь, каждый день Нелл присылает мне очередную разгромную статью о Доме Харриет. «Почему Дом Харриет так ненавидит женщин». «Почему все феминистки должны бойкотировать Дом Харриет». Ради бога, это компания по производству кукольных домиков. Может, мы и не идеальны, но мы – не зло.

Я чувствую легкое беспокойство, потому что этого я тоже не знала – но такова уж Нелл.

– Это показывает, что она уважает тебя, – говорю я, защищаясь. – Нелл дерется только с теми, кого любит и уважает. Это комплимент. И, по крайней мере, ей не все равно! По крайней мере, она тебя не игнорирует. А твой отец за весь обед не сказал мне ни слова! Ни единого! – Я знаю, что мой голос становится пронзительным, но не могу остановиться. – Может быть, моя квартира и не идеальна, но, по крайней мере, она со вкусом обставлена! Во всяком случае, у меня нет повсюду роботов!

– Что плохого в роботах? – огрызается Мэтт.

– Это нелепо! Это подростковый возраст! Ну кто использует роботов для того, чтобы они приносили закуски? А что касается твоего искусства…

Я замолкаю, потому что не хотела упоминать об искусстве. На машину закапали дождевые капли, и мгновение никто из нас не произносит ни слова.

– Так что насчет моего искусства? – ровным голосом спрашивает Мэтт, и я замолкаю. Что я должна сказать? Отступить?

Нет, Нелл и Сарика правы. Я должна быть честной. Больше никаких отклонений.

– Прости, Мэтт, – говорю я, глядя в окно. – Но я считаю твое искусство тревожащим и… и странным.

– Странным, – вторит он обиженным и язвительным тоном. – Один из величайших, самых известных художников нашего времени – «странный».

– Он может быть великим. Но его искусство все равно странное.

– Женевьева так не считала, – резко говорит Мэтт, и я внутренне ахаю. Господи Боже мой. Мы это делаем, не так ли?

– Ну, а Расселу нравилась моя спасенная кровать, – так же резко говорю я, – и ему нравились мои расшатанные окна, и он считал, что Гарольд – милый. Вот так.

Мэтт останавливается на красный свет, и наступает долгое молчание. Я чувствую, что мы перекраиваем границы.

– Кажется, ты говорила, что Рассел никогда не оставался у тебя на ночь? – говорит он наконец, не поворачивая головы.

– Нет. Не оставался.

– Если он никогда не спал в твоей спасенной кровати, как она могла ему нравиться?

– Он на ней дремал, – говорю я с достоинством. – И нашел ее очень удобной.

– Странно, что он никогда не оставался на ночь, – продолжает давить Мэтт.

– Он не мог, из-за своей работы…

– Чушь собачья. Невозможно «не оставаться на ночь» за пять месяцев отношений. Никогда не встречал этого парня, но предполагаю, что причина, по которой у него не было никакого мнения ни о чем в твоей жизни, заключалась в том, что ему было попросту наплевать. Ему было все равно, поэтому он говорил все, что ты хотела услышать. Он играл с тобой, Ава. Разница в том, что я не играю с тобой. Мне не все равно. И я честен.

Я смотрю на него, уязвленная. Не надо было рассказывать Мэтту о Расселе.

– О, правда? – Я наконец-таки нахожу несколько слов возмездия. – Вот как ты думаешь, да?

– Да. Я так думаю.

– Хорошо, тогда позволь задать тебе вопрос. Откуда ты знаешь, что Женевьеве нравилось твое искусство?

– Она это говорила… – Мэтт замолкает, поняв, в какую ловушку я его завела. – Она проявила к нему интерес, – с каменным лицом добавляет он. – Мы вместе ходили на выставки. Она искренне это ценила.

– Она играла с тобой, Мэтт! – Я издаю насмешливый смешок. – Я видела страницу Женевьевы в соцсетях, я видела ее стиль, и, поверь мне, ей не очень нравилось твое искусство. Оно никому не нравится! Мои подруги…

– О, вот мы вернулись к твоим подругам, – обиженно и сердито говорит Мэтт. – Конечно. Греческий хор. Ты в состоянии перестать советоваться с ними хотя бы на пять минут своей чертовой жизни?

– Пять минут? – Я качаю головой. – Ты все преувеличиваешь.

– У тебя зависимость от ватсапа, – говорит Мэтт. – Это не преувеличение.

– Ну, лучше быть зависимой от ватсапа, чем от какого-то глупого… счетчика на веб-сайте! – пронзительно говорю я. – Ради бога, сколько в мире пользователей интернета?

– А что в этом плохого?

– Это странно!

– Итак, в моей жизни все «странно», – говорит Мэтт, крепче сжимая руль. – Опять же Женевьеве это странным не казалось.

– А Рассел любил моих подруг! – яростно отбиваюсь я. – И знаешь что еще? Он был вегетарианцем. В то время как ты даже не попытался стать вегетарианцем…

– Я никогда не говорил, что я вегетарианец, – перебивает Мэтт.

– Я не говорю, что ты говорил, но ты мог бы приложить усилия…

– Зачем? – говорит Мэтт, и я чуть не кричу от разочарования. Как он может даже спрашивать об этом?

– Потому что ты должен! Потому что ты сказал, что сделаешь это! Потому что научные данные доказывают…

– Ава, я говорю тебе, – решительно обрывает меня Мэтт, – я никогда не стану вегетарианцем. Ограничить мясо – да, покупать ответственно – да, полностью отказаться – никогда. Никогда, – повторяет он, и я задыхаюсь. – Я люблю мясо.

Я чувствую себя так, словно он дал мне пощечину. Несколько мгновений я даже не могу вздохнуть.

– Хорошо, – наконец говорю я. – Так… это все, да?

– Не знаю. – Лицо мужчины становится жестким. – Так что, Ава? Для тебя это что-то вроде «Неприемлемо»?

– Нет! – Он застиг меня врасплох. – Я не верю в «Неприемлемо».

– Ты могла бы сказать мне об этом в Италии, – безжалостно продолжает Мэтт. – Это все, что я могу тебе сказать. Могла бы упомянуть, что вегетарианство – это обязательное условие.

– Ну, я могу заметить то же самое тебе! – парирую я. – Является ли то, что я вегетарианка, для тебя неприемлемым? Потому что в равной степени ты мог бы дать мне знать.

– Не будь смешной, – раздраженно говорит Мэтт. – Ты же знаешь, что это не так.

Несколько минут мы оба молчим, а по крыше машины начинает барабанить дождь. Боль потрескивает вокруг автомобиля, как гроза. Я этого не вынесу. Как мы можем быть такими? Почему мы такие?

Мы были так счастливы, стоя на склоне холма в Апулии. Если я закрою глаза, я снова окажусь там: среди олив, с венком на голове, полная любви и оптимизма.

Потом я открываю глаза и снова оказываюсь здесь, среди дождя и страданий.

– Выходит, ты жалеешь о том, что говорил в Италии? – спрашиваю я, небрежно пожимая плечами.

– Что я говорил в Италии? – Мэтт щурится на электронную табличку о пробках на М4, и мое лицо вспыхивает – как он может не помнить? Разве это не было важно для него?

– Ох, прости, ты забыл. – Мой голос дрожит от обиды и сарказма. – Очевидно, для тебя это было не слишком важно. Я думала, ты сказал: «Я навсегда полюбил эту женщину», но, может быть, это было: «Не могли бы вы передать мне оливковое масло».

– Конечно, я не жалею об этом, – сердито говорит Мэтт. – И, конечно, это было важно для меня. Я не знал, о чем ты говоришь. Я много чего наговорил в Италии. Ты вечно ждешь, что я прочитаю твои мысли…

– Не жду!

Снова наступает тишина, затем Мэтт вздыхает.

– Послушай, Ава, нам нужно поговорить. По-настоящему. Это просто… Может, выпьем или еще что-нибудь?

Прежде чем я успеваю ответить, мой телефон жужжит, оповещая о новом сообщении в ватсап, и я автоматически проверяю его, после чего на лице Мэтта появляется недоверчивая, горькая улыбка.

– Ну вот, опять. Общайся со своими подругами. Для тебя это важнее. Не волнуйся, Ава, я знаю свое место.

Мое лицо снова вспыхивает, потому что это был мгновенный рефлекс. И в другой ситуации я бы не открыла сообщение. Но сейчас оно у меня на экране, и…

О боже.

Мое сердце уходит в пятки, когда я читаю сообщение Сарики. На мгновение я не в состоянии среагировать. Но наконец я поднимаю голову и говорю:

– Мне нужно ехать к Нелл. Не мог бы ты отвезти меня, пожалуйста?

– Что? – Мэтт издает недоверчивый смешок. – И это твой ответ? Я приглашаю тебя выпить, пытаюсь навести мосты, я пытаюсь наладить отношения… А ты говоришь, что хочешь поехать к Нелл? Ава, ты обвиняешь меня в том, что мне все равно, но…

Он что-то говорит, но я почти не слушаю его. Мой разум разрывается надвое. Я не могу сказать ему, я никогда не рассказываю людям о Нелл без ее разрешения, но это другое, он должен знать, он должен знать…

– Нелл больна, – я прерываю его на полуслове.

– Больна? – Его воинственный тон пропадает, Мэтт бросает на меня неуверенный взгляд. – Что ты… Что-то случилось?

– Я не хотела говорить тебе, пока… Я имею в виду, она предпочитает сама рассказывать людям, но… В общем, – я делаю глубокий вдох, – у Нелл волчанка… Вот так… вот так. Вот почему мне нужно ехать.

– Волчанка? – Мэтт на мгновение поворачивается в мою сторону и снова отворачивается. – Это… Дерьмово. Я понятия не имел. Я хотел сказать, она не выглядит… Я бы никогда не догадался.

– Я знаю. Вот почему это так трудно. Оно приходит и уходит. У нее был действительно хороший период, так что…

– Волчанка. – Мэтт все еще выглядит немного потрясенным. – Я никогда… Я имею в виду, это серьезно?

– Да. Это может быть серьезно. Зависит от обстоятельств. – Я выдыхаю в отчаянии.

Я знаю, что это звучит коротко. Даже зло. Но я злюсь не на Мэтта, я злюсь на чертову волчанку. На болезни. На все это дерьмо.

– Ясно, – говорит Мэтт после долгой паузы. – Я понял.

Он протягивает руку, кладет ее на мою и крепко сжимает. Я сжимаю его руку в ответ сильнее, чем хотела, и понимаю, что не хочу отпускать. Так мы и сидим, крепко держась за руки, пока Мэтт не переключает передачу и не отпускает меня.

– Что я могу сделать?

– Сарика говорит, что у нее приступ. Мы стараемся оставаться с ней на ночь, и теперь моя очередь. Так что просто высади меня там. Спасибо.

В течение следующих нескольких минут мы оба молчим, затем Мэтт говорит:

– Расскажи мне об этом. Подожди… Нет, не трать зря время, – поспешно поправляется он. – Я погуглю. Не важно.

– Все в порядке, – сухо говорю я. – У этой болезни миллион симптомов, так что если станешь гуглить, просто запутаешься. Это аутоиммунное заболевание. Может развиваться по-разному. У Нелл была куча разных проблем. Суставы… проблемы с сердцем. Пару лет назад она перенесла операцию на кишечнике. Это совсем не весело.

– Разве она не должна быть в больнице? – с тревогой спрашивает он.

– До этого может дойти. Хотя она ненавидит больницу. По возможности остается дома. Когда у нее случаются приступы, мы стараемся быть рядом. Знаешь, отвлечь, просто составить компанию, подать что-то из вещей, когда ей это нужно, и все такое.

Наступает тишина. Я чувствую, как Мэтт переваривает услышанное, и наконец он произносит:

– Звучит изнурительно.

– Да. – Я благодарно поворачиваю голову, потому что он нашел нужное слово. – Это изнурительно. Казалось, ей стало намного лучше. – Я не могу сдержать рвущегося наружу разочарования. – Знаешь, у нее уже несколько месяцев не было приступов. Мы думали… Мы надеялись… Это так несправедливо… – Когда я вспоминаю Нелл в парке, выглядевшую такой непривычно оптимистичной, мой голос внезапно срывается. – Проклятье.

– Ава, я понимаю, как ты расстроена, – мягко говорит Мэтт.

– Нет, – я качаю головой. – Мне нельзя это показывать. Это правило Нелл.

Мой голос смягчился. Когда я смотрю на него, я ощущаю только привязанность. Все наши нервирующие, раздражающие проблемы, кажется, растаяли. Все казалось таким невероятно важным, когда мы кричали друг на друга две минуты назад, но теперь я даже не могу вспомнить, почему так разнервничалась. На самом деле мне стыдно. Мы с Мэттом не испытываем боль, не боремся с болезнью. Мы счастливчики. Мы можем решить все наши проблемы.

Когда я ввожу почтовый индекс Нелл в спутниковую навигацию Мэтта, он тихо спрашивает:

– Как долго она уже болеет?

– Диагноз поставили пять лет назад. До этого она тоже болела, но никто не знал чем.

Я замолкаю на мгновение, вспоминая те ненавистные, сложные годы, когда Нелл продолжала болеть, и никто не мог понять чем. Это было так не похоже на крупную, энергичную Нелл – чувствовать усталость. Но она целыми днями лежала в постели, не в силах пошевелиться и испытывая боль, в то время как ее врач говорил о тревожности, вирусах и синдроме хронической усталости. Она металась между яростью и отчаянием. Мы все метались.

Затем ей поставили диагноз, и было почти облегчением узнать, в чем дело, но и страшно тоже. Потому что теперь это было по-настоящему. Это была реальность.

– И вы все ухаживаете за ней? – Я чувствую, что Мэтт пытается разобраться.

– Не ухаживаем. Просто, понимаешь, стараемся быть рядом. И не только мы, – быстро добавляю я. – Ее мама часто остается на ночь, хотя у них довольно сложные отношения. А еще – ее брат и его жена, хотя они сейчас в Гастингсе, так что…

– Ясно. У нее есть парень? Или подружка? – быстро добавляет он.

– С тех пор как ей поставили диагноз, у нее было несколько парней. Но ни один из них не задержался. Им становилось скучно, когда ей приходилось снова и снова все отменять. – Я пожимаю плечами. – Я имею в виду, это тяжело.

– Уверен, что так.

– Я не говорила тебе раньше, потому что она… – Я запинаюсь. – Она ненавидит, когда люди узнают об этом раньше, чем должны. Но теперь ты должен знать. Я имею в виду, ты бы все равно когда-нибудь узнал. – Я делаю паузу, уставившись на дворники, затем добавляю: – Это часть моей жизни, так же как и сама Нелл.

– Понимаю. – Мэтт кивает, и мы сидим в тишине до конца поездки. Не в дурной и ядовитой, а в мирной тишине. Я не уверена, что нам удалось все исправить, но, по крайней мере, мы сложили оружие, чтобы передохнуть.

Когда мы подъезжаем к дому Нелл, Мэтт спрашивает: «Мне зайти?» – но я качаю головой.

– Лучше не надо. Нелл довольно нелюдима.

– Но я бы хотел что-нибудь сделать. – Он выглядит обеспокоенным. – Ава, я хочу помочь…

– Ты помог. Привез меня сюда. Действительно. – Я ободряюще киваю. – С остальным я справлюсь.

– Хорошо. – Мэтт выключает двигатель, несколько секунд потирает лицо, затем поворачивается ко мне. – Ладно, послушай. Прежде чем ты уйдешь… могу я пригласить тебя куда-нибудь выпить? Или на ужин? Давай сходим куда-нибудь поужинать. Свидание, – добавляет он, как будто наконец-то нашел правильное слово. – У нас не было настоящего свидания. Это просто смешно.

– Действительно, не было, – улыбаюсь я. – Если не считать прыжков в море.

Когда я произношу эти слова, видение того давнего дня танцует в моей памяти, и я ощущаю внезапный внутренний укол тоски. На том пляже все казалось таким простым. Палящее солнце, морская соль в волосах и супергорячий, идеальный парень. Можно было просто загорать и целоваться. Никакой остальной жизни. Никакой жалкой грязной, глупой, чертовой жизни, которая могла бы помешать.

И я знаю, что это не было реальностью, я знаю это.

Но реальность иногда бывает тяжелой. Реальность – это действительно тяжело.

– Кстати, о прыжках в море… – Мэтт прерывает мои мысли, и я поднимаю глаза, гадая, к чему он клонит. Затем, к моему удивлению, он открывает дверцу и выходит. – Подожди в машине, – добавляет он.

Я слышу, как он открывает багажник и роется в нем. Затем багажник снова закрывается, и он возвращается на водительское сиденье, держа в руках объемистый сверток.

– Это тебе, – говорит он, кладя его мне на колени. – Подарок. Я не был уверен, когда лучше отдать его тебе, так что… Все равно. Осторожно, он тяжелый.

Он не шутит: что бы это ни было, оно весит тонну.

– Что это? – изумленно спрашиваю я.

– Разверни. И увидишь.

Бросая на него недоуменные взгляды, я снимаю слои коричневой бумаги, затем пупырчатую пленку и, наконец, папиросную бумагу, чтобы увидеть…

– Боже мой, – выдыхаю я. У меня внезапно сжимается горло. Не могу в это поверить.

Я держу башню из гальки. Ту, что мы построили на пляже в Италии. Она каким-то образом склеена и установлена на простом деревянном постаменте, и это – самая красивая вещь, которую я когда-либо видела. Мой взгляд пробегает по камням, и на мгновение я возвращаюсь туда, в пятнистую тень оливкового дерева, опьяненная солнечным светом и романтикой.

– Я так понимаю, у нас не совсем совпадают вкусы в искусстве, – криво усмехается Мэтт. – Так что не уверен, понравится ли тебе это. Мне нравится…

– Мне нравится – Я сглатываю, глаза печет от слез. – Мне так нравится, Мэтт. Она прекрасна. И это мы, это наша память… Как ты это сделал? – Я недоверчиво поворачиваю голову. – Как привез ее сюда?

– Я прокрался обратно, – с довольным видом поясняет Мэтт. – На следующее утро, когда мы писали те сцены. Взял напрокат машину и поехал на пляж.

– Ты сказал, что писал в своей комнате!

– Ага. – Он ухмыляется. – Невинная ложь. Когда я добрался туда, стопка все еще стояла. Я пронумеровал камни карандашом, принес обратно, нашел через интернет скульптора… Дело небольшое.

– Это большое дело, – возражаю я, поглаживая гладкую поверхность гальки. – Огромное дело. Спасибо тебе… – Мой голос внезапно дрожит. – Мэтт, я не знаю, что сказать. Прости, что я кричала. Не знаю, что на меня нашло.

Это нереально. Минуту назад мы кричали друг на друга – а теперь я почти плачу, потому что никто никогда не делал для меня ничего столь прекрасного.

– И ты меня прости, – хрипло говорит Мэтт. – И еще я хотел поблагодарить тебя кое за что. Помнишь тот вечер, когда ты заставляла меня нюхать все эти ароматерапевтические масла? Признаюсь, я был настроен скептически. Думал, что это чушь собачья. Но то масло, которое ты сделала для работы в офисе…

– Тебе нравится? – спрашиваю я, нетерпеливо поднимая взгляд.

– Я наношу его на виски на работе, как ты и сказала. Втираю. И это здорово. Оно действует. – Он пожимает плечами. – Очень освежает.

– Я так рада!

Я снова глажу башню из гальки, и Мэтт тоже протягивает руку, чтобы коснуться ее. Наши пальцы соприкасаются, и мы слегка настороженно улыбаемся друг другу.

– Никогда бы не подумал, что я из тех парней, которые пользуются ароматерапевтическим маслом, – внезапно с некоторым усилием произносит Мэтт. – И привозят домой из Италии кучу гальки. Мне бы даже в голову это не пришло, пока ты не сказала, что хотела бы ее забрать. Но я рад, что сделал и то и другое. Так что… – Он колеблется, словно подыскивая слова. – Спасибо, что расширила мои горизонты.

– Что ж, спасибо, что исполнил мое желание, – говорю я, плотно обхватывая гальку пальцами. – Это довольно впечатляюще.

– Я не всесилен, – помедлив, говорит мужчина. – Я не буду притворяться, что все понимаю. Но… Я хочу пригласить тебя на свидание.

Его лицо прямо напротив моего, глаза темные и серьезные. Этот добрый, сложный парень, который, возможно, не вегетарианец, не идеален, не справляется со всем в моей жизни, но предупредителен до такой степени, как я и представить себе не могу. И еще он супертемпераментный. И это не его вина, если ему нравится странное искусство.

– Я бы с удовольствием сходила с тобой на свидание, – говорю я и нежно касаюсь его руки. – Я бы с удовольствием.

Когда я тихонько вхожу в комнату Нелл, она лежит в знакомой скрюченной позе, свернувшись калачиком, и я прикусываю губу.

Нелл однажды сказала мне: «Боль – это самый неромантичный партнер, которого ты можешь иметь в своей постели. Ублюдок». Несколько минут спустя она добавила напряженным голосом: «Как будто какой-то законченный ублюдок колотит по моим суставам молотком», и с тех пор я представляю себе это именно так. Я видела, как боль смывала румянец с ее лица. Видела, как она сжимала ее, сужая мир боли, оставляя в нем только ее саму и ее мучения, пока не начинали действовать обезболивающие. Если они действовали.

– Привет, – тихо говорю я, и она на мгновение поворачивает голову. – Как поживает этот ублюдок? Добрался куда-нибудь?

– Ага. Добирается, – говорит Нелл, и ее голос прерывается.

Я знаю, что ей плохо, потому что она даже не пытается читать. Замечаю, что у нее отекли руки. Они часто отекают. Кожа покрывается пятнами, пальцы немеют. Она зачастую не может пользоваться iPad и даже с пультом дистанционного управления справляется с трудом.

Но я ни на что из этого не обращаю внимания. Мы все владеем шифром, выработанным из-за отвращения Нелл к разговорам о ее болезни, даже когда она не может двигаться. Он не слишком понятен медицинским работникам, но мы четверо к нему привыкли. И я знаю, что «Добирается» означает, что она не хочет об этом говорить.

– Отлично. – Я сажусь у ее кровати и беру телефон. – Итак, у меня есть для тебя кое-что новенькое, – супердраматично говорю я. – Поцелуй Зомби.

Мой способ отвлечь Нелл – читать ей вслух книги, и последний обнаруженный нами жанр – любовные романы ужасов. Некоторые из них довольно ужасны – Окровавленная Невеста была откровенно шокирующей, – но Нелл говорит, что ей такое нравится.

– Превосходно. – Голос Нелл приглушен одеялом. – Погоди, погоди. Как там родители Мэтта?

– О. – Я мысленно возвращаюсь в дом родителей Мэтта. – Прекрасно. Немного странные. Ты же знаешь.

– Но все было в порядке?

– Все было в порядке, если не считать сауны голышом. Итак, глава первая. – Я делаю вдох – но затем краем глаза внезапно замечаю, как дрожит одеяло.

– Нелл. О боже…

В животе у меня пусто, я кладу телефон и встаю. Пожалуйста, не говорите, что она плачет. Мне невыносимо видеть, как сдается чудесная, сильная Нелл. Плюс, если она заплачет, я тоже заплачу… и тогда она накричит на меня…

Но когда я испуганно заглядываю в складки одеяла, я понимаю, что она не плачет, она смеется.

– Подожди с Поцелуем Зомби, – умудряется вставить она между болезненными смешками и поворачивает лицо, чтобы посмотреть на меня. – Ава, ты не можешь не рассказать мне. Какая, к черту, сауна голышом?

Восемнадцать

Через четыре дня у нас с Мэттом назначено свидание. Мы выбрали вегетарианский ресторан в Ковент-Гардене и решили прийти по отдельности, как будто это действительно первое свидание. Я добираюсь быстро, но все равно Мэтт уже сидит за столиком, и, увидев его, я ощущаю сильный прилив эмоций. Это так типично для него – прийти пораньше.

Он встает, чтобы поприветствовать меня, и легонько целует в щеку. Официант отодвигает для меня стул, и мы с Мэттом улыбаемся друг другу с почти нервным предвкушением.

– Прекрасно выглядишь, – говорит Мэтт, указывая на мое платье.

– Ты тоже, – киваю я на его накрахмаленную голубую рубашку.

– О, спасибо. Это новая. – Кажется, он собирается что-то добавить, но потом осекается.

– Что?

– Ничего. – Он быстро качает головой. – Что будешь пить?

Почему он меняет тему разговора?

– О боже, – внезапно соображаю я. – Тебе пришлось купить новую рубашку, потому что Гарольд испортил старую. Прости. – Я прикусываю губу, но Мэтт снова быстро качает головой.

– Нет! Это не то, что я собирался… В любом случае мне нужны были новые рубашки. Как Нелл?

– Лучше, – улыбаюсь я. – Я имею в виду, не выздоровела, ну, ты понимаешь. Но ей лучше.

– Превосходно. Меню выглядит неплохо, – с энтузиазмом добавляет он, и я ощущаю новую волну любви. Он не жалуется на то, что Гарольд испортил его рубашку, и положительно относится к вегетарианской еде. Мэтт действительно старается. Мне тоже нужно постараться.

– Почему бы тебе не научить меня играть в гольф? – импульсивно говорю я, и он выглядит слегка ошеломленным.

– Ты хочешь научиться играть в гольф?

– Э-э… – Я откидываю волосы, пытаясь выиграть время. Может быть, «хочу» – это преувеличение. Чего я действительно хочу – так это сблизиться с Мэттом, а также мне нужно попытаться преодолеть свои предубеждения. Кроме того, может, у меня от природы талант к гольфу. Кто знает?

– Да! – твердо говорю я. – Это может быть наше новое совместное хобби! Я куплю несколько клетчатых носков.

– Клетчатые носки не обязательны, – улыбается он. – Но да, если хочешь, я могу тебя научить. – Пока он говорит, его телефон начинает звонить, и он слегка вздрагивает, увидев номер. – Прости. Это отец. Я сказал ему, что пошел на ужин, но… – Он вздыхает. – Я просто отправлю ему короткое сообщение, напомню, что я занят.

Мэтт отправляет сообщение. К столу подходит официант, и мы заказываем напитки. Затем, когда мы снова остаемся одни, я перевожу дыхание, потому что у меня есть кое-что важное, что я хочу сказать.

– Мэтт, – начинаю я. – Я думаю, нам нужно поговорить. Могу я быть откровенной?

– Откровенной? – настораживается Мэтт.

– Честной, – уточняю я. – Правдивой. Искренней. Может быть, прямолинейной. – Я на мгновение задумываюсь и тут же поправляюсь: – Нет, не прямолинейной. Но все остальное – да.

Мэтт выглядит все более и более настороженным.

– Наверное, – наконец говорит он.

– Хорошо. Итак, дело вот в чем. Прошло шесть недель, плюс-минус.

– Что прошло? – Мэтт выглядит озадаченным, и я чувствую крошечный всплеск нетерпения, который пытаюсь подавить. Но честно. О чем, по его мнению, я говорю?

– Мы, – терпеливо говорю я. – Речь о нас.

– Точно. – Мэтт на мгновение задумывается, а затем выдает: – Я бы сказал, дольше.

– Ну, шесть недель. У нас было шесть недель, чтобы я привыкла к Мэттленду, а ты – к Аваленду. И я думаю, ты согласишься, что наши успехи были… – Я делаю паузу, чтобы подобрать правильное слово. – Неравномерными.

Мужчина выдыхает, как будто ожидал слова похуже, чем «неравномерные».

– Так и есть, – кивает он.

– Иногда между нами все замечательно. Но в других случаях… – Я снова делаю паузу, не желая копаться в старых болезненных вещах. – Но знаешь, это неудивительно, потому что шесть недель – это ничто! Я поняла! Теперь, когда я прочитала эту блестящую книгу.

Я достаю из сумки книгу в мягкой обложке, которую изучала последние несколько дней. Я нашла ее в гугле, заказала, и, честное слово, она все проясняет! В ней полно отличных подсказок и статей, где я нашла полезные советы, и я не могу дождаться, когда Мэтт ее прочтет.

– В чужой стране, – читает Мэтт название на обложке. – Как привыкнуть к новой стране.

– Смотри! – Я с энтузиазмом листаю книгу и показываю Мэтту заголовки. – Глава 1: Итак, вы влюблены в новую страну! Глава 2: Шок первых нескольких дней. Глава 3: Привыкание к новым незнакомым обычаям. Видишь? Это может быть о нас!

– Ясно. – Мэтт, кажется, смущен. – Но эта книга – не об отношениях.

– Речь о том, как стать эмигрантом в чужой стране, – объясняю я. – Ну, мы эмигранты в чужих странах. Мэттленд и Аваленд! Это одно и то же!

Пролистывая дальше, я перехожу к главе 7: Когда очарование развеивается. Но я поспешно переворачиваю страницу, потому что к нам это не относится.

– В любом случае, – твердо продолжаю я, – в этой книге мне все оказалось созвучно. И то, что с нами сейчас происходит, называется культурным шоком. Нам нужно приспособиться. И, возможно, мы недооцениваем, насколько это тяжелая работа. Вот, послушай… – Я листаю страницы в поисках нужной статьи и читаю вслух: Даже небольшие различия между культурами, начиная с языка тела и заканчивая выбором продуктов питания, могут привести в замешательство. Вы можете часто ловить себя на мысли: «Почему?»

– Одно пиво… – перебивает нас официант. – И один коктейль из чайного гриба с пророщенной пшеницей?

– Потрясающе! – улыбаюсь я. – Благодарю вас!

Когда официант уходит, Мэтт молча переводит взгляд со своей бутылки «Будвайзера»[56] на мой зеленый пенистый напиток, украшенный ростком фасоли.

– Да, – наконец говорит он. – Думаю, я могу это понять.

– Ну, в книге говорится, что не стоит ждать мгновенных результатов. Привыкание занимает минимум шесть месяцев. Твое здоровье. – Мы чокаемся.

– Твое здоровье. Шесть месяцев? – добавляет он, сделав глоток.

– Минимум, – киваю я. – Здесь также говорится, что нужно быть объективным, любопытным, принимать причуды своей новой нации… Что еще… – Я снова открываю и листаю книгу. – Заранее тщательно исследуйте новую страну… Нет, это не то…

– Для этого поздновато! – с коротким смешком замечает Мэтт.

– Вот. – Я снова читаю вслух. – Чем больше вы исследуете и погружаетесь в свою новую культуру, тем быстрее вы адаптируетесь. Понимаешь? – Я с воодушевлением подаюсь вперед. – Исследуете и погружаетесь.

– Верно. – Мэтт снова выглядит настороженным. – Что это значит?

– Ты знаешь! Исследуем аспекты жизни друг друга. Я исследую твой район Лондона… а ты – мой. Я изучу гольф… ты изучишь… э-э… может быть, астрологию.

На лице Мэтта появляется что-то нечитаемое.

– Хорошо, – говорит он и снова отхлебывает свой «Будвайзер».

– Но дело в том, что нам нужно быть непредвзятыми, – серьезно добавляю я. – Послушай: Элементы новой культуры могут показаться вам непривычными. Возможно, даже неприятными. Но постарайтесь не цепляться за свои предубеждения и предрассудки. Расширяйте сопереживание и сочувствие. – Я поднимаю сияющие глаза. – Разве это не вдохновляет? Сопереживание и сочувствие.

– Мистер Уорвик? – нерешительно подходит к столу официант. – Извините, что беспокою вас, но вам звонят по нашему стационарному телефону.

– Звонят? – изумляется Мэтт.

– Некий мистер Уорвик-старший.

– Отец? – Мэтт, кажется, сбит с толку. – Он, должно быть, спросил моего помощника, где я обедаю, и тот дал ему номер.

– Может быть, что-то случилось, – говорю я с внезапным страхом. – Вдруг что-то с твоим дедушкой.

– Ладно, я лучше выясню, в чем дело. Извини. – Мэтт отодвигает стул и бросает салфетку. Когда он уходит, я пользуюсь возможностью ответить на вопрос в ватсапе о том, следует ли Мод красить волосы, но убираю телефон, когда возвращается Мэтт. Он выглядит немного взвинченным.

– Что случилось?

– Ничего. Отец хотел узнать мое мнение кое о чем. – Он садится и отхлебывает пиво.

– Но он же знал, что ты занят.

– Ага, – коротко отвечает Мэтт. И открывает меню, как бы закрывая дискуссию.

Он раздражен и как будто не хочет разговаривать, что является наихудшим возможным сочетанием. Я открываю собственное меню и не могу сдержать ярости. Я знаю, что это большой семейный бизнес, крупный глобальный бренд, бла-бла-бла, что там еще, но его родители относятся к Мэтту так, как будто он – их собственность. Дважды на этой неделе они посылали Джеффа забрать его из дома, когда он этого не ожидал, точно так же, как в тот раз в аэропорту. Джефф – не личный водитель Мэтта, как я сперва думала. Он работает на родителей Мэтта и выполняет их распоряжения.

Когда Мэтт высказался насчет неожиданных появлений Джеффа, его мать заняла оборонительную позицию и сказала, что они пытаются «облегчить ему жизнь». (Я слышала, как она говорила ему это по мобильнику.) Но мне кажется, это контроль. Как и все эти телефонные звонки, и неожиданные визиты. Где границы?

– Это немного странно, – снова завожу я разговор, – звонить в ресторан только для того, чтобы узнать твое мнение.

– Ага, – повторяет Мэтт, не поднимая глаз. – Ну, такие уж они.

Некоторое время мы молчим, а у меня в голове бьется мысль. Значит, вот оно. Культурный шок. Я, столкнувшись с неприятным аспектом Мэттленда, думаю: «Почему?» Но Мэтт, кажется, принимает это. Неужели именно так и ведут себя в его мире? Я пристрастна? Должна ли я попытаться понять, а не критиковать?

– Да! – решаю я. Я должна погрузиться и изучать это с сопереживанием и сочувствием.

– Мэтт, – твердо заявляю я, – я хочу посетить твой офис.

– Мой офис? – Мэтт, кажется, ошеломлен.

– Конечно! Я люблю тебя, но я почти не знаю, чем ты занимаешься! Я хочу увидеть твою работу, понаблюдать за тобой в действии, узнать эту твою сторону. Понять тебя.

– Можешь приехать на выставку, – неохотно говорит Мэтт. – Это интереснее, чем приходить в офис. Это будет через три недели. Мы арендуем конференц-зал, съезжаются поклонники Дома Харриет, будет развлекательная программа… Это весело.

Он говорит «это весело» таким ровным тоном, что мне почти хочется смеяться.

Но это не будет ни состраданием, ни сочувствием.

– Отлично! – говорю я. – Начну с того, что съезжу на выставку. А взамен ты можешь спрашивать меня обо всем насчет моей работы. – Я обвожу рукой стол. – О чем хочешь. У тебя, должно быть, миллион воп- росов!

– Э-э… конечно, – говорит Мэтт. – У меня сейчас в голове немного пусто, – быстро добавляет он, видя, что я жду. – Но я дам тебе знать.

– Ладно, ладно, у меня появилась еще одна идея, – энергично продолжаю я. – Давай соберем вместе наших друзей. Устроим для них вечеринку, и они смогут хорошенько познакомиться!

– Может быть. – Мэтт смотрит на меня с сомнением. Ну же. Он действительно должен попытаться включиться в процесс.

– А как насчет тебя? – говорю я ободряюще. – У тебя есть какие-нибудь идеи, как помочь нам привыкнуть друг к другу?

– Ава… – Мэтт делает большой глоток пива. Он кажется задерганным. (И виноват в этом его отец, а не я.) – Не знаю. Мне все это кажется чересчур. Не могли бы мы просто… ну, ты меня понимаешь. Плыть по течению?

– Нет! Мы должны действовать на опережение! – Я открываю книгу и нахожу соответствующую цитату. – Не избегайте культурного шока, смело бросайтесь ему навстречу. Только тогда у вас будет шанс на успех .

Я многозначительно тычу пальцем в слова, затем захлопываю книгу и делаю большой глоток коктейля. Простое произнесение этих слов придает мне смелости. Я собираюсь смело взяться за работу Мэтта. И его родителей. И гольф. Я просто надеюсь, что они будут к этому готовы.

Мы отказываемся от десерта и выходим из ресторана в легкий, приятный вечер. Воздух почти по-итальянски теплый, у каждого паба и на площади толпятся люди, наблюдающие за уличными актерами. Когда мы подходим, привлеченные криками и аханьем толпы, я слышу, как у Мэтта в кармане звонит телефон, и вижу, как на его лице появляется уже знакомое мне каменное выражение.

– Не обращай внимания на телефон, – как можно мягче говорю я. – Мы в Ковент-Гардене, и сегодня прекрасный вечер. Давай повеселимся. Повеселимся. Помнишь?

Мои слова, кажется, задевают его, потому что он начинает защищаться:

– Я веселый!

– Конечно, веселый, – поспешно отступаю я. – Я просто имела в виду… ну, знаешь… давай расслабимся. Развлечемся.

– Доброволец! – взвивается над толпой громкий голос уличного актера. – Мне нужен храбрый, даже безрассудный доброволец… Есть желающие? – добавляет он, когда в толпе раздаются нервные смешки. – Что, все трусы?

– Я! – внезапно кричит Мэтт, вскидывая руку. – Я!

– Что? – задыхаюсь я.

– Подожди-ка, – говорит он и подмигивает мне, подходя к уличному актеру. Я ошеломленно наблюдаю, как они весело переговариваются. Стать добровольцем на подобных мероприятиях, на мой взгляд, совершенно не сочетается с весельем.

– Дамы и господа, наш очень храбрый доброволец… Мэтт! – кричит уличный артист, и толпа взрывается.

Мэтт улыбается мне, и я тоже не могу удержаться от улыбки. Пусть мне это и не нравится, но ему, кажется, нравится находиться там, стоять рядом с парнем в неоново-розовых шортах и наушниках, который подзадоривает публику хлопать и отпускает шутки о здоровье и безопасности.

До этого я не обращала внимания на шоу, так что я не знаю, что это за представление. Акробатика? Или комедия? Я готова к чему-то весьма пугающему, возможно, связанному со шляпами. Но затем, когда уличный артист начинает давать указания Мэтту и достает свое оборудование, я понимаю, что это за шоу, и моя улыбка застывает. Это взаправду? Неужели этот уличный музыкант всерьез намерен жонглировать горящими факелами над распростертым телом Мэтта? И Мэтт на это согласился?

Он не просто согласился, Мэтт смеется вместе с ним. Присоединяется к шуточкам уличного артиста насчет того, составил ли он завещание и организовал ли похороны. Он сидит на земле и машет рукой. А толпа аплодирует и ликует.

Я оцепенело смотрю, как уличный артист зажигает огонь. Он не шутит: это настоящее пламя. У меня сводит желудок, я не могу на это смотреть. Но и не смотреть тоже не могу. В конце концов я смотрю сквозь пальцы, затаив дыхание. Господи…

Подготовка, кажется, длится вечно. Но наконец, после невыносимого количества подшучиваний, следует настоящий трюк – размытое пятно кружащихся пылающих факелов под звуки громких аплодисментов. И лишь когда все закончено, становится очевидно: конечно, уличный музыкант не собирался бросать горящий факел в Мэтта и поджигать его. И все равно я испытываю слабость от облегчения.

– Дамы и господа, поприветствуем Мэтта! – гремит уличный актер, и, наконец обретя голос, я кричу и кричу так громко, как только могу.

Мэтт присоединяется ко мне в толпе. Он раскраснелся, и его улыбка стала шире, чем я видела за последние несколько недель.

– Потрясающе! – говорю я, обнимая его; мое сердце все еще колотится от адреналина. – Это было потрясающе!

– Не смог удержаться. – Он одаривает меня улыбкой. – Теперь твоя очередь.

– Нет! – Я отшатываюсь в неподдельном ужасе. – Ни за что!

– Если хочешь знать, в следующий раз он будет жонглировать бензопилами. – Мужчина невозмутимо смотрит на меня, а затем смеется над выражением моего лица.

Он, кажется, каким-то образом преобразился, просто благодаря одному этому представлению. В его глазах светится огонек, голос стал бодрым. Он звучит дразняще и перестал напоминать голос рока. Я вдруг понимаю, что ко мне вернулся мой бесшабашный, беззаботный Голландец. А я и не понимала, как сильно скучала по нему.

– Ой, смотри, мороженое! – восклицаю я, внезапно заметив киоск на краю площади. – Настоящее итальянское мороженое. Давай купим тебе ноччолу в награду.

– А тебе купим страччателлу, – весело подхватывает Мэтт, и мы, взявшись за руки, направляемся к киоску.

Пока мы идем, мой разум продолжает работать. Осознаёт ли Мэтт, насколько сильно меняется его личность? Понимает ли он, насколько менее беззаботен он в Лондоне, чем был в Италии? Я хочу спросить его об этом – но как мне это сформулировать? Не могу же я сказать: «Иногда ты превращаешься в камень». Мне нужно сформулировать это позитивно.

– Это так здорово, когда ты расслабляешься и перестаешь думать о работе, – отваживаюсь я, когда мы присоединяемся к очереди за мороженым.

– Ага, – легко кивает он.

– Можно начистоту, Мэтт? – продолжаю я. – Я думаю, тебе следует почаще отключаться. Избавься от своих забот.

– Я думаю, работа давит на всех, – говорит Мэтт после паузы. – Извини, если я иногда бываю нелюдимым.

Внутри меня поселяется крошечный комок разочарования. Я хочу возразить: «Дело не только в нелюдимости, это нечто большее», – но я не хочу портить настроение. Такой великолепный приятный вечер, мы прекрасно поужинали, а теперь едим мороженое. Лицо Мэтта сияет и оживляется; он выглядит в высшей степени счастливым. Я не собираюсь омрачать этот парад дождем.

Когда он протягивает мне мой рожок со страччателлой, я удовлетворенно вздыхаю.

– Просто к сведению. Мороженое – невероятно важная штука в Аваленде.

– В Мэттленде тоже, – с усмешкой говорит он. – На самом деле у нас есть Национальный день мороженого. Три раза в год.

– Удивительно! – восхищенно говорю я. – Нужно ввести этот обычай в Аваленде. Подожди, я заплачу, – добавляю я более серьезным тоном, когда он тянется за своим бумажником. – С тебя был ужин.

Я расплачиваюсь, мы направляемся к ближайшей стене и садимся, облизывая мороженое и наблюдая за прохожими. Из соседнего бара доносится музыка, и публика уличного артиста заливается смехом. Небо над нами становится все более синим, и по всей площади загораются фонари. Очаровательное зрелище.

– Кстати, о деньгах, – наконец говорит Мэтт. – Я хотел спросить тебя кое о чем. Ава, ты получила деньги за тот фриланс?[57]

Мне требуется мгновение, чтобы сообразить, о чем он говорит, но потом я вспоминаю. Несколько месяцев назад я написала брошюру для одной независимой аптеки, а затем несколько недель спустя сообразила, что не выставила им счет. Мэтт был со мной, когда я отправляла счет, и я поняла, что он помнил об этом все это время.

– Нет, – туманно отвечаю я. – Но все в порядке. Прошло не так уж много времени.

– Больше месяца, – возражает он. – Как бы то ни было, это очень долго. Ты должна потребовать свои деньги.

– Потребую. – Я пожимаю плечами. – Уверена, они этим занимаются.

– Угрожай им, если потребуется, – добавляет Мэтт.

– Угрожать? – Я издаю потрясенный смешок. – Не всем же быть воинами карате!

– Не обязательно быть воином, но ты сделала для них хорошую работу, и они должны тебе заплатить, это правильно. Я думаю, что ты иногда слишком… – Мэтт обрывает себя, качая головой. – Нет. Извини. Не то время, не то место. Забудь.

– Что забыть? – Во мне разгорается любопытство. – Что ты об этом думаешь? Скажи мне.

– Не имеет значения. Давай просто наслаждаться вечером. – Мэтт разводит руками. – Здесь так красиво. И мне действительно понравился ужин.

Неужели он думает, что я буду просто сидеть здесь и не услышу до конца то, о чем он начал говорить?

– Мэтт, слишком поздно! – парирую я. – Я хочу знать! Что бы ты ни собирался сказать, говори, или я буду продолжать доставать тебя.

Наступает тишина, прерываемая очередным ревом шума с площади. Я поворачиваю голову и вижу, что уличный артист о чем-то спорит с полицейским под улюлюканье толпы. Упс. Интересно, что там случилось.

Мэтт вздыхает, возвращая мое внимание.

– Минуту назад ты была честна со мной, Ава. Теперь я могу быть честным с тобой? – Он берет меня за руку, как бы смягчая свои слова. – Иногда – только иногда – ты слишком оптимистично смотришь на людей. И на ситуации.

Я изумленно смотрю на него. Слишком оптимистично? Как это вообще возможно?

– Оптимизм – это хорошо, – возражаю я. – Это всем известно!

– Никакое «слишком» не бывает хорошо, – возражает Мэтт. – Мне нравится, что ты видишь во всем хорошее, Ава. Действительно нравится. Это одно из твоих самых привлекательных качеств. Но время от времени надо иметь дело с реальностью. Иначе… можно пострадать.

Я чувствую укол негодования. Я знаю о существовании реальности, спасибо. И хорошо, да, порой я предпочитаю не смотреть слишком пристально в ее сторону. Иногда это происходит потому, что реальность хуже того, какой должна быть жизнь.

Краем глаза я вижу, как уличный артист собирает свои вещи скупыми, сердитыми движениями. Вот. Вот реальность, во всей ее дерьмовости. Не пьянящий момент радости и славы, а полицейский, спускающий с небес на землю.

Я похрустываю своим рожком с мороженым и смотрю поверх него на Мэтта.

– Реальность – это нелегко, – говорю я, как будто это его вина.

– Ага, – кивает Мэтт.

Он не отпускает шуток, как это делал бы Рассел. Не говорит мне, что я глупая. Не пытается меня отвлечь. Он готов терпеливо сидеть со мной и с моими мыслями. Я заметила, что у него это здорово получается.

– Я проверю счет, – через некоторое время обещаю я.

Не говоря ни слова, Мэтт крепче сжимает мою руку, и я чувствую, как внутри поднимается что-то теплое. Не раскаленный добела порыв первого увлечения, но, может быть, вторая любовь. Крепкая. Любовь, которая приходит от осознания того, что находится не только снаружи, но и внутри человека.

Я люблю этого человека за то, какой он, и несмотря на то, какой он. Все сразу. И надеюсь, что он так же любит меня.

Девятнадцать

Мы решили устроить вечеринку через неделю, и к этому времени мой энтузиазм по поводу изучения жизни Мэтта немного иссяк.

Я попыталась храбро увлечься гольфом. Но вышло неудачно. На самом деле я была заранее изрядно взвинчена. Я была готова иметь дело с любыми несносными людьми. Я была полностью готова следовать правилам. Я была готова торчать в баре гольф-клуба, небрежно болтая о «пар 4»[58] и «берди»[59].

Но ничего из этого не пригодилось, потому что мы и близко не добрались до гольф-клуба. Оказалось, что моей главной проблемой дня были не люди, не правила и даже не экипировка, а удар по мячу. Который оказался невозможным.

Мэтт отвез меня на тренировочное поле, вручил мне ведро с мячами и клюшку, а также преподал небольшой урок. Он сказал, что я, вероятно, промахнусь первые несколько раз, когда буду пытаться ударить по мячу, но после этого все встанет на свои места.

Ничего не встало на свои места. Я тщательно прицелилась по каждому из этих проклятых чертовых шариков и промахнулась по всем. По всем! Мне что, нужно проверить зрение? Или проверить руки?

Было так стыдно. Особенно потому, что пара других игроков в гольф заметили мою неловкость и начали наблюдать. Затем один из них назвал Мэтта братом Роба Уорвика, и они узнали друга. Они все думали, что это весело. Когда я добралась до последнего мяча в корзине, я услышала, как они делают ставки. К этому времени мое лицо приобрело оттенок свеклы, я тяжело дышала и была так полна решимости отбить последний мяч, что сделала чересчур энергичный замах. Это означало, что я не просто промахнулась, а воткнула клюшку для гольфа прямо в землю, чуть не вывихнув плечо.

Я скажу, что теперь больше уважаю игроков в гольф. Так как то, что они делают – бьют по мячам на всем поле, ни разу не промахнувшись, – кажется мне сверхчеловеческим подвигом.

По дороге домой Мэтт спросил, не хочу ли я попробовать еще раз? И я сказала: может быть, нам пока лучше придерживаться тай-чи. И на этом мы остановились.

Так что гольф стал чем-то вроде неудачи. И тем же вечером мы поссорились, потому что Мэтт решил «прибраться» в моей квартире и выбросил несколько важных заметок для моей книги. В смысле, важных.

– Это были жалкие потрепанные заметки, – сказал он, когда я наехала на него. – Ты не заглядывала в них неделями.

– Но я собиралась это сделать! – яростно возразила я. – Они были жизненно важны для моего романа!

Должна признаться, я очень разозлилась. Все заметки были о воспитании Клары в Ланкашире, и еще я придумала блестящую историю о калеке, но теперь мне ее ни за что не вспомнить.

– Честно говоря, я думал, что ты отказалась от романа, – сказал Мэтт, пожимая плечами, и я в шоке уставилась на него.

– Отказалась? Мэтт, это незавершенная работа.

– Угу. – Он настороженно посмотрел меня. – Но ты ничего не пишешь.

– Если ты помнишь, Мэтт, у меня есть работа, – колко напомнила я.

– Верно, – кивнул он. – Но на этой неделе ты говорила о другой книге, которую хочешь написать. Наверное, я запутался. Извини.

Сначала я не поняла, о чем он говорит. Другая книга? Затем я сообразила. Не его вина, что он не может угнаться за моим портфолио.

– Это не книга, это подкаст, – любезно объяснила я. – Это совершенно другое.

На самом деле меня захватила идея подкаста. Вдохновившись своим батиком на Этси, я хочу начать обсуждение ремесел. Я побеседую с другими мастерами, мы поговорим о том, как наши проекты улучшают нашу жизнь. Мне просто нужно достать оборудование и выбрать название.

– Кстати, – добавила я, оглядываясь по сторонам, – а где мой батик?

– Ты имеешь в виду ту изжеванную тряпочку под диваном? – уточнил Мэтт, и я снова ощетинилась. Ну что это за уничижительное определение?

(Он был под диваном. И, честно говоря, Гарольд немного пожевал его, но я приведу его в порядок.)

(И еще: мне нужно найти время для батика, потому что материалы стоят довольно дорого, а я планировала продать пять подушек, но пока не сделала ни одной.)

Короче. Не важно. Гольф – это мелочь. Во всем бывают свои маленькие нюансы. И хорошие времена. Например, сегодня утром мы попробовали более продвинутые упражнения тай-чи, и у нас получилось! Затем Тофер прислал нам видео, которое тайно снял, когда мы занимались тай-чи, выполняя «Глаз тигра». Это действительно забавно, на самом деле я не могу перестать пересматривать его.

Но самое приятное из всего этого – то, что сегодня вечером мы устраиваем нашу вечеринку с напитками! Мы решили провести ее в квартире Мэтта, и пока я суечусь, наполняя миски чипсами, я чувствую себя очень взволнованной.

– Нихал, – говорю я, видя, что он усаживается за свой рабочий стол и надевает наушники. – Ты в курсе, что мы устраиваем вечеринку примерно через пять минут?

– Конечно, – кивает он, щурясь на экран. – Я буду. Обязательно.

Он начинает печатать, а я быстро вешаю на стену плакат, который купила, чтобы украсить квартиру Мэтта. Это такой же плакат, как у меня дома, с рамкой из шелковых лепестков и подписью «Можно срезать все цветы, но нельзя остановить наступление весны».

Я повесила его прямо рядом с Таблицей ублюдков, которая, откровенно говоря, отвратительна. Особенно с тех пор, как кто-то написал внизу зеленой ручкой «Тофер, отвали». Когда я отхожу, чтобы полюбоваться новым украшением, я замечаю, что его читает Нихал.

– А ты как считаешь? – спрашиваю я. – Разве не великолепный плакат? Эти лепестки на рамке – из настоящего шелка.

– Не понимаю, – вглядываясь, говорит он. – Ты определяешь «весну» как время года, в которое начинает появляться растительность?

Я чувствую укол разочарования. Еще один!

– Ну, – с небрежной улыбкой говорю я. – Я не думаю, что это…

– Потому что с точки зрения флоры, если действительно удалить из биосистемы земли…

– Знаю! – обрываю я его, прежде чем он успевает упомянуть мертвых пчел. – Я знаю об опылении. Это не буквально, это просто красивая, вдохновляющая вещь, которую можно повесить на стену. Признай, что это лучше, чем Таблица ублюдков, – не могу я удержаться, чтобы не добавить.

– А мне нравится Таблица ублюдков, – возражает Нихал.

– Как может нравиться на это смотреть, – возражаю я. – Ты же не можешь на самом деле наслаждаться этой таблицей.

– Могу, – говорит Нихал. – Она мне кажется умиротворяющей.

Он мягко смотрит на меня, и я в ответ смотрю на его добродушное, умное лицо со смесью разочарования и симпатии. Я очень привязалась к Нихалу, несмотря на то, что он еще более буквален, чем Мэтт.

– Хорошо, что ж, вечеринка скоро начнется, – говорю я. – Мои друзья придут с минуты на минуту.

– Да, я там буду, – говорит Нихал, снова вглядываясь в свою работу. – Не могу дождаться встречи с ними, – вежливо добавляет он.

Я возвращаюсь на кухню и оглядываюсь. Куда подевался Мэтт? Неужели он не понимает, что мы устраиваем мероприятие? Я знаю, что немного взвинчена, но не могу не нервничать из-за этого маленького собрания. Это смешение двух миров – а вдруг они окажутся нефтью и водой? Вдруг они передерутся?!

Наконец я обнаруживаю Мэтта в ванной. Он сидит на краю раковины, прижав телефон к уху, и выглядит напряженным. Мне даже не нужно спрашивать, кто звонит. Или о чем речь. Я ловлю его взгляд, указываю на свои часы, и он морщится.

– Хорошо, папа, послушай… Ага. Я знаю. Я должен идти. Давайте обсудим это позже. Папа, мне нужно идти. Да. Да, я знаю. Мы поговорим об этом позже. Пока. – Наконец он выключает телефон.

– Извини, – тяжело произносит он. – Я просто… – Он выдыхает и закрывает глаза.

О боже. Я вижу, как Мэтт на глазах превращается в камень.

– Что случилось? – Я спрашиваю, потому что пытаюсь узнать о бизнесе Мэтта как можно больше, проявляя поддержку и сочувствие. – Снова японский тематический парк?

Дом Харриет строит новый тематический парк в Японии, и, кажется, там каждый день случается какой-то новый кошмар. Просто слушая разговоры Мэтта, я узнала о японском трудовом законодательстве больше, чем могла себе представить, не говоря уже об общих подводных камнях строительства. (Мой вывод: никогда ничего не стройте.) Правда, была там еще короткая сага о выкачивании воды из какого-то участка земли, и у меня возникло несколько полезных идей по этому поводу, но, похоже, с этим покончено.

– Мои родители хотят, чтобы я ехал, – категорично говорит Мэтт, и какое-то безумное мгновение я думаю «Ехал куда?», пока не соображаю, что он имеет в виду.

– Ну, думаю, в этом есть смысл, – говорю я после паузы. – Ты должен поехать.

Но Мэтт качает головой.

– Надолго. Шесть месяцев, пока не будет завершено строительство. Хотя на практике это займет год, если не больше.

– Год? – Я пристально смотрю на него. – Год в Японии?

– В том, что они говорят, есть смысл. – Он устало потирает лоб. – Им нужен кто-то на месте. Парень, которого они наняли, не справляется.

– Но почему это должен быть ты? – в смятении говорю я. – А как насчет остальной твоей работы?

– Они хотят, чтобы я контролировал все остальное из Японии. Родители обеспокоены тем, как развивается этот проект. Хотят, чтобы там была семья.

– Что ты ответил? – Я в ужасе смотрю на него.

– Я сказал, что не собираюсь этого делать. Нам придется найти кого-нибудь другого.

– Есть еще кто-нибудь?

Мэтт не отвечает, и я чувствую, как у меня сжимается желудок. Я стараюсь сопереживать миру Мэтта, но у меня кончается сочувствие.

– Мэтт, скажи мне кое-что, – говорю я импульсивно. – Ты счастлив, делая то, что делаешь?

– Конечно, – тут же отвечает он и смотрит на часы. – Нам пора.

– Нет, подожди, – я кладу руку ему на плечо. – Я серьезно. Я чувствую, что ты – как два разных человека. Иногда ты живой, веселый и улыбающийся. Как на прошлой неделе в Ковент-Гардене, это было замечательно! Но в других случаях, на самом деле бóльшую часть времени, если честно… – Я прикусываю губу. – Ты кажешься кем-то другим.

– Ава, о чем ты? – раздраженно отзывается он. – Я тот же самый.

– Нет! Парень, которого я встретила в Италии, был спокойным. Расслабленным. Но теперь ты вернулся, и ты…

– Жалкий урод, – подсказывает Мэтт.

– Нет! – быстро говорю я. – Не жалкий урод, но…

– Все в порядке. – Он горбится. – Знаю, что я жалкий урод. Что ж, извини, что разочаровываю тебя, Ава. Праздник был мгновением. Голландец был выдумкой. Когда светит солнце, легко быть хорошим парнем. – Он указывает на себя. – Но это – настоящий я.

Он выглядит таким смирившимся, что я не могу этого вынести.

– Дело не в том, кто ты, – страстно возражаю я. – Я знаю, что это не так. Если ты – жалкий урод, то это потому, что ты несчастен. Может быть, есть какие-то аспекты жизни, которые тебе стоит изменить.

– Я знаю, что у тебя проблемы с моей жизнью, Ава, – говорит Мэтт, и его лицо напрягается. – Ты совершенно ясно дала мне это понять.

– Мне бы нравилась твоя жизнь, если бы она делала тебя счастливым! – Я взрываюсь от разочарования. – Но когда я вижу тебя таким замкнутым, таким ожесточенным… Я просто смотрю на доказательства, Мэтт, – добавляю я, вспоминая, что он сказал в Италии. – Я просто говорю о том, что вижу.

Мэтт не отвечает, поэтому я осторожно протягиваю руку, чтобы коснуться его плеча.

– Я хочу, чтобы ты жил лучшей жизнью, – говорю я с любовью в голосе. Но если я надеялась, что это его тронет, то ошибалась. Он вздрагивает.

– Жил лучшей жизнью, – язвительно повторяет он. – Как невероятно утомительно. Дело в том, Ава, что я доволен своей посредственной и разочаровывающей тебя жизнью. Уж извини.

Нужно прекратить этот разговор. Но я не могу удержаться от еще одной попытки, надеясь, что каким-то образом найду волшебную кнопку, которая поможет достучаться до него.

– Мэтт, почему ты работаешь в Доме Харриет? – мягко спрашиваю я. – Тебе это нравится?

Мэтт поднимает хмурый взгляд, как будто не вполне понимает вопрос.

– Кто-то должен это делать, – говорит он. – С тех пор, как я занял это место, прибыли росли каждый год. Мы расширились еще на десять регионов. Укрепили связи. Была куча недостатков, и я их все исправил. – Он заканчивает так, как будто все предусмотрел.

– Верно, – киваю я. – Это здорово. Но все это тебя не касается, не так ли? Ничто из этого не имеет отношения к твоему счастью. К твоей самореализации.

– Черт возьми, – через силу произносит Мэтт. – Это работа. Бизнес.

– Это твоя жизнь!

– Да, Ава. Моя жизнь.

Он издает предупреждающее рычание, и я чувствую толчок. Если я сейчас продолжу настаивать, к приходу остальных мы окажемся в разгаре серьезного спора.

– Хорошо, – улыбаюсь я, пытаясь скрыть боль. – Хорошо, пойду подготовлюсь к приему гостей.

Когда я выхожу, у меня внутри все сжимается от горя, и я ловлю себя на том, что ищу Тофера. (Это показывает, в каком я, должно быть, отчаянии.) Я обнаруживаю его в спальне, он делает упражнения на коврике для йоги, одетый в свои обычные черные спортивные шорты и футболку наизнанку.

Я даже не собираюсь упоминать тот факт, что через две минуты он должен быть на вечеринке с напитками. Я хочу сразу перейти к делу.

– Родители Мэтта хотят, чтобы он на год уехал в Японию, – говорю я, садясь на кровать Тофера.

– Те еще деятели, – бросает Тофер, качая пресс.

– Он не хочет ехать, но, похоже, им больше некого отправить.

– Это потому, что они скупые ублюдки, – говорит Тофер между вдохами и выдохами. – Конечно, им больше некого отправить, нет такого калибра, как Мэтт. Он слишком много делает для этой организации. Нужен кто-то, чтобы руководить строительным проектом в Японии? Знаете что? Наймите персонал. Наймите гребаный персонал.

Я слышу неподдельный гнев в голосе Тофера и удивленно смотрю на него.

– Как думаешь, Мэтту нравится его работа? – рискую я спросить.

– Конечно, нет, – отвечает Тофер так резко, что я моргаю.

– Совсем?

– О, у него есть успехи, как и у любого другого. У него есть семейная гордость за компанию. Но в целом, в глубине души, довольство и счастье? Нет.

– Он говорит, что прибыль увеличилась с тех пор, как он присоединился к делу.

– Какая разница. – Тофер садится на коврике и вопросительно смотрит на меня. – Ты должна понять, что эта работа не для Мэтта. Это расплата.

– Расплата за что? – Я сбита с толку.

– За кошмар быть братом Роба Уорвика. – Тофер поворачивается и начинает отжиматься. – Мэтту всю жизнь приходилось быть старшим братом чемпиона по гольфу. Он всегда чувствовал себя неполноценным.

Мои мысли возвращаются к стеклянному шкафу, забитому спортивными призами и фотографиями. Никогда не могла даже упомянуть об этом при Мэтте. Это кажется слишком ранящим. Слишком грубым.

– А какой он, Роб? – с любопытством спрашиваю я. – Ты с ним встречался?

– Несколько раз, – прерывисто дыша, подтверждает Тофер. – Ничего особенного. Скользкий тип. Превосходно играет в гольф, надо отдать ему должное. – Он снова садится на коврик и тянется за полотенцем, чтобы вытереть шею. – Когда Мэтт наконец занялся Домом Харриет, он стал спасителем семьи. Он заслужил похвалу. Он получает похвалу, одобрение, опережает Роба… И он не может перестать этим заниматься, даже если не осознаёт этого. Знаешь, что сперва он говорил, что собирается заняться Домом Харриет только на два года? – добавляет Тофер, поднимая взгляд. – Он хотел решить проблемы, а затем сделать что-нибудь для себя.

– Правда? – Я пристально смотрю на Тофера.

– Это было шесть лет назад, – пожимает тот плечами. – Он совсем зачерствел. Престижа с каждым годом становится все меньше, его родители принимают его как должное… но он все равно остается. Я сам предлагал ему работу, – добавляет Тофер. – Но я не могу с ними конкурировать.

– Ты предлагал ему работу? – Я вытаращиваю на него глаза.

– На самом деле партнерство. Несколько раз. Я мог бы использовать его деловые навыки. Он очень талантлив, интересуется тем, что мы делаем, так что…

Пока он говорит, я представляю себе Мэтта, сидящего с Тофером за рабочим столом, представляю, как они вдвоем ведут оживленную, страстную беседу. Мэтт ничего так не любит, как сидеть с Тофером допоздна и рассказывать о своих последних достижениях. Конечно, они должны работать вместе.

– Впрочем, он каждый раз мне отказывал, – добавляет Тофер. Его голос звучит безразлично, но я слышу нотки обиды.

Боже, родителям Мэтта придется за многое ответить. У меня еще так много вопросов к Тоферу, но в этот момент раздается звонок в дверь, и я чувствую резкий прилив паники. Кто-то пришел!

– Я открою! – кричит за дверью Мэтт, и я поворачиваюсь к Тоферу.

– Ты идешь на вечеринку?

Тофер без энтузиазма вздыхает.

– Честно?

– Да! Честно!

– Я по своей природе антисоциален, – смущенно говорит Тофер. – Я уже говорил, что не нравлюсь людям.

– Ты нравишься мне.

– Ты встречаешься с Мэттом. У тебя нет вкуса.

– Так ты придешь? – терпеливо спрашиваю я, и он закатывает глаза.

– Хорошо. Ты убиваешь меня своими женскими уловками.

– Я не использовала женские уловки!

– Приходить в мою комнату и спрашивать меня лично – это использование женских уловок, – говорит Тофер, как будто это очевидно. – Мэтт и Нихал мне бы написали. И вообще не стали бы спрашивать, потому что знают, что я отшельник.

– Увидимся там, – твердо говорю я и торопливо выхожу.

Мэтт стоит за входной дверью, и мгновение спустя Нелл, Мод и Сарика выходят из лифта, все в праздничных костюмах и на каблуках, и приветствуют меня восклицаниями.

– Вот и мы!

– Вы добрались!

– Мэтт! Покажи нам свою квартиру!

Мы обнимаемся и целуемся в атриуме, я чувствую запах алкоголя, и Мод характерно хихикает. Должно быть, они сначала зашли за укрепляющим. (Мне немного жаль, что я не могла пойти с ними.)

– Угадай, что? – взволнованно объявляет Мод. – Новый мужчина Сарики уже в пути. У них будет первое свидание на твоей вечеринке.

– Правда? – Я пристально смотрю на Сарику.

Большим вчерашним волнением в ватсапе стало объявление Сарики о том, что она наконец сократила свой список до одного мужчины, который соответствует всем ее критериям, и собирается связаться с ним и назначить свидание. Но я никак не ожидала встретить его так скоро!

– Все в порядке, Ава? – спрашивает Сарика. – Они заставили меня написать ему из паба, но я никак не думала, что он скажет «да»…

– Конечно, все в порядке! – говорю я. – Просто здорово! Еще раз, как его зовут?

– Сэм, – с любовью говорит Сарика, открывая на телефоне фотографию азиата. – Он вырос в Гонконге, но потом поступил в Гарвардскую школу бизнеса, а теперь переехал в Лондон. Он ездит на велосипеде, играет на ударных, и все его предпочтения в еде совпадают с моими. Полностью! – Она широко раскрывает глаза. – Мы полностью совместимы!

– Где он живет? – озорно спрашиваю я, и Нелл фыркает от смеха.

– В пяти минутах от метро Голдерс Грин, – говорит Сарика, вздергивая подбородок. – Ты можешь смеяться надо мной, но я знаю этого парня. Я знаю, какие подкасты он слушает, знаю, что он хотел бы поместить в капсулу времени на Луне. И я со всем этим согласна.

– Что ж, отлично. – Я обнимаю ее. – Не могу дождаться встречи.

Я сваливаю все пальто и сумки на кожаную скамеечку для ног, после чего Мэтт молча открывает шкаф для одежды и вешает все туда.

Ах да. Верно. Почему-то мне никогда не приходит в голову шкаф для одежды. На самом деле я забываю, что он вообще существует.

– Вау! – говорит Сарика, постукивая по скульптуре с вытянутыми руками. – Это… В реальности это еще более… сложно. – Я вижу, как она пытается преодолеть отвращение, и посылаю ей благодарную улыбку.

Вчера у нас был небольшой обмен сообщениями в ватсапе, в котором я объяснила, насколько чувствителен Мэтт к своему искусству. Весь отряд сказал, что они понимают, и горячо пообещал не разочаровывать его. Но теперь, когда они здесь, я вижу, как они борются с собой. Мод огляделась, как только вошла, и я пару раз видела, как Нелл фыркнула.

– Это определенно сложно, – говорит Мод. – Но искусство должно быть сложным, – быстро добавляет она.

– Это действительно так, – говорит Нелл, подходя к напряженному безглазому лицу, а затем резко отворачиваясь. – Я имею в виду, ворон… – Она, кажется, потеряла дар речи. – И пространство просто фантастическое.

Все сразу же хватаются за тему пространства.

– Пространство, – горячо кивает Мод. – Только посмотрите на это пространство!

– Удивительное пространство! – подхватывает Сарика.

– Ну, проходите, – говорю я, провожая их в гостиную, где наливаю всем шампанское.

Мы как раз сдвигаем бокалы в тосте, когда к нам робко подходит Нихал. Он пригладил волосы, повязал галстук и выглядит лет на двенадцать.

– Как поживаете? – приветствует он всех, пожимая руки. – Я Нихал.

– Нихал! – бросается на него Мод, заинтересованно сверкая глазами. – Компьютерный эксперт!

– Да, – говорит Нихал. Затем он, кажется, пересматривает свой ответ. – «Эксперт» – это несколько расплывчатый термин. Это зависит от определения…

– Такой умный, – хрипло говорит Мод, хлопая ресницами.

Нихал выглядит озадаченным.

– Знание компьютеров не требует особого ума, – вежливо говорит он. – Это просто применение…

– Я считаю, это потрясающе, – эмоционально обрывает его Мод. – Просто потрясающе. Я восхищаюсь твоим мастерством. Это так полезно.

– Ава, – шепчет Сарика мне на ухо. – Ты предупреждала Нихала насчет Мод?

– О боже. – Я в ужасе смотрю на нее. – Нет.

– Ну, так скажи ему, быстро! – вполголоса настаивает она.

– Как?! – шепчу я в ответ. – Это испортит атмосферу вечеринки!

– Ты должна! Бедняжка беззащитен! – Она подталкивает меня – но уже слишком поздно.

– Нихал, – говорит Мод в своей суперочаровательной манере. – Не мог бы ты зайти и взглянуть на мой ноутбук? Понятия не имею, что с ним не так, а ты такой умный, я уверена, что ты сможешь во всем разобраться.

Она одаривает его своей самой ослепительной улыбкой, и Нихал несколько раз моргает.

– Мод, – мягко говорит он, – ты подруга Авы и кажешься очень милым человеком, поэтому, естественно, я хочу тебе помочь. Но я считаю, что это неуместная просьба, учитывая, что мы встретились всего несколько минут назад. Так что, боюсь, в этом случае я тебе откажу. Извини.

Он одаривает ее милой неумолимой улыбкой.

Рот Мод медленно приоткрывается, щеки заливает румянцем.

– О, – наконец произносит она. – Ох. Конечно. Мне… так жаль!

Она делает большой глоток шампанского, и я слышу, как Сарика рядом со мной начинает хихикать.

– Беру свои слова обратно, он гений, – бормочет она. – Чем, ты говорила, он занимается, управляет Apple?

– Прошу прощения за опоздание.

Знакомый сухой скрипучий голос прерывает разговор, и мы все поворачиваем головы.

Я привыкла к неуклюжей, мощной, уродливой фигуре Тофера. Но когда я снова вижу его глазами подруг, то понимаю, как необычно он выглядит, с его мясистым, изрытым оспинами лицом и огромными бровями. В качестве компромисса он вывернул футболку налицо, но на нем до сих пор черные шорты для бега и кроссовки. Он подходит, бескомпромиссно глядя на Мод, Нелл и Сарику.

– Привет, подруги Авы, – говорит он.

– Это Нелл, Мод, Сарика, – говорю я, указывая на каждую по очереди. – Тофер.

– Вы тоже все вегетарианки? – спрашивает Тофер, и тут же глаза Нелл опасно вспыхивают.

– Что бы ты подумал, если бы мы ответили «да»? – отвечает она в своей самой воинственной манере.

Тофер приподнимает темную бровь.

– Хочешь знать правду?

– Конечно, я хочу знать правду. – Нелл выпрямляется перед ним, вздернув подбородок. Она выглядит такой большой, какой я ее никогда не видела, и я чувствую легкое смятение. Они уже собрались ссориться?

– Это действительно имеет значение? – звонко вклиниваюсь я. – Не важно… Кто видел ту новость о шотландском пони?

И Нелл, и Тофер игнорируют меня. На самом деле все меня игнорируют.

– Конечно, я хочу знать правду, – повторяет Нелл, и по лицу мужчины пробегает искорка веселья.

– Хорошо, – Тофер пожимает плечами. – Правда в том, что чтó бы ты ни ответила, я бы подумал: «Еще одна ступенька бессмысленной лестницы разговоров, что бы мне спросить дальше?» Я необщителен, – добавляет он, беря у Мэтта бокал шампанского. – Без обид.

На лице Нелл медленно появляется выражение признательности. Я могу сказать, что она явно такого не ожидала.

– Я тоже необщительна, – отвечает она с едва заметной усмешкой. – Без обид.

– Хм. – Тофер смотрит скептически. – Когда я говорю «необщителен», я имею в виду, что с радостью проведу неделю, не видя никого, кроме этих парней. – Он кивает в сторону Мэтта и Нихала.

– Иногда я по месяцу не выхожу из дома, – отвечает Нелл, и Тофер разглядывает ее с интересом.

– Ты ненавидишь людей?

– Я действительно ненавижу многих, это случается, – кивает Нелл. – Люди – дерьмо.

– Да. Согласен. – Тофер салютует ей бокалом.

– Кроме того, у меня волчанка, – добавляет она небрежно.

– О. – Тофер с бесстрастным видом переваривает новость, но я вижу, как его глубоко посаженные глаза пристально изучают лицо Нелл. – Досадно.

– Да.

Я взволнованна и могу сказать, что остальные – тоже. Нелл никогда не говорит людям при первой же встрече, что у нее волчанка. Что происходит?

– Я ничего не знаю о волчанке, – наконец говорит Тофер. – Но могу представить, что это довольно неприятно.

– Бывают моменты, – кивает Нелл.

– Нихал, какого хрена ты до сих пор не вылечил волчанку? – внезапно обвиняющим тоном спрашивает Нихала резко повернувшийся Тофер.

– Я не занимаюсь медицинскими исследованиями, – терпеливо отвечает Нихал.

– Это не оправдание. – Тофер поворачивается к Нелл. – Прошу прощения. Во всем виноват мой сосед по квартире. Он ленивый ублюдок. – Он делает паузу, затем добавляет: – И еще. Важный вопрос. Тебе можно топить печали в текиле?

Двадцать

Все очень быстро напиваются. Виновата не только текила, но и немного напряженная атмосфера мальчиков-и-девочек: мои подруги и друзья Мэтта присматриваются друг к другу. Такое ощущение, что мы все вернулись на школьную дискотеку.

Через сорок минут Мод влезла на стул и начала свою обычную пьяную речь о том, что она не хочет становиться невидимой женщиной. Тофер и Нелл находятся в разгаре какой-то жаркой дискуссии. Нихал демонстрирует Сарике своего робота. Тем временем мы с Мэттом пытаемся вытащить из пасти Гарольда новый шарф Мэтта.

– Ты очень, очень ошибаешься, – слышу я, как Нелл горячо говорит Тоферу. – Это худшая теория.

– Из скольких теорий? – требует Тофер.

– Из всех! – огрызается она в ответ. – Из. Всех. Теорий.

– О чем, черт возьми, они говорят? – бормочет Мэтт.

– Понятия не имею, – бормочу я в ответ. – Глобальное потепление? Экономика? Рецепт швейцарских булочек?

– Гарольд, ты полный ублюдок, – раздраженно восклицает Мэтт, когда Гарольд торжествующе уворачивается, продолжая сжимать в зубах шарф. – Ну, все. Он попадет в Таблицу ублюдков.

– Что? – Я смотрю на него, наполовину смеясь, наполовину тревожась. – Нет!

– В таблицу, – непреклонно повторяет Мэтт. Он подходит к диаграмме, дописывает в список «Гарольд» и рисует рядом с ним жирную черту.

– Несправедливо! – Я пытаюсь выхватить ручку у него из рук. – Гарольд не ублюдок!

– Он самый большой ублюдок! – присоединяется Тофер. – Признай это, Ава. Он постоянно строит козни и заговоры против нас. Он злодей Бонд из мира собак.

– И он никогда не раскаивается, – говорит Нихал.

– Так и есть, – говорит Тофер, как будто ведет дело в суде. – Он не проявляет угрызений совести, он слишком умен… – Когда Гарольд снова появляется без шарфа, выглядя таким незамутненным, бодрым и невинным, глаза Тофера сужаются. – Каков твой дьявольский план мирового господства, песик? И не делай вид, что у тебя его нет.

– Эй, все! – внезапно восклицает Сарика, отрываясь от телефона. – Сэм приехал.

– Сэм! – восклицает Мод, возбужденно размахивая руками, как будто Сэм – это группа мальчишек, а ей четырнадцать. – Сэм приехал! Ура!

– О боже, – Сарика смотрит на нее так, как будто только что увидела. – Мод, сколько ты выпила?

– Не так уж много, – тут же отвечает Мод. – Меньше, чем… он. – Она указывает на Тофера.

Сарика – самый трезвый человек в комнате, и когда она смотрит на всех нас, я вижу на ее лице внезапное сомнение. Я имею в виду, она понимает, что это было слегка самонадеянно – устроить первое свидание в нашем обществе.

– Сэм – феминист? – спрашивает Мод, продолжая вещать со своего стула. – Потому что, если это не так, если это не так, тогда…

– Да, конечно, он чертов феминист, – нетерпеливо говорит Сарика. – Мод, слезь со стула. И не проси Сэма ни о каких одолжениях. И веди себя прилично, – добавляет она, окидывая всех быстрым взглядом. – Это всех касается. Будьте милыми. Будьте… ну, вы понимаете. Нормальными.

– Нормальными! – заливается смехом Нелл.

– Хорошо, тогда притворитесь нормальными. Я иду вниз. Скоро вернусь. – Она бросает на нас еще один зловещий взгляд. – Я постучу в дверь.

Когда Сарика исчезает, мы все начинаем переглядываться, как провинившиеся дети.

– Нам нужны свежие припасы, – наконец говорит Тофер. – И вы должны рассказать нам, что это за персонаж. – Он направляется на кухню и возвращается с новой бутылкой текилы.

– Давай разливай, – говорит он, наполняя мой стакан. – Кто такой Сэм?

– Мы только знаем, что он – идеальный парень для Сарики, – объясняю я. – Она познакомилась с ним в интернете.

– После самой страшной процедуры проверки, – вставляет Нелл.

– Боже, да, – киваю я. – Ужасной! Как… – Я оглядываюсь по сторонам. – Типа, хуже, чем экзамен в Министерстве иностранных дел.

– Было проще устроиться на работу в НАСА, чем познакомиться с Сарикой, – утверждает Мод.

– Но Сэму это удалось, – говорю я. – Он победил остальных. Он отвечает всем ее требованиям. Всем до единого!

Я почти чувствую, что мы должны поаплодировать этому парню, а когда он войдет в квартиру, вручить ему приз просто за то, что он пережил этот процесс.

– Какие у нее требования? – спрашивает Тофер.

– О, миллион, – говорю я. – И она все время добавляла новые. Он не должен был быть очень высоким, или танцором, или рабочим на нефтяной вышке… или вегетарианцем… Что еще? – Я смотрю на остальных.

– Он должен полностью разделять ее взгляды на окружающую среду и социальные сети, а также на Эда Ширана[60] и мармейт[61], – говорит Нелл, наморщив лоб. – О, и еще был вопрос о мытье волос. Она помешана на чистых волосах.

– И жить в десяти минутах езды от станции метро, – вставляет Мод с булькающим смехом.

– Да! – восклицаю я. – Это один из ее важных пунктов. Она устала от парней, которые живут у черта на куличках.

– Ух ты, – Нихал впечатлен. – В десяти минутах езды от метро. Эд Ширан. Мармейт. Она довольно… придирчива.

– Не придирчива, – говорю я, автоматически вставая на защиту подруги. – Просто она реалистка. Ее теория заключается в том, что чем больше вы подготовите заранее, тем больше у вас шансов на успех.

– Как ты думаешь, она права? – спрашивает Тофер, когда раздается стук в парадную дверь.

– Не знаю, – говорю я, и меня внезапно разбирает смех. – Но думаю, мы скоро это узнаем.

Когда Мэтт открывает входную дверь, мы взволнованно толпимся рядом, как комитет по приему гостей. Гарольд спешит присоединиться к нам и дважды лает, как бы подчеркивая, что его мнение тоже имеет значение.

– Итак, все… Это Сэм! – говорит Сарика, вводя парня с самыми чистыми и блестящими волосами, которые я когда-либо видела. У него милое лицо – намного красивее, чем на фотографии, которую она нам показала, – и он улыбается всем обезоруживающей улыбкой.

– Привет, – говорит он, поднимая руку, чтобы поприветствовать нас всех. – Я Сэм.

– Мэтт, – представляется Мэтт, пожимая ему руку.

– Я Мод, – говорит Мод, откидывая волосы и одаривая его ослепительной улыбкой. – Сэм, ты ведь бухгалтер, верно? Какое совпадение. Потому что…

– Это совпадение, потому что нам не нужна никакая бухгалтерская работа, – твердо обрывает ее Нелл. – Вообще. Правда, Мод? Привет, я Нелл.

– Нихал, – застенчиво говорит Нихал.

– Привет, Сэм, – говорит Тофер. – Рад знакомству. Мы как раз говорили о мармейте. Дьявольская вещь, верно?

– Вовсе нет! – говорит Сэм, его глаза светятся добродушием. – Я люблю мармейт.

– Любители мармейта? – Тофер неодобрительно смотрит на него и Сарику. – Что ж, неудивительно, что вы двое нашли друг друга. Вас существует только двое. Вы меня возмущаете.

– Выпей текилы! – быстро говорю я Сэму. Похоже, Тоферу удалось его озадачить. – Я Ава.

– Конечно, – говорит он, оглядывая квартиру. – Кстати, удивительное искусство. О, потрясающий робот, – добавляет он, увидев творение Нихала. – И должен сказать… просто замечательная собака.

Полчаса спустя становится очевидно: Сэм совершенен. Абсолютно идеален. Сарика – королева свиданий, и всем нам остается просто признать свое поражение.

Он остроумен, умен, явно увлечен Сарикой, и у него необычные, но приятные взгляды. Он с очаровательным энтузиазмом относится к игре на ударных, и он в хорошей форме, потому что поднимался на Эверест. (Или, может быть, на какую-то часть Эвереста. Не важно.)

Мы добрались до спокойной, сидячей стадии вечеринки. Вот-вот кто-нибудь предложит карри или пиццу. Мод расспрашивает Мэтта о Доме Харриет, потому что – это так похоже на Мод – она только что узнала, что на самом деле представляет собой Дом Харриет, пять минут назад лениво перелистав книгу Женевьевы. – О, эти дома! – восклицает она в изумлении. – Эти куклы! Я их знаю! Они действительно знамениты!

– Моди, о чем, по-твоему, мы говорили все это время? – с нежным раздражением спрашивает Нелл, и Мод неопределенно отвечает: – О, я понятия не имела. Я никогда не знаю названий.

Теперь она сидит рядом с Мэттом и лепечет что-то вроде: «Так кто выбирает занавески?» и «Как вы подбираете цвет волос кукол?», – в то время как Мэтт терпеливо отвечает, а я кусаю губу.

– Эй, Ава, – шепчет мне на ухо голос Нелл. – А Сэм в некотором роде звезда, правда?

Она незаметно подошла ко мне и кивает в ту сторону, где Сэм и Сарика сидят вместе на диване и тихонько беседуют, склонив головы друг к другу.

– Он потрясающий, – говорю я вполголоса. – Держу пари, он умеет готовить.

– Конечно, он умеет готовить! – говорит Нелл, закатывая глаза. – Ты шутишь? Сарика выдвинула около десяти требований к приготовлению пищи. Если парень не знает, как приготовить ризотто… – Она чиркает пальцем по шее. – «Неприемлемо».

– Ризотто! – Я вытаращиваю глаза. – Круто.

– Это же Сарика, – возражает Нелл. – Она знает, чего хочет. Парня, который умеет готовить ризотто.

Мы поворачиваемся, чтобы снова посмотреть на счастливую пару, и я замечаю, что Сэм еще ближе наклонился к Сарике. Держу пари, он знает, кто такой Оттоленги, ловлю я себя на мысли, а затем поспешно выбрасываю ее из головы. Это не имеет значения. У нас с Мэттом совсем другие отношения. Не настолько совпадающие-совпадающие. Скорее…

Ладно. Больше не-совпадающие-совпадающие.

– Я имею в виду, мы были помолвлены, но недолго… – Голос Мэтта разносится по комнате, и я напрягаюсь. Что? Помолвлены? Что он говорит?

– Помолвлены! – с интересом восклицает Мод. – Ава никогда не говорила, что ты был помолвлен.

– Ну, – говорит Мэтт, неловко ерзая на своем месте. – Это было только… Я имею в виду, «помолвлены» – пожалуй, это преувеличение…

Я усиленно моргаю, моя голова пытается осознать эту бомбу. Помолвлен? Он был помолвлен? Я вдруг вспоминаю, как спросила Мэтта, насколько серьезно у него было с Женевьевой, и как он ответил: «Зависит от того, что ты подразумеваешь под словом «серьезно».

Как он мог такое сказать? Помолвка – это серьезно!

Так, я должна с ним поговорить. Сейчас же.

– Эй, Мэтт! – говорю я, уже поднимаясь на ноги. – Я не рассказала тебе о… том, о чем ты спрашивал. Это действительно важное личное дело, которое нам нужно обсудить.

Когда Мэтт поворачивает голову, я стреляю в него своим самым страшным кинжальным взглядом, и он бледнеет.

– Верно. – Он сглатывает. – Насчет этого.

– Так давай сейчас? – Я зловеще улыбаюсь ему. – Разберемся с этим? – Я уже довольно сильно дергаю его за руку, и он неохотно встает. – Я буду через минуту, – добавляю я через плечо Мод. – Это просто частный…

– Вопрос, – подсказывает она. – Ага. Понятно.

Я жду, пока мы оба окажемся в спальне и дверь надежно закроется. Затем я поворачиваюсь к Мэтту.

– Помолвлен?

– Только на двадцать четыре часа, – торопливо говорит он. – Меньше двадцати четырех часов.

– С Женевьевой?

– Да.

– И ты мне не сказал?

Мужчина смотрит на меня в замешательстве.

– Нет! Зачем? Никакого багажа, помнишь?

– У нас есть кое-какой багаж! – Я почти взрываюсь. – Мы создаем контекст! Ты должен был сказать мне, когда мы задавали пять дополнительных вопросов. Именно тогда.

– Но ты не спрашивала «Был ли ты помолвлен?», – говорит Мэтт, выглядя сбитым с толку, и я подавляю желание закричать.

– Хорошо, – я стараюсь говорить спокойно. – Начнем сначала. Итак, ты был помолвлен с Женевьевой?

– Нет! – Мэтт прижимает кулак к голове. – Я имею в виду, да; строго говоря, она сделала мне предложение, и было очень трудно сказать «нет». Так что в течение нескольких часов, да, мы были помолвлены. Пока я не порвал с ней. Но это было все. Я имею в виду, это действительно было так. Отношения закончены.

– Ясно.

Я все еще тяжело дышу, готовая к борьбе, но не могу придумать следующий шаг. Потому что на самом деле это звучит не так отвратительно, как я себе представляла. (Женевьева у алтаря и отступающий Мэтт с цилиндром в руках.)

– Я не покупал ей кольца, мы не планировали свадьбу… – Он качает головой. – Этого не было.

– Кто-нибудь знал об этом?

– Несколько человек, – подтверждает Мэтт. – Мои родители. Ее родители. И ее подписчики в социальных сетях.

– Несколько? – Я пристально смотрю на него. – У нее тысячи подписчиков!

– Но они все уже об этом забыли, – неубедительно добавляет он. – Это было что-то вроде… осечки.

Он выглядит таким обеспокоенным, что я начинаю смягчаться. Любой может оказаться по ошибке помолвленным на двадцать четыре часа.

– Ладно, ладно, прости, что я так остро отреагировала. Это просто… – Я запинаюсь, выдыхая. – Это довольно сложно, понимаешь? Женевьева не похожа на обычную бывшую, которая исчезает со сцены. Она до сих пор рядом… Твои родители любят ее… У вас, очевидно, было супергорячее влечение…

– Почему ты так говоришь? – Мэтт пристально смотрит на меня, и я краснею. Оно как-то само собой вырвалось.

– Я видела вас на том видео в сети, – признаюсь я, чувствуя знакомое покалывание в животе, когда его вспоминаю. – Вы с Женевьевой проводили презентацию какой-то новой морской линии. И вы отлично смотрелись вместе. В тебе была такая искра. Наверное, это заставило меня почувствовать… – Я замолкаю, не зная, как продолжить.

Мэтт озадаченно смотрит на меня. Затем его лицо проясняется.

– Презентация в Бирмингеме.

– Да. Вы там заканчивали предложения друг за друга и выглядели действительно счастливыми, – добавляю я для пущей убедительности.

– Я был счастлив, – медленно произносит Мэтт. – Ты права. Но я был счастлив в профессиональном плане. Ты не знаешь нюансов. Дома все были страшно раздражены. Мы потеряли ключевого сотрудника. Было много споров о том, в каком направлении нам следует двигаться. Затем на сцену вышла Женевьева, она знала фанатов, знала бренд – и мы мгновенно договорились по многим вопросам. Деловым вопросам, – быстро уточняет он. – Она стала отличным новым активом, и для меня это было облегчением. Наверное, поэтому я выглядел счастливым. Сейчас мне кажется, это было так давно, – добавляет он, кривя губы.

Я вспоминаю, как Тофер говорил о том, что Мэтт «устал» на работе. Но я уже достаточно сказала на эту тему для одного дня.

– Это не может быть просто профессиональное влечение, – бросаю я ему вызов вместо этого. – Она тебе тоже нравилась. И ты ей нравился.

– Ну, – Мэтт выглядит смущенным. – Может быть. Но на том видео мы еще даже не были парой. Мы были просто двумя коллегами, которые согласны друг с другом.

– Так как же это перешло из бизнеса в романтику? – настаиваю я. – Ты пригласил ее на свидание? Или она пригласила тебя? Или что?

– Ава, – Мэтт серьезно смотрит на меня. – Это обязательно? – Я открываю рот, чтобы сказать «Да!», но снова закрываю его, потому что я не уверена, что это верный ответ.

– Я с тобой, – продолжает Мэтт. – Я люблю тебя. У нас тут вечеринка. – Он взмахивает руками. – Мы не должны сидеть здесь, копаясь в старье, мы должны быть там, наслаждаться. Все замечательно, а Женевьева – всего лишь тень из прошлого. Какая Женевьева?

Он притягивает меня ближе для медленного, глубокого поцелуя, и я чувствую, как магия Мэтта снова действует на меня. В его словах есть смысл. Где мои приоритеты? Я на самом деле едва не забыла, что мы устраиваем вечеринку.

– Хорошо, – наконец говорю я, улыбаясь ему. – Ты прав. Какая Женевьева?

– Вот именно. – Мэтт крепко обнимает меня, затем отпускает.

– Возвращаемся? – спрашиваю я.

Мы направляемся к остальным, и я шепчу Мэтту:

– Сэм идеально подходит Сарике, правда?

– Похоже на то, – кивает Мэтт. – Очень подходит!

Мы усаживаемся, и Мод бросает на меня быстрый взгляд «Все в порядке?». Я незаметно киваю и включаюсь в разговор.

– Я навещу ее завтра, – говорит Сэм. – Я говорю о своей коллеге, – объясняет он мне. – Пару недель назад у нее родился ребенок. Его назвали Стэнли.

– Стэнли! – восклицает Нелл.

– Да, – ухмыляется Сэм. – Отличное имя, не правда ли? Я только что договорился с ними встретиться. Не могу дождаться. Я потратил около часа, пытаясь выбрать подарок. – Он печально закатывает глаза. – Я такой, типа: «Буду оригинальным. Не стану покупать просто какого-нибудь огромного пушистого плюшевого мишку». Но в конце концов что я покупаю? Огромного пушистого плюшевого мишку.

– Ты хочешь детей, Сэм? – задорно спрашивает Нелл.

Наступает крошечная напряженная пауза, затем Сэм смеется, бросает быстрый взгляд на Сарику и говорит:

– Когда-нибудь. С подходящей женщиной.

О боже мой! Как раз тогда, когда я думаю, что он не может быть более совершенным – он становится еще совершеннее!

– Может, нам перекусить? Например… пиццу? – говорит Мод, рассеянно оглядываясь по сторонам, как будто надеясь, что пицца появится сама собой.

Тем временем Сэм поворачивается к Сарике и нежно касается ее руки.

– Ты не хочешь… Мы могли бы сходить куда-нибудь еще?

– Конечно. – Она счастливо улыбается ему. – С удовольствием. Пойду приведу себя в порядок.

Она направляется в ванную, а Нелл снова обращается к Сэму.

– Это очень мило с твоей стороны навестить свою коллегу.

– Ну, она и моя соседка тоже, – объясняет Сэм. – Мы оба живем рядом с Куинвелл-парком. Знаешь, где это?

– Я думала, ты живешь в пяти минутах езды от Голдерс-Грин? – нахмурившись, спрашивает Нелл.

– Жил, – кивает Сэм. – Но только что переехал. На прошлой неделе.

– Это близко от метро? – спрашивает Нихал, который с интересом следит за разговором.

– Не думаю, – легко отвечает Сэм. – Может, полчаса? Но знаешь, оно того стоит из-за дополнительного пространства и зелени.

У Нелл напиток попадает не в то горло, и Мод резко поворачивает голову. Он живет в получасе пути от метро?

– Сарика знает, что ты переехал? – слегка сдавленным голосом уточняет Нихал.

– Не знаю, – говорит Сэм. – Я не уверен, что говорил ей об этом.

Я оглядываю компанию и вижу на лицах одинаковые выражения несколько истерического ужаса. Сэм не может жить в получасе езды от метро. Его нельзя прогонять прямо сейчас.

– Сэм, я действительно думаю, что тебе нужно сократить время на дорогу, – серьезно говорит Мод. – Для твоего же блага. Это должно сейчас стать твоим высшим приоритетом.

– Я согласна, – вмешивается Нелл.

– Я не против прогулок, – говорит Сэм, пожимая плечами. – Это не проблема.

– Это проблема! – решительно возражает Нелл, и он удивленно моргает. – Эта проблема больше, чем ты думаешь.

– Может, ты можешь добираться быстрее? – предлагаю я. – По какой дороге ты идешь?

– Фенланд-стрит, – немного смущенно отвечает Сэм, и тотчас же Тофер, Нихал и Мод достают свои телефоны.

– Я знаю этот район, – говорит Нелл, вызывая карту. – Каким маршрутом ты пользуешься?

– Вниз по склону, – отвечает Сэм. – Большей частью по прямой.

– Нет, – твердо говорит она. – Иди по Лонсетон-роуд. Это сэкономит пять минут.

– Ты срезаешь через торговый центр? – вмешивается Тофер, щурясь на свой экран. – Потому что это тоже сократит время. Ты бегаешь трусцой?

– Трусцой? – Сэм выглядит пораженным.

– Тебе следует бежать трусцой. – Тофер постукивает себя по груди. – Это полезно для здоровья.

– А как насчет скейтборда? – предлагает Нихал.

– Да! – восклицает Тофер. – Гениально, Нихал. Используй скейтборд, – инструктирует он Сэма. – На нем ты доедешь очень быстро.

– Скейтборд? – эхом отзывается Сэм, озадаченно оглядывая наши лица. – Послушайте, ребята, я ценю ваши советы, но…

– Если ты возьмешь скейтборд и поедешь по Лонсетон-роуд, я думаю, ты впишешься в десять минут, – твердо говорит Нелл.

– Я бы сказал, со скейтбордом будет восемь минут, – вмешивается Мэтт. – С этой штукой это возможно.

– Отлично, – говорит Нелл. – Понял? – Она поворачивается к Сэму, который выглядит совершенно сбитым с толку. – Ты живешь в восьми минутах от метро. Запомни это, Сэм. Восемь минут. – Она ловит мой взгляд и прикусывает губу, и у меня ужасное предчувствие, что я сейчас расхохочусь, и тут появляется Сарика и радостно говорит:

– Готов, Сэм? А-а-а! – вдруг вскрикивает она в ужасе. – Гарольд! Какого черта?

– Что случилось? – вскакиваю я. – О нет!

Когда я нахожу взглядом Гарольда, мой желудок сжимается от ужаса. Изо рта у него торчит разодранная мохнатая лапа. Она очень напоминает лапу большого пушистого плюшевого мишки. За Гарольдом на полу лежит пушистая голова с двумя укоризненно смотрящими на меня стеклянными глазами. Блин.

– Боже. – Я хватаюсь за голову. – Сэм, мне так жаль, он, должно быть, схватил твоего плюшевого…

– Чертова псина! – восклицает Сарика, делая выпад в сторону Гарольда, который весело убегает.

– Гарольд! – говорю я. – Брось! Брось это!

– Все в порядке, – говорит Сэм голосом, по которому ясно, что на самом деле все не в порядке.

– Добро пожаловать в мой мир, – криво усмехается Сарика.

– Теперь ты согласишься, что он ублюдок? – говорит мне Тофер, но я игнорирую его.

– Иди сюда, плохая собака! – Нелл встает на ноги.

– У кого есть чипс? – услужливо спрашивает Мод.

Вскоре все мы преследуем Гарольда, а он кружит по квартире, время от времени роняя очередной кусок изуродованного плюшевого мишки, лая на нас, а затем торжествующе хватая другой.

– Нам нужна стратегия, – в третий раз повторяет Мэтт. – Нам нужно окружить его… Стоять, Гарольд!

Когда звонит стационарный телефон, он на мгновение поворачивает голову и говорит:

– Кто-нибудь, ответьте, пожалуйста.

Мы подходим к Гарольду, который теперь сжимает в зубах голову плюшевого мишки и вызывающе смотрит на нас.

– Нам нужно медленно приблизиться к нему… – тихо говорит Мэтт. – И когда я скажу «сейчас», мы все бросимся… Сейчас!

Мы все бросаемся на голову плюшевого мишки, Мод успевает схватить ее и затевает драку с Гарольдом.

– Брось! – задыхаясь, восклицает она.

– Брось! Брось! – присоединяюсь я.

– Ублюдочный пес! – говорит Тофер, и Гарольд отпускает плюшевого мишку, чтобы залаять на него.

– Вот она! – восклицает Мод, поднимая разодранную, искалеченную голову, в то время как лай Гарольда становится неистовым.

– Мэтт, это тебя. – Сэм пытается перекричать шум. – Какая-то Женевьева.

Двадцать один

Я имею в виду, все в порядке. Женевьева может позвонить Мэтту. На самом деле Женевьеве иногда приходится звонить Мэтту. Они оба работают в одной и той же организации и обязаны поддерживать контакт. Я действительно понимаю это. Но я не понимаю, почему Женевьеве приходится звонить настолько часто.

Для «тени из прошлого» она чертовски хорошо сохранилась. С той вечеринки прошло две недели, и с тех пор она каждый вечер разговаривает с ним по телефону. Мэтт говорит короткими, резкими односложными фразами, но все равно звонки, кажется, длятся вечно. Всякий раз, когда я спрашиваю о них (очень беззаботно), Мэтт говорит: «Мы вместе делаем презентацию на выставке. Нам нужно поговорить».

А потом он выглядит осажденным. И часами гоняет свой мяч для гольфа – что, как я поняла, совсем не связано с удовольствием. Это снятие стресса.

В целом все хорошо, постоянно напоминаю я себе. Вечеринка оказалась грандиозно успешной, на самом деле она продолжалась до двух часов ночи и закончилась тем, что все пьяно клялись друг другу в дружбе до гроба. Но я все равно чувствую раздражение. Чем больше я наблюдаю за Мэттом, тем больше понимаю, что Тофер прав: он становится черствым.

Но я также вижу, насколько его одолевают противоречия. Даже я чувствую противоречие, а ведь это не моя семейная компания.

Я имею в виду, это удивительное наследие. Всякий раз, когда я вижу по телевизору рекламу Дома Харриет, то чувствую прилив гордости. Но в то же время я не могу не возмущаться. На следующий день после нашей вечеринки у Мэтта был закрытый телефонный разговор с родителями, в котором он сказал им, что не собирается в Японию, и с тех пор он стал еще менее общительным, чем был до этого.

Я не сказала ни слова на эту тему, потому что Мэтт был слишком занят предстоящей выставкой. Но наконец, слава богу, наступил Всемирный день Харриет. Мероприятие в середине дня, и мы едем на такси к месту проведения, а потом все закончится. У Женевьевы не будет повода звонить каждый вечер, и, может быть, мы с Мэттом сядем и как следует поговорим. А пока я изо всех сил стараюсь оставаться объективной.

Когда мы выходим из такси у конференц-центра, я замечаю пару девушек, идущих к нам по тротуару, и поневоле разеваю рот.

– Смотри! – Я толкаю Мэтта локтем. – Они нарядились под Харриет.

– Ох. Да. – Он без интереса поднимает глаза, когда они приближаются. – Верно.

Когда они подходят ближе, я замечаю, что на обеих девушках надеты каштановые парики. И бирюзовые туфли, и платья, которые они, должно быть, сшили сами. Сколько часов они потратили на эти наряды?

– Вот твой ВИП-пропуск. – Мэтт протягивает мне распечатанный пропуск на шнурке, и я слегка удивленно смотрю на него. У меня никогда в жизни не было ВИП-пропуска.

– ВИП-персона, да? – говорю я. – Ты действительно хорошо ко мне относишься.

Он смеется и целует меня, но поцелуй прерывается голосом, говорящим: «Мэтт?» Одна из девушек остановилась неподалеку и уставилась на Мэтта выпученными глазами.

– Вы Мэтт Уорвик? – спрашивает она.

– Да, верно, – смущенно улыбается Мэтт. – Добро пожаловать в Мир Харриет. Приятного вам дня.

– А это Женевьева? – спрашивает другая девушка, взволнованно указывая на меня.

– Нет, – говорит первая девушка. – Они расстались. И Женевьева – блондинка. Ты что, ничего не знаешь?

– Так кто же это?

– Не знаю. – Девушка с враждебным видом поворачивается ко мне.

– Кто вы такая?

– Я Ава, – говорю я, сбитая с толку.

– Нам пора идти, девчата, – торопливо говорит Мэтт. – Хорошего дня в Мире Харриет. Увидимся позже.

– Подождите, можно сделать селфи? – спрашивает девушка, и у меня отвисает челюсть.

Селфи? С Мэттом?

Я наблюдаю, как он неловко позирует с каждой из девушек. Затем он ведет меня в конференц-зал через боковой вход. Я уже набираю воздуху, чтобы срочно задать Мэтту вопрос, но когда мы входим в гигантское пространство, мои вопросы тают. Потому что… О боже мой.

Я представляла себе выставку, конечно, представляла. Но я не представляла себе ее масштабов. Куда бы я ни посмотрела, везде расставлены кукольные домики в натуральную величину. Или прилавки, заваленные товарами. И повсюду разгуливают живые Харриет. Если хотите знать мое мнение, все это немного жутковато.

– Сюда, – говорит Мэтт, быстро ведя меня мимо трибун. Но я не могу перестать вертеть головой, пытаясь посмотреть на все аттракционы: маленькие сцены с артистами, представления на которых уже в полном разгаре, тележки с сахарной ватой, игрушечные пони в игрушечной конюшне в натуральную величину.

– Вы делаете игрушечных пони в натуральную величину? – недоверчиво спрашиваю я, и Мэт смотрит на них так, как будто никогда раньше не видел.

– Ох. Да. Я имею в виду, мы проводим эту выставку в нескольких местах по всему миру, так что их производство экономически выгодно. Я думаю, они популярны…

Он такой бесстрастный, что мне почти хочется смеяться. Куда бы я ни посмотрела, я вижу яркие, радостные лица – кроме его лица.

Оглядываясь по сторонам, я замечаю, что несколько посетителей держат в руках книгу Женевьевы. О боже, она, наверное, уже здесь, не так ли? Мы, вероятно, столкнемся с ней в любую минуту.

– Мэтт. – Я тяну его за руку, чтобы он остановился. – Ответь мне на пару вопросов. Что это было, снаружи? Эти девушки.

– О, – говорит Мэтт после паузы. – Эти.

– Да, эти! Почему они говорили о том, что вы с Женевьевой расстались? Как они вообще узнали о тебе?

– Хорошо, – неохотно соглашается Мэтт. – Ну, несколько суперфанаток интересуются компанией. История. Семья. Все такое. Они не могут насытиться этим. И они… Хорошо. – Он мнется. – Вложили деньги в меня и Женевьеву. Как в пару.

– Вложили деньги? Потому что видели вас в социальных сетях?

– Наверное, – говорит Мэтт, выглядя слегка измученным. – Они следили за нами, общались на форумах… Для некоторых людей это их главное хобби. Они копают глубоко. Я имею в виду, что это больше касалось Женевьевы, чем меня, – добавляет он, и тут у него звонит телефон. – Привет, пап. Да, только что приехал.

Пока Мэтт разговаривает с отцом, я достаю телефон и быстро, очень конкретно гуглю: Сплетни о Мэтте Женевьеве разрушают Дом Харриет.

Я уже гуглила Мэтта раньше (несколько раз). Но я, очевидно, использовала неправильные поисковые запросы, потому что никогда не сталкивалась с этим материалом. Есть целый форум под названием «Сплетни в Доме Харриет». Я недоверчиво смотрю на него, затем нажимаю на старую тему под названием «Женевьева и Мэтт… где они?».

Сразу же меня встречают онлайн-вопли отчаяния.

ПОЧЕМУ ОНИ РАССТАЛИСЬ?????☹☹

Я знаю. Они были такими милыми!!!

Самая милая пара НА СВЕТЕ.

Кто разорвал отношения, Мэтт или Женевьева?

Мэтт – гей, все это большое прикрытие, мой парень работает там и сказал мне.

Кто пойдет на новое мероприятие Харриет в Манчестере? Мне хочется его бойкотировать. Просто грустно.

Я полагаю, это их дело?

Это и наше дело тоже. Я подписана на Женевьеву.

Я моргаю, глядя на нудные комментарии чата, затем поспешно отключаюсь. У меня кружится голова. Я даже не знаю, как к этому относиться.

Мэтт заканчивает разговор и поворачивается мне:

– Хорошо, пойдем в Зеленую комнату. – Тут он поднимает на меня взгляд. – Ава? Что случилось?

– О, ничего! – говорю я, стараясь сохранять спокойствие. – Я только удивляюсь, Мэтт, почему ты не сказал мне, что целая куча народу была так расстроена, когда вы с Женевьевой расстались?

– Верно. – Мэтт отводит взгляд.

– Кажется, вы были «самой милой парой на свете»?

– Ава, не читай ты эти страницы со сплетнями, – вздыхает он. – Это просто онлайн-мусор в крошечной нише. Несколько одержимых фанатов решили, что мы принадлежим им… о, привет, Женевьева. – Его лицо искажается в ужасной, фальшивой улыбке. – Рад тебя видеть.

Проклятье. Она здесь?

Я поворачиваюсь и вижу видение в розовом, с облаками светлых, уложенных феном волос, в сопровождении двух парней в джинсах с наушниками. Я узнаю ее по книге, но в реальной жизни она даже красивее. Женевьева выглядит потрясающе, надо отдать ей должное, такая миниатюрная в своем идеально сидящем розовом брючном костюме и на высоких каблуках цвета фуксии.

– Ты, должно быть, Ава! – восклицает она, как будто встреча со мной – это кульминация всей ее жизни. – Я так рада, что ты смогла прийти!

– Я тоже рада, что ты пришла, – растерянно говорю я, когда мы пожимаем друг другу руки, и ее лицо расплывается в улыбке, как будто я сказала что-то забавное.

– Они не смогли бы по-настоящему организовать мероприятие без меня, правда?…Конечно, сейчас, – очаровательным тоном добавляет она подходящей к ней маленькой девочке в толстовке с капюшоном и надписью «Дом Харриет». – Просто автограф или хочешь сделать селфи? – Она безукоризненно позирует с благоговеющим ребенком, затем поворачивается к Мэтту и говорит: – Пойдем в Зеленую комнату?

– Женевьева! – окликает стоящая рядом девушка. – Можно сделать селфи?

– Извините, ребята, – с сожалением говорит Женевьева. – Скоро приду!

Двое мужчин в джинсах молча сопровождают нас сквозь толпу, и я понимаю, что они – своего рода охрана. Я замечаю, что Женевьева тоже надела наушники и, наклонив голову, идет, как какая-то знаменитость. Тем временем каждые тридцать секунд какой-нибудь фанат кричит «Женевьева!» или пытается схватить ее. Она похожа на Бейонсе из Дома Харриет. Я не знаю, смеяться мне или удивляться.

Зеленая комната – это отделенная от конференц-зала зона с диванами и столом для закусок, и она битком набита людьми в костюмах. Я узнаю родителей Мэтта и Уолтера, которые сосредоточенно беседуют в дальнем конце помещения, но остальные мне незнакомы. Я думаю, что они – корпоративная тусовка Дома Харриет. Мэтт мгновенно погружается в разговор, и все бурно приветствуют Женевьеву, но она, кажется, хочет остаться со мной.

– Давай я принесу тебе кофе, Ава, – приветливо говорит она, ведя меня сквозь толпу. – Думаю, ты потрясена! Я помню свою первую Всемирную выставку Харриет. Думала, что умерла и попала в рай. Мне было шесть, – добавляет она со смехом. – Я ярая фанатка.

– Как давно ты стала послом? – говорю я, пытаясь завязать вежливый разговор.

– Я запустила канал на YouTube пять лет назад. – Она задумчиво улыбается. – Но я была послом на постоянной основе всего три года. Это стало стратосферным, – удовлетворенно добавляет она. – Мэтт, наверное, тебе рассказывал.

– На самом деле нет, – говорю я, и глаза Женевьевы вспыхивают легким раздражением.

– Ну, это так. И вот что я тебе скажу… – Она наклоняется вперед, как будто хочет поделиться восхитительным секретом. – Мои комиссионные зашкаливают. Есть несколько очень крупных коллекционеров-знаменитостей. Я имею в виду – очень крупных. – Она протягивает мне чашку кофе. – Ты бы удивилась, если бы я могла тебе их назвать. Но не могу, так что давай просто скажем – это имена нарицательные. Скажем так, частные самолеты. – Она откидывает волосы и смотрит на свое отражение в чайной ложке. – Есть одна знаменитость, которой я помогаю с коллекционированием… Я имею в виду, если бы ты узнала, кто это, ты умерла бы на месте.

– Ух ты, – говорю я, стараясь, чтобы мой голос звучал соответственно потрясенно.

Глаза Женевьевы тут же сужаются, как будто она подозревает, что я ей не верю.

– Могу показать, что она мне написала, – говорит она. – Я не могу показать тебе ее имя, но могу показать, какие у нас отношения. Я не просто ее консультант по Дому Харриет, мы – друзья.

Она достает телефон и находит страницу, затем показывает ее мне, прикрыв наманикюренным большим пальцем имя вверху. Там единственное сообщение, и оно гласит: «Спасибо, детка».

– Видишь? – торжествующе говорит Женевьева. – Я не могу назвать тебе имя, но это знаменитость.

Очевидно, она ждет реакции. Что я должна сделать, упасть на колени и поцеловать телефон?

– Потрясающе, – вежливо говорю я. – Ты молодец, что знакома со знаменитостями.

– Ну что ж, – скромно усмехается Женевьева. – В каком-то смысле я и сама – знаменитость. В самом крошечном смысле. – Она снова смеется и приглаживает волосы. Ясно, что она имеет в виду «в гигантском, колоссальном смысле».

Мне действительно надоел этот разговор, и я оглядываюсь в поисках Мэтта. Но, к моему ужасу, Женевьева хватает меня за руку, как будто мы лучшие подруги.

– Это же у тебя есть собака? – доверительно спрашивает она, как будто у Мэтта десять подружек, и у всех – разные домашние животные. – Я слышала, как ты разорвала в клочья мое лицо. – Она заливается смехом. – Так забавно!

– Это был несчастный случай, – говорю я, и Женевьева ласково улыбается мне.

– Пожалуйста. Ава. Тебе не нужно чувствовать угрозу. Ты не должна чувствовать себя в опасности! Я и предыдущей девушке это говорила. Я сказала: «Послушай, я близка с семьей, я понимаю семью, я встречалась с Мэттом дольше, чем любая другая девушка… но, в конце концов, что это значит? Что я остаюсь, так сказать, в кадре? Нет! Это его жизнь. Пусть развлекается, прежде чем…» – Она легко пожимает плечами. – Ну, ты меня поняла.

Ее слова мерцают в моей голове, и я пытаюсь распутать их, но они такие розовые, такие ядовитые, что это непросто.

– Нет, я не поняла, – наконец говорю я.

– О господи. – Женевьева отставляет кофе и невинно хлопает ресницами. – Я не говорю, что он в итоге останется со мной. Я этого не говорю. Кто я такая? Я вышла из игры! Печеньице?

– Нет, спасибо, – говорю я, отчаянно пытаясь поймать взгляд Мэтта.

– Но его родители до сих пор поддерживают со мной связь, разве это не мило? – задумчивым тоном продолжает Женевьева. – Они на самом деле рассказывают мне о его личной жизни, она у него такая забавная. Девушка, с которой он встречался сразу после меня? Та, с которой он познакомился, занимаясь боевыми искусствами? Она была сумасшедшей. – Она одаривает меня заговорщицкой улыбкой. – Эльза прямо спросила меня по телефону: «Женевьева, что мне делать?» И я ответила: «Эльза, дорогая, расслабьтесь, это просто интрижка… Он не женится на ней!» А потом, конечно, все так грустно закончилось. – Она мило улыбается. – Уверена, Мэтт тебе рассказывал…

Ее глаза изучают меня, как будто ищут слабое место. Как будто Женевьева уже подозревает, что я знаю о прошлом Мэтта меньше, чем она. Ну, она может отвалить, потому что кто занимался с ним сексом прошлой ночью?

– На самом деле мы не оглядываемся назад, – светским тоном сообщаю я. – Потому что нам есть на что надеяться в нашем прекрасном совместном будущем. На самом деле Мэтта настолько не интересуют его бывшие подружки, что эта тема вообще никогда не всплывает. Например, я пытаюсь вспомнить, сколько раз он упоминал о тебе, Женевьева. – Я задумчиво хмурю брови. – О да. Ни одного.

– Ну что ж. – Улыбка Женевьевы застывает. – Если я могу чем-то помочь, пожалуйста, дай мне знать. О, Мэтт, вот ты где!

– Привет. – Мэтт присоединяется к нам, и его глаза беспокойно перебегают с Женевьевы на меня и обратно. – Итак… вы, девчонки, разговаривали. Отлично.

– Да, разве это не здорово? – говорю я. – Конечно, здорово. Но я позволю вам двоим подготовиться к мероприятию, – добавляю я, пользуясь шансом сбежать. – Веселитесь!

Когда я выхожу из Зеленой комнаты, я тяжело дышу. Что это было? Она самая самовлюбленная тупица, которую я когда-либо встречала.

– Подожди, Ава. – Мэтт появляется рядом со мной, уворачиваясь от пары красивых молодых девушек с густым макияжем, париками Харриет и блестящими вечерними платьями. – Прости. Извини. Я знаю, что она…

– Мэтт! – Молодой парень в хорошо сшитом костюме прерывает нас и весело пожимает Мэтту руку. – Рад тебя видеть.

– Привет, Майк, – просияв, отзывается Мэтт. – Не знал, что ты придешь. Это Майк, – добавляет он, обращаясь ко мне. – Управляет рынком в США. Майк, это Ава.

– Привет, – говорю я, вежливо улыбаясь.

– У меня все равно было несколько встреч в Лондоне, – говорит Майк. – Так что я подумал, что могу заехать на выставку… – Он оглядывает толпу. – Посещаемость вроде неплохая. Есть новости о выпуске фильма о Харриет?

Фильма? Мэтт ничего мне не говорил.

– Пока нет, – говорит Мэтт. – Но ты узнаешь об этом первым.

– Конечно, – легко кивает Майк, а затем добавляет, понизив голос: – Слышал, ты собираешься в Японию, Мэтт? Читая между строк, я думаю, что ты им там нужен. Там дела идут довольно сумбурно. Все вздохнули с облегчением, когда услышали эту новость.

Я бросаю взгляд на Мэтта, ожидая, что он объяснит, что не собирается в Японию, но его лицо словно застыло.

– Ну, – наконец говорит он, избегая моего взгляда, – это сложная ситуация.

Сложная? Что тут сложного?

– Конечно. – Майк смотрит на часы. – О, мне нужно идти. Рад был с тобой встретиться! И познакомиться с тобой, Ава.

Он уходит, весело помахав мне рукой, и я поворачиваюсь к Мэтту, решив не реагировать слишком остро.

– Он все не так понял! – говорю я со смехом.

– Ха, – говорит Мэтт.

Я жду большего, но он молчит, и я напрягаюсь. Что происходит?

– Мэтт, я думала, ты поговорил со своими родителями, – говорю я как можно спокойнее. – Я думала, ты сказал, что не поедешь в Японию.

– Сказал, – говорит мужчина, избегая моего взгляда. – Я сказал им… сказал, что это не лучшее решение.

– Не лучшее решение? – встревоженно повторяю я. – Но ты же сказал, что не поедешь? Ты отказался?

– Я высказал свои взгляды предельно ясно, – после очередной паузы говорит Мэтт. – Но это деликатный, сложный вопрос, мы еще не нашли решения… – Он морщится и быстро трет лицо ладонью. – Послушай, Ава, давай не сейчас.

– Ты хочешь ехать? – говорю я, испытывая мучительное страдание.

– Нет, конечно, нет, – сердито отвечает Мэтт. – Ты же знаешь, что нет.

– Ну, тогда тебе нужно отказаться! – взволнованно говорю я. – Чем дольше ты позволяешь им думать, что поедешь, тем труднее будет вырваться. Разве ты не понимаешь?

– Понимаю. – Мэтт выглядит несчастным. – Я откажусь. Но это не так просто. В моей семье… разговаривать… нелегко. Все может пойти не так.

Он пристально смотрит на меня, как будто ожидая, что я пойму. И я хочу понять, но не понимаю. И снова мне кажется, что мы никогда не поймем друг друга.

– Как разговор может пойти не так? – беспомощно говорю я. – Как откровенность может пойти не так?

Мэтт вздыхает.

– Иди сюда. – Он тянется ко мне и крепко обнимает. Но я замечаю, что он не отвечает ни на один из вопросов.

Двадцать два

Оказывается, желейные конфеты Дома Харриет – это чертовски вкусно. Полчаса спустя я купила и съела три пакетика, прогуливаясь вдоль киосков, разглядывая кукол, домики, одежду и косметику.

Нелл права: это абсолютно женоненавистнический, ретроградный бренд, не подходящий для современных феминисток. С другой стороны, я понимаю, почему он так притягивает. Столько возможностей. Столько миров. Столько нарядов.

Когда я добираюсь до Зоны Животных, меня завораживает выставка игрушечных собак, которые были у Харриет и ее приятелей на протяжении многих лет. Потому что игрушечные собаки – это совсем не то, что куклы. Они благородны. Они прекрасны. Все мечтают об игрушечной собачке. И я как раз спрашиваю, сколько стоит бигль, когда из громкоговорителей звучит веселая музыка, за которой раздается бодрый женский голос:

– Через три минуты начнется наше главное событие! Через три минуты на главную сцену выйдут члены семьи Уорвик и посол Дома Харриет Женевьева Хэммонд! Приглашаем всех в аудиторию на торжественное открытие, анонс новостей и круглый стол с Женевьевой!

Люди вокруг спешат в заднюю часть конференц-зала. Я почти забыла о главном событии.

– Я вернусь чуть позже, – торопливо говорю я владельцу ларька и спешу в аудиторию вместе с остальными.

Войдя, я показываю свой ВИП-пропуск, и меня направляют в специальную секцию у входа. Она довольно многолюдна, но в конце третьего ряда есть свободное место, и я усаживаюсь, как раз в тот момент, когда гаснет свет и начинает играть громкая музыка, стараясь не привлекать к себе внимание,

– Дамы и господа, – звучит приглушенный бестелесный голос, – добро пожаловать на ежегодную Всемирную выставку Харриет в Лондоне!

Сразу же раздаются одобрительные возгласы и аплодисменты, и я неохотно хлопаю в такт.

– А теперь поприветствуем на сцене нашу ведущую… Женевьеву Хэммонд!

Сразу же раздаются крики. Музыка становится оглушительной, огни мечутся по залу, и на сцену, словно рок-звезда, выходит Женевьева.

– Привет, Лондон! – кричит она зрителям, ее волосы блестят в свете рампы, и я не могу удержаться от фырканья. Привет, Лондон? Серьезно?

Но аудитория от нее в восторге. Они ликуют, достали свои телефоны, а некоторые пытаются сделать селфи с Женевьевой на заднем плане.

– Сегодня мне так много нужно вам рассказать. – Ее глаза сияют. – Новости, забавные вещи, большое открытие, которого вы все ждали… – Она загадочно шевелит бровями, и пара девушек визжит. – Но сначала я хочу поприветствовать на сцене людей, которые всё это начали… семью, которую мы все любим… наших особых гостей… Джона, Эльзу и Мэтта Уорвик!

Снова звучит музыка, и на сцену выходят Мэтт и его родители. На Эльзе фиолетовый костюм и блузка с оборками. Она выглядит очень взволнованной, хотя и слегка застенчивой. Джон кажется смирившимся, а Мэтт сутулится, как будто не может дождаться, когда закончится это испытание.

– Мистер и миссис Уорвик, Матиас… – восторженно начинает Женевьева. – Для нас большая честь видеть вас здесь. Когда я писала книгу «Дом Харриет и я: Личное путешествие», которую я подпишу позже по сниженной цене на выставке – товар возврату не подлежит, пожалуйста, оставляйте пятизвездочные отзывы в интернете… – Она переводит дыхание и снова очаровательно улыбается аудитории. – Когда я писала ее, я имела честь провести время с семьей Уорвик и узнать их историю. – Она серьезно моргает, глядя в толпу. – Все началось в далеком 1927 году, когда Гертруда Уорвик сделала деревянный кукольный домик для своей дочери. И теперь магия Дома Харриет распространилась во все уголки земного шара. Вы, должно быть, так гордитесь своим наследием!

Она протягивает Джону микрофон и ждет, улыбаясь.

– Да, мы очень гордимся, – сухо говорит Джон.

– Чрезвычайно горжусь, – вмешивается Эльза, выхватывая у него микрофон. – И, конечно, мы очень гордимся тобой, Женевьева, за то, что ты написала такую замечательную книгу.

Она вызывает бурю аплодисментов, а Женевьева жеманничает и смущенно произносит:

– Ну, вы все мне помогали. Особенно Мэтт, конечно. Дамы и господа, этот человек – герой.

– На самом деле нет, – с натянутой улыбкой говорит Мэтт.

– Это правда! – Женевьева широко раскрывает глаза. – Он так помогал мне в моих исследованиях. И… это не секрет ни для кого из вас, ребята… – Она понижает голос до эмоциональной дрожи, оглядывая лица, как будто для того, чтобы как можно больше смотреть в глаза. – Он столько помогал мне… лично. Дом Харриет – это любовь и сердце. – Она серьезно моргает, глядя на толпу. – И этот человек – сама любовь и сердце.

Что? Я яростно смотрю на нее. Она не может говорить, что Мэтт – это любовь и сердце. Это я так говорю!

Женевьева хватает Мэтта за руку и поднимает ее, и в толпе раздаются радостные возгласы.

– Будьте снова вместе! – кричит голос с галерки, и Женевьева морщится, как будто не слышит.

– Прости? Что они говорят? – со смехом спрашивает она Мэтта.

– Будьте снова вместе! – Голос становится громче.

– Мы любим тебя, Мэтт! – кричит девушка примерно в трех футах от меня.

– Вы идеально подходите друг другу! – истерично кричит другая девушка с другого конца комнаты. – Женевьева и Мэтт навсегда!

– Послушайте, мы действительно не… – начинает Мэтт, но Женевьева перебивает его. (Могу поклясться, ее микрофон включен на большую громкость, чем у остальных.)

– Это было бы прекрасно во многих отношениях. – Ее лицо немного грустнеет. – Потому что, когда мы были вместе, у нас действительно была особая магия. Но этому не суждено было сбыться. Верно, Мэтт? Не важно, что они думают. – Она указывает на аудиторию с печальной, задумчивой улыбкой.

Все мое лицо пылает. Что она говорит? Разве это уместно? На самом деле почему я вообще здесь сижу? Я резко встаю на ноги, тянусь за сумкой и начинаю пробираться вдоль стены аудитории.

– О нет! – вдруг разражается чарующими трелями Женевьева. – Мне так жаль. Дамы и господа, я думаю, мы расстроили новую подружку Мэтта. Ава, не скромничай, теперь ты часть семьи Дома Харриет!

Она указывает в мою сторону, и, к моему ужасу, луч прожектора находит меня. Вся аудитория немедленно поворачивается. Мэтту легко говорить, что все это – «онлайн-мусор», но эти люди не в сети. Они прямо здесь, пялятся на меня и даже фотографируют.

– Не такая уж красавица, правда? – шепчет девушка передо мной своей подруге, и я возмущенно смотрю на нее.

– Привет, – коротко говорю я. – Извините, мне нужно идти. Наслаждайтесь шоу!

Я пробираюсь к двери, в голове роятся убийственные мысли. Могу только сказать, лучше бы здесь был бар «У Харриет», и где подавали бы водку «От Харриет», и лучше бы они наливали двойные порции.

Оказывается, бар Харриет существует, и он почти пуст, что, я думаю, связано с тем, что большинство посетителей стеклось в аудиторию. Там не подают водку, но наливают «Беллини со вкусом жевательной резинки», и я, усевшись на барный табурет, быстро заказываю две порции подряд. Я знаю, что не должна была позволить, чтобы меня доставала Женевьева. Или суперфанатки. Или этот японский бизнес. Но я ничего не могу с собой поделать: я просто вне себя от стресса.

Каждый раз, когда я открываю новый слой в жизни Мэтта, этот слой оказывается еще более токсичным и сложным. А он, кажется, даже не замечает этого. Он, кажется, не видит ничего. Ходит, моргает, как какая-то лошадь, тянущая тяжелую повозку, ведь его работа – это повозка… Нет, его семья – это повозка…

Внезапно я понимаю, что бормочу себе под нос, как сумасшедшая. Я поднимаю глаза, надеясь, что за мной никто не наблюдает, и вижу знакомое лицо. Это дедушка Мэтта. Еще раз, как его зовут? Ах да, Рональд. Он сидит в другом конце бара, одетый в костюм в тонкую полоску, и потягивает бокал вина. Он представляет собой такое нелепое зрелище на этом розовом пушистом барном табурете, что я не могу удержаться от улыбки. Рональд ловит мой взгляд, явно задаваясь вопросом, знает ли он меня.

– Я Ава, – говорю я, подходя к нему, и протягиваю руку. – Подруга Мэтта. Мы встречались в доме Уорвиков.

– Ава! – Его взгляд светлеет. – Да, я помню. Моя дорогая, тебе нравится выставка?

– Вроде того, – говорю я. – А почему вы не на главном мероприятии? Все сейчас на сцене. Мэтт, его родители, Женевьева…

– Я знаю. – Легкая дрожь пробегает по его лицу. – Уверен, это очень интересно. Но эта аудитория, она такая утомительная. Они визжат.

– Да, – соглашаюсь я. – Так и есть. Вы, наверное, всегда посещали выставку? – добавляю я, когда мне приходит в голову, что Дом Харриет тоже был его жизнью.

– Верно. – Рональд, кажется, обдумывает вопрос. – В мое время у нас не было выставок. Все было по-другому. Менее… восторженно. Я всегда прихожу и смотрю, как идут дела. – Он неопределенно указывает в сторону толпы. – Но я предпочитаю быть здесь. – Рональд салютует мне бокалом, и я следую его примеру. – А ты? – вежливо спрашивает он. – Не захотела смотреть на Матиаса на сцене?

– Я начала смотреть. Но… – Я замолкаю и слегка стушевываюсь. Не горю желанием вдаваться в обсуждение Женевьевы и ее суперфанатов.

– Еще выпьешь? – спрашивает он, заметив мой пустой стакан, и кивает бармену.

– Утопим наши печали, – говорю я, и это должно быть шуткой, но звучит куда искренней, чем я хотела.

– Давай. – Рональд улыбается, но голос его тоже звучит довольно искренне, и его рука слегка дрожит, когда он поднимает бокал.

Этот пожилой вежливый мужчина кажется немного хрупким. Я помню, как Эльза несколько раз затыкала ему рот за обедом. А потом Мэтт сказал мне, что говорить в его семье «нелегко».

И вдруг я чувствую прилив раздражения. Что такое с этими Уорвиками? О проблемах нужно разговаривать. Проблемы нужно проветривать на свежем воздухе, а не запирать, чтобы они гнили.

– Могу я вас кое о чем спросить? – поворачиваюсь я к Рональду. – Когда мы впервые встретились, вы начали рассказывать мне историю. С вами случилось что-то плохое. Но нас прервали прежде, чем вы успели договорить. Что ж, теперь у нас полно времени. И я подумала… Только если вам хочется… Не могли бы вы рассказать мне эту историю сейчас?

Сказать, что Рональд выглядит испуганным, значит не сказать ничего.

– Ты не захочешь слушать о моих проблемах, – сразу же говорит он, отводя глаза.

– Хочу, – настаиваю я. – Действительно. Мы ведь больше ничем не заняты, не так ли? А тогда в доме я почувствовала, что вы хотите с кем-то поделиться. Ну, вот я здесь. Готова выслушать.

Это занимает у него добрых полчаса, с повторениями и объяснениями, но наконец он рассказывает мне свою печальную историю. И это действительно печально. Это отчаянная история. Это такая история, от которой хочется кого-нибудь сильно ударить.

Кто-то обманул его, притворившись его лечащим хирургом и запросив его интимные фотографии «для своих записей». После некоторого замешательства он предоставил их – не посоветовавшись ни с кем из членов семьи и испытывая гордость от того, что ему удалось справиться с айфоном.

Когда он рассказывает мне, что мошенники тогда потребовали пятьдесят тысяч фунтов, я чувствую раскаленную ярость. Эти люди – зло. Кому вообще может прийти в голову сделать что-то подобное? Пришлось вмешивать полицию, и ему пришлось показать фотографии своим детям, и я могу понять, почему он выглядит таким убитым. До сих пор подавленным.

– Видишь ли, это такой позор. – Он улыбается, но его бледно-голубые глаза влажно мерцают. – Все говорят, что мне надо двигаться дальше. Но я каждое утро смотрю на себя в зеркало и думаю: «Ты несчастный старый дурак».

– Давно это случилось? – спрашиваю я.

– Год или около того назад, – отвечает Рональд, и я чувствую острую боль. Он был таким несчастным целый год?

– Вы говорили об этом с психологом?

– С психологом? – Он выглядит удивленным. – О нет.

– Вы с кем-нибудь говорили об этом? Например… с Джоном?

– Мы не… – Он замолкает, затем начинает снова, не сводя глаз с бара. – Моему сыну стыдно, что я оказался так глуп. И это совершенно справедливо.

– Уверена, что это не так! – быстро говорю я, хотя я совсем в этом не уверена. Теперь я понимаю смущение, которое царило за обеденным столом в доме Мэтта. Его семья явно не хотела, чтобы Рональд выложил мне свою историю. Может быть, они сочли это неуместным. Теперь я слышу отрывистый голос Эльзы: «Не думаю…»

Но где было их сострадание? Где их сострадание?

– Рональд, если когда-нибудь захотите поговорить, позвоните мне, – импульсивно говорю я. – Я люблю болтать. Чем больше разговоров, тем лучше. Можно, я запишу свой номер в ваш телефон?

– Это очень любезно с твоей стороны, – говорит Рональд, наблюдая, как я ввожу номер. – Ты заботливая девчушка.

– Не совсем, – говорю я, раздумывая, сказать ли ему, что «девчушка» в наши дни не совсем правильное слово, но решаю не делать этого. – Полагаю, они уже закончили, – добавляю я, взглянув на часы. – Мне нужно пойти и найти Мэтта. Вы придете на обед?

– Чуть позже, – говорит он. – Просто хочу посидеть здесь еще несколько минут. – Я возвращаю ему телефон, и он похлопывает по нему. – Спасибо. А ты заботливая девчушка. Матиас будет скучать по тебе, когда будет в Японии.

Япония? Опять?

Я продолжаю улыбаться, но желудок сжимается. Я была права. Проблема вышла из-под контроля. Мэтту нужно решить ее без промедления.

– Если он поедет, – небрежно говорю я.

– Он переезжает туда, разве нет? – удивленно спрашивает Рональд. – Он там нужен. Я слышал планы.

– Я думаю, что планы пока висят в воздухе. И не думаю, что это решено.

– А. – Рональд вежливо кивает, как будто не хочет мне противоречить. – Понимаю. Что ж, приятного обеда.

Обед проходит в зале наверху. Он светлый и яркий, уставлен цветочными композициями и столами, накрытыми белыми скатертями. На каждом столике стоит маленькая модель Дома Харриет и карточка с именами. Официантка держит поднос с напитками, и, войдя, я беру бокал вина, но не пью. Я слишком занята поисками Мэтта.

– Ава! – доносится сзади радостный голос, я поворачиваюсь и вижу, как на меня надвигается Женевьева с пылающими щеками и сверкающими глазами. Она выглядит взвинченной, что неудивительно. – Мне так жаль, что я поставила тебя в такое положение! – Она откидывает волосы. – Пришлось импровизировать! Шоу должно продолжаться!

– Нет проблем. – Я натянуто улыбаюсь. – Молодец. Это было действительно хорошее шоу. Поздравляю.

– Ну, это легко, когда я работаю с Мэттом, – скромно говорит Женевьева. – У нас с ним на сцене отличное взаимопонимание. Мы – естественный дуэт. Все так говорят. – Она счастливо вздыхает и оглядывает пространство, которое заполняется людьми. – Разве они не чудесные?

Я не понимаю, о чем, черт возьми, она говорит. О цветочных композициях? О стульях?

– Семья Мэтта, – уточняет она, указывая на Эльзу и Джона, которые стоят в нескольких метрах от меня, и я потрясенно моргаю. Семья Мэтта? Чудесные?

– Конечно, – говорю я и делаю глоток вина.

– Мэтт, конечно, милый, но его семья еще прекраснее. Эльза и Джон для меня как вторые родители, – добавляет она искренним тоном. – Они такие мудрые. И такие веселые!

Я знаю, что она, вероятно, преувеличивает, чтобы вывести меня из себя. Но даже в этом случае я не могу не почувствовать укол грусти. Потому что именно так я надеялась относиться к родителям Мэтта. Я хотела полюбить их. Хотела сблизиться и обмениваться с ними шутками. Я была полна оптимизма. Но, честно говоря, я даже представить себе не могу, чтобы Эльза шутила.

– Я не знаю их так хорошо, как ты, – парирую я. – Пока еще не знаю.

– Ну, они так любезны. Мне Эльза только что подарила, смотри!

Она показывает мне новенькие часики на запястье. Детский розовый кожаный ремешок с цветочным принтом. Четырехлетняя дочка Мод, Роми, была бы в восторге. Я смотрю на часики, и внезапная мысль приходит мне в голову. Я поднимаю глаза.

– Женевьева, Мэтт говорил мне, что тебе нравится его коллекция произведений искусства, – беспечно говорю я. – Произведения Арло Халсана, – добавляю я, стремясь внести полную ясность. – Те, что у него в квартире.

– О да. – Она энергично кивает. – Мне нравятся его работы!

Ха-ха! Вот я ее и поймала. Они ей не нравятся. Ей никак не могут нравиться и розовые часы, покрытые маргаритками, и уродливая скульптура Лысого волка. Это невозможно.

– А что именно тебе нравится в его работах? – давлю я, не трудясь скрыть свой скептицизм, но Женевьева, похоже, этого не замечает. Она потягивает свой напиток, размышляя.

– Мне нравится, что они пугают меня, но потом заставляют задуматься, – говорит она наконец. – Нравится, что это уродливо, но красиво. Мне нравятся концепции, стоящие за каждым произведением. Думаю, тебе стоит прочитать автобиографию Арло Халсана, чтобы действительно понять, что он пытается сказать, – добавляет она. – Чудовищные Сны. Не читала?

Она говорит, а на меня снисходит ужасное, кошмарное озарение. Ей действительно нравятся эти скульптуры. Они ей нравятся! Когда я смотрю на ее безупречное, красивое лицо, я чувствую, как внутри у меня все сжимается. Я не хочу сравнивать себя с Женевьевой. Но, о боже. Вот она, сочащаяся совместимостью с Мэттлендом. Она обожает искусство Мэтта, его родителей и его семейный бизнес. Она, наверное, тоже любит хорошо обученных собак и стейк с кровью на ужин. А мне ничего из этого не нравится.

– А как насчет сауны, в которой сидят голышом? – спрашиваю я, и это звучит враждебнее, чем я хотела. – Ты и к ней привыкла?

– О, мне нравится быть голой в сауне! – искренне говорит Женевьева. – Это так освобождает. Думаю, это замечательная традиция. Я так благодарна Эльзе и Джону за то, что они познакомили меня с ней!

Чего я ожидала? Конечно, она любит сидеть в сауне голышом. У нее, наверное, сиськи, бросающие вызов гравитации, и она очень гордится своим лобком. Может, у него есть собственный аккаунт в соцсетях.

– Итак, ты едешь с Мэттом в Японию? – прерывает мои мысли веселый голос Женевьевы. – Я присматриваю квартиры для аренды, но не знаю, с чего начать.

– Ты переезжаешь в Японию? – Я тупо смотрю на нее.

– Разве Мэтт не говорил? – Она моргает, глядя на меня. – Я пишу книгу о феномене Дома Харриет в Японии. Буду проводить исследование в Токио. Я собираюсь воспользоваться офисом в здании Дома Харриет. О! – Она светлеет, как будто ее осенила новая мысль. – Мы сможем потусоваться! Если ты поедешь с Мэттом. Хотя, может быть, Ава, ты не сможешь оставить работу. Или собаку.

Она сочувственно наклоняет голову, в ее глазах появляется лукавство, и все становится на свои места. Я яростно смотрю на нее, пытаясь выразить слова, которые формируются в моей голове. Я понимаю. Планируешь большое воссоединение Мэтта и Женевьевы в Японии, верно?

– Ага, – сладко говорит Женевьева, как будто слышит каждое слово.

Моя рука стискивает бокал с вином. Как Мэтт мог не сказать мне об этом?

– Мэтт! – восклицает Женевьева, и я резко оборачиваюсь, чтобы увидеть, как он приближается.

– Мэтт! – говорю я чуть громче и хватаю его за руку. – Блестящее шоу… Молодец… Можно тебя на пару слов?

Даже не глядя на Женевьеву, я отталкиваю его в тихое место в дальнем конце зала.

– Ава, прости, – сразу же говорит он. – Женевьеве не следовало упоминать о тебе, они не должны были направлять на тебя прожектор…

– Все в порядке. – Я отмахиваюсь от его извинений. – Но послушай, Мэтт. Все думают, что ты едешь в Японию. Тебе нужно внести ясность.

– Я знаю, – говорит он после небольшой паузы. – Я так и сделаю.

– Но разве не лучше сделать это раньше, чем позже?

– Все в порядке, – говорит он, и я чувствую укол разочарования.

– Кто сказал, что все в порядке? Ты знал, что Женевьева планирует тусоваться с тобой в Токио? Даже твой дедушка думает, что ты поедешь!

– Ну, они ошибаются, – говорит Мэтт.

– Так скажи им!

– Канапе? – прерывает нас официантка, предлагая поднос. – Есть йоркширские мини-пудинги с говядиной и пряные рыбные рулетики.

– Нет, спасибо, – говорю я, а Мэтт берет рыбный рулет. – Я вегетарианка.

– Вегетарианка? – Официантка с тревогой смотрит на меня. – Нам не сказали, что будут гости-вегетарианцы. Я не уверена…

Мэтт вздыхает.

– Прости, Ава. Я поговорю со своей матерью.

– Нет, нет, – торопливо говорю я. – Все в порядке. Я просто съем немного овощей.

– Хорошо. – Официантка выглядит встревоженной. – Только овощные блюда варятся в курином бульоне и украшаются телячьей глазурью.

Ну конечно. А профитроли будут украшены пирогами со свининой.

– Пожалуйста, не волнуйтесь, – говорю я. – Я буду… У вас есть петрушка? Я возьму ее.

Официантка уходит, все еще выглядя обеспокоенной, и Мэтт говорит:

– Извини. Это моя вина. Мне следовало напомнить родителям, что ты вегетарианка.

– Все в порядке, – автоматически отвечаю я. Но в глубине души я чувствую, что ничего не в порядке. Я чувствую… что?

Боль, внезапно понимаю я. Мне больно от провокаций Женевьевы, безразличного отношения родителей Мэтта ко мне и отказа Мэтта разобраться с этой ситуацией в Японии. И еще – мне больно за Рональда.

Пока я изучаю эти чувства, одно за другим, подходят раскрасневшиеся родители Мэтта.

– Чудесное шоу! – восклицает Эльза, обращаясь к Мэтту и полностью игнорируя меня. – Они так любят тебя, Матиас! А Женевьева – просто звезда! Этот ее новый проект будет грандиозным. Японские фанаты такие страстные… – Она удивленно качает головой. – Ну, Матиас, ты сам узнаешь, когда окажешься там…

– Мэтт не поедет в Японию, – слышу я свой голос прежде, чем успеваю остановиться.

Секунду никто не двигается. Эльза выглядит потрясенной, и я чувствую небольшое волнение, смешанное с ликованием.

– Да! – продолжаю я, стараясь говорить так, будто просто болтаю, а не устраиваю сенсацию. – Мы говорили об этом, и Мэтт сказал, что не хочет ехать. Не так ли, Мэтт?

Мэтт молчит, и у меня сводит живот.

– По крайней мере, у меня сложилось такое впечатление… – Я в отчаянии смотрю на Мэтта, но он даже не смотрит мне в глаза.

– Ну, хорошо, – говорит Эльза, ее лицо становится отчужденным. – Обсудим это в другой раз. Приятного вам обеда.

Она одаривает меня ледяной улыбкой и уходит, за ней следует Джон, а я в отчаянии поворачиваюсь к Мэтту.

– Почему ты не поддержал меня?

– Почему ты просто не держала рот на замке? – яростно отвечает он вполголоса. – Господи, Ава, мы собирались обедать! Я должен быть дипломатичным! Это моя семейная фирма!

– Больше похоже на твою семейную тюрьму! – парирую я в ответ. И я знаю, что собиралась отложить это на попозже, но не могу удержать слова, которые срываются с языка. – Мэтт, ты так бережно относишься к чувствам своих родителей, но они не заботятся о твоих чувствах! Они принимают тебя как должное! Я знаю, что ты взялся за эту работу по множеству веских причин: твое наследие… твой брат…

– Мой брат? – Мэтт кривится, и я вижу боль в его взгляде. О боже. Я права. Ему больно. – Какое отношение мой брат имеет ко всему этому?

– Не знаю, – быстро отступаю я. – Нет. Ничего. Я не… – Я прочищаю горло, пытаясь собраться с мыслями. – Послушай, Мэтт, – говорю я более спокойно. – Прости, что проболталась насчет Японии. Но кто-то должен был это сказать, верно?

Я в отчаянии смотрю на него, желая, чтобы он ответил, смягчился.

Чтобы мы снова стали самими собой. Но Мэтт даже не смотрит на меня. Он выглядит… измученным. И когда я смотрю на него, меня охватывает ужасное чувство. Самое ясное осознание. О боже, я была дурой…

– Мэтт… – Я сглатываю, едва в силах произнести эти слова. – Ты собираешься в Японию?

– Нет! – сразу же говорит он, но его лицо противоречит словам.

– Собираешься?

– Я… это не входит в мои планы.

– Собираешься? – Мой голос внезапно дрожит. – Мэтт?

Мои мысли мечутся в какой-то панике, потому что как я могу быть настолько не в курсе? Как он может принимать важные решения без меня? Разве мы не команда? Разве мы не пара?

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но обнаруживаю, что у меня нет слов. Я больше так не могу. Все, чего я хочу, это вернуться домой и обнять свою собаку.

– Я не голодна, – говорю я. – Пожалуйста, извинись перед своей матерью. Думаю, мне пора.

– Ава… – Он выглядит отчаявшимся. – Пожалуйста, не уходи…

В этот момент о стакан звякает вилка, и Мэтт автоматически оборачивается, чтобы посмотреть, кто это, а я бросаюсь прочь, почти бегом покидая зал. Через тридцать секунд я спускаюсь по лестнице в главный конференц-центр и не жду, что Мэтт последует за мной. Я даже не надеюсь.

Двадцать три

Ну ладно, я надеялась. Потому что я всегда надеюсь. Это все моя внутренняя оптимистичная Алиса.

Но в то же время Красная Королева злобно бормотала: «Он не пойдет за тобой, не будь такой дурой». И, конечно, она права. Я спускаюсь вниз, и никто не касается моего плеча. Я прохожу через переполненный конференц-центр, и никакой настойчивый голос не окликает меня. Я иду по дороге, не слыша ни отчаянных шагов, ни голоса Мэтта, кричащего: «Подожди! Ава!»

Только когда я сижу в автобусе, который едет в северный Лондон, откинувшись на сиденье и в полном отчаянии уставившись в окно, начинают приходить текстовые сообщения.

Прости.

Я уйду, как только смогу.

Нам нужно поговорить.

Ты там? Где ты?

Читая одно за другим послания Мэтта, я ощущаю через телефон его беспокойство. Не думаю, что он когда-либо отправлял мне столько текстовых сообщений сразу. И я ничего не могу с собой поделать, я чувствую, что смягчаюсь. После минутного раздумья я печатаю ответ:

Хорошо, я еду к тебе домой. Там поговорим.

Я направляюсь к его дому, открываю дверь своим ключом и делаю себе тост, чтобы компенсировать пропущенный обед. Из спальни Тофера доносится музыка, но дверь закрыта, за что я благодарна. Поэтому я просто хожу, стиснув руки, а в голове кружатся мрачные, тревожные мысли.

Я написала «Поговорим», но что я вообще имела в виду? С чего мы начнем? Если Мэтт не поделился со мной такой важной вещью, как переезд в Японию, какие у нас шансы? Он не хочет совместного будущего? Что, по его мнению, происходит?

В бешеном вихре мыслей я ловлю себя на том, что могла бы смириться с тем, что Мэтт ест мясо. Я могла бы постараться быть опрятнее. Могла бы найти для нас другое совместное хобби, сблизиться с его родителями, освоить гольф… Мы могли бы преодолеть эти препятствия. Но переезд в Японию? Без обсуждения?

Его сообщения все еще приходят, но я не в состоянии их читать и выключаю телефон. Чем больше кружатся мои мысли, тем больше я нервничаю. Сейчас мне кажется, что Мэттленд и Аваленд находятся на противоположных концах света. Они совершенно чужие друг другу. И Мэтт только что выпустил ракету над моим воздушным пространством.

Да, внезапно озаряет меня. Вот что случилось. Мэтт выпустил по мне чертовски большую крылатую ракету. И теперь он такой: «В чем проблема?» Итак, моя дилемма в том, достану ли я свои ядерные ракеты? Мы находимся в состоянии войны?

Стоп. Есть ли у меня ядерные ракеты?

Я в этом не слишком уверена, потому что я по природе пацифист, но, с другой стороны, нужно что-то сделать. Нужно как-то отомстить…

Раздается звонок в дверь, и я вздергиваю подбородок, ощетиниваясь. Почему он звонит в дверь? Что он хочет этим сказать? Я шагаю к двери и распахиваю ее, готовая выпалить какой-нибудь язвительный, содержательный комментарий, но мои слова застывают на губах, и я моргаю от удивления.

Передо мной стоит девушка. (Нет, не девушка. Женщина. Я не должна говорить «девушка», даже в мыслях. Скажем, женщина.) В холле молча стоит женщина и смотрит на меня, вопросительно подняв брови. И я ее знаю. Ведь так? У нее рыжевато-каштановые пушистые волосы и очень белые зубы, и она выглядит такой знакомой, но я не могу точно вспомнить ее…

– Меня впустил парень внизу, – говорит она, и звук ее голоса вызывает прилив мгновенных, всеобъемлющих воспоминаний. Это Лирика. С писательского ретрита.

Лирика? Здесь?

– Привет, Ария, – говорит она в слегка агрессивной манере, которую я помню у нее по Италии. – Я слышала, что вы двое сошлись. Хотя я и не ожидала, что ты продержишься так долго.

У меня отвисает челюсть. Мысли лихорадочно мечутся. Что это за разговор? Лирика, кажется, прекрасно это понимает, в то время как я пребываю в замешательстве.

– Как твое настоящее имя? – добавляет она. – Мне кто-то говорил, но я забыла.

Что происходит? Неужели я умираю, и передо мной не по порядку предстают все, кого я встречала в своей жизни? Потому что я не могу придумать никакой другой причины, по которой Лирика может оказаться здесь, на пороге. Она пробыла на курсе всего один день. Я совсем забыла о ней.

– Я была в Лондоне, – говорит она, как будто догадавшись, что мне нужно хоть какое-то объяснение. – Решила заскочить.

– Ты… – Я сглатываю. – Знакома с Мэттом?

– Знакома с Мэттом? – Она недоверчиво смотрит на меня. – Знакома с Мэттом? Боже мой. – На ее лице появляется довольная улыбка. – Он тебе не сказал? Забавно. Мы были вмес-те. Мы были па-рой.

Она произносит слова медленно и раздельно, как будто у меня низкий коэффициент умственного развития, и я вздрагиваю, когда мой мозг нащупывает ответы.

– Ты – Сара? – внезапно понимаю я.

– Я – Сара? – Она издает гортанный смешок. – Да, гений. Я – Сара. Мэтт и я были вместе. Были лю-бов-ни-ка-ми, – добавляет она, смакуя слово.

У меня внезапно возникает видение, как она, обнаженная, обнимает Мэтта, и я закрываю глаза, пытаясь избавиться от этой картины. Потому что мне и так достаточно дерьмово.

– Мы хотели, чтобы этот ретрит стал нашим вторым шансом, – продолжает Сара, явно наслаждаясь своей историей. – Но мы не могли перестать спорить, поэтому я подумала: «Тогда отвали».

Я чувствую, как слабею. Они были парой? Все это время, пока мы сидели в монастыре в похожих на пижамы костюмы, считая, что мы все незнакомы… Они были парой? И Мэтт ничего мне не сказал?

– Я имею в виду, я знала, – говорю я, силясь вернуть себе хоть какую-то уверенность. – Я знала.

– Нет, ты не знала. – Ее глаза с жалостью насмехаются надо мной. – В любом случае я в Лондоне и просто решила заскочить. Передай Мэтту, что я помолвлена.

Она машет мне кольцом, ее глаза торжествующе сверкают. Я смутно осознаю, что это полоска желтых камней и что она мне действительно не нравится. (Это не имеет значения, но вы ничего не можете поделать с тем, что думает ваш мозг.)

– Поздравляю, – тупо говорю я.

– Да, спасибо. Я познакомилась с ним в Антверпене. Он голландец. На самом деле голландец. А не «Зовите меня Голландцем». – Она издает легкий смешок с оттенком раздражения. – Кстати… Когда вернется Мэтт?

– Не знаю. Не скоро. Его не будет ближайшие несколько часов. – Я делаю шаг вперед, пытаясь заставить Лирику выйти. Потому что до меня дошло, что я очень, очень хочу, чтобы она ушла. – Думаю, тебе пора, – добавляю я для пущей убедительности. – У меня есть дела… Так что… До свидания.

Сара делает шаг назад, но затем останавливается, ее глаза пробегают по мне, как будто ей это доставляет удовольствие.

– Прекрасно. Я ухожу. – Она пожимает плечами. – Скажешь Мэтту, что я приходила?

– О да, – говорю я с немного дикой улыбкой. – Я ему скажу.

Когда дверь закрывается, и у меня в ушах все громче раздается какое-то жужжание. Мне кажется, я немного схожу с ума. Я знала, что на ретрите Лирике нравился Мэтт. Я могла это понять по тому, как она смотрела на него таким зацикленным взглядом. Но как мне могло прийти в голову, что ее влечет к нему, потому что она была его любовницей?

Куда бы я ни повернулась, я чувствую себя не в своей тарелке. Я думаю, что у меня есть представление о том, кто такой Мэтт, я думаю, что понимаю его и его жизнь… но потом опять появляется что-то незнакомое. Тайные споры. Личные решения. Подружки, о которых он никогда не упоминал. Почему он мне не сказал? Мне хочется закричать. Какого черта он мне не сказал?

Едва сознавая, что делаю, я беру его прислоненную к стене клюшку. Его дурацкую клюшку для гольфа, символ его страданий. Замахиваюсь и бью по кожаной скамеечке для ног. И это такое прекрасное чувство, что я делаю это снова и снова, выплескивая свое разочарование, свое недоумение, свой гнев, пока у меня не начинают болеть мышцы, пока я не начинаю тяжело дышать, пока…

ГРОХОТ!!!

Я не знаю, что поражает меня в первую очередь: звук удара или осознание того, что при замахе клюшка выскользнула у меня из рук. На мгновение я так потрясена, что даже не могу представить, какие разрушения произошли у меня за спиной. Разбилась ваза? Но в холле нет ваз. Есть только…

Есть только…

О боже.

Нет.

Тяжело дыша, едва осмеливаясь пошевелиться, я медленно оборачиваюсь, чтобы посмотреть, что натворила, – и это так ужасно, что у меня подкашиваются ноги.

Я этого не сделала.

Пожалуйста, пожалуйста, скажите, что я не…

Но я это сделала. Этот кошмар прямо у меня перед глазами. Я разбила ворона. Драгоценное, любимое произведение искусства Мэтта. На стене остался лишь один фрагмент; остальное разлетелось на осколки. Прямо у моей ноги – сломанный кусок крыла и человеческий зуб, и я отшатываюсь с криком, отчасти от отвращения, отчасти от ужаса, отчасти просто от боли.

Смогу ли я его починить? Но даже когда эта мысль проносится у меня в голове, я понимаю, что это нелепо. Я поднимаю клюшку, осматриваю разбросанные по полу черные осколки, и я чувствую себя совершенно больной. Я не хотела, не хотела…

Затем раздается звук ключа в замке, и у меня сжимается желудок. Входная дверь открывается, но я не могу пошевелиться. Я парализована, сжимаю клюшку, как убийца на месте преступления.

– Ава, – говорит Мэтт, но тут же останавливается как вкопанный. Он видит учиненный разгром, его глаза расширяются и темнеют. Я слышу, как он издает тихий жалобный звук, почти всхлип.

– Прости, – сглатываю я. – Мэтт, мне так жаль.

Его ошеломленный взгляд медленно перемещается на клюшку у меня в руке.

– Господи Иисусе. – Он вытирает лицо. – Ты… это ты сделала?

– Да, – тихо признаюсь я.

– Но как? Что ты делала?

– Я… разозлилась, – начинаю я дрожащим голосом. – Мэтт, мне так жаль…

– Ты разозлилась? – Голос Мэтта срывается от ужаса. – И уничтожила произведение искусства?

– Боже! Нет! – говорю я с таким же ужасом, понимая, как неправильно все объяснила. – Я не целилась в искусство, я била по скамеечке для ног! Я просто… не знаю, как это случилось… – Я замолкаю в отчаянии, но он не отвечает. Не думаю, что он вообще меня слышит.

– Я знал, что тебе это не нравилось, – говорит Мэтт почти про себя. – Но…

– Нет! – говорю я в смятении. – Пожалуйста, послушай! Это был несчастный случай! Я была в таком состоянии! Потому что я вернулась с выставки, и тут раздался звонок в дверь, и кто пришел? Твоя бывшая подружка, Сара. Или мне следует сказать Лирика? Я понятия не имела, кто она такая, и чувствовала себя полной, полной дурой…

– Сара? – Мэтт внезапно выглядит разбитым. – Здесь была Сара?

– Разве ты с ней не столкнулся? Она только что ушла.

– Нет. Не столкнулся. – Потрясенный, Мэтт опускается на злосчастную кожаную скамеечку для ног, которую я била пять минут назад. – Сара. – Он закрывает глаза. – Я думал, она уехала. Переехала в Антверпен.

– Она помолвлена. По сути, пришла сюда позлорадствовать.

Глазам внезапно становится горячо, и я несколько раз моргаю. Я понимаю, что сейчас задета его гордость. Но разве у меня ее тоже нет? Совсем чуть-чуть?

– Помолвлена. – Он слегка приподнимает голову. – Ну, уже кое-что.

– Итак, вы были с ней в Италии. – Я сутулюсь и отвожу взгляд. – Ты переспал с ней прямо перед тем, как переспать со мной?

– Нет! – Мэтт поднимает голову, выглядя потрясенным. – Боже, нет! Это она так сказала? К тому времени мы уже не были вместе. Она преследовала меня! Она только что пришла на курсы боевых искусств. Я даже не сказал ей, что хожу на курсы. До сих пор не знаю, как она узнала. Сара хотела снова быть вместе, я продолжал говорить ей, что все кончено… – Его глаза внезапно вспыхивают воспоминаниями. – Помнишь, я произносил монолог о попытке сбежать от кого-то? О том, чтобы человек оставил меня в покое? Это была она! Это было о ней!

Я помню ту яростную тираду Мэтта, когда он явно не мог скрыть свои чувства. Я имею в виду, в этом есть смысл.

– Но почему ты мне не сказал? – говорю я, чувствуя себя заезженной пластинкой. – Почему ты мне ничего об этом не сказал?

– Потому что мы решили не говорить о бывших! – горячо отвечает Мэтт. – Помнишь? Потом мы вернулись в Британию, и я ничего о ней не слышал… И ты так болезненно реагировала на Женевьеву… – Мэтт потирает лицо. – Сары не было. Я думал, она исчезла.

– Но ведь она не исчезла, правда? – медленно говорю я. – Потому что багаж никогда не исчезает. Ты не можешь просто притворяться, что он исчез. Он все равно тебя настигнет.

Я чувствую, как внутри меня что-то разрывается. Как будто все мои мысли рвутся на части, обнажая то, как плохо они были соединены. Я была не права. Ошибалась во всем.

– Боже, какая я дура, – говорю я с внезапным отчаянием.

– Нет, это не так, – говорит Мэтт, но его голос звучит скорее автоматически, чем убежденно.

– Так и есть. Я думала, что у нас могли быть отношения без багажа. Думала, что все будет легко, свободно и чудесно. Но Тофер прав, это невозможно. Когда я смотрю на тебя, Мэтт, я вижу вокруг тебя чемоданы. – Я жду, пока он поднимет голову, и начинаю жестикулировать. – Повсюду тяжелые, громоздкие, неуклюжие чемоданы, они свалены грудой, и из них вываливается хлам. Япония… Женевьева… твои родители… Лирика… И ты не берешь на себя ответственность за них, – добавляю я с растущим волнением. – Ты даже не смотришь на них. Ты просто идешь бросать мячи для гольфа и надеешься, что все само как-нибудь рассосется. Но оно не рассосется! Тебе нужно разобраться в своей жизни, Мэтт. Тебе нужно разобраться в своей собственной жизни.

На несколько секунд воцаряется тишина. Мэтт пристально смотрит на меня, тяжело дышит, и лицо его непроницаемо.

– Вот как? – наконец зловеще произносит он. – Вот как? Ты думаешь, я единственный, кому нужно разобраться в своей жизни? Хочешь услышать о своих чемоданах, Ава?

– Что ты имеешь в виду? – пораженно спрашиваю я.

– У тебя в чемоданах столько дерьма, что я не знаю, с чего начать, – Мэтт начинает загибать пальцы. – Роман. Курсы ароматерапии. Спасенная мебель. Гребаный… батик. Собака, которая не делает того, что ей говорят. Небезопасные окна. Неоплаченные счета вперемешку с, я не знаю… гороскопами. Твоя жизнь – сплошная неразбериха. Это чертово месиво!

Моя жизнь – что? Несмотря на потрясение, мой мозг как-то умудряется построить ответ.

– У меня карьерное портфолио, – говорю я своим самым душераздирающим тоном. – Мэтт, я понимаю, что тебе непросто это понять. И я не жду, что ты поймешь, как я живу, потому что у тебя очень замкнутый разум.

– Ну, если хочешь знать, Ава, то твой разум, черт подери, слишком открыт! – взрывается Мэтт. – Открыт для каждого обломка и выброшенного куска дерьма! Каждую неделю ты строишь новые планы. Ты действительно хочешь достичь своих целей, которые, как ты утверждаешь, у тебя есть? Так сосредоточься! Сосредоточься хотя бы на одном пункте. Закончи курс ароматерапии, найди несколько клиентов и стань ароматерапевтом. Это будет великолепно. Или сделай подкаст. Или напиши роман. Выбери что-то одно и доведи это до ума. Перестань объяснять, что это невозможно, перестань придумывать бесконечные оправдания, перестань валять дурака… просто сделай это!

Я смотрю на него, и кровь приливает к щекам. Я не придумываю бесконечных оправданий. Или придумываю?

Придумываю?

– Ты никогда… – Я делаю паузу, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. – Ты никогда раньше этого не говорил.

– Не говорил. Верно. Извини.

В его голосе нет и намека на извинение. Мэтт говорит как ни в чем не бывало. Как будто то, что он говорит – реально. Как будто он наконец-то говорит то, что думает, а не то, что, по его мнению, я хочу услышать.

– Так вот что ты думал обо мне все это время? – говорю я, чувствуя, как пылает голова. – Что я чокнутая?

– Я не думаю, что ты чокнутая, – говорит Мэтт. – Но я думаю, что это позор. Ты могла бы чего-то достичь, понимаешь?

Оставшийся кусок скульптуры падает со стены с небольшим грохотом, и мы оба вздрагиваем, а затем смотрим на лежащий на полу обломок.

– Это был несчастный случай, – снова говорю я, но в моем тоне звучит такая безнадежность, что я даже не уверена, что верю сама себе.

– Несчастных случаев не бывает, – вмешивается Тофер, влетая в холл на детском скутере, и резко останавливается, увидев разгром. Он быстро переводит взгляд с меня на Мэтта, и я вижу, как он оценивает ситуацию. – Я имею в виду, они есть, – поправляется он. – Бывают несчастные случаи, которые являются просто несчастными случаями. Они не имеют никакого другого значения.

– Хм, – хрипло говорит Мэтт.

Я даже не могу заставить себя ответить. Тофер переводит взгляд с меня на Мэтта и обратно, выражение его лица внезапно становится потрясенным.

– Ребята, не расставайтесь, – тихо говорит он, и я ни разу не слышала, чтобы он говорил настолько искренне. – Это не стоит того, чтобы расстаться. Что бы это ни было.

Я не шевелю ни единым мускулом в ответ, и Мэтт тоже. Мои глаза прикованы к его. Мы могли бы выступать на ринге. Не говоря больше ни слова, Тофер выезжает на своем скутере из холла, и через несколько мгновений раздается звук закрывающейся двери его спальни. А мы все еще смотрим друг на друга.

– Мы что, расстаемся? – наконец говорит Мэтт ровным голосом. – Потому что я не знаю чертовых правил.

– У меня нет никаких правил, – мгновенно ощетиниваюсь я.

– У тебя нет никаких правил? – Он смотрит на меня с уничтожающим недоверием. – Ава, у тебя нет ничего, кроме правил. Блин! «Мы ничего не скажем друг другу. Теперь только один факт. Теперь пять вопросов». Мне за тобой не угнаться. Я не знаю, где нахожусь.

– Не знаешь, где находишься? – Я раскаляюсь добела от ярости. – Не знаешь?

Меня разрывает между двумя сильными импульсами. Импульсом помириться и импульсом причинить ему такую же боль, какую он причинил. Я думаю, что импульс боли просто сильнее.

– Я думала, что у меня нет никаких «Неприемлемо». – Слова внезапно вырываются из меня, как поток крови из раны. – Я даже не верила в них. Но знаешь что? Если бы я просматривала онлайн-профайл и там было бы написано: «Кстати, я буду врать о своей бывшей подружке и планирую, ничего не говоря, переехать в Японию», – это было бы неприемлемо. Прости за прямоту, – добавляю я резким тоном, – но это так.

Взгляд Мэтта медленно скользит по холлу, сломанной скульптуре и возвращается ко мне.

– Хорошо, – отвечает он безжизненным голосом. – Если бы я прочитал: «Я разобью твое искусство клюшкой для гольфа», – для меня это было бы неприемлемо. Я бы нажал на кого-нибудь другого, вот так.

Он щелкает пальцами, и звук этот такой пренебрежительный, что у меня сжимается сердце. Но мне удается сохранить невозмутимое выражение лица.

– Хорошо. – Каким-то образом я нахожу в себе силы пожать плечами. – Что ж, думаю, теперь мы знаем правду. Мы все время не подходили друг другу.

– Думаю, да.

Мне хочется плакать. У меня так сдавливает горло, что становится больно. Но я скорее умру, чем зарыдаю. Я осторожно кладу клюшку на кожаную скамеечку для ног.

– Извини за скульптуру, – едва слышно говорю я.

– Нет проблем, – почти официально отзывается Мэтт.

– Я заберу свои вещи. – Я смотрю в пол. – И, конечно, уберу этот беспорядок.

– Не беспокойся об этом.

– Нет. Я настаиваю.

Наступает короткая тишина, и я в странном, сюрреалистическом оцепенении рассматриваю потертые носки своих туфель. Моя жизнь только что разбилась вдребезги, но каким-то образом я продолжаю держаться на ногах… Так что… Нет худа без добра.

– Так что, мы расстаемся? – говорит Мэтт с резкой тяжестью в голосе. – Или «имеем немного свободного пространства»? Или что?

– Ты собираешься ехать в Японию, Мэтт, – говорю я, чувствуя внезапную смертельную усталость. – Собираешься год прожить на другом конце света. Какая разница, как мы это назовем?

Мэтт делает вдох, чтобы что-то ответить, но, похоже, передумывает. В этот момент у него звонит телефон, и он раздраженно смотрит на него, а затем что-то вздрагивает в его лице.

– Привет, – смущенно отвечает он. – Мэтт слушает. – Он молчит минуту или около того, затем морщится. – Черт. Дерьмо. Это… ясно. Она здесь. – Он с серьезным видом протягивает мне телефон. – Они не смогли дозвониться на твой телефон. Это Мод. Нелл доставили в больницу с болями в груди. Они думают, что тебе следует приехать. Прямо сейчас.

– О боже. О боже…

Мое сердце колотится в панике, я пытаюсь схватить телефон, но Мэтт кладет руку мне на плечо.

– Давай я тебя отвезу, – говорит он. – Пожалуйста. Я поеду с тобой. Даже если мы не вместе… – Он запинается. – Я еще могу…

Его лицо такое серьезное, такое честное, именно такое, которое я хотела любить. Я не могу этого вынести. Не могу быть рядом с ним. Я даже смотреть на него не могу. Это слишком больно. Я должна уйти. Сейчас же.

– Пожалуйста, не утруждай себя, Мэтт, – говорю я, отворачиваясь. Каждое слово – как игла в горле. – Это больше не твоя проблема. – Дойдя до двери, я бросаю на него последний взгляд, чувствуя, как сердце разрывается от печали. – Это не твоя жизнь.

Двадцать четыре

Семь месяцев спустя

Я печатаю последние слова, и на мой стол падает луч послеполуденного солнца. Дни становятся длиннее, воздух теплеет, и в оливковых рощах повсюду появляются весенние цветы. Весна в Апулии очаровательна. Вычеркните это; каждый сезон очарователен.

Честно говоря, зимой было несколько пронизывающе холодных дней. И несколько ливней. Снаружи стучал дождь, а я заворачивалась в одеяла, не снимала сапоги из овчины и каждый вечер сидела у огня. Но все равно это было волшебно. И оно того стоило. Стоило этого момента.

Конец, осторожно печатаю я, чувствуя, как глубоко внутри меня распутывается узел напряжения. Я протираю глаза и откидываюсь на спинку стула, чувствуя, что почти занемела. Восемьдесят четыре тысячи слов. Шесть месяцев. Много, много часов. Но я сделала это. Я закончила первую редакцию. Черновую, обрывочную, отрывочную первую редакцию… но все же.

– Готово, Гарольд! – говорю я, и пес разражается праздничным лаем.

Я оглядываю комнату – если говорить откровенно, монашескую келью, которая стала моим домом с тех пор, как я приехала сюда в октябре.

Фарида встретила меня у дверей монастыря, чтобы поприветствовать крепкими объятиями и ободряющими словами. С тех пор она постоянно снабжала меня едой, теплом и вдохновением, не говоря уже об ободряющих беседах всякий раз, когда я теряла мотивацию.

Я не единственная, кто вернулся для того, что Фарида называет «расширенным самостоятельным писательским ретритом». Перед Рождеством в комнате через двор жил парень, работавший над обновленным изданием своего учебника по антропологии. Но мы не болтали. И не ели вместе. И вообще не общались. Мы оба просто смирились.

Я никогда в жизни не чувствовала себя настолько во что-то погруженной. Я проводила по семь дней в неделю, размышляя, сочиняя, гуляя и просто глядя в небо. Я обнаружила, что на небо можно долго смотреть. Я первая гостья, которая провела Рождество в монастыре, и я думаю, что моя просьба остаться здесь застала Фариду врасплох.

– Разве у вас нет…? – деликатно начала она, но я покачала головой.

– На самом деле у меня нет семьи. И да, мои друзья были бы рады меня видеть, но я думаю, они будут рады еще больше, если я останусь здесь, продолжая работать, и достигну того, чего я хочу достичь.

На что она пожала мне руку и сказала, что мне здесь очень рады и это будет тихое, но полезное Рождество. Только после того, как Нелл выписалась из больницы и благополучно вернулась домой, я наконец-то занялась вопросом, который жег мне душу. Она все еще была слабой и довольно раздражительной из-за необходимости много отдыхать, но никто из нас не возражал против ее вспышек. Мы были просто рады, что ее приступ оказался не смертельной остановкой сердца (ладно, может быть, это был просто мой страх), а каким-то воспалением сердечной мышцы с длинным названием и планом лечения.

Это были долгие семь дней. В течение этого времени я размышляла не только над ситуацией с Нелл, но и над всей ситуацией с Мэттом. Всей этой ситуацией с ощущением того, что все кончено. Ситуацией с большой черной дырой отчаяния. Честно говоря, больница – хорошее место, если все, что вам осталось, это продолжать растворяться в слезах. Люди оставляют вас в покое или мягко направляют к стулу.

(За исключением того больничного капеллана, который любезно начал болтать, все не так понял, решил, что я скорблю по умершему мужу по имени Мэтт, и начал молиться за его душу. Все это было очень неловко, и слава богу, что вовремя появилась Мод и спросила, не знает ли он кого-нибудь в Ватикане, потому что она хотела попросить об одной маленькой услуге.)

Так или иначе, Нелл вернулась домой, и однажды вечером настала моя очередь остаться на ночь. Мы с Гарольдом смотрели телевизор на диване, когда я глубоко вздохнула и сказала:

– Нелл. Ты думаешь, я чокнутая?

– Чокнутая? Нет, – сразу же откровенно ответила Нелл. – Ты самый надежный друг в мире.

– Нет, я не это имела в виду. Ты думаешь, я чокнутая в отношении своей карьеры? Или, например, всех этих моих планов?

На этот раз наступила тишина. Нелл погладила Гарольда по ушам и задумалась.

– Я считаю, ты чокнутая, – сказала она наконец. – Капризная. Изменчивая. Но именно поэтому мы и любим тебя. У тебя всегда есть новые идеи, и ты так ими увлекаешься.

– Но я никогда не довожу их до конца, – сказала я, и Нелл приподнялась на локте, чтобы посмотреть на меня.

– Что это такое? Ава, не кори себя! Ты такая, какая есть, милая. Это прекрасно! Это ты!

– Но я не хочу такой быть, – сказала я с внезапной яростью, которая удивила даже меня саму. – Я хочу кое-что закончить, Нелл. Действительно закончить. Я начала роман, я поехала в Италию, у меня был план. Но я отвлеклась. Как обычно.

Затем снова наступило молчание, потому что мы обе знали, что отвлекло меня в Италии, и мы не собирались обращаться к этой теме.

– Я хочу кое-что закончить, – повторила я, глядя перед собой и стиснув зубы. – Я хочу кое-что сделать. На этот раз.

– Хорошо, – медленно произнесла Нелл. – Что ж, я рада за тебя. Как ты собираешься это сделать?

– Пока не знаю.

Но идея уже оформлялась в моем сознании.

На следующий вечер, поужинав, я села за кухонный стол. Кое-что подсчитала. Проверила ветеринарный паспорт. И задумалась. Я думала около трех часов, пока у меня не заболели ноги, не замерзли плечи, а мой ромашковый чай не остыл, и Гарольд не заскулил, просясь выйти. Но к тому времени я уже все решила. Когда я вела его по холодной полуночной улице, я улыбалась, даже была взволнована, потому что у меня был план. Не маленький план, а огромный, амбициозный, радикальный, захватывающий план.

И как только я рассказала об этом плане остальным, они восприняли его с еще большим энтузиазмом, чем я. Я имею в виду, могло показаться, что это была в первую очередь идея Мод, если судить по тому, как она отреагировала.

– Ава, дорогая моя, конечно, ты должна ехать! – воскликнула она. – Конечно, должна. И ни о чем не беспокойся. За эти годы ты оказала мне столько услуг, что пришло время расплаты. Я буду присматривать за твоей квартирой, поливать твои растения, займусь той мебелью, которую я собиралась привести в порядок и тому подобное. Люблю играть в дом с вещами других людей, – с блаженной улыбкой добавила она.

– Мод, – сказала я, слегка ошеломленная ее альтруизмом. – Ты не обязана этого делать.

– Дорогая. – Она нежно обняла меня. – От каждого по способностям, каждому по потребностям. Я слышала это на днях. Разве это не потрясающе?

– Это Карл Маркс, – тихо сказала Сарика.

– Мод, ты же не коммунистка, – возмущенно сказала Нелл. – Не делай вид, что ты коммунистка.

– Конечно, нет! – заморгала Мод. – Нелл, дорогая, ты же знаешь. Я – член-основатель группы поддержки «Ава-пишет-книгу».

– Самое главное, мы не будем тебя беспокоить, Ава, – сказала Сарика, возвращая разговор в нужное русло. – Мы здесь, если понадобимся, но если тебе нужно не обращать на нас внимания, это тоже нормально.

– Уезжай, на сколько захочешь, – кивнула Мод. – Сосредоточься на своем деле. Не беспокойся ни о чем другом. Это будет здорово! Только ни с кем не встречайся, – строго добавила она. – Иначе ты никогда не закончишь.

– Не буду. – Я закатила глаза. – Ни за что.

Воодушевленная их поддержкой, я договорилась с Брейксонами о неоплачиваемом творческом отпуске[62]. На самом деле я планировала подать заявление об увольнении. Это начальник отдела предложил оформить саббатикл и сказал, что это отлично вписывается в их новую инициативу по гибкому управлению персоналом и социальному обеспечению, и попросил написать об этом пятьсот слов для веб-страницы по набору персонала.

Так что все было готово. Я не могла передумать, даже если бы захотела. Но правда заключалась в том, что я и не хотела. Иногда в жизни нужно просто свернуть на новую дорогу.

Я скользнула взглядом по экрану, по истории, которую я рассказывала последние несколько месяцев. Не о Кларе и Честере. Меня от них тошнило, и что, черт возьми, они вообще знают о жизни, со своими корсетами и повозками с сеном?

Я писала о Гарольде. И о себе. Это история наших отношений с того самого момента, как я увидела его и ощутила ошеломляющую, мгновенную любовь. Я не догадывалась, как много мне нужно было рассказать о Гарольде, пока не начала писать, а потом уже не могла остановиться. Я могла бы написать о нем шесть книг. Отчасти эта история забавная, потому что Гарольд совершил несколько действительно возмутительных поступков (на самом деле я очень смущена), но она также и печальная. Потому что такова жизнь. И вы не можете говорить о собаках, не говоря о жизни. Я написала о своих родителях. И о своем детстве. И… обо всяком таком.

Мэтт тоже в этом замешан, хотя я и сменила его имя на Том. И то, что я написала о нем, тоже местами печально. Но зато это реально.

Реальность – это тяжело. И от нее не увернуться. Как мне довелось узнать.

Чувствуя, что я отвлеклась, Гарольд тихонько лает, и я наклоняюсь и смотрю на моего драгоценного мальчика. Невозмутимый, неустрашимый, неизменный Гарольд пристально смотрит вверх, как бы говоря: «Что дальше?»

– Ава? – звучит тихий голос у приоткрытой двери.

– Привет! – Я поворачиваюсь на своем сиденье. – Войдите!

Мгновение спустя в комнате появляется Фарида, одетая в элегантный ансамбль из расклешенных черных брюк и вышитой туники.

– Как дела? – спрашивает она с ноткой предвкушения в голосе.

– Готово! – восторженно говорю я.

– О, моя дорогая Ава! – Ее лицо расплывается в радостной улыбке.

– Только первая редакция, – поправляюсь я. – Но я напечатала «Конец». Это уже кое-что.

– Напечатать «Конец» – это всё, – поправляет меня Фарида. – Особенно в первый раз. Это ответ на вопрос, который ты, вероятно, задавала себе всю жизнь, пусть даже подсознательно.

– Да. – Я киваю, потирая лицо и внезапно чувствуя себя измученной. – Не могу в это поверить. Я никогда не думала…

– А я думала, – Фарида одаривает меня мудрой улыбкой, – ты должна прийти и выпить. Мы должны отпраздновать! Фелисити будет в восторге! Мы ждем в холле.

– Я приду через минуту, – говорю я и смотрю, как она выходит, бесшумно ступая по каменному полу кожаными туфлями. Она была моей наставницей. И Фарида, и ее подруга Фелисити.

Когда мои мысли останавливаются на Фелисити, я улыбаюсь в тысячный раз. Я до сих пор помню тот необыкновенный момент, когда приехала в октябре и пила в трапезной приветственную чашку чая с фенхелем, надеясь, что поступила правильно. Фарида небрежно сказала: «Позвольте мне представить вас моей подруге Фелисити». А затем в комнату вошла знакомая женщина с волосами цвета соли с перцем, и я чуть не упала в обморок.

Потому что это была Писец! Подруга Фариды – Писец! Или Фелисити, как я ее теперь называю. Оказалось, что на протяжении всего ретрита, когда всеобщее внимание было приковано к Голландцу и ко мне, между Фаридой и Фелисити завязался настоящий цветущий роман. И их отношения продолжились. Фелисити проводит здесь две недели каждого месяца, и они явно одурманены, в сдержанной, элегантной манере.

Конечно, у меня был миллион вопросов к ним обеим – и вот тогда моя челюсть отвисла еще больше.

– На самом деле я не домохозяйка, – призналась Фелисити в тот же вечер, когда мы пили вино и макали крекеры в пюре из садовых бобов. – Я литературный агент. Но я не могла рассказать об этом группе. Меня бы завалили рукописями. Это разрушило бы всю динамику. – Она качает головой. – Поэтому я позволила себе эту маленькую невинную ложь.

– Литературный агент? – Я уставилась на нее. – Выходит, вы искали писателей? Все это было ложью?

– Нет! – сказала она, слегка покраснев. – Я пытаюсь писать в свободное время. Некоторым образом. Но я полагаю, что настоящая причина, по которой я приехала на ретрит, заключалась в том, что я встретила Фариду на литературном фестивале в Милане. Не могла выбросить ее из головы. – Она с нежностью посмотрела на Фариду. – Поэтому я взяла недельный отпуск. Просто посмотреть. Просто чтобы… дать этому шанс.

– Слава богу, – с чувством сказала Фарида. И сжала руку Фелисити, а я почувствовала себя как в тумане. Потому что это просто доказывает, что в жизни все бывает. Все.

Я расчесываю волосы и чищу зубы, наношу блеск для губ и сбрызгиваюсь духами, а поверх одежды набрасываю вышитую шаль. (Стиль Фариды в некотором роде заразителен.) Затем мы с Гарольдом направляемся через двор в холл, который представляет собой небольшую, уютно обставленную гостиную с книжными полками, огромным камином, тяжелыми креслами и толстыми свечами, которые Фарида зажигает каждый вечер.

Фелисити сидит на низенькой тахте, наблюдая за пламенем, но вскакивает, когда слышит, как я вхожу.

– Ава! Слышала, вы закончили! Поздравляю! – Она заключает меня в объятия, и Гарольд лает в знак признательности.

– Не знаю, хорошо ли это, – говорю я, когда она отпускает меня. – Но я закончила. Вот чего я хотела, закончить хоть что-то.

Когда я произношу эти слова, у меня возникает внезапное, почти болезненное желание рассказать об этом Мэтту. Видишь? Я закончила. Я действительно что-то закончила.

Но Мэтт – это было давным-давно. И я стараюсь о нем не думать.

– Не могу дождаться, чтобы прочитать продолжение истории Гарольда. – Глаза Фелисити сверкают. – Ава, ты же знаешь, как мне понравились первые десять глав. Могу я прочитать остальное?

– Рекламируешь бизнес, любовь моя? – оживленно спрашивает Фарида, входя в комнату с терракотовой миской оливок в руках. – Фелисити – лучший агент, – с нежностью добавляет она.

– Я одна из многих, – поправляет Фелисити. – Просто прошу, чтобы меня рассмотрели. Ава должна управлять своей карьерой так, как считает нужным.

– Какая там карьера! – возражаю я, улыбаясь обеим, но все же чувствуя себя немного не в своей тарелке. – Я только что напечатала «Конец», у меня глаза до сих пор красные от работы за компьютером, а агент хочет прочитать то, что я написала?

– У меня есть чутье, – говорит Фелисити и похлопывает меня по руке. – Но сегодня вечером просто наслаждайся своим достижением. Расслабься!

Фарида наливает мне красного вина, мы поднимаем бокалы, а Гарольд устраивается на своем любимом месте у камина. Мы чувствуем себя старыми друзьями после стольких месяцев, проведенных вместе. Они были моим миром, в то время как остальная часть моей жизни стала призрачной и далекой. Я переписывалась с Нелл, Мод и Сарикой, но не так интенсивно, как раньше. Не каждый день. Не каждую минуту.

Не скажу, что я была целеустремленной последние шесть месяцев. Конечно, мне приходили в голову и другие идеи. (Импорт итальянской керамики! Узнать побольше о фресках!) Но я говорила себе «не сейчас», чего никогда не делала раньше. И вместо того чтобы весь день болтать в ватсапе, я установила для себя строгие правила для социальных сетей. Я думаю, их можно назвать моими личными «Неприемлемо».

Теперь я чувствую себя другим человеком. Более сильным человеком. Человеком, который сам за себя отвечает.

– О! – восклицание Фелисити прерывает мои мысли, и она отрывает взгляд от телефона. – О, это чудесно! Ава, ты видела?

– Что?

– Я только что получила электронное письмо от Аарона. Помнишь Аарона – Кирка? Я думаю, у тебя тоже должно это быть, ты в списке получателей.

Я достаю свой телефон, чтобы проверить. Wi-Fi работает (эта комната – одна из немногих точек со связью), и, конечно же, у меня есть новое электронное письмо. Оно от Аарона Чемберса, это приглашение на презентацию его самостоятельно опубликованного графического романа «Явление Эмрил». Он проводит его в пабе на Лестер-сквер, и он добавил сообщение:

Надеюсь увидеть всех вас, ребята из ретрита, без вас я бы не справился!!!

– Молодец, Кирк! – говорит Фарида. – Это действительно была одна из моих самых многообещающих групп.

– Ты пойдешь? – спрашивает меня Фелисити, и я моргаю, глядя на нее поверх бокала с вином. Пойти? Как я могу пойти? Я в Италии. Я пишу книгу. Я больше не «хожу» на всякие мероприятия.

Но потом до меня, кажется, начинает доходить. Я добилась того, ради чего сюда приехала. Я напечатала «Конец». Это была моя цель, и я ее достигла. Так что же мне теперь делать? Я никогда не загадывала так далеко вперед, никогда не строила никаких планов, была слишком сосредоточена на поставленной задаче. Я чувствую крошечную вспышку паники, которую пытаюсь подавить, глотая вино.

– Ава, дорогая, ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь, – говорит Фарида, читая мои мысли. – Это чудесно, что ты рядом. Тебе не нужно торопиться с решениями.

– Спасибо, Фарида, – с благодарностью говорю я и на мгновение позволяю себе представить солнечное существование, в котором я никогда не покидаю этих стен, а просто ем оливки, пью вино и играю с Гарольдом, пока мне не исполнится девяносто и я не заговорю свободно по-итальянски.

Но я уже знаю, что это был бы неправильный выбор. Это было бы равносильно бегству. Все эти месяцы я была в коконе. У меня была единственная цель. Я отодвинула от себя весь беспорядок и трудности реальной, настоящей жизни. А теперь нужно возвращаться. Снова искать свое место в этом мире. Общаться с людьми, сталкиваться с проблемами, работать, ходить по магазинам, ездить на автобусах и мыть посуду.

К тому же, давайте будем откровенны, я не могу позволить себе оставаться здесь вечно. Зимние тарифы у Фариды невысоки, но они и не нулевые. Даже с учетом моей скидки как бывшей гостьи ретрита, эти шесть месяцев существенно подорвали мои сбережения. Пора возвращаться домой.

А если я пойду на презентацию Кирка, там может быть Мэтт.

Когда я впускаю в свой мозг неосторожную мысль о Мэтте, мой желудок рефлекторно сжимается, и я делаю вдох, пытаясь оставаться спокойной. Я жду момента, когда мысли о Мэтте не заставят мой желудок сжиматься. Этот момент еще не наступил. Но с другой стороны, сейчас мне уже удается часами не думать о нем. Уже удается.

Сначала, конечно, это было невозможно, и я ловила себя на мысли: что я наделала? Зачем из всех мест выбрала именно это?

Я в отчаянии бродила по монастырю в поисках безопасного, свободного от Мэтта места, но воспоминания о нем были повсюду. В каждом дворике, в каждом углу, в каждом дверном проеме я видела тень Голландца. Тень Арии. Наши тени, смеющиеся, держащиеся за руки; пара без багажа в одинаковых куртах, на пути к блаженству.

На второй же вечер я выложила Фариде и Фелисити всю историю нашего разрыва, думая, что это может мне помочь. Это был очень приятный вечер, и я рада, что сделала это, но это не решило мою проблему.

В конце концов, это было похоже на экзорцизм. Я обошла весь монастырь, засунув руки в карманы, выставив вперед подбородок, бормоча: «Давай». Вызывая в сознании все причиняющие боль образы. И это в некотором роде сработало. Чем больше я заставляла себя думать об этом, тем больше притуплялась боль. Я снова начала смеяться и видеть просто внутренний дворик, а не сцену из нашего романа.

Но тень Мэтта не покинула меня до конца. Каждую ночь я засыпала, погруженная в раздумья. Что пошло не так? Неужели все должно было пойти не так? Могли бы мы наладить отношения? Я попыталась проследить шаги, которые привели к нашему разрыву. Попыталась снова воспроизвести все наши разговоры, но с разными результатами. Я немного свела себя с ума. Потому что давайте посмотрим правде в глаза: мы действительно расстались. А Мэтт так и не появился и не постучал в двери монастыря. И даже не прислал мне сообщение.

На самом деле в последний раз я видела кого-либо из членов семьи Уорвик лицом к лицу, когда сделала быструю доставку в дом родителей Мэтта в Беркшире перед своим отъездом в Италию. Я позвонила в дверь, и когда она распахнулась, я не могла поверить своей удаче, потому что мне открыла сама Эльза.

– О, привет, – быстро сказала я, прежде чем она успела заговорить. – У меня для вас подарок. – Я полезла в сумку и вытащила фотографию Мэтта, размахивающего клюшкой для гольфа, в рамке, которую я позаимствовала с его странички в соцсетях. – Это вам… – Я потянулась за другой фотографией в рамке, на которой он был на турнире по боевым искусствам. – И это…

Я показывала фотографию за фотографией, пока восемь фотографий Мэтта в рамках не оказались у нее в руках, а Эльза смотрела на меня поверх них, выглядя потрясенной.

– Я заметила, что у вас их нет, – вежливо сказала я. – Думаю, ваш сын тоже это заметил.

Затем я повернулась на каблуках и ушла.

Я думала, что это будет хороший, чистый конец. И поначалу так оно и было. В течение первых нескольких недель здесь мне удавалось вообще не искать Мэтта в интернете. Потом я сдалась. Ничего не могла с собой поделать. Поэтому я быстро взглянула, ожидая увидеть его фотографии в Японии с Женевьевой. Но, к моему удивлению, там была новость из профессионального журнала: Матиас Уорвик увольняется из Дома Харриет. В статье говорилось, что он уходит для «новых испытаний», и было много болтовни о его достижениях и семейной истории, которую я просмотрела, чувствуя себя потрясенной. Он не просто отказался ехать в Японию, он уволился! Ушел из Дома Харриет!

Конечно, у меня было жгучее желание узнать все. Я хотела знать, как Мэтт принял решение, и как отреагировали его родители, и как он себя чувствовал, и пошел ли он работать с Тофером или занялся чем-то другим… Но я – не Сара. Я не преследователь. К тому же, если бы я начала спускаться в эту дыру, я бы никогда не написала книгу.

Так что каким-то образом мне удалось остаться сильной. Я не рылась в интернете, не пыталась связаться с ним, даже не писала ему эсэмэс под каким-нибудь выдуманным предлогом. Я считала, что никогда больше его не увижу, никогда не узнаю ответов. Дело закрыто.

Но теперь оно снова открывается. Просто щелочка. Если я пойду в тот паб на Лестер-сквер, там может быть Мэтт. Одна только мысль о том, чтобы увидеть его снова, заставляет меня чувствовать себя наполовину больной от нервов, наполовину пьяной от возбуждения.

Что, если он сейчас с другой? – мгновенно возникает в моем мозгу Красная Королева. Потому что так и должно быть. Ты же не думаешь, что он до сих пор одинок, не так ли? Такого человека сразу приберут к рукам. Сразу.

Женевьева?

Нет, не Женевьева, а какая-то красивая, удивительная женщина, которая любит японский панк, которая держала его за руку, когда он уходил из Дома Харриет, и уже от него беременна.

(У меня возникает внезапное желание ударить ее.)

(Нет. Забудь. Это было бы преступлением на почве ненависти, а я не склонна к насилию, и ее вообще не существует.)

Ну, оптимистично отвечает Алиса в моей голове, а что, если он действительно с кем-то другим? Тогда я покончу с этим. Точно. Так что на самом деле, как ни посмотри, было бы ошибкой не пойти. Да. Я должна пойти.

Я прихожу в себя и понимаю, что Фарида и Фелисити с присущим им терпением спокойно наблюдают, как я обдумываю свои мысли.

– Думаю, я пойду, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно. – Пойду на вечеринку к Кирку. Мне все равно нужно возвращаться в Британию, разобраться со своей жизнью. Это было бы полезно. И будет приятно снова увидеть всю группу. И… – Я прочищаю горло. – В любом случае. Я, пожалуй, пойду.

– Уверена, это хорошая идея, – говорит Фарида, и Фелисити кивает, ее лицо выражает сочувствие. И ни одна из них больше не упоминает об этом, но я знаю, что они думают о том, что я не могу заставить себя сказать. Там может быть Мэтт. Он может быть там.

Двадцать пять

Его здесь нет.

Когда я прислоняюсь к барной стойке, вдыхая запах алкоголя, сжимая в руке бокал ужасного вина и слушая длинную речь Аарона о его графическом романе, последние остатки моей улыбки исчезают. Уголки губ опустились. Я перестала без конца поворачиваться в сторону двери, как собака, которой дали надежду. Если бы он собирался прийти, он бы уже пришел. Все кончено.

Конечно, все ожидали, что мы приедем рука об руку или даже будем уже женаты. Все требовали рассказать, что произошло. Я отбивалась от вопросов тщательно подобранными позитивными звуковыми фразами:

– Со мной все в порядке! Действительно хорошо! Все в порядке!

– Да, мы с Голландцем расстались, нашим отношениям не суждено было сбыться. Да, я знаю, жаль. Такие вещи случаются.

– Я только что вернулась из монастыря, можете поверить? Вернулась вчера. Да, зимой это потрясающе. Фарида передает вам привет…

– Нет, я давно не видела Голландца.

– Нет, там больше никто не был замешан, просто… Какая разница! Хватит обо мне.

Но все это время разочарование сидело внутри меня, тяжелое, теплое, давящее. Я надеялась. Я действительно надеялась. Я даже не уверена, на что именно. Просто… на что-нибудь хорошее. Да, на что-то хорошее.

Потому что вот в чем дело. Можно срезать все цветы, но нельзя остановить наступление весны. Мне все равно, что они скажут, но нельзя. Она наступит. Ее не подавить. Она все время там, глубоко под землей, дремлет, ждет. В ту минуту, когда я увидела это электронное письмо от Кирка, я почувствовала, словно маргаритка расцвела и покачала головкой, как будто говоря: «Никогда не знаешь…»

Это не было чрезмерным оптимизмом. Не было какой-то обманчивой фантазией. Это было просто… может быть. Каждому позволено «может быть», не так ли? И, возможно, это чувство заставило меня собрать вещи, попрощаться с Фаридой и Фелисити, прилететь домой, выбрать наряд, нанести макияж и прийти сюда сегодня вечером. Надежда. Просто маленькая маргаритка надежды.

Но сейчас дует резкий ветер, и маргаритка чувствует себя довольно разбитой. Вообще-то я могла бы сейчас уйти. Я поздоровалась со всеми из группы, и мы пообещали, что встретимся снова, и в некотором смысле мне было приятно их увидеть. Хотя это не одно и то же. Как оно могло быть? В Апулии мы были группой беззаботных душ в пижамах-куртах. В этом лондонском пабе Ричард превратился в зануду в анораке, а Эйтни может говорить только о своих внуках. Анна бесконечно рассказывала мне о своей блестящей карьере и, кажется, обрадовалась, когда я сказала ей, что мы с Мэттом расстались. Все они просто немного бледнее и мрачнее, чем были в Италии. Уверена, включая меня.

Пробормотав неопределенные извинения в адрес Эйтни, я выхожу из паба на промозглую лондонскую улицу и выдыхаю, пытаясь избавиться от чувств, которые одолевали меня в течение последних нескольких дней. Смотрю на проезжающий автобус, размышляя, не поспешить ли мне на один из них и не поехать ли домой, когда мой телефон звонит с запросом FaceTime. Это Рональд хочет поболтать, и я криво улыбаюсь. Неподходящий момент.

Рональд – единственный член семьи Уорвик, с которым я поддерживаю связь. Я разговариваю с ним, может быть, пару раза в месяц, иногда чаще. Он позвонил мне вскоре после того, как я приехала в Апулию, и мы мило бесцельно поболтали. Ему было интересно услышать об Италии, и ему было что сказать по поводу новостей. Затем он снова начал рассказывать мне о той ужасной афере, и хотя он повторял то, что я уже знала, я слушала с сочувствием. Я чувствовала, что ему нужно выговориться, а дома у него нет такой возможности. Мы не говорили о Мэтте. Когда он попытался о нем заговорить, я сказала: «Можно мы не будем говорить о Мэтте?» И с тех пор мы о нем не упоминали. И ни о ком из семьи. Просто болтали. И это было приятно.

Но не сейчас. Сейчас не время. Я отклоняю звонок и отправляю короткое сообщение с предложением поговорить в другой день. И быстро ухожу, пытаясь поскорее увеличить расстояние между собой и пабом. Мне нужно уйти подальше от всего этого как в буквальном, так и в переносном смысле. Достаточно. Перегруппировываемся. Движемся вперед.

Когда слово «вперед» всплывает у меня в голове, я думаю о Сарике, и внезапно мое сердце сжимается. Потому что именно там я и должна быть. Со своими друзьями. С отрядом. Я еще даже не сообщила им, что вернулась. Не знаю почему. Полагаю, я надеялась…

Глупая маргаритка.

И я решительно поворачиваю в сторону метро. Заеду к Нелл и сделаю ей сюрприз. Надо было подумать об этом раньше.

Мне требуется около получаса, чтобы добраться до улицы Нелл, прихватив по дороге букетик цветов. Я шагаю по тротуару к ее дому, и тут меня действительно поражает то, что происходит, и я начинаю чувствовать возбуждение. Даже волнение. Потому что прошло несколько месяцев! И я закончила книгу! И я так скучала по своим друзьям. Так сильно. А они понятия не имеют, что я вернулась!

Я должна особенно поблагодарить Мод, потому что моя квартира выглядит потрясающе. Она стала такой аккуратной! Мод обновила и стеллаж, и кухонные стулья, и буфет, который теперь синего цвета, с обоями внутри. Он великолепен. Все это великолепно. Этого определенно стоило подождать.

Деревья по обеим сторонам улицы Нелл усыпаны цветами и освещены уличными фонарями, и их вид невольно вызывает у меня кривую улыбку. Вот оно. Весна. Ее не остановить.

Только когда я захожу во двор ее дома, я вдруг начинаю нервничать. Нет, не нервничать, но… Может, надо было ей по крайней мере написать, написать ей, а не просто заявиться на порог?

Я нахожу укромное местечко на низком столбике между двумя припаркованными машинами, кладу цветы на землю и достаю телефон. Но я не могу придумать, что написать, чтобы это не звучало совершенно глупо. И еще: должна ли я сообщить остальным, что я вернулась? На самом деле не надо ли было мне подумать об этом немного раньше?

Я как раз собираюсь открыть ватсап, когда мое внимание привлекает приближающаяся машина. Это темно-синий «Фиат», который я узнаю, потому что он принадлежит соседу Нелл, Джону Свитмену. И он паркуется на месте для инвалидов. Снова. Когда я вижу через ветровое стекло его спокойное лицо в очках, вижу, как он сдает задним ходом, как будто ничего не случилось, я чувствую прилив ярости. Опять? Я имею в виду, правда, опять?

Вот так уезжаешь на шесть преображающих месяцев и возвращаешься, полная позитивной энергии… а тут это. Некоторые вещи никогда не меняются. Я устало засовываю телефон в карман и уже собираюсь встать, чтобы дать ему отпор, когда тишину нарушает голос:

– Эй!

Глубокий, яростный мужской голос. Голос, который я… узнаю?

Должно быть, я сплю. Должно быть, у меня галлюцинации. Но… нет. Мгновение спустя он появляется в поле зрения, шагая к Джону Свитмену, как разъяренный бык, и я не могу сдержать вздоха.

Мэтт?

– Убери свою гребаную машину, – говорит он и стучит в окно машины Джона Свитмена. – Даже не вздумай здесь парковаться. Даже не вздумай. Моей подруге нужно это место. Двигайся.

Я не слышу, что Джон Свитмен говорит в ответ, если вообще что-то говорит. Я не уверена, что нормально функционирую. Моя рука переместилась ко рту, и я не могу дышать. Я имею в виду… Мэтт?

– Шевелись! – Кажется, Мэтт вот-вот взорвется. Он представляет собой довольно угрожающее зрелище: высокий, набычившийся, с насупленными бровями. Он выглядит так, как будто собирается уничтожить противника на бойцовском ринге. Если бы я была Джоном Свитменом, то пришла бы в ужас.

И действительно, мгновение спустя двигатель машины Джона Свитмена заводится. Мэтт отступает в сторону, ожидая, когда он двинется. Затем он поворачивается и машет рукой, и приближается другая машина. Машина Нелл. Что… Что происходит?

Машина Нелл заезжает на место для инвалидов, мгновение спустя дверь открывается, выходит Тофер и тут же склоняется в салон. Я слышу, как он говорит:

– Хорошо, осторожно… осторожно…

Рука обнимает его за плечи, и Мэтт приходит ему на помощь, так что на мгновение мой взгляд загораживают спины двух мужчин, но затем Тофер выпрямляется, и он держит на руках Нелл.

Нелл?

Я мельком вижу ее лицо, и меня окатывает ознобом. Она такая бледная. Что случилось? Но она улыбается Тоферу, и он обнимает ее за плечи, как будто делал это тысячу раз. Тем временем Мэтт достал из багажника дорожную сумку и снова захлопнул дверь. И я должна что-то сказать, должна двигаться, объявить им о своем присутствии… но я не могу. Я оцепенела, и мои глаза почему-то стали влажными. На самом деле они такие мокрые, что мой взгляд полностью расплывается.

Джон Свитмен тем временем припарковал свою машину в другом месте и медленно, неохотно идет к дому. Мэтт резко поворачивается к нему.

– Извинитесь перед моим другом, – коротко говорит он, и Джон Свитмен заметно сглатывает. Он бросает взгляд на Нелл в объятиях Тофера, Мэтта, держащего ее сумку и трость, и его защита слабеет.

– Я понятия не имел, – начинает он. – Я понятия не имел, что юная леди… Я не понимал. Я… прошу прощения.

– Разумеется, вы и понятия не имели, – говорит Тофер, презрительно щуря темные глаза. – Извините нас, пожалуйста.

Мэтт уже открыл входную дверь ключом – у него есть ключ? – и придерживает дверь для Тофера и Нелл, и через мгновение они оба исчезают.

Я выдыхаю и вытираю глаза. Этот столбик, на котором я сижу, очень твердый, у меня начали болеть ноги, и мне нужно встать. Но я не могу, пока мои мысли кружатся в таком замешательстве.

Затем я слышу еще один звук, который заставляет меня моргнуть в новом изумлении.

– Мы здесь! – Это характерный, очень громкий голос Мод. – Ага, все ясно. Да, Нихал нашел бузинный сироп. Такой умница. Увидимся через секунду!

Я смотрю в замешательстве, как она появляется в поле зрения, оживленно разговаривая с Нихалом, который идет с ней рядом. У обоих в руках сумки, набитые покупками, и они выглядят как старые друзья.

– Я знаю, что вы все в это верите. И я полностью уважаю твои убеждения, Нихал. Но я просто думаю, что в этом нет смысла, – говорит ему Мод. – Как может что-то измениться, если вы это измерили? И вообще, что значит «квант»?

– Я попробую объяснить, – говорит Нихал в своей мягкой манере. – Ты знаешь, что такое электрон, Мод?

– Нет, – решительно говорит Мод. – Разве это имеет значение?

Говоря это, она впускает их обоих в дом, и они исчезают. Я медленно выдыхаю, мои мысли путаются еще больше. Это невозможно. Это нереально. Что происходит?

И вдруг я понимаю, что больше не могу сидеть здесь, наблюдая за собственной жизнью. На дрожащих ногах я встаю и направляюсь к двери Нелл. Ее ключи, как всегда, лежат в моей сумке. Я вхожу в главный вестибюль и подхожу к квартире Нелл. Мой желудок скрутило от нервов. Я никогда в жизни с такой настороженностью не ожидала встречи с друзьями.

Моя рука на самом деле дрожит, когда я вставляю ключ в замок, но я поворачиваю его, вхожу внутрь и слышу взрыв смеха в гостиной.

– Ни за что! – слышу я восклицание Сарики и в очередной раз вздрагиваю. Все здесь? – Хорошо, Сэм говорит, что будет через полчаса. Я принесу еще вина…

Она появляется в коридоре, видит меня, и на мгновение мне кажется, что она сейчас упадет в обморок.

– Ава? – шепчет она. – Ава? Ава! – Ее голос внезапно срывается на крик. – Ава вернулась!

Это настоящее столпотворение. Прихожая Нелл невелика, но через десять секунд она заполняется людьми. Сарика обнимает меня первой, а затем меня крепко сжимает Мод. Я выбираюсь из толпы и вижу Нелл. Она стоит, опираясь на трость, ее лицо счастливее, чем я когда-либо видела, и мы обнимаем друг друга, в то время как Нихал застенчиво говорит: «Добро пожаловать обратно», – а Тофер добавляет: «Отличное появление, Ава. Превосходно».

А потом остается только Мэтт. Он держится в стороне от толпы, в нескольких футах от нее. Его глаза темные и вопрошающие. Но я не знаю, в чем вопрос. Я не знаю.

У меня перехватило горло, и я едва могу встретиться с ним взглядом, но я говорю:

– Привет.

– Привет.

Он подходит и протягивает руку, чтобы на мгновение коснуться моей.

– Привет.

– Я не… – Я поворачиваюсь, чтобы окинуть всех взглядом. – Я не понимаю. Не понимаю.

– Бедная Ава, – смеется Сарика. – Давай, дорогая. Выпей чего-нибудь. Мы все объясним.

Конечно, все оказалось очень просто. Мы с Мэттом расстались, но наши друзья – нет. Наши жизни расставаться не захотели.

Мы все собираемся в гостиной Нелл с напитками и закусками. Затем я потягиваю вино, пытаясь выслушать всех сразу и собрать историю воедино.

– Итак, когда вы расстались, – начинает Сарика, – мы сказали: «О нет», потому что мы понравились друг другу. Но мы не сразу сошлись вместе. Кроме Нелл и Тофера, они все время были на связи.

– Нам нужно было закончить спор, – говорит Нелл, добродушно глядя на Тофера.

– До сих пор нужно, – кивает Тофер.

– Но время, когда мы действительно собрались все вместе, было… – Мод запинается, бросая на меня быстрый взгляд. – Когда Нелл снова попала в больницу.

– В больницу? – вмешиваюсь я, чувствуя холодный укол страха. – Что происходит? Вы ничего об этом не говорили.

– Нам не разрешали, – быстро вставляет Мод. – Ава, я хотела. Я собиралась. Но Нелл сказала, что тогда ты вернешься домой. Так что нам пришлось держать язык за зубами.

– Если бы ты сказала хоть слово, я бы приказала тебя убить, – рычит Нелл.

– Я знаю, – с сожалением говорит Мод. – Ты бы так и сделала. Мои дети остались бы без матери. Поэтому мы тебе не сказали.

– Не сказали что? – Я перевожу взгляд с одного лица на другое. – Что?

– Просто еще одна операция. Кишечник. Ничего страшного. Ничего особенного, – твердо повторяет Нелл, когда я делаю вдох, чтобы потребовать больше подробностей. – В любом случае ребята были великолепны. Тофер не спал всю ночь… Не могла от него избавиться, – говорит Нелл, закатывая глаза. – Все это время все они толпились в чертовой больнице.

– Я играл в онлайн-покер, так что я все равно не спал, – говорит Тофер, пожимая плечами. – А кому не понравится слушать, как Нелл ругается с медсестрами? – Он касается ее руки с таким нежным взглядом, что я удивленно моргаю. Он…? Они…?

– Потом, когда Нелл выписалась из больницы, Нихал был просто великолепен, – говорит Мод, одаривая его ослепительной улыбкой. – Он должен получить Нобелевскую премию. Он сказал: «Нелл, милая, что тебе нужно в твоей жизни, так это роботы!»

– Роботы? – эхом откликаюсь я, сбитая с толку.

– Я увидел возможность для использования роботов, – объясняет Нихал в своей обычной размеренной манере. – Я предложил несколько способов, которыми мы могли бы облегчить повседневную работу Нелл.

– Смотри! – Мод встает со своего места, указывая на что-то позади себя, и я впервые замечаю рядом с Нелл руку робота. Она установлена на подставке и держит айпад с прикрепленным к нему сверхдлинным стилусом.

– Это изменило мою жизнь, – говорит Нелл, и Нихал тут же смущается.

– Они по всему дому, – говорит Мод с такой гордостью, как будто она сама изобрела роботов. – Один в спальне Нелл, другой на кухне… О, смотрите! Вот ты где!

Робот приближается к нам по деревянному полу, точно такой же, как робот-закусочник, но держит бутылочки с лекарствами Нелл. Это так просто и гениально, что я замолкаю. Потому что я помню, что я говорила Мэтту о странном хобби Нихала, и теперь все, что я могу чувствовать, – это стыд. Он гений.

– Что я действительно хотел бы разработать, так это систему управления зрительной моторикой, – задумчиво говорит Нихал, рассматривая Нелл поверх своего стакана с пивом.

– Что это? – взволнованно спрашивает Мод. – Это как бионическая рука?

– Ты не превратишь меня в чертова киборга, – рычит Нелл.

– О давай, пусть у тебя будет бионическая рука, – говорит Мод. – Давай, Нелл.

– Да, давай, Нелл, – подхватывает Сарика. – Не порть мне настроение. – Она подмигивает мне, и я чувствую, как внутри искрится счастье. Я так скучала по этим ребятам.

– Итак, я так понимаю, ты до сих пор с Сэмом? – спрашиваю я ее.

– Переезжаю к нему на следующей неделе, – говорит Сарика, и на ее лице расплывается улыбка.

– Это потрясающе! И где он теперь живет? – Я не могу удержаться от невинного вопроса. – Довольно близко к метро, не так ли?

– Довольно близко, – говорит Сарика, избегая моего взгляда. – Это… Я имею в виду, я хожу довольно быстро. И иногда я езжу на велосипеде… Так что… максимум десять минут.

– Десять минут, если ты на мотоцикле, – сардонически говорит Нелл, и Мод взрывается смехом.

– Хорошо, это за много миль, – говорит Сарика, внезапно сдаваясь. – Это чертовски далеко от метро. Но мне все равно. Я просто хочу быть с ним!

Она выглядит такой счастливой, что я чувствую крошечный тоскливый укол в сердце. Вот оно. Все случается. Нужно просто верить.

– А теперь нам нужно знать, Ава, – говорит Нелл. – Я чуть не умерла, удерживаясь от вопроса, но… книга?

Я выдержала небольшую паузу, а затем торжествующе сказала:

– Я ее закончила!

Раздается взрыв криков, и Мод дает мне пять, ее лицо озаряется восторгом.

– И агенту она нравится, – добавляю я, до сих пор ощущая укол недоверия, когда произношу эти слова. – Она… она хочет представить меня.

Фелисити дочитала до конца мои мемуары, пока я собирала вещи, собираясь уезжать из Италии. Она сказала, что не может ничего обещать, но думает, что история Гарольда попадет в книжные магазины. Мой любимый Гарольд в настоящей книге!

Нелл подается вперед, чтобы положить свою пятнистую руку на мою, ее глаза мерцают.

– Ну вот, – говорит подруга немного сдавленным голосом. – Вот так. Я знала, что ты сможешь это сделать. – Она улыбается, и я улыбаюсь в ответ, и я знаю, что мы обе вспоминаем разговор, который состоялся у нас в этом доме несколько месяцев назад.

И пока мы сидим, держась за руки, я изучаю лицо Нелл в поисках подсказок. Потому что мне нужно знать. Эта искрящаяся, пропитанная любовью атмосфера между Нелл и Тофером… Она реальна. Это правда?

– Нелл, – говорю я вполголоса. – Скажи мне кое-что. Вы с Тофером… пара?

– Нет, – сразу же говорит Нелл, убирая руку, как будто в знак протеста. – Господи! Нет.

– Да, – говорит Тофер, прислушиваясь к нашему разговору.

– Нет.

– А я думаю, что да. Сарика, мы пара?

– Не спрашивай меня, – говорит Сарика, сразу поднимая руки.

– Конечно, вы пара! – страстно говорит Мод. – Вы прекрасная пара!

– Мод, ты сумасшедшая, – говорит Нелл, но слегка краснеет и бросает быстрый взгляд на Тофера.

– Спасибо тебе за поддержку, Мод, – серьезно говорит Тофер. – Такое не забывается. – Затем он поворачивается ко мне, его лицо расплывается от удовольствия. – Отвечая на твой вопрос, скажу. Я полагаю, что мы ведем переговоры. Еще вина?

Я качаю головой и делаю глоток, улыбаясь им обоим, просто впитывая атмосферу. Ощущение того, что я снова дома, снова со своими друзьями. Все идет своим чередом, но в хорошем смысле.

– Как Гарольд? – глубокий голос за спиной заставляет меня вздрогнуть. Я поворачиваюсь и вижу Мэтта, сидящего в нескольких футах от меня с бокалом вина в руках. Он не участвовал в шумной беседе и вообще почти ничего не говорил с тех пор, как я приехала.

Я понимаю его. Это странно. И немного болезненно. Но вот мы здесь, и мы не можем игнорировать друг друга.

– С ним все в порядке, спасибо, – говорю я.

– Хорошо. – Мэтт кивает. – Передай от меня привет. И снова хорошо поработай над своей книгой.

– Я закончила, – говорю я, потому что хочу снова услышать, как прозвучат эти слова в его присутствии. – Я что-то закончила. – Я сглатываю. – Вот так.

– Да. – Его глаза теплеют. – Это блестяще.

– А ты ушел из Дома Харриет? – добавляю я, пытаясь завязать вежливый разговор.

Выражение лица Мэтта тут же становится непроницаемым.

– А, – говорит он после паузы. – Ты в курсе.

– Да. Прочитала в интернете. Но я не знаю, чем ты сейчас занимаешься.

– Работаю с Тофером. – Его лицо расплывается в улыбке. – На самом деле по совместительству.

– О, Мэтт!

– Я знаю. Это довольно здорово.

Он выглядит таким взволнованным, что я не могу удержаться, подаюсь вперед и импульсивно обнимаю его, а затем мгновенно отстраняюсь, сгорая от смущения.

– Боже. Извини. Я не. Боже… – Мои щеки пылают, и я поднимаю бокал с вином, чтобы сделать быстрый глоток. – В любом случае, значит, у тебя все хорошо? Ты отлично выглядишь…

– Ава, – обрывает меня Мэтт и ждет, пока я подниму голову. – Ава. Не могли бы мы… я не знаю, поужинать?

Его лицо серьезное, но светится надеждой, и я смотрю на него, а в моей голове – целый каскад мыслей. У него тоже была надежда? Все это время у него была надежда?

– Мне бы этого хотелось, – наконец говорю я. – Да. Мне бы этого хотелось.

Двадцать шесть

Мы оба насторожены. Мы так насторожены, что поначалу я не знаю, удастся ли нам вообще нормально поговорить. Я имею в виду, мы едва можем смотреть друг другу в глаза.

Мэтт заказал столик в итальянском вегетарианском ресторане, и мы начинаем с того, что натянуто обсуждаем меню. Затем итальянскую еду в целом. Затем мы вспоминаем, что ели в монастыре.

– Паста с зеленью. Это было вкусно.

– Бобы в бульоне.

– И хлеб каждое утро. Такой свежий.

– Да! Хлеб.

Но обмен воспоминаниями о еде не может длиться долго. Наконец разговор иссякает, и мы оба потягиваем вино, обмениваясь вежливыми улыбками, которые используют, когда никто не знает, что сказать.

Я делаю вдох, но замираю, потому что мозги у меня словно застыли. Я могу думать только о вещах, о которых не стоит говорить.

– Теперь я знаю, кто такой Оттоленги, – в тишине говорит Мэтт, и я даю ему десять баллов за смелость в разговоре, потому что это круто. Прямо в самую гущу событий.

– Удивительно, – улыбаюсь я. – Ты изменился.

– Я даже купил хариссу, – добавляет он, и я смеюсь.

– Тебе понравилось?

– Не очень, – признаётся Мэтт, и я снова смеюсь, на этот раз по-настоящему.

– Но ты права, я изменился, – говорит он более серьезным тоном. – Иногда я ем тофу.

– Да ладно! – Я изумленно смотрю на него. – Тофу?

– Да. Я попробовал, и, знаешь, мне понравилось. Это белок. И это вкусно. Я думаю, что мог бы стать… может, межконфессиональным? Наполовину вегетарианцем? Это может получиться, – добавляет он, немного защищаясь.

– Вау. – Я потираю лицо, пытаясь впитать в себя этого нового, незнакомого Мэтта. Тофу? Межконфессиональный? Когда он вообще выучил это слово?

– Ты… так изменился.

– Ну, с тех пор как мы виделись в последний раз, многое изменилось. – Он пожимает плечами. – Очень многое.

– Новая работа, – говорю я, поднимая бокал. – Еще раз поздравляю.

– Да. Новая работа. Действительно отличная новая работа, – добавляет Мэтт с ударением. – Все складывается даже лучше, чем мы могли надеяться.

Работа Мэтта была одной из областей общения, которых я определенно старалась избегать. Но теперь, когда мы уже об этом заговорили, я не могу удержаться, чтобы не спросить о том, что мне не терпелось узнать все эти месяцы.

– Должно быть, это было трудное решение, – осмеливаюсь я. – Как отреагировали твои родители, когда ты им сообщил?

– Отец меня понял, – говорит Мэтт после минутной паузы. – Мама – нет. Она говорит, что сейчас уже смирилась, но тогда… – Он морщится. – Я имею в виду, она даже не подозревала, что есть какая-то проблема. Думала, что я поеду в Японию. Не стану увольняться. Она немного потеряла самообладание. Прислала мне длинное письмо о моем «предательстве». Довольно ядовитое.

– Ого. – Могу только представить длинное ядовитое, написанное от руки письмо Эльзы. – Но твой отец не возражал?

– Возражал, – говорит Мэтт. – Но в то же время понимал. Он прожил всю свою жизнь в мире Дома Харриет. Работал на компанию – сначала мальчишкой, потом уже взрослым мужчиной. Он никогда не пытался убежать от этого, но думаю, он мог понять, почему я решил так поступить. В то время как моя мама… – Мэтт вздыхает. – Странно, но она увлечена Домом Харриет больше, чем мой отец. Я думаю, это потому, что она пришла к этому поздно. Как религиозный неофит. Она более ревностна, чем другие. Но я думаю, что теперь она смирилась.

– И кто занял твою должность?

– О, действительно замечательная женщина по имени Кэти, – говорит Мэтт, и его лицо светлеет. – Получила повышение. Он работает у нас всего три года. До этого она работала в Mattel[63]. Она проницательна. Энергична. Она гораздо лучше подходит для этой работы, чем я. На самом деле она сейчас в Японии с… – Он замолкает, и я делаю внутреннюю ставку на миллион фунтов, что он собирался сказать «с Женевьевой», но спохватился. – Они все там, – поправляется он, делая глоток вина. – В общем, все в порядке.

– Ты до сих пор называешь Дом Харриет «мы», – говорю я, поднимая брови, и Мэтт кивает.

– Touché. Послушай, это семейный бизнес. Я остался в совете директоров и все еще занимаюсь этим… Я просто не захотел делать это своей жизнью. Понял, что попал в ловушку… Я не знаю. – Он качает головой. – Зона комфорта. Жалкая, ядовитая зона комфорта. Самая худшая разновидность.

– Что ж, я рада, что ты вышел из этого состояния, – тихо говорю я. – Я рада.

– Я тоже. – Мэтт выдыхает, как будто это была битва. Но я ловлю себя на мысли, что он выглядит сильнее. Прямее, счастливее, и он гордится собой. Его лицо светится. Он гораздо меньше напоминает камень. – И я должен поблагодарить тебя за это, – добавляет он.

– О. – Я неловко мотаю головой. – Нет. Правда, нет.

– Да, – возражает он. – До тебя я всегда считал, что у меня нет выбора. Каким-то образом ты заставила меня иначе взглянуть на вещи. И вот я здесь. Совершенно новый парень. Живу куда лучшей жизнью, – добавляет он, его губы подергиваются, и я тут же краснею. Я понимаю, что он пытается быть милым. Но просто слышать эту фразу больно. Это возвращает меня к нашим бесконечным спорам и к тому, какими мы были тогда. Мэтт, угрюмый и упрямый. Я, резкая и раздражающая. (Теперь я понимаю.)

Я действительно понимаю, что мы тогда были не в лучшей форме.

– Мэтт, я много чего наговорила, – виновато выпаливаю я. – Я много чего наговорила, пока мы были вместе. И кое-что из того, что я говорила… – Я поднимаю на него глаза. – Мне очень жаль. Но я тоже должна поблагодарить тебя, потому что ты заставил меня иначе взглянуть на жизнь. Я бы никогда не написала книгу, если бы ты не сказал, что я ничего не заканчиваю.

– Господи, – Мэтт морщится при воспоминании. – Ава, это было непростительно, я не должен был этого говорить…

– Должен был! – обрываю я его. – Это было правдой! Но это уже не так. Я достигла своей цели, и это просто… не знаю. – Я неопределенно взмахиваю руками. – Это преобразило меня. Я тоже чувствую себя новым человеком. Мы оба изменились. Ты выглядишь по-другому. Счастливее.

– Я счастлив во многих отношениях, – соглашается Мэтт, а затем добавляет, понизив голос: – Хотя и не во всем. Не всесторонне. – Его темный пристальный взгляд скользит по мне, и у меня слегка подводит живот.

– Понимаю. – Я сглатываю. – Ну… я тоже.

– Я не звонил тебе в Италию, – говорит он, отвернувшись, его пальцы снова и снова складывают салфетку. – Мы все решили дать тебе спокойно писать. Если бы я связался с тобой, это расстроило бы тебя. Но… я хотел. Я думал о тебе.

– Я тоже думала о тебе, – говорю я, и мой голос внезапно дрожит. – Все время.

Его взгляд снова с безошибочным намерением встречается с моим, и мое сердце начинает колотиться. Он?.. Мы?.. Могли бы мы?..

Мэтт отводит взгляд, снимая напряжение момента.

– У меня есть кое-что для тебя, – говорит он, потянувшись за пластиковым пакетом, который я заметила раньше.

– У меня есть кое-что для тебя, – нетерпеливо отвечаю я и лезу в свою сумку. Я кладу на стол одинокий камешек, большой и гладкий, и тут же чувствую себя глупо, потому что… ну кто приносит камень на ужин? Но взгляд Мэтта смягчается.

– Это из?..

Я киваю я.

– Ух ты. – Он обхватывает его рукой. – Аж из самой Италии.

– Я вернулась на тот пляж. К той самой оливе. Сидела там и думала о… разных вещах. Потом увидела этот камешек и решила, что если я когда-нибудь увижу тебя снова… – Я замолкаю, слегка покраснев. – Ну что ж. Вот. Сувенир.

– Спасибо. Мне очень нравится. Мой подарок не такой особенный, но вот… – Поколебавшись, Мэтт достает из пластикового пакета потрепанную книгу в твердом переплете.

– Переплетное дело для любителей, 1903 год, – вслух читаю я.

– Она окликнула меня, когда я проходил мимо благотворительного магазина, – застенчиво признается Мэтт. – Я подумал… Я должен спасти ее. Ради Авы.

Он спас книгу. Ради меня. Я так тронута, что не могу говорить. Не говоря ни слова, я листаю старые, потрепанные страницы, мои глаза горят.

– Это не первая, – признается он, наблюдая, как я переворачиваю страницы. – У меня их несколько. Я смотрю на них и думаю: «Ну, если я ее не куплю…»

– Тогда никто не купит, – подхватываю я, обретая голос.

– Именно.

Мы снова встречаемся взглядами, и у меня перехватывает дыхание. Каждый импульс в моем теле тянет меня к нему, почти рыдая от облегчения, что у нас может быть еще один шанс. Но в то же время я чувствую настороженность. Я не хочу причинять ему боль. Я не хочу, чтобы он причинил мне боль. Действительно ли мы можем быть вместе, не причиняя друг другу боли?

– Прошу прощения? – Напряжение между нами исчезает. Наш официант подходит к столику со странной легкой ухмылкой на лице, держа в руках два больших бумажных конверта. – Тут вам кое-что передали.

– Нам? – удивленно переспрашивает Мэтт.

– Это передали менеджеру перед вашим приходом.

– Кто? – спрашиваю я, в изумлении наблюдая, как официант разворачивает конверты, чтобы мы могли увидеть их спереди. На одном написано «Аве от друзей», на другом – «Мэтту от друзей».

– Ух ты, – говорю я, забирая свой конверт. – Что ж… спасибо.

Мы ждем, пока он уйдет, а затем смотрим друг на друга.

– Ты об этом что-нибудь знала? – спрашивает Мэтт.

– Нет! Ни имела ни малейшего понятия. Может, посмотрим, что это такое?

Мы вскрываем наши конверты, и я достаю красную папку. На лицевой стороне аккуратными печатными буквами написано маркером:

МЭТТЛЕНД

ПУТЕВОДИТЕЛЬ

Я смотрю на Мэтта – у него такая же папка, только синяя, и на ней написано:

АВАЛЕНД

ПУТЕВОДИТЕЛЬ

– Боже мой, – говорит Мэтт, с недоверчивой улыбкой качая головой. Он открывает папку и заглядывает на первую страницу. – Не может быть.

– Что?

– Это бесценно. – Он читает вслух: – Аваленд может быть противоречивой, непредсказуемой и эксцентричной. Но она всегда радостна, оптимистична и красочна. См. стр. 7 – «Чувство цвета Авы».

– Кто это написал? – требую я, наполовину кипя от возмущения, наполовину пытаясь подавить смех.

– Не знаю. Мод? Нелл? – Он переворачивает папку, чтобы я могла увидеть страницу, но я не узнаю, чей это почерк.

– Ладно, послушай. – Я читаю первую страницу своей папки, которая озаглавлена «Введение в Мэттленд». – При первом приближении к Мэтту вы можете подумать, что он не слышит ни слова из того, что вы говорите. Он кажется неподвижным. Но когда вы привыкнете к его манерам, вы поймете, что он все слышит и будет реагировать в соответствии со своей собственной шкалой времени. См. стр. 4: «Как общается Мэтт». – Я радостно хлопаю по странице. – Тот, кто это написал, знает тебя!

– Невероятно! – недоверчиво листает Мэтт. – Смотри, страница с содержанием. Еда… Традиции… Дикая природа… Национальная одежда…

– Тут тоже есть, – смеюсь я. – Культура… Технология… Среда обитания… История…

– Ха! – со смехом восклицает Мэтт. – Национальная одежда Аваленда поначалу может сбить вас с толку. Не пугайтесь. Ваш глаз со временем приспособится к мириадам оттенков и стилей.

– Что? – говорю я с притворным возмущением. – Хорошо, сейчас поищу твою. – Я открываю нужную страницу и читаю вслух. – Национальная одежда Мэттленда. Состоит из брюк, которые носят с голубой рубашкой. Никакой другой цвет неприемлем. Попытки расширить ассортимент национальной одежды до сих пор не увенчались успехом. – Я начинаю смеяться. – Это так верно. Это так, так верно!

– Это не так! – Мэтт смотрит на свою голубую рубашку. – Голубой – хороший цвет, – говорит он, защищаясь.

– В Мэттленде стоят в основном минусовые температуры, – читаю я. – Путешественникам рекомендуется одеваться соответственно.

– Путешественники в Аваленде должны быть готовы к странным музыкальным традициям этой нации, – отвечает он. – Подумайте о затычках для ушей.

– Какая наглость! – возмущенно говорю я. – О, вот языки. Распространенные языки, на которых говорят в Мэттленде, включают английский, «футбол» и «логику».

– Языки Аваленда включают английский, «ароматерапию» и «Гарольд», – отвечает Мэтт. – Эй, я тоже говорю на «Гарольде».

– Вы не можете посетить Мэттленд и не попробовать мороженое.

– Совпадает! – говорит Мэтт, кивая на свою папку. – Вы не можете посетить Аваленд и не попробовать мороженое.

Мы обмениваемся улыбками, и я наугад переключаюсь на другой раздел.

– Земля Мэттленда естественным образом пронизана мудростью, а также содержит обширный, ценный пласт: способность слушать. Да, – киваю я, чувствуя внезапный прилив нежности к Мэтту. – Да, это правда. Ты действительно умеешь слушать.

– Аваленд преображает уставшую душу, – читает Мэтт. – Свежий, наполненный оптимизмом воздух – известное тонизирующее средство, хотя и может вызвать головокружение у тех, кто не привык к его силе. – Мэтт слегка улыбается мне. – У меня от тебя кружится голова. До сих пор.

– Редкие извержения вулканов спонтанности и игривости открывают перед путешественниками в Мэттленде захватывающую перспективу, которая противоречит его спокойному виду, – читаю я. – Это так верно!

– Экстремальные перепады высот Аваленда могут быть сложными, но путешественники найдут виды и наслаждения, которые стоят их усилий. – Мэтт встречается со мной взглядом. – Виды, – медленно повторяет он. – И наслаждения. Это очень хорошо сказано.

У меня такое чувство, что я знаю, что он имеет в виду под видами. И наслаждениями. На самом деле его взгляд такой пристальный, что я чувствую себя немного взволнованной и снова опускаю глаза.

– О, смотри, вот и заключение, – говорю я, открывая последнюю страницу. – В Мэттленде вы найдете сплошной ландшафт правды, честности и чести. Мэттленд – редкая находка… – Я замолкаю, у меня внезапно перехватывает горло, потому что это так верно. – Мэттленд – редкая находка для искушенного путешественника, разочарованного другими, более мелкими землями, эта земля вознаградит упорство сверх всякой меры.

– Ух ты, – говорит Мэтт, выглядя немного потрясенным. – Ну, это у тебя так написано… – Он листает папку до конца и начинает читать.

– Аваленд – это Шангри-Ла[64]. Царство магии, надежды, воображения и, прежде всего, любви. Это место… – Он запинается, его голос становится хриплым. – Это место, которое немногие захотят покинуть.

У меня внезапно печет глаза, потому что… кто это написал? Мэтт смотрит на меня, его лицо светится любовью.

– Я и сам не смог бы выразиться лучше, – тихо говорит он.

– Я тоже, – волнуясь, говорю я. – Я имею в виду… то, что сказано о тебе. То же самое.

– Я заметил, что имени автора нет. – Мэтт кивает головой на свою папку.

– Это они все.

– Ублюдки. – Он ухмыляется. – Всех занесу в таблицу.

– Как ты думаешь, они пытаются послать нам сообщение? – говорю я и пытаюсь говорить шутливо, но мои глаза внезапно снова печет. Потому что… это реально? Действительно реально?

– Да, – говорит Мэтт, как будто читая мои мысли, и протягивает через стол руку, чтобы коснуться моей руки.

Я позволяю ему подержать ее несколько мгновений и чувствую, как частично начинает спадать напряжение в теле. Но потом высвобождаю пальцы. Потому что, если у этого есть хоть какой-нибудь шанс, я должна быть честной. Мы оба должны быть честными.

– Мэтт… Я нервничаю, – говорю я, уставившись в стол. – Не хочу, но нервничаю.

– Конечно, – серьезно говорит Мэтт. – Я тоже. Но мы будем двигаться медленно. Осторожно.

Я киваю.

– Не спеша.

– Никаких порывов, – соглашается Мэтт.

– Мы поймем, что у нас есть различия. И мы с этим справимся. – Я серьезно смотрю на него. – Мы будем уважать друг друга. Я не могу любить все в твоей жизни, а ты не можешь любить все в моей жизни. И… ты знаешь. Это прекрасно.

– Согласен, – кивает Мэтт. – Это прекрасно.

По дороге в мою квартиру мы ведем легкий и бессвязный разговор. Я не знаю, что чувствует Мэтт, но мое сердце колотится от волнения. Это похоже на первое свидание, но во второй раз. Что делает все намного сложнее.

В первый раз у меня не было никаких оговорок. Я видела лишь великолепную, манящую местность и дождаться не могла, чтобы ее исследовать. Теперь я пересекаю ту же местность, но на этот раз осознаю ее скрытые трещины, выбоины и опасные края скал. Я неуверенно иду вперед, я иду на цыпочках. Готовая отступить в любой момент.

– Я прочитала автобиографию Арло Халсана, – говорю я, внезапно вспомнив.

– Правда? – Мэтт, кажется, потрясен.

– Мне ее порекомендовал… кое-кто, – говорю я, не желая упоминать слово на букву «Ж». – И это невероятно. О боже, его детство. Так грустно.

Мне неприятно признавать, что Женевьева может быть права, но на произведения смотришь по-другому, когда знаешь, что за ними стоит. Особенно Лысый волк. Мне даже в голову не приходило, что это может быть фантастическая собака, которую в детстве вызывал в воображении Арло Халсан, потому что получил сильную психологическую травму.

– Но я думал, ты не… – начинает Мэтт. Затем он останавливается как вкопанный, и я могу сказать, что он тоже опасается той местности, которая открывается перед нами. Некоторое время мы идем молча, затем, когда мы подходим к моей квартире, Мэтт вдруг говорит: – Я не сказал о дедушке. Он рассказывал мне, как вы с ним болтали. Ты хороший человек, Ава.

– Это было приятно, – улыбаюсь я. – Мне нравится твой дедушка. Из всей твоей семьи… – Я останавливаюсь как вкопанная, потому что мне кажется, что я приближаюсь к выбоине. – В любом случае. Он классный.

– Ну, ты ему тоже нравишься. – Взгляд Мэтта безмолвно скользит к фонарю на крыльце, в котором до сих пор перегоревшая лампочка, и я знаю, о чем он думает.

– Я заменю, – торопливо говорю я. – Я была в отъезде.

– Я не собирался ничего говорить, – вскидывает руки Мэтт.

Я чувствую себя немного встревоженной, когда открываю входную дверь, потому что мы до сих пор настороже. Все еще не совсем естественны друг с другом. Но, может быть, это пройдет. Нам просто нужно продолжать разговаривать.

– Ну, угадай! Мод наконец-то отреставрировала всю мою спасенную мебель! – говорю я Мэтту, когда мы поднимаемся по лестнице к моей входной двери. – Подожди, пока не увидишь буфет. Он синий. Это потрясающе. И никаких торчащих гвоздей.

– Приятно слышать. Не могу дождаться, чтобы увидеть. Не могу дождаться встречи с Гарольдом, – добавляет он, и я чувствую к нему прилив нежности.

– Почему он не скулит? – озадаченно говорю я, когда мы подходим к моей квартире. Я открываю дверь и жду, когда Гарольд поприветствует нас со своим обычным припадком радости, но собаки нет. Никакого возбужденного лая. Жутко возвращаться домой без приветствия Гарольда.

– Где он? – удивленно говорю я. – Что-то не так. Гарольд? – Я повышаю голос. – Где ты?

Я слышу внезапное отдаленное рычание и смотрю на Мэтта.

– Что за… Гарольд? – громко зовет он.

Мгновение спустя раздается звук бьющегося стекла, и Гарольд лает так яростно, как я никогда не слышала. Мэтт резко втягивает воздух.

– Блин… Блин!

– Что? – в ужасе спрашиваю я.

– Незваные гости, – бросает Мэтт через плечо, и все мое тело содрогается от страха.

Мэтт уже несется через квартиру на кухню, и я несусь за ним. Задняя дверь приоткрыта, по всему полу разбросаны осколки стекла, а Гарольд стоит на верхней ступеньке пожарной лестницы и лает во все горло.

– Гарольд! – Я пытаюсь схватить его, но он вырывается из моих рук и мчится мимо Мэтта вниз по пожарной лестнице с самым диким лаем, который я когда-либо слышала. – Гарольд! – кричу я, охваченная ужасом. – Прекрати! Вернись!

Я направляюсь к пожарной лестнице, но Мэтт крепко хватает меня за руку.

– Останься, – говорит он. – Я пойду.

Он с грохотом спускается по пожарной лестнице, а я стою, и мое сердце бешено колотится. Я не слышу ни Мэтта, ни Гарольда и думаю: «Что делать? Звонить в полицию? Вернутся ли они вообще?» Я уже достаю телефон, но тут возвращается Мэтт. Он входит через заднюю дверь, тяжело дыша.

– Не смог поймать незваных гостей, – выпаливает он между вдохами. – Черт знает, куда они подевались. Гарольд бросился за ними. Я его звал, но… можешь догадаться, как много внимания он мне уделил. Ава, ты в порядке?

Он с тревогой смотрит на меня темными глазами, и я чувствую, как внутри меня поднимается какая-то невыносимая волна.

– Мэтт, прости меня! – Слова вырываются горячим, отчаянным потоком. – Мне очень, очень жаль. Ты был прав с самого начала! Я должна была починить дверь. Мне следовало купить висячие замки. Я должна была послушать тебя, когда ты говорил о статистике преступлений. Мне надо было слушать тебя во всем…

– Нет! – Мэтт держит меня за плечи, его глаза блестят. – Ты была права с самого начала. Гарольд – звезда. Он чемпион. С этой собакой все будет в порядке. Он защитил тебя сегодня вечером. Защищал тебя лучше, чем я. Я люблю твою собаку. Я люблю твою собаку, – повторяет он почти яростно.

– Правда? – запинаюсь я. – Ты что, шутишь?

Мэтт пристально смотрит на меня, и на его лице внезапно появляются эмоции.

– Ава, мне нравится твоя жизнь. Мне нравится твоя квартира. Нравятся твои спасенные книги. И твои дурацкие горячие ванны. И твоя вегетарианская еда. И твой… я не знаю, твой хлам повсюду. И твои друзья. И…

– А я люблю твоих друзей, – вмешиваюсь я дрожащим голосом. – И твой уродливый дом. И ваш счетчик в интернете. И мне нравится твое искусство, – говорю я с внезапной страстью. – Я люблю Лысого волка, и странные руки, и все остальное… потому что это ты. Это ты, Мэтт. И я люблю тебя.

– Даже когда ты разбила мою скульптуру, я все равно любил тебя, – нерешительно произносит Мэтт. – Я любил тебя еще больше.

– Неправда.

– Правда.

Слезы текут по моему лицу, и я обнимаю Мэтта, внезапно почувствовав, что могу держаться за него вечно.

– Давай больше никогда не будем расставаться, – говорю я ему в грудь, мой голос немного дрожит.

– Никогда.

– Никогда.

– Ты… правда любишь Гарольда? – не могу не добавить я, когда мы наконец немного отстраняемся друг от друга, и Мэтт неуверенно улыбается мне.

– Я действительно люблю Гарольда. Не спрашивай меня почему, но это так. Мне нравится, когда он крадет мою еду, мне нравится, когда он рвет мои рубашки…

– Нет, тебе это не нравится, – говорю я с булькающим смехом.

– Нравится, – непреклонно говорит Мэтт. – Я люблю эту собаку больше, чем думал, что когда-либо смогу полюбить собаку. Кстати, где он? – Мэтт поворачивает голову. – Нам нужно пойти и найти его. Я надеялся, что он прибежит обратно.

– А что, если его похитил грабитель? – говорю я с внезапным испугом, и Мэтт бросает на меня один из своих взглядов.

– Вряд ли, – говорит он. – Ты можешь себе представить похищение Гарольда? Но мы должны его найти.

Мы спускаемся в сад и сначала ищем там, но тщетно. Затем мы выходим на улицу и идем, держась за руки, время от времени выкрикивая в темный ночной воздух.

– Гарольд? Гарольд!

– Где ты, глупый пес? ГАРОЛЬД!

– А что, если он заблудился? – с тревогой спрашиваю я, когда мы доходим до угла.

– Он не заблудится. Наверное, выпендривается на улице перед другими собаками. У него, наверное, уже есть банда. Гарольд! – Мэтт повышает голос. – Гарольд, ты идиот! Возвращайся ДОМОЙ! – Вдруг он замирает. – Подожди. Слышишь?

Мы неподвижно замираем, и я тоже слышу вдалеке знакомый лай.

– Гарольд! – говорю я с облегчением. – Это он! Только… где? – Я в замешательстве кручусь на месте, пытаясь понять, с какой стороны доносится лай. Мы находимся в лабиринте жилых улиц с дорожками, воротами и садами. Он может быть где угодно.

– Вон там, – указывает Мэтт. – Нет, подожди. Там. Гарольд. ГА-РОЛЬД!

Лай становится громче, и теперь становится ясно, откуда он доносится. Я начинаю бежать по дороге на звук, крича изо всех сил, пока легкие не начинают гореть.

– Гарольд? ГАРОЛЬД!

Я добегаю до другого угла и резко останавливаюсь, тяжело дыша, все еще в замешательстве. Лай, кажется, теперь доносится из другого места. Где он, черт возьми? В чьем-то саду?

– Он движется к нам, – говорит Мэтт, подходя ко мне. – Послушай.

Конечно же, теперь лай действительно громкий. Он должен быть где-то поблизости, он должен быть…

– За нами? – говорю я в замешательстве и оборачиваюсь, чтобы посмотреть. И вот тогда я слышу. Визг шин. Неземной вой.

Гарольд.

Нет. Гарольд.

– Черт, – бормочет Мэтт, срываясь на бег. Я бегу за ним, шаг за шагом, мой мозг пустеет от страха, и когда мы поворачиваем за угол, мы видим его лежащим на дороге. Он едва различим в свете уличного фонаря, но я уже вижу лужу крови.

Я не могу… Я даже не могу…

Я двигаюсь быстрее, чем когда-либо в жизни, но все равно Мэтт добирается туда первым и с побелевшим лицом укачивает Гарольда на коленях.

Дыхание Гарольда хриплое. Повсюду кровь. Клочья меха… Я вижу кости… О, Гарольд, Гарольд, мой мир… Я падаю на дорогу рядом с Мэттом, который нежно укладывает голову Гарольда мне на колени и достает телефон.

– Долбаный наезд и бегство, – говорит он напряженным голосом, набирая номер. – Твари.

Гарольд тихонько скулит, и кровь сочится у него из пасти. Я смотрю на Мэтта, а он смотрит на меня. Вот и всё. Нам не нужно ничего говорить. Вот и всё.

Двадцать семь

Шесть месяцев спустя

Нихал хочет сделать Гарольду новую роботизированную лапу. Я все время говорю ему, что Гарольду не нужна новая роботизированная лапа. У него уже есть современный протез, который отлично работает. Но каждый раз, когда Нихал видит Гарольда, он осматривает протез, а затем его глаза становятся задумчивыми, и я знаю, что он хочет превратить Гарольда в бионическую собаку.

Что касается меня, я просто благодарна. Я до сих пор просыпаюсь по утрам, вспоминаю произошедшее с приливом тошноты и дрожу от страха при мысли о том, что могло случиться.

После того как мы поняли, что Гарольд будет жить (я чуть не упала в обморок от облегчения, это были не самые лучшие часы в моей жизни), я больше всего беспокоилась о том, что он падет духом. Что недели лечения, выхаживания и необходимой реабилитации каким-то образом сокрушат его. Но я должна была догадаться. Это же Гарольд.

Он расхаживает с важным видом. Он весь такой: «Попробуй достань меня, с моей крутой металлической лапой». Ветеринар сказала, что никогда не встречала такую уверенную в себе собаку. Затем в ее глазах появилось озадаченное выражение, и она добавила, что он, кажется, чуть ли не руководил лечением.

На что мы с Мэттом переглянулись, и Мэтт сказал: «Да, это понятно». А затем добавил: «Подождите, он еще станет знаменитым. Вот тогда он будет невыносим».

Прошел месяц после несчастного случая, когда Фелисити позвонила мне и сказала, что издатель по имени Саша хочет превратить мою историю о Гарольде в книгу. Настоящую книгу!

Саша пришла на обед и познакомилась с Гарольдом, и я рассказала ей о несчастном случае. (В конце концов, это был своего рода сеанс терапии.) И еще я спросила: «Конечно, я должна дописать об этом случае? Потому что теперь это часть истории Гарольда?»

После чего Саша задумалась и сказала: «Может, оставим эту историю для продолжения». А потом мне позвонила Фелисити и сказала, что издатели передумали: теперь им нужны две книги! Две книги о Гарольде! Это невероятно. Все это невероятно. Они предложили мне невероятную сумму денег, и я ответила: «Вау, спасибо!», но тут Фелисити поспешно вмешалась и сказала, что мой ответ не подразумевает принятия предложения. А потом она каким-то образом заставила их дать мне еще больше. До сих пор не знаю, как она это сделала. Так что я смогла оставить работу по написанию статей. Я полностью сосредоточилась на создании новой книги о Гарольде. (За исключением того, что я все еще хочу заняться ароматерапией, это определенно будет моим побочным занятием.)

С тех пор мы с Мэттом договорились, что я буду спать у него дома – на самом деле я живу у него дома, – но работаю в своей квартире. Таким образом, у меня есть собственный офис. В будущем мы могли бы купить квартиру на двоих. А пока… барабанная дробь… мы ходили по магазинам за постельными принадлежностями! Это заняло некоторое время, но теперь у нас самая лучшая кровать в мире. Два разных матраса, застегнутые вместе на молнию. Это гениально!

И мы переставили Лысого волка. Теперь, когда я знаю невыносимо пронзительную историю, которая за ним стоит, я не могу даже посмотреть на него без слез. Поэтому мы решили, что спальня должна быть зоной, свободной от Арло.

Я оглядываю гостиную Нелл, чтобы понять, куда делся Гарольд. Конечно же, Нелл схватила его, чтобы обнять. Она всегда питала слабость к Гарольду – но это еще больше усилилось после того несчастного случая. В прошлом месяце ей было трудно ходить, и она сказала мне, что всякий раз, когда ей трудно, она вспоминает о Гарольде.

– Ава! – восклицает она, заметив, что я смотрю на нее. – Ты нам не сказала! Как прошла сауна голышом?

– Боже мой. – Мод вскакивает со своего места на полу. – Да! Ты нам еще не сказала.

– Мы здесь не для того, чтобы говорить обо мне, – возражаю я. – Мы собрались на официальный запуск.

Захватывающая новость: Нелл и Тофер запускают новую политическую партию! Ее рабочее название – Партия реальной жизни. На данный момент в ней десять участников, потому что мы все мгновенно присоединились плюс ассистент Тофера и мама Нелл. Но партия скоро вырастет, как только они сделают веб-сайт и все такое.

Нелл и Тофер оба хотят баллотироваться в депутаты на следующих выборах, но они были довольно уклончивы в отношении любых дальнейших деталей… до сегодняшнего дня! Они сделали рекламный плакат и хотят получить обратную связь, поэтому мы все собрались у Нелл. Плакат стоит на мольберте у окна, завернутый в простыню, и они собираются открыть его через минуту. Вчера мы начали называть это «презентацией», а потом Тофер сказал: «Черт возьми, давайте назовем это официальным запуском», – и купил шампанское, вот почему все в таком приподнятом настроении.

(И еще: они настоящая пара. Даже если Нелл до сих пор утверждает, что это не так.)

– Официальный запуск будет через минуту, – отметает мое возражение Нелл. – Сначала история с сауной голышом!

– История с сауной голышом! – твердо соглашается Сарика и подталкивает Сэма, который услужливо вторит:

– История с сауной голышом!

– Отлично. – Я бросаю взгляд на Мэтта, который хихикает в свой бокал. – Ну, как вы знаете, вчера мы ездили к родителям Мэтта…

– Как у них дела? – вмешивается Нелл.

– Хорошо, – говорю я, немного подумав. – Они стали намного дружелюбнее. Теперь они не забывают о вегетарианской еде для меня. И они большей частью простили Мэтта. И не упоминают о Женевьеве.

Я снова смотрю на Мэтта, который кивает в знак согласия с кривой улыбкой на лице.

Я не добавляю, что они не упоминают о Женевьеве, потому что ее поймали на торговле наркотиками, так как мне это не нужно. Это было в Daily Mail [65]два месяца назад: ІПопулярный детский инфлюенсер[66] предлагает наркотики журналисту, выдающему себя за голливудского агента».

Эльза чуть не упала в обморок. Это был настоящий кризис. Каждый член правления, включая Мэтта, был вынужден пойти и публично осудить наркотики на той мрачной пресс-конференции. Но затем продажи Дома Харриет резко выросли на фоне всей этой рекламы. Ну, вы меня понимаете. Качели-карусели.

– Что ж, это хорошо, – ободряюще говорит Мод, и я киваю.

– Да. Хорошо.

Еще одна вещь, о которой я не говорю, – я стала теплее относиться к Эльзе с тех пор, как она поставила фотографии Мэтта в стеклянный шкаф. Потому что это секрет, мой и Эльзы.

В первый раз, когда Мэтт увидел их, он действительно остановился как вкопанный.

Затем он сказал: «Ух ты. Мама. Это что-то новенькое».

Он выглядел таким растроганным, что это было просто невыносимо. Эльза взглянула на меня, а я отстраненно уставилась в потолок, и наконец она сказала: «О, да. Да. Я подумала… – она откашлялась, – подумала, что пришло время для перемен. Мы все должны быть здесь представлены. Вся семья».

Больше об этом не заговаривали. Но всякий раз, когда мы приезжали в дом, Мэтт задерживался в холле, и я видела, как он смотрит на шкаф, и я испытывала… чувство удовлетворения. Вот подходящее слово. Удовлетворения.

– Не отвлекайся! – нетерпеливо говорит Сарика. – История с сауной голышом!

– Хорошо! – Я делаю глоток шампанского. – Прекрасно! Ну вот. Итак, как вы все знаете, у меня было предубеждение в отношении сауны голышом. Я собиралась с ним справиться. Я собиралась стать уверенной в своем теле.

– Ты сделала эпиляцию? – вставляет Сарика.

– Конечно, сделала! У меня был целый план. Я собиралась войти туда, совершенно голая и гордая. Понимаете? Гордая своим телом. Гордая тем, что я женщина. Гордая своими причудливыми венами.

– У тебя нет причудливых вен, – тут же протестует Мод.

– О, есть. – Я поворачиваюсь к ней. – Разве ты не замечала? Они на…

– Прекрати! – взрывается Нелл. – Расскажи нам, что случилось!

– Ты видела штучку у отца Мэтта? – хихикая, спрашивает Мод.

– Ты был там, Мэтт? – поворачивается к нему Сарика.

– Нет, – говорит Мэтт. – Я был занят звонком, поэтому все пропустил. – Он дергает уголком рта. – К сожалению.

– Ладно. – Я продолжаю свой рассказ. – Итак, я ждала, когда Мэтт закончит говорить по телефону, но в конце концов он сказал, чтобы я шла без него. Я спустилась туда, и все уже были в сауне.

– Кто именно? – спрашивает Нелл.

– Эльза, Джон и двое их друзей. Поэтому я разделась в раздевалке.

– Совсем? – уточняет Сарика, просто чтобы уточнить.

– До нуля, – киваю я. – К этому времени я была уже изрядно взвинчена.

– Держу пари, так и было! – говорит Мод, широко раскрыв глаза.

– Я даже произнесла перед зеркалом ободряющую речь. Я подумала: «Ава, ты можешь это сделать. Ты можешь быть голой с родителями своего парня. Гордись своим телом». У меня было полотенце, но я не обернула его вокруг себя, а просто прихватила с собой. Потом я пошла в сауну и распахнула дверь с таким размахом, знаете, пытаясь выглядеть нахально, хотя я была совершенно голая…

Я закрываю глаза, потому что это воспоминание слишком смущает.

– И что потом? – спрашивает Мод.

– Они все были в купальниках.

– Не-е-ет! – взрывается Сарика, и я вижу, как Сэм давится своим напитком.

Мод онемела, а Нелл начала смеяться так сильно, что порозовела.

– Это было ужасно! – говорю я. – Они просто уставились на меня, и Эльза сказала: «Знаешь, Ава, у нас есть запасные купальники для гостей».

– Но почему они были в купальниках? – Нелл почти обвиняюще смотрит на Мэтта.

– Именно это я и спросила! Почему? Потом Мэтт сказал мне, что они надели их специально, чтобы я чувствовала себя более комфортно.

– Я думаю, моя мама сказала мне, что собирается надеть купальник, – говорит Мэтт с виноватой усмешкой. – Но я забыл передать Аве. Не думал, что это такое уж большое дело.

– И что ты сделала, Ава? – взволнованно спрашивает Сарика. – Так и села? Голая?

– Да, на самом деле я так и сделала, – говорю я, вздергивая подбородок.

– Браво! – аплодирует Нелл.

– Я выдержала, – говорю я, – восемнадцать секунд. А потом я встала и сбежала. – Я осушаю бокал с шампанским. – И теперь, когда я полностью опозорилась, я думаю, что мне нужно выпить еще. Позвольте мне принести бутылку.

Мои щеки все еще пылают от смущения и смеха, я направляюсь на кухню и достаю из холодильника бутылку шампанского, одновременно отвечая в ватсапе на эмодзи с бикини от Сарики. Ха, ха. Ей так весело!

Если честно, я до сих пор еще очень зависима от ватсапа. Но Мэтт тоже умеет в нем общаться! Он в большой группе ватсапа со всеми нами, и общается не меньше остальных.

Хотя, честно говоря, я считаю, что он чуть-чуть лучше меня умеет переключаться. Он может выключить свой телефон и заняться другими делами. Прошлой ночью Мэтт пытался расстегнуть мою рубашку, пока я быстро спорила с Нелл. (Мы сомневаемся, стоит ли Мод покупать эту ужасную машину, которую она присмотрела.) Я как раз пыталась найти эмодзи «автомобильный двигатель», когда он вышел из себя. Прежде чем я смогла остановить его, он выхватил у меня телефон и набрал:

Это Мэтт. Я хочу заняться с Авой сексом. Пожалуйста, не могла бы она на некоторое время покинуть группу в ватсапе?

И конечно, мгновение спустя начали поступать ответы.

Конечно!

Веселитесь, вы двое!

Вы там надолго? Просто короткий перепих?

Нелл, ты не можешь спрашивать их об этом!!!

Только что спросила.

Следом появляется миллион эмодзи с баклажанами.

Я имею в виду, это было довольно забавно. Как ни странно, тот вечер оказался даже очень сексуальным.

– Ава. – Нихал прерывает мои мысли, входя на кухню с мечтательным выражением лица. – Я подумал о Гарольде. Если не роботизированная лапа, то как насчет нового средства общения? Он очень умен. Если бы мы могли как-то использовать его мозговые структуры…

– Может быть, – с сомнением говорю я. – Хотя я думаю, что он уже может довольно хорошо общаться, не так ли?

Я собираюсь добавить, что не отдам Гарольда для новаторских научно-фантастических экспериментов Нихала, когда у меня на телефоне раздается сигнал тревоги. Я сегодня подключила сигнализацию, на всякий случай. Я быстро загружаю свой браузер, ищу нужную страницу в интернете, и… Боже мой! Пора!

– Нихал! – кричу я. – Пойдем со мной! Это срочно!

– Что? – Нихал выглядит встревоженным, но следует за мной обратно в гостиную, а я хлопаю в ладоши.

– Леди и джентльмены! У меня важные новости! Число пользователей интернета в мире приближается к… пяти миллиардам!

– Что? – Мэтт отставляет стакан. – Откуда ты знаешь?

– Потому что я внимательно следила за этим, – гордо говорю я ему. – Каждые сто слов, которые я пишу, я проверяю счетчик. Это как моя награда. А теперь смотрите! Иначе все пропустите! Мы на 4,999,999,992!

Я поднимаю телефон, чтобы все могли видеть, как увеличивается гигантское число. Наступает затаенная тишина, и неумолимо поднимается последняя цифра. Это завораживает. Это вызывает зависимость. Теперь я это точно знаю.

4,999,999,997… 4,999,999,998… 4,999,999,999…

– Боже мой! – взволнованно пищит Мод, а затем цифры меняются:

5,000,000,000.

Комната мгновенно взрывается восторженными возгласами. Мэтт и Нихал дают друг другу пять, а Тофер целует Нелл. И все это так глупо, так бессмысленно… Но есть в этом и что-то особенное.

– Ты потрясающа! – Мэтт подходит ко мне, сверкая глазами. – Я и понятия не имел. Ты темная лошадка, Ава.

– О, я только начала, – подмигиваю я ему.

– Правда? – Он вскидывает брови. – Что это значит?

– Берегись, это все, что я могу сказать. А сейчас. – Я поворачиваюсь к Тоферу и Нелл. – Ну же, вы двое. Мы ждали достаточно долго. Покажите нам свой плакат!

– Правильно. – Тофер бросает взгляд на Нелл и отставляет чашку, а затем помогает ей встать со стула и подводит к окну.

Когда Тофер помогает Нелл, это никогда не выглядит как помощь. Ему удается выглядеть парнем, который просто небрежно идет под руку со своей девушкой. Это одна из причин, по которой он мне так нравится.

– Итак, дамы и господа, добро пожаловать на нашу презентацию, – говорит Тофер. – Как вам известно, Партия реальной жизни пока находится на ранней стадии развития. – Он бросает взгляд на Нелл.

– Но мы хотели поделиться с вами этим изображением и слоганом, – подхватывает она. – Мы усердно работали над тем, чтобы на этом плакате было написано то, что мы хотели сказать.

– Именно. – Тофер кивает. – Мы считаем, что это отражает дух, который мы пытаемся представить, и будущее, в котором, по нашему мнению, нуждается эта страна. Итак, без дальнейших церемоний…

Он тянется за простыней и снимает ее с мольберта, открывая огромный плакат. И мы все глазеем на это. Сверху жирными черными буквами выведены слова:

Жизнь, говорите?

Это дерьмовое шоу. Но мы здесь ради вас.

Под этим слоганом фотография Нелл с тростью, ее розовые волосы стоят дыбом, она хмуро смотрит прямо перед собой. А рядом с ней Тофер, пристально глядящий в камеру, его брови насуплены сильнее обычного, а кожа выглядит особенно бугристой.

Я имею в виду, я люблю Нелл. Я люблю Тофера. Но они выглядят устрашающе.

Я несколько раз сглатываю, не зная, что сказать, и замечая, что остальные тоже молчат.

– Мощно, – наконец говорит Мод.

– Страшновато, – рискует Нихал.

– Хороший шрифт, – говорит Мэтт. – Очень солидный. Очень выразительный.

– Да, – говорю я, с благодарностью ухватившись за эту идею. – Шрифт совершенен! Лучше и быть не может.

– Разве можно писать «дерьмовое шоу» на политическом плакате? – спрашивает Сэм.

– Нет, – твердо говорит Сарика. – Ты хотела услышать наше мнение, Нелл? Что ж, Сэм прав. Нельзя писать «дерьмовое шоу».

– А что нам написать, что жизнь – это миндальное печенье? – воинственно возражает Нелл. – Жизнь – это пуховая подушка? Жизнь – это клецка? Нет! Неправильно! Жизнь – это именно дерьмовое шоу. Это хаос! Это полный разгром! И если вы не согласны, не голосуйте за нас.

Взгляды летают по комнате, и я думаю, что, пожалуй, сеанс «обратной связи» надо заканчивать.

– Хорошо! – радостно говорит Мод. – Ну, это блестящий плакат, и я уверена, что вы оба станете премьер-министрами. – Она аплодирует, и мы все с энтузиазмом присоединяемся к ней. – Может, закажем прямо сейчас пиццу? – с надеждой добавляет она.

Сарика уже составляет меню пиццы на телефоне и ищет самую дешевую доставку. За исключением того, что теперь у нее есть конкуренция, потому что Сэм тоже работает над этим, но приходит к другому результату. (Они действительно будто созданы друг для друга.)

Тофер помогает Нелл сесть на диван, и они с оживлением присоединяются к обсуждению пиццы. Пока они все спорят о процентах, я подхожу туда, где перед гигантским плакатом стоит Мэтт. Он немного отрастил волосы с тех пор, как начал работать с Тофером, и перестал носить строгую деловую одежду. Это ему идет. На самом деле вся эта обстановка так хорошо ему подходит, как будто они всегда работали вместе.

– В ее словах есть смысл, – говорит он, поднимая глаза, когда я подхожу. – Жизнь – это дерьмовое шоу. Но я не хочу ничего менять.

– Ты имеешь в виду свою жизнь? Или мою? – Я кокетливо вздергиваю подбородок. – Потому что моя жизнь – это не дерьмовое шоу, спасибо. Моя жизнь чудесным образом находится под контролем.

– Я имел в виду и то, и другое, – говорит он, улыбаясь.

– Обе наши жизни – дерьмовое шоу?

– Не наши жизни. Наша жизнь. – Он колеблется, в его глазах вопрос. – Наша… единственная общая жизнь.

Наша единственная общая жизнь. Слова повисают в воздухе, и я чувствую легкое покалывание, потому что это звучит почти как… Почти как…

– Наша единственная общая дерьмовая жизнь. – Я закатываю глаза. – Звучит здорово, где мне подписаться?

Лицо Мэтта расплывается от удовольствия.

– Извини, надо было мне выразиться яснее. Я имел в виду… – Он на мгновение задумывается. – Я имел в виду нашу единственную, общую, дерьмовую, безнадежную, полную надежд, беспорядочную, волнующую жизнь. С мороженым в антракте.

– Хорошо, – говорю я. – Теперь понимаю. Звучит здорово. Во всяком случае, с мороженым.

– Я тоже так считаю.

Он берет меня за руку, низко, где никто не видит, и его большой палец нежно касается моей кожи. Не желая оставаться в стороне, подбегает Гарольд, чтобы потереться о наши ноги, и мы оба инстинктивно наклоняемся, чтобы погладить его.

– Скидка двадцать процентов! – восклицает Сарика Сэму с таким негодованием, что я не могу удержаться от смеха. Нелл и Тофер спорят по поводу экономики свободного заработка, Нихал что-то набрасывает, вежливо кивая на предложения Мод. Гарольд у моих ног. И Мэтт рядом со мной. Чего мне еще желать?

Я крепче сжимаю его руку и резко выдыхаю, прислушиваясь к голосам, вглядываясь в лица. Желая навсегда сохранить этот драгоценный и одновременно обычный миг.

Я не знаю, куда мы пойдем отсюда, но прямо сейчас это не имеет значения. Потому что у меня есть все, что имеет значение. Наши друзья. Наша любовь. Наша жизнь.

Благодарности

Публикация книги – это всегда командная работа. С этой книгой я еще больше ощутила командный дух, поскольку мы все различными способами общались в локдауне и за его пределами.

Я хочу поблагодарить Фрэнки Грея и Кару Чезаре за их замечательное, проницательное редактирование, которое мне так помогло.

Араминту Уитли, моего фантастического агента, и бесконечно восхитительную Марину де Пасс.

Спасибо всем моим друзьям в Transworld, особенно Джулии Тис, Бекки Шорт, Софи Брюс, Ричарду Оглу, Кейт Самано, Джошу Бенну, Имоджен Нельсон, Дейдре О’Коннелл, Эмили Харви, Тому Чикену, Гэри Харли, Ханне Уэлш, Наташе Фотиу, Лауре Рикетти и Филу Эвансу.

Спасибо команде ILA: Никки Кеннеди, Сэму Эденборо, Дженни Робсон, Кэтрин Уэст и Мэй Уэлл.

Я хочу поблагодарить мою дорогую подругу Афину МакАльпин за то, что она познакомила меня с Апулией, когда я была в отпуске в ее волшебном монастыре Санта-Мария-ди-Константинополи – монастыре, который меня вдохновил.

Приветствую очаровательного и харизматичного Генри, который вдохновил меня на создание Гарольда.

Особая благодарность жителям Виндзор-Клоуз за «Таблицу ублюдков».

Я редактировала эту книгу во время локдауна и хотела бы поблагодарить всю мою семью за то, что она была просто великолепна.

Примечания

1

Сьюзен Камил (Сьюзен Лори Камил, 16.09.1949 – 08.09.2019) была издателем, а также главным редактором издательской группы Random House. Камила стала редактором многих известных книг и авторов, включая романы Софи Кинселлы серии «Шопоголик». (Здесь и далее прим. пер.)

2

Крамбл – английский десерт, сладкий или несладкий пирог, представляющий собой запеченные фрукты, ягоды или сыр, покрытые крошкой из песочного теста.

3

Халлуми – левантийский сыр, пришедший в Европу из кипрской кухни. Имеет высокую температуру плавления, и поэтому его можно жарить или готовить на гриле.

4

TED – американский частный некоммерческий фонд, известный прежде всего своими ежегодными конференциями.

5

ASOS – британский онлайн-магазин одежды и косметики. Веб-сайт продает более 850 брендов, а также свой собственный ассортимент одежды и аксессуаров.

6

Крауч-Энд – область Северного Лондона, примерно в пяти милях (8 км) от лондонского Сити в западной половине района Харингей.

7

Прет-а-Манже – достаточно крупная английская сеть кафе быстрого питания.

8

Родители-вертолеты – родители, которые уделяют чрезвычайно пристальное внимание занятиям своих детей и школьным занятиям, стремясь не только защитить их от боли и разочарования, но и помочь им добиться успеха. Известно, что родители-вертолеты парят над своими детьми и чрезмерно вмешиваются в их жизнь.

9

Масвелл Хилл – пригородный район северного Лондона.

10

Ретрит – английское слово, вошедшее в русский язык как международное обозначение времяпрепровождения, посвященного духовной практике и совершенствованию. Ретриты бывают уединенные и коллективные.

11

Апулия – самая восточная область Италии.

12

Курта – традиционная одежда в Пакистане, Афганистане, Таджикистане, Бангладеш, Индии, Непале и Шри-Ланке. Это свободная рубашка длиной до колен, которую носят как мужчины, так и женщины.

13

Шоу «Кандидат» (оригинальное название Fight Night) – боксерский поединок. Перед входом в зал каждый зритель получает индивидуальный пульт для голосования. Спектакль разделен на пять раундов, каждый из которых заканчивается зрительским голосованием с помощью пультов за одного из пяти актеров – участников поединка. Голосуя, зрители решают, кто продолжит «бой», а кто покинет ринг.

14

Вселенная Marvel – американская медиафраншиза, вымышленная общая вселенная, серия фильмов о супергероях, основанная на комиксах компании Marvel и разработанная кинокомпанией Marvel Studios. Во франшизу также входят телесериалы, короткометражные фильмы, веб-сериалы и книжная продукция.

15

Халк (настоящее имя – доктор Роберт Брюс Беннер) – супергерой комиксов издательства Marvel Comics.

16

Агапа́нтус – род многолетних трав семейства Агапантовые. Название происходит от древнегреч. ἀγάπη – «любовь» и ἄνθος – «цветок».

17

La casa – дом (исп.).

18

Finito – «Все сделано» (итал.).

19

Букеровская премия – одна из самых престижных наград в мире английской литературы. До 2013 года присуждалась автору, проживающему в одной из стран Содружества наций, Ирландии или Зимбабве, за роман, написанный на английском языке.

20

Math.com – сайт службы знакомств, работающей более чем в пятидесяти странах на двенадцати языках.

21

Touché – «задела» (франц.).

22

Ciao, bella! – «Привет, красавица!» (итал.)

23

Ноччола (Nocciola) – мороженое со вкусом фундука. Популярный десерт у неаполитанцев.

24

Страччателла (Stracciatella) – итальянское мороженое с маленькими кусочками шоколада, известно далеко за пределами Италии.

25

Оранжина – газированный напиток с цитрусовым вкусом и ароматом, изготовляемый с использованием апельсинового, лимонного и мандаринового соков, апельсиновой цедры и мякоти.

26

Scusi! – Извините! (итал.)

27

Heleioporus eyrei – стонущая норница, вид земноводных (лат.).

28

Гриссини – традиционные итальянские хлебные палочки.

29

Просекко – итальянское сухое игристое вино. Производится в девяти провинциях Италии.

30

Норидж (Норвич) – город в Восточной Англии, региональный административный центр Восточной Англии и главный город графства Норфолк.

31

Scusi. – Прошу прощения (итал.).

32

Уиппет – небольшая гладкошерстная порода собак, занимающая среднее положение между грейхаундом и левреткой.

33

Меловая краска – декоративная краска, которая используется для покраски мебели. Один из самых популярных вариантов для окрашивания мебели или декора в деревенском, винтажном или шебби-шик стилях.

34

Дом Хакни – бренд роскошных интерьеров с флагманским магазином в центре Лондона.

35

Чаймс – музыкальный инструмент, напоминающий восточную «музыку ветра», состоящий из 22 или менее литых бронзовых трубочек разной длины, которые звучат, когда по ним ударяют молоточком.

36

Тажин – специальная посуда для приготовления блюда из мяса и овощей, популярного в странах Магриба (Марокко, Алжире, Тунисе, Ливии и др.).

37

Харисса – острый пастообразный соус красного цвета из перца чили (иногда высушенного или вяленого) и чеснока с добавлением кориандра, зиры, соли и оливкового масла. Широко используется в арабской кухне.

38

Оттоленги Йотам Ассаф – британский шеф-повар, ресторатор и кулинарный писатель израильского происхождения. Совладелец шести гастрономов и ресторанов в Лондоне, автор нескольких бестселлеров по кулинарии.

39

Фасоль адуки (адзуки) – японская мелкая красная фасоль со сладким вкусом и неповторимым ароматом.

40

Джайв – танец афроамериканского происхождения, появившийся в США в начале 1940-х, разновидность свинга с быстрыми и свободными движениями.

41

Брутализм – направление в архитектуре периода 1950—1970-х годов, первоначально в архитектуре Великобритании. Одна из ветвей послевоенного архитектурного модернизма.

42

«Хэрродс» – самый известный универмаг Лондона. Считается одним из самых больших и модных универмагов мира.

43

Хобнобы – торговая марка печенья из овсяных хлопьев и цельного овса, одно из самых популярных британских печений.

44

Кремовый бисквит – популярный в Великобритании и Ирландии сэндвич-бисквит, наполненный сливочной начинкой со вкусом заварного крема.

45

И́глу – зимнее жилище канадских эскимосов, строится из плотных снежных или ледяных блоков.

46

Тай-чи (тайцзицюань) – китайское внутреннее боевое искусство, один из видов ушу. Популярно как оздоровительная гимнастика.

47

Etsy – веб-сайт электронной коммерции, который фокусируется на изделиях ручной работы, старинных вещах и материалах, уникальных товарах ограниченного выпуска.

48

Sotto voce— вполголоса (музыкальный термин) (итал.).

49

Кава – игристое вино испанского производства.

50

Кокни – один из самых известных типов лондонского просторечия, назван по пренебрежительно-насмешливому прозвищу уроженцев Лондона из средних и низших слоев населения.

51

Бранч – комбинация завтрака и ланча (обеда), которую принято подавать с 10 утра до 2 часов дня. Слово образовано из слов «Breakfast» (завтрак) и «Lunch» (обед).

52

Диаграмма Венна – схема с пересекающимися кругами, которая показывает, как много общего имеют различные множества.

53

Беллини – алкогольный коктейль, изобретенный в Венеции в первой половине XX века; смесь игристого вина и персикового пюре. Один из самых популярных коктейлей Италии.

54

Питчинг – устная или визуальная презентация кинопроекта с целью нахождения инвесторов, готовых финансировать проект.

55

Дарт Вейдер – герой фантастической киноэпопеи «Звездные войны».

56

«Будвайзер» – одна из самых известных чешских марок пива класса «Премиум».

57

Фриланс – удаленный способ заработка в интернете без трудоустройства в штат.

58

Пар (par) – условный норматив в гольфе, постоянно используемый для подсчета результата и оценки уровня игроков, количество ударов, которые игрок должен совершить на одной лунке или на всем поле при удачной игре.

59

Берди («птичка», birdie) – результат игры на лунке на удар меньше пара.

60

Эд Ширан (Эдвард Кристофер Ширан) – английский певец, автор песен, музыкант, звукозаписывающий продюсер, актер и бизнесмен.

61

Мармейт – бутербродная паста, производимая в Великобритании, в Австралии и Новой Зеландии. Представляет собой коричневую пасту с ярким вкусом и запахом, очень соленую и насыщенную вкусом умами. Популярный продукт для завтрака, его едят, намазывая тонким слоем на хлеб, тосты или крекеры.

62

Творческий отпуск (саббатикл) – продолжительный перерыв в работе, обычно от двух месяцев до года. Распространенное явление в академических кругах, в наше время переставшее быть прерогативой только ученых и преподавателей. Любой человек может взять саббатикал и отправиться путешествовать.

63

Mattel – американская компания, производитель игрушек и масштабных моделей техники. Производитель кукол Барби, Monster High, Ever After High.

64

Шангри-Ла – вымышленная страна, описанная в 1933 году в романе писателя-фантаста Джеймса Хилтона «Потерянный горизонт». По мнению некоторых исследователей, Шангри-Ла Хилтона является литературной аллегорией вымышленной страны Шамбалы.

65

Daily Mail – массовая английская ежедневная газета. Выходит с 1896 года. Вторая по величине тиража ежедневная газета в Великобритании.

66

Инфлюенсер – личность, пользующаяся авторитетом в обществе благодаря своей популярности в определенной нише. Термин произошел от английского слова influence, то есть «влиять». Другое название инфлюенсеров – «лидеры мнений».

Content

Софи Кинселла
Просто люби жизнь

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Тринадцать

Четырнадцать

Пятнадцать

Шестнадцать

Семнадцать

Восемнадцать

Девятнадцать

Двадцать

Двадцать один

Двадцать два

Двадцать три

Двадцать четыре

Двадцать пять

Двадцать шесть

Двадцать семь

Благодарности

Примечания